Цитаты из аудиокниги «Мы», страница 17

Плохо ваше дело! По-видимому, у вас

Всякому ясно, что принять в расчет их голоса было бы так же нелепо, как принять за часть великолепной, героической симфонии – кашель случайно присутствующих в концертном зале больных…»

И дальше сам с собою: почему красиво? Почему танец красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы в теперешней нашей жизни – только сознательно…

Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В  один и тот же час единомиллионно начинаем работу – единомиллионно кончаем. И,  сливаясь в единое, миллионнорукое тело, в  одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и  ту же секунду выходим на прогулку и идем в  аудиториум, в зал Тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну…

Ведь ясно: вся человеческая история, сколько мы ее знаем, это история перехода от кочевых форм ко  все более оседлым. Разве не следует отсюда, что наиболее оседлая форма жизни (наша) есть вместе с тем и наиболее совершенная (наша). Если люди метались по земле из конца в конец, так это только во времена доисторические, когда были нации, войны, торговли, открытия разных америк. Но зачем, кому это теперь нужно?

Человек  – как роман: до самой последней страницы не  знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать…

Тем двум в раю – был предоставлен выбор: или  счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано

И то самое, что для  древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее.

величайший, скучающий скептик – Бог.

И самый воздух – чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной кровью