Читать книгу: «Аня здесь и там»
Иллюстрации Анны Подлипенцевой
© М. Данилова, текст, 2021
© А. Подлипенцева, иллюстрации, 2021
© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2022
* * *
Посвящаю маме и папе
Глава 1. Один прекрасный день
По кусту черники ползла божья коровка – желтая. Я подставила к листикам ладонь, и она переползла мне на руку. Коровка двигалась быстро, щекоча меня своими лапками, и я никак не могла подсчитать количество пятен у нее на спине – то ли пять, то ли шесть. Она расправила крылья и собралась улететь. Нет, нет, погоди, постой! Я собрала ладони в домик.
– Мам, смотри, божья коровка!
– Сейчас, подожди, не могу оставить такой куст. Соберу и приду. – Мамин голос отозвался эхом.
Сквозь деревья и густую траву я видела только мамину джинсовую панамку. Мама сидела на корточках неподалеку, посреди небольшой полянки. Лица ее было не разглядеть, но я-то знала, что вид у нее крайне сосредоточенный.
Мама – чемпион мира по сбору черники. Когда она была маленькая, каждое лето ее бабушка ходила с ней в походы в черничные леса. Они собирали там так много черники, что, когда вечером мама ложилась в палатке спать и закрывала глаза, перед собой она видела пышный зеленый куст, облепленный синими ягодами.
Вот и сейчас мама наверняка набрала уже целую корзину, но бросить хороший куст не может.
Я собирала чернику в небольшое пластмассовое ведерко, но у меня никогда не набиралось и половины. Да что там, даже горсти не набиралось, все каким-то образом оказывалось во рту. Поэтому, когда я возвращалась из леса, и лицо, и руки, и даже волосы у меня всегда были синие-красные, как будто произошло какое-то страшное преступление.
– Мам, ну ты идешь?
– Сейчас, сейчас. Ты Дедушку позови.
Дедушка к чернике равнодушен, гораздо больше его интересуют грибы. Но мы стали брать его с собой в лес с тех пор, как мама заблудилась и два часа не могла найти дорогу домой. А все потому, что в погоне за черникой мама впадает в такой азарт, что забывает обо всем на свете. Хорошо, что тогда она успела послать папе свои координаты, перед тем как в телефоне села батарейка, и он смог ее спасти. С того дня в качестве компаса и спасательного отряда мы брали с собой дедушку.
Дедушка делал все тщательно. Он срывал только самые крупные ягоды и аккуратно складывал их в корзинку, ягодка к ягодке, без единого зеленого листочка, сосновой иголки или случайного муравья. Зато набирал он раза в два меньше мамы, а после того, как его корзина попадала ко мне в руки, и от этой половины мало что оставалось.
– Де-ду-шка! – прокричала я изо всех сил.
Дедушка направился ко мне. Я услышала, как захрустели ветки под его резиновыми сапогами и зачавкал мох. Он подошел, достал из нагрудного кармана очки и наклонился посмотреть, кого же я там поймала.
– Ух ты, желтая! Это к удаче. Загадай желание, а потом сдуй ее с руки, и желание сбудется.
– Вот это да! – обрадовалась я. Только что же загадать?
У меня было много желаний. Во-первых, мне нужен был сачок, чтобы ловить на озере мелких рыбок. Во-вторых, я хотела новый велосипед, мой мне был уже мал. А в-третьих, я хотела, чтобы моего лучшего друга Андрюшу перевели в мою школу. В детский сад мы ходили вместе, а потом он с родителями переехал в новый район, и теперь школа была у каждого своя.
Я разомкнула руки, но пока я решала, какое из желаний выбрать, божья коровка расправила крылья и выстрелила вверх, унеся с собой мои желания.
Ну вот.
Дедушка торопил нас домой. Он говорил, что у бабушки уже наверняка стынет на столе обед и что она будет сердиться. Бабушка не любит, когда ребенку нарушают распорядок дня или, что еще хуже, портят аппетит. Ребенок – это я.
Дедушка забрал наш улов – мамину тяжелую корзину и мое пустое ведерко.
– Я пошел заводить машину, – сообщило нам Дедушкино эхо. – Приходите скорей.
– Идем, идем, – прокричала в ответ мама, а сама посмотрела на меня хитрым взглядом и прошептала:
– Давай полежим?
Мы с мамой любим лежать в лесу – просто валяться на траве и смотреть на небо. Дедушка с бабушкой такие наши действия не одобряют. Дедушка говорит, что нас искусают комары, муравьи и клещи, а может даже и змеи, а бабушка – что мох влажный, земля холодная и что ребенок простудится и заболеет.
Но разве нас это остановит?
Мы вышли на мамину полянку, где после нее, казалось, не осталось ни одной ягодки. Вот она, работа профессионала! Мама сняла свою толстовку, постелила на землю и легла. А я легла поперек нее, положив ей голову на живот, так что из нас получилась буква T.
Я смотрела на небо, и оно было зеленым. Деревья, растущие по краям нашей полянки, взмывали высоко-высоко и застилали небо своими кронами. Только небольшой кружок посредине оставался голубым.
Мама вытянула в сторону руку, пошуршала в траве и протянула мне горстку ягод.
– Я приберегла этот кустик для моего самого черничного друга, – улыбнулась она.
Я медленно отправляла в рот каждую ягодку, прижимала ее языком к небу, и она брызгала кисло-сладким соком. Мы с мамой смотрели вверх и наблюдали, как белые облака вплывали в маленький голубой кружок неба, а потом выплывали из него.
– Мам, божья коровка улетела, а я даже не успела загадать желание.
– Ничего страшного, она обязательно прилетит еще или пришлет подругу. А что ты хотела загадать?
– Сначала я хотела сачок. Потом новый велосипед. Но потом передумала.
– И что же ты хочешь теперь?
