Цитаты из аудиокниги «Джейн Эйр», страница 22

Why, then, should we ever sink overwhelmed with distress, when life is so soon over, and death is so certain an entrance to happiness - to glory?

If all the world hated you, and believed you wicked, while your own conscience approved you, and absolved you from guilt, you would not be without friends.

Если весь мир будет ненавидеть тебя и считать тебя дурной, но ты чиста перед собственной совестью, ты всегда найдёшь друзей.

На жизнь, на смерть - навек.

О, наконец вслед за мечтой

Взлетел я к небесам:

Блажен, любим любовью той,

Какой люблю я сам.

Я почувствовала в этих словах правду и вывела из них следующее твёрдое заключение: если я настолько забудусь и забуду все внушённые мне нравственные начала, что под любым предлогом, с любыми оправданиями, при любом искушении стану преемницей этих бедных женщин, то неизбежно настанет день, когда он и на меня поглядит с тем же чувством, которое сейчас оскверняет воспоминания о них. Вслух я этого вывода не высказала - достаточно было признать про себя его верность. И запечатлела его в своём сердце, чтобы он послужил мне опорой в час испытания.

Считается, что женщины, как правило, очень спокойны, но женщины чувствуют точно так же и точно то же, что и мужчины, применение своих способностей и поле для деятельности им необходимы не менее, чем их братьям. Они страдают от навязанных им слишком жёстких ограничений, от абсолютной застойности жизни совершенно так же, как страдали бы на их месте мужчины. И какая узость со стороны этих привилегированных счастливцев утверждать, будто женщинам положено ограничиваться приготовлением пудингов, штопкой чулок, игрой на фортепьяно и вышиванием кошелёчков. Какое недомыслие осуждать их или смеяться над ними, если они стремятся делать более того, узнавать более того, чем обычай предписывает их полу.

Ну, по природной хладнокровной дерзости и чистейшей врожденной гордости вам нет равных.

«Прощай!» — крикнуло мое сердце, когда я уходила; а отчаяние добавило: «Прощай навеки!»

Смотреть на него доставляло мне глубокую радость — волнующую и вместе с тем мучительную, драгоценную, как золото без примеси, но таящую в себе острую боль. Удовольствие, подобное тому, какое должен испытывать погибающий от жажды человек, который знает, что колодец, к которому он подполз, отравлен, но все же пьет божественную влагу жадными глотками.

Нет безумия, на которое не толкнуло бы человека дурацкое светское соперничество в кипе с опрометчивостью и слепотой юности.