Цитаты из аудиокниги «Записки из подполья», страница 9

У меня, например, есть приятель… Эх, господа! да ведь и вам он приятель; да и кому, кому он не приятель! Приготовляясь к делу, этот господин тотчас же изложит вам, велеречиво и ясно, как именно надо ему поступить по законам рассудка и истины. Мало того: с волнением и страстью будет говорить вам о настоящих, нормальных человеческих интересах; с насмешкой укорит близоруких глупцов, не понимающих ни своих выгод, ни настоящего значения добродетели; и — ровно через четверть часа, без всякого внезапного, постороннего повода, а именно по чему-то такому внутреннему, что сильнее всех его интересов, — выкинет совершенно другое колено, то есть явно пойдет против того, об чем сам говорил: и против законов рассудка, и против собственной выгоды, ну, одним словом, против всего…

Что лучше - дешёвое ли счастье или возвышенные страдания?

Свету ли повалиться, или вот мне чаю не пить?

мои шутки, господа, конечно, дурного тона, неровны, сбивчивы, с самонедоверчивостью. но это оттого, что я сам себя не уважаю

по своей врожденной глупости, считает свое мщенье просто-запросто справедливостью : а мышь, в следствии усиленного сознания, отрицает тут справедливость

— Мне не дают… Я не могу быть… добрым! — едва проговорил я...«Живая жизнь» с непривычки придавила меня до того, что даже дышать стало трудно.

Ну, а я вот знаю, что я мерзавец, подлец,

себялюбец, лентяй. Я вот дрожал эти три дня от страха, что ты придешь. А

знаешь, что все эти три дня меня особенно беспокоило? А то, что вот я тогда

героем таким перед тобой представился, а тут вот ты вдруг увидишь меня в

этом рваном халатишке, нищего, гадкого. Я тебе сказал давеча, что я не

стыжусь своей бедности; так знай же, что стыжусь, больше всего стыжусь, пуще

всего боюсь, пуще того, если б я воровал, потому что я тщеславен так, как

будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздуха больно. Да неужели ж

ты даже и теперь еще не догадалась, что я тебе никогда не прощу того, что ты

застала меня в этом халатишке, когда я бросался, как злая собачонка, на

Аполлона. Воскреситель-то, бывший-то герой, бросается, как паршивая,

лохматая шавка, на своего лакея, а тот смеется над ним! И слез давешних,

которых перед тобой я, как пристыженная баба, не мог удержать, никогда тебе

не прощу! И того, в чем теперь тебе признаюсь, тоже никогда тебе не прощу!

Да, - ты, одна ты за все это ответить должна, потому что ты так

подвернулась, потому что я мерзавец, потому что я самый гадкий, самый

смешной, самый мелочной, самый глупый, самый завистливый из всех на земле

червяков, которые вовсе не лучше меня, но которые, черт знает отчего,

никогда не конфузятся; а вот я так всю жизнь от всякой гниды буду щелчки

получать - и это моя черта! Да какое мне дело до того, что ты этого ничего

не поймешь! И какое, ну какое, какое дело мне до тебя и до того, погибаешь

ты там или нет? Да понимаешь ли ты, как я теперь, высказав тебе это, тебя

ненавидеть буду за то, что ты тут была и слушала? Ведь человек раз в жизни

только так высказывается, да и то в истерике!.. Чего ж тебе еще? Чего ж ты

еще, после всего этого, торчишь передо мной, мучаешь меня, не уходишь?

что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация выработывает в человеке только многосторонность ощущений и…

Наконец: мне скучно, а я постоянно ничего не делаю. Записыванье же действительно как будто работа. Говорят, от работы человек добрым и честным делается. Ну вот шанс по крайней мере.

Ведь прямой, законный, непосредственный плод сознания - это инерция, то есть сознательное сложа-руки-сиденье.