– Я хочу, чтобы мы с Андрюшей ходили в одну школу. Ты думаешь, божья коровка сможет помочь?
Мама положила руки под голову и вздохнула. Я почувствовала это, потому что моя голова, лежащая у нее на животе, сначала приподнялась вверх, навстречу зеленому небу, а потом опустилась.
– Знаешь, – наконец сказала она. – Иногда одни наши желания не сбываются или сбываются не сразу. Зато сбываются другие.
Мама протянула мне еще пару ягод.
– Мам, знаешь, о чем я сейчас думаю?
– О чем?
– Мне кажется, из нас получается классная буква Т.
После обеда мы с мамой затеяли готовку. Мы решили, что испечем к папиному приезду черничный пирог. Папы не было целую неделю, и мы очень соскучились.
Мама замесила тесто, а я раскатывала его скалкой – вперед, назад, вперед, назад, словно качалась на качелях. Мои синие руки, которые маме так и не удалось отмыть, блестели от масла. Я набрала в горсть муки, чтобы присыпать тесто, как вдруг услышала шум в прихожей.
– А что это вы меня не встречаете? – Папа стоял на пороге, такой красивый и такой родной. В одной руке у него был чемодан, а в другой – знаете что? Сачок! Спасибо, божья коровка!
Я побросала все, что было у меня в руках: и скалку, и тесто, и муку, и, оставив позади себя белое облако мучной пыли, понеслась к папе, визжа на весь дом.
– Папа! Озеро!
– Руки помой, – прокричала мне вслед мама.
Но было уже поздно. Я запрыгнула на папу, чуть не сбив его с ног, и хорошенько сдобрила его голубую рубашку мукой и маслом.
Папа еле успел чмокнуть маму, сбросил на пол свой рюкзак и чемодан, и вот мы уже неслись на велосипедах на озеро. Я чувствовала на лице ветер, солнце, дорожную пыль и лето. Из рюкзака у меня за спиной торчал сачок.
– Быстрей, – кричал папа и крутил педали. – У нас много дел!
Мы проносились мимо бревенчатых деревенских домов, уже изрядно покосившихся, мимо подсолнухов, которые подставляли солнцу свои желтые лица, мимо дачного поселка Завидное (хотя дедушка говорил, что завидовать там абсолютно нечему: дома как дома, а участки вообще крохотные), мимо двух старых тракторов, которые ржавели на краю поля, мимо фонарного столба, на котором свил гнездо аист, мимо продуктового магазина, где продавались очень вкусные ватрушки, мимо колодца. Но когда мы вылетели на асфальтовую дорогу, нам пришлось резко затормозить. Путь нам преградило стадо коров, которые возвращались домой с пастбища.
Коровы шли вразвалку – медленно, вальяжно. Они то и дело застревали у чьего-то забора, чтобы пощипать травку или похлебать из лужи воды, и пастуху приходилось подгонять то одну, то другую.
– Марта! – окрикнул он толстую рыжую корову во главе стада.
Но Марта не обращала на него никакого внимания и продолжала свою неспешную трапезу.
Вслед за Мартой остановились и другие коровы.
– Вот упрямая, – рассердился пастух. – А ну пошла!
Но Марта и не думала двигаться с места. Она лениво пережевывала траву, шлепая огромными губами, и ее хвост ходил из стороны в сторону словно маятник, отгоняя мух.
– Давай же! – Пастух тихонько стукнул Марту прутиком по жирному боку.
– Ах так! – промычала ему в ответ Марта. – Ах так!
Она наконец оторвала морду от травы и устремила на пастуха гордый и надменный взгляд. Сейчас она выскажет ему все, что накопилось в ее коровьей душе. Чинно, степенно Марта вышла на середину улицы Ленина, несколько раз встряхнула ушами, приподняла хвост, и на самую главную улицу нашей деревни одна за другой шлепнулись густые, дымящиеся лепешки.
– Папа, смотри, она какает! – прокричала я и от восторга чуть не выронила велосипед. – Вот это да!
Только ради этого стоило поехать на озеро!
Сделав свое дело, Марта, так уж и быть, двинулась в путь, увлекая за собой подруг.
Обычно мы с папой купаемся до посинения, то есть до того момента, пока я не посинею от холода и у меня не начнут клацать зубы.
Но под вечер вода на озере теплая, как компот, и посинение у меня никак не наступало. Папа поднимал меня высоко вверх и со всего размаху бросал в воду. Я пыталась сгруппироваться и занырнуть солдатиком, но вместо этого уходила под воду чем-то вроде мешка с картошкой. Брызги летели аж до другого берега. Конечно, таким своим поведением мы распугали всех рыб, особенно тех малявок у берега, которых мы собирались ловить в сачок.
Поэтому вместо рыбалки мы решили заняться раскопками. Мы вылезли из воды и стали копать на песчаном пригорке огромную яму, чтобы замуровать в ней меня. На озере никого уже не было, все разошлись по домам. Только на другом берегу виднелась пожилая дама в фиолетовом купальнике. Она зашла в воду и медленно поплыла в нашу сторону.
К тому времени, как женщина доплыла до нашего берега, папа уже так мастерски закопал меня в песок, что на поверхности торчала только моя голова. Женщина медленно вышла на берег.
– Вода просто парна́я! – блаженно сказала дама. Она щурилась, пытаясь разглядеть, что там лежало рядом с папой на песке. Видимо, очки она оставила на том берегу. – Какая благодать!
– Да, вода очень теплая! – ответила ей моя голова и мгновенно пожалела об этом.
Никогда я не думала, что пожилые фиолетовые дамы могут так визжать.
После чая с черничным пирогом мы втроем лежали на улице в гамаке – мама, папа, а посредине я. Вместе мы образовывали букву Ш, правда, снаружи ее не было видно, ведь мы были укрыты клетчатым пледом.
