Цитаты из аудиокниги «Бабий ветер», страница 2

Да-да, со мной бесполезно говорить о религии - о любой религии. Меня тошнит - помнишь, как у Хармса: "Нас всех тошнит". Вера - то дело другое, это я понимаю; когда человека везут на каталке в операционную или, что еще страшнее, на этой каталке везут его ребенка, а он серыми губами шепчет: "Господи, Господи, спаси его, умоляю, Господи!.." - это, я понимаю, вера. А когда священник или там раввин, или кто-то там - далай-лама, мулла, мушмулла и еще какой-нибудь хрен моржовый, святой служитель, учит меня смирению и приятию всего дерьма этой проклятой жизни - нет уж, извините, с этим дерьмом я разберусь сама.

Человек – как трава, дни его, как цветок полевой,

Так отцветает он, ибо ветер прошел по нему —

и нет его, и место его не узнает его.

В общем, сто третий псалом, судя по указанию в скобках.

Ибо ветер прошел по нему… и место его не узнает его…Я стояла в солнечном ромбе от окна, с этой мятой бумажкой в руке, и думала: как в такой дремучей древности мог человек – неважно, кем он там был, царь или не царь, – так пронзительно написать об эмиграции?

Завершу наш раздел закусонов блюдом, которое приберегла напоследок.

И это, конечно, заслуженный орденоносный, межконтинентальный салат оливье. Салат тысячелетия. Не стареет, только видоизменяется, постоянно преобразуясь соответственно климату и ландшафту. Очень гибкое блюдо, богатое многими смыслами. Вкус его зависит от достатка семьи. Его готовили и с докторской, и с бужениной, и с языком, и с говядиной, и с крабами. Особым шиком считалось зимой достать парниковые свежие огурцы и накрошить в оливье. Впоследствии оказалось, что главное – не ингредиенты, а заправка. Хороший майонез сделает вкусным любое… блюдо. Я готовлю оливье часто, его обожают у нас на работе все, даже фифы, что поклоняются всем диетам подряд. Никакого мяса и никаких свежих огурцов, только соленые. Соленый огурец – тебе это подтвердит каждый уважаемый алкоголик – делу и начало, и венец, и конец. Так что: крепенький соленый огурчик, много яиц, много моркови, пару картофелин, банка горошка… И поверх всего – торжествующая кода на крещендо: медовая горчица – соль – перец – майонез! Занавес!

Ты напиши эту повесть, и пусть она будет ниже пояса и выше облаков – повесть о потерянных людях, которым нет места на земле. Напиши о грусти этой жизни, о неприкаянности человеческого тела, о его хрупком костяке, зябнущей бледной коже, редеющем волосяном покрове…

Напиши о пугающем бездорожье небес и тоске по Богу, который сотворил свое дитя, да и бросил его, разочарованный и равнодушный. И это брошенное дитя – как пятнадцатилетняя девочка, пустившаяся во все тяжкие, в бега, в хищный свет фар попутных автомобилей на ночных шоссе. Она смертельно испугана и мечтает о мамином чае с вишневым пирогом, о прощении, объятии, о слезах…

Это дитя человеческое мечтает о детстве, о чистоте – заблудившееся дитя, очарованное и исковерканное огромным безжалостным миром…

В Америке вся эта трогательная родственная близость и братско-сестринские объятия вызывают стойкие подозрения в: педофилии, инцесте, скрытых пороках, подавленном либидо – выбирай, что нравится.

Под подозрением все. Все соблюдают дистанцию. Обнимаются без оглядки только на похоронах. А во всем виноваты знаменитые американцы: не помню, когда она началась, эра публичных постирушек. Все звезды Голливуда вдруг принялись строчить воспоминания о том, как их насиловали отцы, братья, дядья и тети. Захватывающие сюжеты, мечта психоаналитика, всепобеждающая эрекция – Нерон отдыхает. Так что при малейшем подозрении на всякий случай (бдительность – наше главное оружие!) ребенка посылают на тест к психологу, а если вдруг дитя заклинит, или, скажем, дитя оказалось с фантазией, или сердито на папу-маму, которые не купили то и это, – кранты непослушным папам: их начнут таскать на допросы, напустят полный дом социальных работников. И, увы, все это можно объяснить и понять: время от времени страну потрясает известие о какой-нибудь секте, где собственных детей взрослые держат в сексуальном рабстве. Однако за подобные изуверства отвечает все общество скопом – тоже на всякий случай. И пуганое общество не возражает.

