Цитаты из аудиокниги «Окаянные дни», страница 14

Если человек не потерял способности ждать счастья - он счастлив. Это и есть счастье

В тысячелетнем и огромном доме нашем случилась великая смерть, и дом был теперь растворен, раскрыт настежь и полон несметной праздной толпой, для которой уже не стало ничего святого и запретного ни в каком из его покоев. И среди этой толпы носились наследники покойника, шальные от забот, распоряжений, которых, однако, никто не слушал. Толпа шаталась из покоя в покой, из комнаты в комнату, ни на минуту не переставая грызть и жевать подсолнухи, пока еще только поглядывая, до поры до времени помалкивая. А наследники носились и без умолку говорили, всячески к ней подлаживались, уверяли ее и самих себя, что это именно она, державная толпа, навсегда разбила «оковы» в своем «священном гневе», и все старались внушить и себе и ей, что на самом-то деле они ничуть не наследники, а так только – временные распорядители, будто бы ею же самой на то уполномоченные.

Страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела. Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и нежелания быть серьезными в самые серьезные моменты. Подумать только, до чего беспечно, спустя рукава, даже празднично отнеслась вся Россия к началу революции, к величайшему во всей ее истории событию, случившемуся во время величайшей в мире войны! Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограничены.

Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны.

Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. НЕ идиная душа не модет не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо лживому слуху. И все это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжтил бы и недели.

Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка - перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены... И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы "пламенной, беззаветной любовью к человеку", "жаждой красоты, добра и справедливости"!

Ах, эти сны про смерть! Какое гро­мад­ное мес­то зани­мает смерть в нашем и без того кро­хот­ном сущес­тво­ва­нии! А про эти годы и гово­рить нечего: день и ночь живем в оргии смер­ти. И все во имя «свет­лого буду­щего», кото­рое буд­то бы дол­жно родить­ся имен­но из этого дья­воль­ского мрака. И обра­зо­вал­ся на зем­ле уже целый легион спе­ци­а­лис­тов, под­ряд­чи­ков по устро­е­нию чело­ве­чес­кого бла­го­по­лу­чия. «А в каком же году нас­ту­пит оно, это буду­щее?» — как спра­ши­вает зво­нарь у Ибсена. Всег­да гово­рят, что вот-вот: «Это будет пос­лед­ний и реши­тель­ный бой!» — Веч­ная сказ­ка про крас­ного быч­ка.

«Боже мой, в какой век пове­лел Ты родить­ся мне!»

— Това­рищи, давай­те сде­лаем так от нынеш­него дня, чтобы вся­кий выс­трел гово­рил нам: «Одного бур­жуя, одного соци­а­лис­та уже нет в живых!» Каж­дая пуля, выпу­щен­ная нами, дол­жна лететь в тол­стое брюхо, она не дол­жна пенить воду в бух­те.

— Това­рищи, бере­гите пат­роны пуще глаза. С одним гла­зом еще мож­но жить, но без пат­ро­нов нель­зя.— Итак, това­рищи, боль­ше в Севас­то­поле пус­той, дур­ной стрель­бы не будет, будет стрель­ба толь­ко дело­вая — в кон­трре­во­лю­цию и бур­жу­а­зию, а не по воде и воз­духу, без кото­рых и минуты ник­то не может жить!

Затем о Блоке: он сей­час в Мос­кве, страс­тный боль­ше­вик, лич­ный сек­ре­тарь Луна­чар­ского. Жена Когана с уми­ле­нием:

— Но не судите его строго! Ведь он сов­сем, сов­сем ребе­нок!

Прос­тясь с Чири­ко­вым, встре­тил на Повар­ской маль­чиш­ку сол­дата, обор­ван­ного, тощего, пас­куд­ного и вдре­без­ги пья­ного. Ткнул мне мор­дой в грудь и, отшат­нув­шись назад, плю­нул на меня и ска­зал:

— Дес­пот, сукин сын!