Уже почти стемнело, и бабушка безуспешно пыталась зазвать нас в дом.
– Ребенку пора спать! – кричала она через открытое окно кухни.
– Ребенку тут очень хорошо! – не сдавалась мама.
– Ребенок уснет здесь, а потом мы отнесем ее в детскую, – примирил всех папа.
От радости я зажмурилась: мне удастся избежать вечерней чистки зубов.
Под пледом было тепло и уютно, а с мамой и папой – вдвойне. Мама гладила меня по голове, а папа отталкивался рукой от земли, и мы тихонько качались из стороны в сторону и смотрели, как белый шар солнца скатывается за горизонт.
Мы лежали молча и слушали вечер: лай соседской собаки, стрекот кузнечиков в траве, струю воды, поливающую дедушкины помидоры. Пахло вечерней росой.
Я закрыла глаза и увидела перед собой черничный куст – так же, как и мама в детстве.
Сквозь сон я услышала скрип двери и бабушкины шаги. По вечерам, когда выпадает роса, она надевает калоши, и они хлюпают на мокрой траве.
– Спит? – спросила бабушка шепотом.
Я почувствовала, как мама кивнула в ответ головой.
– Ну что, вы сказали ей?
– Нет еще, завтра скажем, – шепнул папа, и мне показалось, что мама начала гладить меня по голове еще чаще и еще нежнее.
– Ясно, – вздохнула бабушка и ушлепала обратно в дом.
Еще несколько убаюкивающих качков в гамаке, и теперь я уже точно спала. Перед тем как я снова оказалась в черничном лесу, я успела подумать: интересно, о чем таком они хотят мне рассказать?
Глава 2. Наша веселая семейка
– Саша, поставь кофе!
– Саша, где мои носки?
Так начинается в нашем доме каждое утро. Моих маму и папу обоих зовут Сашами, представляете?
Моя мама маленькая и кудрявая, а папа – худой и такой высокий, что маме приходится вставать на цыпочки, чтобы его поцеловать.
Мои мама с папой из разных городов. Вы спросите, как так получилось? Мама с папой познакомились в интернете и сначала не знали, кто где живет. А потом, когда они решили сходить в кино, то поняли, что папе будет довольно сложно провожать маму домой после фильма – сначала полчаса на метро, а потом семь часов на поезде. Но было поздно: как выразилась мама, клиент был уже готов.
Моя мама – феминистка, она борется за равенство мужчин и женщин. Поэтому они с папой договорились по-честному: сначала мама пожила с папой, а потом папа переехал к ней в Москву.
А потом у них родилась я.
Трудно придумать двух более разных бабушек и дедушек, чем у меня.
Начнем с того, что одних, папиных родителей, так и зовут: Бабушка и Дедушка. А маминых – Оля и Леша.
Бабушка и Дедушка больше не работают, они пенсионеры. Они продали свою квартиру в городе и построили большой деревянный дом в деревне. Деревня называется Ласковое, лучшего названия и не придумаешь. Мы проводим у них каждое лето.
Оля с Лешей живут и работают в Москве, а выходные проводят на даче в Подмосковье. Дача находится в поселке, где когда-то жили известные писатели, и, видимо, поэтому там растут сосны (мама говорит, что под соснами писателям лучше пишется). Вот и она выросла под этими соснами и стала журналисткой – это почти то же самое, что писательница.
Сосны эти такие высокие, что, когда они качаются на ветру, у меня захватывает дух. Вдруг упадут?
На даче Леша носит красные штаны, хотя Оле они очень не нравятся. Штаны протертые и топорщатся на коленях. Оля жалуется, что в них Леша превращается в старого деда, а ей нужен энергичный красивый мужчина.
Однажды Оля припрятала эти штаны, а когда Леша уехал в командировку, отнесла их на помойку.
Леша очень огорчился, когда узнал об этом.
– Вот до чего доводит этот ваш феминизм! – негодовал он.
Оля думала, что может рассчитывать на мамину поддержку, ведь феминистки защищают права женщин. Но, как ни странно, мама встала на Лешину сторону и купила ему новую пару. В данном конкретном случае, объяснила мне мама, она выступила за справедливость. Потому что каждый человек, и женщина, и мужчина, имеет право выбирать себе штаны.
Оля с Лешей купили эту дачу, когда мама была маленькой. На участке тогда рос огромный малинник, и соседи рассказывали, что за лето с него можно было снять двадцать ведер малины. Но постепенно ягод становилось все меньше, зато крапивы все больше, и в конце концов малина исчезла. Оказалось, что ей нужно заниматься. А Леша и Оля занимались наукой, и на малину у них времени не было.
С тех пор вместо овощей и фруктов на нашей подмосковной даче росли только шишки на соснах.
Зато, когда я родилась, Оля посадила перед домом еще одну маленькую сосну. Ее назвали в мою честь – сосна Анюта.
Как вам описать Олю и Лешу? Про Лешины красные штаны я уже рассказала. Сам Леша высокий и громкий. Все, что он ни делает, – готовит ли завтрак, читает ли мне книгу или просто открывает или закрывает дверь, – все у него выходит очень громко. А уж если дома гости…
Обычно, когда к Оле с Лешей приезжают друзья, они накрывают стол на улице, едят суп из супницы и пьют Лешину домашнюю вишневую наливку. Так вот, если вы отойдете на самый дальний конец участка, к забору, туда, где раньше росли двадцать ведер малины, вы все равно услышите Лешин голос.
– Ну елки-палки! – будет раскатываться по участку. – Не может быть!
И елки-палки, ну то есть сосны, будут качаться в такт его смеху.
