Цитаты из аудиокниги «Чевенгур», страница 14

Захар Павлович сроду никакой музыки не слыхал — видел в уезде однажды граммофон, но его замучили мужики и он не играл: граммофон стоял в трактире, у ящика были поломаны стенки, чтобы видеть обман и того, кто там поет, а в мембрану вдета штопальная игла. За настройкой рояля он просидел месяц, пробуя заунывные звуки и рассматривая механизм, вырабатывающий такую нежность. Захар Павлович ударял по клавише — грустное пение поднималось и улетало; Захар Павлович смотрел вверх и ждал возвращения звука — слишком он хорош, чтобы бесследно растратиться.

Чтобы не умереть одному, он завел себе невеселую подругу - жену Дарью Степановну. Ему легче было никогда полностью не чувствовать себя: в депо мешала работа, а дома зудела жена.

Его не закрытое верой сердце мучилось в нем и желало себе утешения.

Александр Дванов и Гопнер находились в коммунизме и Чевенгуре, где все двери отперты, потому что дома пустые, и все люди были рады новым людям, потому что чевенгурцы, вместо имущества, могли приобретать лишь одних друзей.

"Мне чего-то не хватало для наполнения пропасти моего существования: я спускался в долину, поднимался на гору, призывая всеми силами своих желаний идеальный образ моей грядущей страсти, я обнимал его на ветру, воображая, что слышу в рокоте реки; всё превращалось в этот воображаемый призрак - и звезды на небе, и даже самое начало жизни во вселенной.

Во всяком случае такое состояние спокойствия и тревоги, скудности и богатства имело некоторую прелесть. Однажды я забавлялся тем, что обрывал над ручейком листья с ивовой ветки и с каждым листочком, уносимым потоком, связывал какую-нибудь мысль".

Все было заранее благоустроено: любовь идет в виде факта, в

виде определенного, ограниченного вещества, чтобы ей возможно

было свершиться и закончиться. Сербинов отказывал любви не

только в идее, но даже в чувстве, он считал любовь одним

округленным телом, об ней даже думать нельзя, потому что тело

любимого человека создано для забвения дум и чувств, для

безмолвного труда любви и смертельного утомления; утомление и

есть единственное утешение в любви. Сербинов сидел с тем

кратким счастьем жизни, которым нельзя пользоваться - оно все

время уменьшается.

А следа нет и быть не может — живешь всегда вперед и в темноту…

— Эх, будь ты проклят — разбудил, — раздражился Гопнер, — опять мне будет скучно!

Бедней мертвеца нет пролетария на свете.

...он верил, что, когда исчезнет в рабочем влекущее чувство к машине, когда труд из безотчетной бесплатной естественности станет одной денежной нуждой, — тогда наступит конец света, даже хуже конца: после смерти последнего мастера оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца и портить изделия мастеров.