Цитаты из аудиокниги «Бесы», страница 106

В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое...

Я двинулся с двадцатипятилетнего места и вдруг поехал, куда – не знаю, но я поехал...

Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестаёт быть русским.

Иногда даже мелочь поражает исключительно и надолго внимание.

Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение, в каковых мне случалось бывать в моей жизни, всегда возбуждало во мне, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение. Точно так же и в минуты преступлений, и в минуты опасности жизни. Если б я что-нибудь крал, то я бы чувствовал при совершении кражи упоение от сознания глубины моей подлости. Не подлость я любил (тут рассудок мой бывал совершенно цел), но упоение мне нравилось от мучительного сознания низости. Равно всякий раз, когда я, стоя на барьере, выжидал выстрела противника, то ощущал то же самое позорное и неистовое ощущение, а однажды чрезвычайно сильно. Сознаюсь, что часто я сам искал его, потому что оно для меня сильнее всех в этом роде.

- ... Человек несчастлив только потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тот сейчас станет счастлив, сию минуту.

— Что же удерживает людей, по-вашему, от самоубийства? — спросил я.Он рассеянно посмотрел, как бы припоминая, об чем мы говорили.— Я… я еще мало знаю… два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна очень маленькая, другая очень большая. Но и маленькая тоже очень большая.— Какая же маленькая-то?— Боль.— Боль? Неужто это так важно… в этом случае?— Самое первое. Есть два рода: те, которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там всё равно… те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка — те много думают.— Да разве есть такие, что с рассудка?— Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень много; все.— Ну уж и все? Он промолчал.— Да разве нет способов умирать без боли?— Представьте, — остановился он предо мною, — представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову — будет вам больно?— Камень с дом? Конечно, страшно.— Я не про страх; будет больно?— Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.— А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.— Ну, а вторая причина, большая-то?— Тот свет.— То есть наказание?— Это всё равно. Тот свет; один тот свет.— Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?Опять он промолчал.— Вы, может быть, по себе судите?— Всякий не может судить как по себе, — проговорил он покраснев. — Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить. Вот всему цель.— Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?— Никто, — произнес он решительно.— Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела.

Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо как вы. Я никого, кроме вас не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк...

Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина.

Заставь слушаться; не сумеешь заставить – дура будешь.

Но будь и добра: иногда выдай и ему что-нибудь, и приятелям ходить позволяй, раз в неделю, а если чаще, то гони.