После ужина меня обычно укладывают спать, а взрослые садятся пить чай на веранде. Леша подливает всем вишневой наливки и рассказывает веселые истории из своей жизни. Например, как он сбежал с уроков в школе, а потом, когда его отвели к директору, молчал как партизан и ни в чем не сознавался. Или как он взял автограф у космонавта. Или о том, как, когда он отмечал свое двадцатипятилетие, гости устроили такой кавардак, что разбили люстру…
Мама в такие моменты очень нервничает и пытается угомонить Лешу.
– Папочка, ну пожалуйста, постарайся хоть чуть-чуть потише. Аня сейчас проснется.
– Ничего она не проснется! – восклицает Леша. – А если проснется, то даже к лучшему. Где еще она услышит такие интересные истории?
– Это уж точно, такого она не услышит больше нигде, – смеется мама.
Вот именно, думаю я. Поэтому лежу себе тихонечко в темноте и все внимательно слушаю.
У Оли темные кудрявые волосы, подстриженные в каре, как у мамы. На руках – маникюр, кольца и браслеты. Оля любит наряжаться и всегда носит с собой сумочку, даже когда выходит со мной на детскую площадку или идет гулять с Лялей.
Ляля – это наша собака. Такое имя придумала ей я, когда только училась говорить и ничего кроме «ля-ля» сказать не могла. Ляля – дворняжка, она забрела к нам на дачу несколько лет назад, и ей так понравилось, что она отказалась уходить. Но Оля с Лешей совершенно не собирались заводить собаку, ведь у них нет времени ни на что, кроме науки. (Вы же помните, что произошло с малиной?) Они отвезли Лялю в приют, чтобы там ей подыскали семью. Но Ляля сбежала из приюта и вернулась к нам на дачу, потому что сама уже подыскала себе семью – нас.
У Бабушки с Дедушкой все по-другому.
Дедушка невысокого роста и худой, волосы и борода у него седые-преседые, аж белые. А Бабушка на голову выше Дедушки и почти в два раза шире его. Дедушка говорит, что с такой Бабушкой, как наша, он чувствует себя как за каменной стеной. Но я не согласна. Каменная стена – твердая и холодная, а Бабушка мягкая и теплая.
Бабушку зовут Таня, Татьяна Борисовна, а Дедушку уже никто и не помнит, как зовут, потому что с тех пор, как они поженились уже почти сорок лет назад, все называют его Татьян Борисович. Знают, кто в доме за главного.
Дедушка любит помолчать. Часто за обедом и за ужином он вообще не произносит ни слова: сидит молча, сосредоточенно жует огурец со своей грядки и думает о чем-то. А если и скажет что-то, то только по делу. «Бабушка, а где соль?» «Бабушка, а где хлеб?» Бабушка сразу вскакивает из-за стола и бежит за солью и хлебом, а мама закатывает глаза и бурчит себе под нос, что мужчины тоже должны заниматься домашним хозяйством.
Даже когда Бабушка с Дедушкой играют вечером в нарды, от Дедушки по-прежнему не добиться ни слова, он только стучит фишками по деревянной доске.
Но если спросить Дедушку про его сад-огород, то тут его уже будет не остановить. Он станет восторженно объяснять вам, какие сорта винограда самые сладкие, что делать, если подмерзла клубника, ну и, конечно, самое главное – научит, как правильно раскидать по грядке навоз.
У Дедушки в саду растет все, что только можно придумать. Яблок – восемь сортов. Кукуруза – ростом выше папы. Помидоры – такие мясистые, что за рассадой к Дедушке ходит вся деревня. Даже арбузы, маленькие и сладкие, растут у него возле забора – там, где больше всего солнца.
А Бабушкина страсть – готовка. Ведь кто-то должен пустить в дело весь тот урожай, который собирает Дедушка. Она стоит у плиты с утра до вечера, снимая фартук только на время сна. Бабушка постоянно что-то жарит, режет и помешивает на плите, и ее спина, перетянутая тесемками от фартука, ходит ходуном, потому что Бабушка всегда все делает с азартом и страстью.
Я даже научилась по звуку определять, что сегодня будет на обед или на ужин.
– Вжик-вжик-вжик. – Это Бабушка режет капусту для капустного пирога.
– Пш-ш-ш-ш-ш. – Это Бабушка бросила котлеты на сковороду.
– Бульк. – Это она окунула фрикадельки в бульон.
А летом Бабушка еще и делает заготовки на зиму – засаливает огурцы и помидоры, варит варенье.
– Идите сюда, мои хорошие, – приговаривает она, заталкивая помидоры в банку.
Но когда какой-то особенно толстый Дедушкин помидор не пролезает в горлышко, пощады ему не видать.
– Ишь чего захотел! – негодует Бабушка. Она силой пропихивает несчастный помидор внутрь и заливает его кипятком. – Я тебе покажу!
Кроме стряпни Бабушка обожает телесериалы о любви. Она говорит, что там показывают настоящие чувства. А от Дедушки разве их дождешься? Он вечно в своих огурцах.
Однажды в одном таком сериале, который назывался то ли «Океан любви», то ли «Море страстей», одна красивая тетя вертелась около одного красивого дяди, хотя у красивого дяди уже была жена. Бабушке это очень не нравилось.
– В чужое просо не суй носа! – говорила Бабушка. У нее на любой случай найдется пословица или поговорка.
Видимо, как и я, тетя на экране не понимала смысла этой поговорки, поэтому она продолжала охмурять дядю – присела рядом с ним на диван, протянула ему бокал вина и принялась гладить его по голове.
Вытерпеть такое Бабушка не смогла. Она схватила Дедушкину газету, свернула ее в трубочку и обрушилась на тетю с такой же силой, с которой недавно обрушилась на нерадивый Дедушкин помидор.
– Ишь чего захотела! – лупила она газетой по экрану. – Я тебе покажу!