Думаю: это что ж такое, а? Вот это наше время величайших достижений в разных областях науки: и минувший двадцатый, и этот новенький шустрый век, уже показавший клыки и грязные лапы убийцы, в каждой из которых по навороченному айфону, - что они предлагают человеку, а главное - женщине? И почему по-прежнему, как встарь, какая-то религия, какие-то гнусные мелкие служки, тьма беспросветная могут лишить меня права чувствовать? Меня могут ослепить, чтобы я не видела, оглушить, чтобы я не слышала, искромсать и кастрировать, чтобы не смела любить?! Но разве не Бог дал мне чувства?! Что с ним стряслось, с этим самым богом, он что - потерял управление своим шариком и пошел вразнос?

И куда все мы летим, и что с нами будет, если Женщина - существо, дающее жизнь! - так глубоко несчастна на созданной им планете...

"Бедность - это главное воспоминание."

Во всем этом есть что-то искалеченное, противоестественное... Какие-то базисные противоречия, неполадки в самой логике жизни общества, в главных ее установках. Это касается не только Америки - вообще стран, запродавших здравый смысл и здоровый инстинкт химерам, вроде какой-нибудь "толерантности", хотя никто уже не понимает, что это такое, чем от нее спасаться и из какого дзота от этой самой толерантности отстреливаться.Эти поездки для нас с Лидкой - вечная ревизия, сладостный переучет жизни.Проносится жизнь под меркнущим небом, она проносится мимо, цокая каблучками и шелеся плащами и юбками, окликая нас то по имени, то по прозвищу. А бедная душа остается один на один со своим единственным днем и своим последним мигом: человеческая душа, одинокий ребенок в безнадежном поиске материнской любви...

На Бессарабке клубилась пестрая публика. Вот тебе картинка конца семидесятых: старый еврей при медицинских весах сидит у входа в базар. Взвеситься копеек пять стоило. Мимо проходит компания белобрысых подростков лет по пятнадцать.

– Ребята, берегите здоровье, проверайте вэс! – каркает старик.

– С дрэком или без? – задиристо спрашивает один из пацанов.

– Можно с дрэком, – спокойно парирует тот.

Вот еще, в новостях сегодня слышала: всем миром навалились на Папу Римского. Старикан позволил себе высказаться по вопросу "деструкции сексуальной идентичности". Мол, то, как сегодня в школах преподают ученикам модную гендерную теорию, есть ничто иное, как "мировая война против брака".

Помилуйте, так у него же должность такая! Положение обязывает, религия требует. С другой стороны: а этот их монашеский целибат, когда здоровый мужик запирал естество на амбарный замок и ключ за забор монастыря выбрасывал, - это что, образец нормальной жизни?

Понятно, слетелись журналюги, буревестники нового мира, заклевали святого деда ядовитыми вопросами. Он слегка попятился, пустился в объяснения и оправдания - да нет, говорит, все не так, мои слова вырваны из контекста; вот недавно я принимал в Ватикане испанскую пару, женщину и ее супруга, тоже бывшего прежде женщиной. Явились они с жалобой: приходской священник не желает их исповедовать, а сталкиваясь на улице, издали кричит, что они будут гореть в адском огне. "Кто я такой, чтобы их судить?" - сказал, мол, понтифик, загнанный в угол. И добавил, что нужно учитывать гормональные сбои в организме и в каждом случае поступать "согласно Божьему милосердию в сердце. Ибо когда перед Иисусом предстает гомосексуал, Христос не говорит ему "убирайся".

Нет, я понимаю, старик с Иисусом знаком гораздо ближе, чем я или ты, но чтобы так смело и убежденно излагать мнение парня, который за две тысячи лет до гендерных карнавалов корчился на кресте "за грехи человечества", - это надо иметь определенную корпоративную дерзость, а? И еще я думаю о том испанском парне, что когда-то выпростался из естества женщины, а теперь непременно желает исповедаться, то есть припасть к тому самому Богу, против которого восстал.

Зачем же к нему припадать, спрошу я кротко, если он, сука безрукая, в твоем случае так напортачил?