Цитаты из аудиокниги «Остров доктора Моро», страница 3

Я вовсе не любопытен. В конце концов самое лучшее — не доверять никому своей тайны. Даже если я сохраню ее, вы не выиграете ничего, только душу немного облегчите. А если проболтаюсь… Что тогда?

Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.

А вот обезьяночеловек надоел мне до смерти. Он утверждал, что, по-скольку у него пять пальцев, он мне равен, и не закрывал рта, тараторя самый невообразимый вздор. Только одно забавляло меня в нем: он обладал необычайной способностью выдумывать новые слова. Мне кажется, он думал, что истинное назначение человеческой речи состоит в бессмысленной болтовне. Эти бессмысленные слова он называл "большими мыслями" в отличие от "маленьких мыслей", под которыми подразумевались нормальные, обыденные вещи. Когда я говорил что-нибудь непонятное для него, это ему ужасно нравилось, он просил меня повторить, заучивал сказанное наизусть и уходил, повторяя, путая и переставляя слова, а потом говорил это всем своим более или менее добродушным собратьям. Ко всему, что было просто и понятно, он относился с презрением. Я придумал специально для него несколько забавных "больших мыслей". Теперь он кажется мне самым глупым существом, какое я видел в жизни; он удивительнейшим образом развил в себе чисто человеческую глупость, не потеряв при этом ни одной сотой доли прирожденной обезьяньей глупости.

Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта; воинственность превращается в мужественное самопожертвование, а подавленное половое влечение в религиозный экстаз

It may be that save in this little planet, this speck of cosmic dust, invisible long before the nearest star could be attained - it may be, I say, that nowhere else does this thing called pain occur.

[...]wise books, - bright windows in the life of ours, lit by the shining souls of men.

Particularly nauseous were the blank, expressionless faces of people in trains and omnibuses; they seemed no more my fellow-creatures than dead bodies would be, so that I did not dare to travel unless I was assured of being alone.

I hope, or I could not live.

высоко и затем расплывалась в воздухе белыми, как пух, хлопьями. Мы очутились в большой бухте, ограниченной с обеих сторон невысокими мысами. Берег был усыпан темным сероватымнос баркаса

Боль – это просто наш советчик, она, подобно врачу, предостерегает и побуждает нас к осторожности