Я, конечно, была на стороне Бабушки, но все же надеялась, что она не станет поливать телевизор кипятком. Этого, слава богу, не понадобилось. Не выдержав наказания газетой, красивая тетя расплакалась и убежала с экрана.
Только вы не думайте, пожалуйста, что Бабушка строгая. На самом деле она очень ласковая и добрая. Просто ей хочется, чтобы все в мире были такими же добрыми, как она. А еще – чтобы я правильно питалась, много спала и не сидела на сквозняках.
Лешу больше заботит мое культурное воспитание – он все время тащит меня в Третьяковскую галерею. Я, честно говоря, не очень люблю ходить по музеям – мне бы лучше на батут или в парк аттракционов. Я пробую разжалобить Лешу – поныть, поскулить, даже поплакать, – чтобы остаться дома. Но с ним такие номера не проходят. Можете даже и не пробовать, уж поверьте моему горькому опыту.
– Анна Александровна, это ваше культурное наследие! Так что будьте любезны, – говорит Леша вроде строго, но при этом нежно берет меня за руку.
А потом добавляет:
– Ну хорошо, после Третьяковки пойдем в «Макдоналдс».
Вот такое окультуривание мне по душе!
А в музее, оказывается, очень даже интересно: там есть и богатыри, и грачи, и медведи в лесу, и нарядная тетя в карете.
А еще на одной картине нарисована молодая девушка, которую заставляют выйти замуж за мерзкого сухого старика. А любит она другого, молодого и красивого, который стоит сзади и чуть не плачет.
– Видишь, какая несправедливость! – возмущается Леша.
– Не переживай, – успокаиваю я его. – Для этого мама и стала феминисткой, чтобы в наше время такого не происходило.
А после окультуривания и обеда в «Макдоналдсе» меня забирает Оля, и мы идем с ней в «Детский мир» – огромный магазин в центре Москвы. Оля покупает мне кучу всего – кукол, лего, одежду, мороженое. Она говорит, что, когда мама была маленькая, в этом самом «Детском мире» было пусто и у мамы было всего два платья: одно красное, другое – тоже красное, но в желтый цветочек. Поэтому сейчас Оля очень хочет меня побаловать и купить мне все, что когда-то не смогла купить маме. После таких походов мы с Олей обычно возвращаемся домой ближе к вечеру, нагруженные коробками и пакетами, и сразу прячем их в шкаф, чтобы поберечь мамины нервы. Потому что если мама узнает, до какой степени меня разбаловала в тот день Оля, то очень расстроится.
У Дедушки другие развлечения. Он регулярно ходит к врачу, пьет витамины и занимается йогой.
Обычно это происходит утром, когда вся семья завтракает. Дедушка надевает спортивный костюм, становится посреди гостиной и принимает разные странные позы: то сгибается пополам и упирается в пол ладонями, будто он равнобедренный треугольник, то стоит на одной ноге, словно дерево, сомкнув руки над головой, то садится на невидимый стул. На самом деле, конечно, ни на какой стул он не садится, просто так он достигает единства со своим истинным «я» и обретает гармонию. Мама при этом качает головой и закатывает глаза.
Когда в конце лета мы с мамой и папой возвращаемся на поезде в Москву, Бабушка и Дедушка всегда провожают нас на вокзале. Я прилипаю носом к окну нашего купе, а они стоят на платформе и машут мне рукой. Дедушка машет едва заметно, а Бабушка – так рьяно, что ее большая грудь колышется из стороны в сторону.
A когда я просыпаюсь утром, наш поезд уже подъезжает к вокзалу в Москве, и в окне, на перроне, я вижу Лешу и Олю. Только здесь – все наоборот. Леша машет сразу обеими руками да еще и кричит «Ну наконец-то!», так что его слышно даже через толстое оконное стекло. А Оля стоит рядом, улыбается и придерживает свою сумочку, в которой наверняка лежит для меня подарок.
Получается, что от одних бабушки и дедушки я поступаю прямиком к другим. Они словно передают меня из рук в руки, из объятий в объятья, и ничего, ничего плохого никогда не сможет случиться ни со мной, ни с мамой и папой, потому что они не дадут.
Глава 3. Новость
Я проснулась от того, что за окном кричали. Кричащих было двое: соседский петух и Бабушка. Причем Бабушка кричала громче. Я выглянула в окно и увидела знакомую картину.
Бабушка стояла у забора и была похожа на римского легионера, который подошел к стенам врага. Для полной победы ей не хватало только доспехов. По другую сторону металлической изгороди стояла соседка Наташа, скрестив руки на груди. Из-за ее спины выглядывали две светлые головы ее старших мальчишек, Вовки и Антоши.
– Ваш петух не дает спать моему ребенку! – негодовала Бабушка. – Если вы не угомоните эту безумную птицу, я сама сварю из нее суп!
– Только попробуйте, – ответила ей Наташа ледяным голосом. – И от ваших яблонь не останется даже огрызка!
Моя Бабушка – самая добрая бабушка в мире. Но у нее есть один заклятый враг: соседский петух.
Все началось в прошлом году, когда пустовавший участок рядом с нашим домом выставили на продажу и у нас появился сосед.
Сосед сразу же принялся строить на этом участке дом. Причем строил он его под музыку. Мало нам было шума от его бензопилы и бетономешалки, так он еще включал радио на полную мощность. От такой музыкальной программы у мамы болела голова.
А когда дом был построен, сосед перевез в него всю свою большую семью: жену, четырех мальчишек, собаку, двух котов, кур и петуха.
С мальчиками я подружилась. Они звали меня погонять в салки на нашей улице, а я угощала их Дедушкиной малиной – просовывала им ягоды прямо через металлическую сетку забора. Соседская собака сидела на привязи и нам не мешала. Один из котов, правда, по вечерам забирался на дерево и начинал выть. Но довольно скоро собаке это надоедало, она поднимала лай, и кота будто ветром сдувало.
