Цитаты из аудиокниги «Антрополог на Марсе», страница 4

Ностальгия породила немало превосходных произведений.

Если я слеп, то узнал бы об этом первым

В друге нужно увидеть незнакомца и подивиться хорошо знакомым вещам.

"Но постепенно мистер И. осознал, что утратил не только цветовосприятие и "цветное" воображение, но и что-то гораздо большее, что трудно доходчиво описать. Он и в самом деле "знал" все о цвете, но это было "внешнее", "интеллектуальное" знание. Мистер И. понял, что он утратил память о цвете, утратил "внутреннее" знание, бывшее раньше частью его жизни. Всю жизнь он рисовал красками, но это теперь было лишь частью его биографии - тем, к чему он потерял доступ". История художника с цветовой слепотой.

Возникает вопрос: велико ли отличие синдрома Аспергера от классического детского аутизма (симптомы аутизма у трехгодовалых детей соответствуют обеим формам недуга) или синдром Аспергера является разновидностью детского аутизма, проявляющейся у наиболее одаренных «высокофункциональных» людей? (Изабель Рэпин, невролог, специалист в области аутизма, указывает на то, что индивидуум, страдающий классическим аутизмом, и индивидуум, страдающий синдромом Аспергера, отличаются друг от друга двумя биологическими особенностями даже в тех случаях, когда часть симптоматики на поведенческом уровне совпадает). Также неясно, следует ли считать симптомами аутизма пристрастие человека к одному-единственному занятию, ярко выраженную рассеянность, необщительность— особенности людей, которых нередко считают странными, эксцентричными, нелюдимыми.

Заинтересовала Верджила и горилла. Сначала он не мог ее разглядеть, ибо она расхаживала вдали меж деревьев, но затем горилла вышла на открытое место, и Верджил, увидев ее, сказал, что она похожа на человека. Потрогать гориллу он, конечно, тоже не смог, но вполне удовлетворился ее бронзовой статуей, стоявшей чуть дальше у решетки вольера. Он долго ее ощупывал, а когда наконец оторвал от статуи руки, то просиял, бесспорно, получив ясное представление о животном, как я себе уяснил, превышающее по полноте восприятия зрительную оценку. Когда я увидел его реакцию, мне неожиданно пришло в голову, что Верджил, будучи слеп, был вполне самостоятельным человеком, способным успешно ориентироваться в окружающем мире с помощью осязания. Так стоило ли ему возвращать зрение для того, чтобы он оказался (по существу, против его желания) в несвойственном ему мире, незнакомом и чуждом?

Одним из проявлений синдрома Туретта является время от времени возникающее желание как пристально смотреть на других, так и самому становиться объектом такого рода внимания. Проявлялся этот симптом болезни и у мистера Беннетта, в чем мне пришлось убедиться, когда мы возвратились домой. Нас встретил Марк, выбежавший из дома, что стоило ему небольшого переживания. Беннетт вперил в него глаза и, остервенело поглаживая усы, неожиданно гаркнул: «Смотри на меня! Смотри на меня!» Марк застыл перед Беннеттом, однако глаза его забегали в разные стороны. Беннетт схватил сына за голову и яростно прошипел: «Смотри мне в глаза!» Марк застыл, словно его загипнотизировали.Сцена была малоприятной и несколько удивительной: Беннетт любил своих сыновей. Относился он с нежностью и к жене. В тот же день, сев рядом с женой, он принялся гладить ее по голове, но при этом не сдержал легкого уханья. Однако на этот раз звуки эти не резали слух и даже были по-своему мелодичными, и все же вся эта сцена мне показалась не только идилличной, но и абсурдной. «Я люблю его таким, какой он есть, – призналась Хелен. – Ему ни к чему меняться». «Забавная болезнь – этот синдром Туретта, – вторил ей Беннетт. – Я сказал “болезнь”, но, по-моему, это неподходящее слово для моих ощущений».

Однако вскоре после того как мистер И. нарисовал «Ядерный восход солнца», он стал переосмысливать свое положение, стремясь к самосовершенствованию в новых условиях. Он даже занялся тренингом — упражнениями для начинающих художников. Но изменения в его жизни в лучшую сторону происходили и на уровне невральных процессов, напрямую недоступных сознанию и контролю. Мистер И. начал осознавать, что случилось с ним, на физиологическом, психологическом и эстетическом уровнях, и с этим осознанием наступила переоценка того положения, в котором он очутился, — окружающий мир перестал казаться ему ужасным и приобрел в глазах мистера И. «странную» привлекательность.

Поделившись со мной этими мыслями, Темпл привела меня в тихое место, где мирно паслись коровы. Она наклонилась и подняла с земли пучок сена. К ней подошла корова и ткнулась ей в руку мордой. Лицо Темпл приняло счастливое выражение. «Сейчас я дома, — сказала она. — Когда я с коровами, мне не надо задумываться. Я знаю, что они чувствуют». Вероятно, и коровы считали ее своей, ощущая ее дружелюбие и заботливость, ибо одна за другой потянулись к ней. Ко мне не подошла ни одна. Видно, все они признали во мне человека, живущего в мире символов и условностей и не знающего, как вести себя с ними, бессловесными существами. «Общаться с людьми труднее, — добавила Темпл. — Их сложнее понять». Это откровение поразило меня. Я впервые встретился с человеком, который не шутя утверждал, что ему легче общаться с животными, чем с людьми.

И все же способности Стивена к рисованию могут не получить последующего развития, да и сам Стивен может не развиться как личность. Но это не принижает его, как и не умаляет его таланты. Его недостатки, как это ни удивительно, приносят и пользу. Его видение мира имеет свои достоинства, ибо, не приемля концептуальности, отображает «истинную» действительность, пусть и статичную. Да, Стивен ограничен в своих возможностях, он странен, недоразвит и аутичен, но у него имеются силы для постижения и изображения мира, что дано далеко не каждому.