Но вот с петухом не могли справиться ни собака, ни коты, ни даже моя Бабушка.
Он просыпался раньше всех других петухов в Ласковом и орал так, как будто его сейчас пустят на жаркое. Дедушка говорил, что петухи реагируют на встроенные в них биологические часы, так вот часы этого петуха явно поломались. Иногда он начинал кукарекать, когда мы еще только ложились спать, иногда он голосил всю ночь напролет.
Больше всего из-за петуха переживала Бабушка. Она поднимала руки к небу и причитала:
– Этот петух будит мне ребенка!
– Так больше не может продолжаться!
– За какие грехи нам достались соседи с таким петухом?
Маме очень понравилось это Бабушкино высказывание, и она так и стала называть наших соседей – Грехами.
– У Грехов все еще горит свет?
– Грехи уехали рано утром.
– Когда уже Грехи сварят из этого петуха бульон?
И вот из-за этого петуха Бабушка в очередной раз ругалась с соседкой.
Ситуация накалялась. К забору прибежал Дедушка. Он был в спортивном костюме, потому что как раз занимался йогой. Дедушка попытался оттащить Бабушку с поля брани, но у ничего не вышло. Во-первых, Бабушка была гораздо крупнее Дедушки, а во-вторых, когда она входила в раж, то к ней и вовсе приходила исполинская сила.
Вскоре на улицу выбежала мама в ночной рубашке и со всклокоченными со сна волосами.
– Татьяна Борисовна, у вас сейчас опять подскочит давление. Вам нельзя волноваться.
– Конечно подскочит! – ничуть не успокоилась Бабушка. – Как тут не подскочить, когда ребенку не дают спать.
Наконец прискакал папа, пытаясь на бегу вдеть ногу в штанину джинсов. Спасти всех нас теперь мог только он.
– Мам, – сказал папа как ни в чем не бывало, как будто мы не стояли на пороге кровавой междоусобной войны. – Аня проснулась. Она очень голодная – вчера плохо поужинала. Просит оладушки.
– Боже мой! Бедняжка! – И Бабушку сдуло на кухню, так же как с дерева сдувало соседского кота.
В тот день мы ждали гостей – Рыжих. Марина, Дима и их сын Андрюша – наши лучшие друзья. Мы так называем их, потому что они и вправду рыжие – с головы до ног.
Мама училась с Мариной и Димой в институте, в одной группе. А потом мы с Андрюшей тоже учились в одной группе – в группе «Подсолнухи» детского сада номер 26.
Рыжие еще никогда не были в Ласковом, и мне не терпелось показать Андрюше все мое летнее царство: и лес, и озеро, и как какают коровы. А еще мы собирались построить из лего самую высокую башню в мире.
Поэтому после завтрака (ради спасения всех нас мне пришлось съесть очень много Бабушкиных оладий) я уселась на ковре в гостиной, чтобы разобрать к приезду Андрюши лего. На стене надо мной висели огромные оленьи рога, которые Дедушке с Бабушкой подарили друзья. Папе эти рога очень не нравятся, и он все порывается избавиться от них, как Оля от Лешиных красных штанов, но пока безуспешно.
Я взяла плетеную корзину, в которой хранился конструктор, и вывалила ее на ковер. Получилась огромная лужа из лего. Чего здесь только не было: кирпичики всех форм, цветов и размеров, машины, колеса, ковш от бульдозера, головы человечков и их головные уборы, железная дорога, рыбы, водоросли, пропеллер от вертолета. А также заколки, несколько монет, засохший яблочный огрызок и Дедушкина рулетка, которую он уже давно искал.
– Ничего себе. – Ко мне подошла мама. – Ты затеяла генеральную уборку?
– Затеяла, но что-то у меня пропало вдохновение.
Мама посмотрела на меня как-то странно.
– Анюта, нам нужно поговорить.
– Хорошо, ты говори, – а я буду складывать все это обратно в корзину, – по-деловому предложила я.
– Нет-нет, это важное дело, – сказала мама и покосилась на рога, как будто опасалась, что они станут подслушивать наш разговор. – Пошли на улицу, папа там.
Мы вышли во двор и сели на скамейку, которую недавно соорудил Дедушка. От нее еще пахло свежим деревом и лаком – это я помогала ему ее покрывать.
Мама с папой переглядывались и заметно нервничали. Мама все никак не могла выбрать удобной позы для разговора.
Сначала она посадила меня к себе на колени. Она обняла меня, поцеловала в макушку, потом наклонила голову и заглянула мне в лицо. Затем она зачем-то пересадила меня на колени к папе, а сама присела перед нами на траву и взяла меня за руку. Другую мою руку взял папа.
– Анюта, – сказала мама. – Мы с папой хотим сказать тебе что-то важное.
Та-а-а-а-ак… Вот тут уже занервничала я.
Последний раз, когда они хотели сказать мне что-то важное, ничем хорошим это не закончилось. У меня обнаружилось воспаление легких, и мы с мамой загремели на неделю в больницу. Приятного там было мало: капельницы, таблетки, белые халаты. Но сейчас-то у меня не было температуры и ничего не болело…
Тем временем мама продолжала. Она говорила про то, что в школе меня очень хвалят, что я очень способная и умная и все схватываю на лету. И что мама с папой тоже любят учиться, и, хотя они уже окончили университет, когда меня еще не было с ними, они бы хотели поучиться еще.
Пока что все выглядело не так уж и плохо. У меня складывалось впечатление, что в больницу мы не едем. И на том спасибо…
Так вот, говорила мама, они с папой поступили в один из самых лучших университетов на свете. Этот университет находится в Америке, в Нью-Йорке. Нью-Йорк – удивительный город, столица всего мира. В нем высокие здания и желтые такси. А еще – огромный Центральный парк, в котором очень много детских площадок. А еще нигде не отмечают Хэллоуин так, как в Америке. Дети наряжаются в маскарадные костюмы, стучатся в дом к незнакомым людям и получают от них конфеты!
И поэтому через несколько недель мы все сядем на самолет и полетим в Нью-Йорк.
– Вот, – выдохнула мама. Она была похожа на водолаза, который только что всплыл на поверхность воды после длительного погружения и наконец задышал.
Папа тоже облегченно улыбнулся.
Я смотрела на родителей с подозрением. Если все так хорошо, как они рекламируют, почему такая конспирация? Чего-то они недоговаривают…
– И мне тоже достанутся конфеты на Хэллоуин? – спросила я.
– Конечно, – улыбнулась мама и отпустила мою руку. – Целая корзина.
– И в Центральном парке я тоже буду гулять? И играть на детских площадках?
– Обязательно, – ответил папа и тоже отпустил мою руку.
Нет, все же что-то здесь не то…
– А где мы там будем жить?
– У нас будет большая квартира в высоком доме в одном из самых красивых районов Нью-Йорка.
– А я буду там ходить в школу?
– Да, ты станешь там лучшей ученицей.
В это время у Грехов опять закукарекал бешеный петух.
Я обвела взглядом наш участок. Около забора стоял Дедушка в своей серой «огородной» рубашке и колдовал с яблоней, «Белым наливом». В прошлом году она болела, и Дедушка так старательно лечил ее, израсходовал на нее бог знает сколько навоза, что в этом году она не выдерживала тяжести собственного урожая. Желто-зеленые яблоки облепляли дерево так густо, что веток вообще не было видно. Дедушка вкапывал в землю подпорки и подвязывал к ним самые тяжелые ветки. Рядом с могучей яблоней он казался еще более низким и худым.
Дедушка заметил на себе мой взгляд и просиял от гордости.
– Совсем скоро созреют! – закричал он.
Я перевела взгляд дальше.
Между двух берез висел наш гамак, в нем – клетчатый плед. Наверное, вчера вечером, когда мама с папой укладывали меня спать, они забыли занести его в дом. Хорошо, что ночью не было дождя.
Чуть поодаль росли кусты крыжовника. Красный крыжовник я уже почти весь обобрала, а из белого Бабушка собиралась сварить варенье – «Царское», так оно называлось.
Сама Бабушка стояла около клумбы с цветами. Она поливала гортензию из большой железной лейки и недовольно качала головой – видимо, опять сердилась на петуха.
И тут до меня дошло.
– Мам, – сказала я тихо. – А Бабушка с Дедушкой тоже поедут с нами в Нью-Йорк?
Мама молчала.
– А Оля с Лешей? А Ляля? А Рыжие?
Папа тоже молчал.
– А когда мы вернемся домой?
Мама притянула меня к себе и крепко обняла. И я поняла, что в Нью-Йорк мы отправляемся одни.
Глава 4. Нью-Йорк
Стюардесса поправила желтый шарфик, повязанный вокруг шеи, поднесла к лицу микрофон и затараторила на английском.
– Через двадцать минут мы приземлимся в аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке, – перевел мне папа. – Капитан корабля просит пассажиров пристегнуть ремни безопасности и приготовиться к посадке.
Вот уж кого не нужно об этом просить, так это меня! Я уже час как прилипла к иллюминатору и не могла дождаться, когда мы уже приземлимся. Наш полет длился девять часов, и хоть я и пересмотрела все мультфильмы, которые показывали на борту, мне казалось, что я сейчас лопну от нетерпения.
Ну когда уже, когда?
За окном стоял ясный, солнечный день. Небо было нежно-голубое, прозрачное, и только несколько небольших облачков повисли в воздухе то тут, то там, словно куски ваты. Я смотрела вниз, жевала кончик своей косички и пыталась разглядеть город, в котором мы теперь будем жить.
Как вам объяснить, что я чувствовала, глядя в окно…
Катались ли вы когда-нибудь на американских горках? Помните, как это бывает?
Поначалу, когда вы только садитесь в вагончик, вы бодры и полны решимости. А если и волнуетесь, то совсем чуть-чуть. А потом двери защелкиваются, вагончик начинает медленно ползти вверх, грохоча о рельсы, и ваше легкое волнение сменяется страхом. Вы уже не понимаете, зачем вы вообще пошли на этот аттракцион, как такая дурацкая идея могла прийти вам в голову и почему вы не послушали маму… А поезд все едет и едет и, добравшись до верхней точки, до самого неба, замедляет ход и зависает над пропастью. Пассажиры позади вас улюлюкают и визжат, папа делает вид, что ему не страшно, но вас не обмануть – ему страшно, очень страшно, так же как и вам. Вы вжимаетесь в сиденье, впиваетесь руками в поручни и скулите себе под нос – нет, пожалуйста, не надо, я передумала. Но уже поздно, назад пути нет. Еще пару метров, еще один – мама! – и поезд срывается вниз, и вы – вместе с ним.
А внизу – Нью-Йорк.
Из окна самолета Нью-Йорк показался мне похожим на лес – только каменный.
Весь город был расчерчен на идеально прямые улицы, которые пересекались, как клетки на папиной рубашке. И на каждой такой клетке, на каждом сантиметре, на каждом клочке земли высились, словно спички, небоскребы, густо липли один к другому дома. Здания стояли так близко, что люди из соседних домов наверняка могли без труда подсматривать друг за другом. Изредка попадались зеленые пятна парков.
– Смотри, вот Центральный парк, о котором мы тебе рассказывали! – воскликнул папа, наклонившись к окну.
– Вот этот? – разочарованно спросила я.
Мама с папой говорили, что Центральный парк – чуть ли не самый большой парк в мире, а из иллюминатора он выглядел как Дедушкина грядка с перцами, не больше.
Мы опускались все ниже и ниже, облака остались вверху. Солнце светило так ярко, что наш самолет сам отбрасывал тень в виде маленького, будто игрушечного самолетика, который летел под нами и норовил нас обогнать.
Дома, совсем недавно казавшиеся такими крохотными, с каждой секундой становились больше. Деревья тоже росли. Еще чуть-чуть – и мы стали различать машины, ехавшие по шоссе, щиты с объявлениями и флажки на взлетно-посадочной полосе. Наконец, крыло самолета полностью поравнялось с землей и, чуть подпрыгнув, наш самолет приземлился. Ура! Я приготовилась поаплодировать пилоту за удачную посадку, но никто из пассажиров почему-то не стал хлопать, а сама я постеснялась.
Я удивленно посмотрела на папу. Тот пожал плечами:
– Видимо, здесь нет такой традиции.
Ну вот, начинается.
Мама улетела в Нью-Йорк на неделю раньше, чтобы подготовить все к нашему приезду, и сейчас должна была встречать нас в аэропорту. Но когда мы погрузили наши чемоданы на тележку и вышли в зал прибытия, мамы нигде не было. Всех вокруг встречали – родственники, друзья, дети, таксисты с табличками. Даже маленькую собачку в клетке, которая летела нашим рейсом, и ту ждала хозяйка, полная женщина в большой соломенной шляпе. «Нюшенька, как я скучала по моей девочке!» – кудахтала она.
А нас никто не ждал.
В недоумении мы с папой озирались по сторонам и были уже готовы расстроиться, уж я-то точно. Ну как же так! Вот представьте: вы летите через океан в новую страну, новый город – к маме, а ее нигде нет…
Вдруг где-то впереди послышался шум, топот и недовольные возгласы. Толпа вокруг нас заколыхалась, расступилась, и на всей скорости, словно ракета, к нам подлетела мама, улыбаясь и тяжело дыша – видимо, она очень быстро бежала. В руках мама держала большой красный воздушный шар, на котором было написано «Welcome to New York». Добро пожаловать в Нью-Йорк.
– Любимые мои! – воскликнула она. – Ну наконец-то!
Из-за этого шара мама и опоздала. Она купила его для меня по дороге в аэропорт, но, когда спускалась в метро, шар улетел. Так что пришлось возвращаться в магазин за новым. Поэтому сейчас мама объявила, что шар пока останется у нее, чтобы он уж точно никуда не улетел, а мне она его отдаст, когда мы доберемся до дома.
Мы сели в то самое желтое такси, о котором говорили мама с папой, и поехали в наш новый дом. По дороге выяснилось, что наш таксист – смуглый мужчина с тюрбаном на голове и густой седой бородой, похожий на Старика Хоттабыча, – сам только недавно приехал в Нью-Йорк откуда-то издалека. Он почти не говорил по-английски и только приблизительно представлял, куда нужно ехать.
– Ну что ж, теперь-то мы уж точно в Нью-Йорке, – улыбнулся папа. – Нью-Йорк – город приезжих.
Пока мы ехали, мама рассказала, что Нью-Йорк делится на пять округов, которые называются боро. Самый главный боро – это Манхэттен, остров, расположенный на реке Гудзон. Он знаменит на весь мир своими небоскребами, красивыми улицами и музеями. И именно там мы будем жить.
Изрядно поплутав по городу, наше такси наконец остановилось перед высоким зданием из красного кирпича. Пока таксист выгружал из багажника чемоданы, мама с папой огляделись по сторонам и, очевидно, пришли в восторг.
– Нью-Йорк! Манхэттен! Не может быть!
Мама повисла на папе, они обнимались и целовались и не заметили, как во время очередного поцелуя мой шар выскользнул из маминых рук и улетел. Я задрала голову и молча смотрела, как он поднимался все выше и выше, и как дрожала, словно хвостик, на ветру его веревочка, и как шар становился все меньше и меньше, пока вовсе не превратился в красную точку на небе. Я очень старалась не расстраиваться, но у меня защипало в носу. Интересно, куда улетел мой воздушный шар? Может, домой?
Обняв меня и пообещав купить мне сто миллионов других шаров, мама повела нас в наш новый дом. Дверь в здание была необычная – вращающаяся. Чтобы войти в дом, нужно было как будто прокатиться на карусели и при этом не забыть в нужный момент изловчиться и спрыгнуть с нее. В вестибюле за столом сидел строгий усатый мужчина в темно-синей форме и фуражке. Мама улыбнулась ему и сказала что-то на английском, показав на нас. Мужчина молча кивнул в ответ.
Мама не обманула: наша квартира была просторная, гораздо больше той, в которой мы жили в Москве. Но при этом она была абсолютно пустая, я бы даже сказала, голая. Из мебели у нас был только скрученный в трубочку красный ковер, который достался маме от каких-то нью-йоркских знакомых, и большой надувной матрас в спальне.
И больше ничего: ни кроватей, ни стола, ни стульев. Бабушки и Дедушки тут тоже не было. А Оли, Леши и Ляли и подавно.
Я подошла к окну – передо мной простирался Нью-Йорк. Этажи, окна, пожарные лестницы, красный, коричневый и серый кирпич домов. И крыши, крыши, которые уходили лесенкой под горизонт, одна немного выше другой, следующая еще выше. В конце концов все эти здания упирались в тонкую полоску неба, такую тонкую, что кажется, дай им еще немного кирпича, и неба не осталось бы вовсе.
Здания и вправду стояли так близко друг от друга, что я отчетливо видела девушку в доме напротив. Она сидела за столом, уткнувшись в книги, и нас не замечала. Папа сказал, что девушка, наверное, тоже студентка Колумбийского университета, как и они с мамой.
Хотя я и знала, что мы в Нью-Йорке, мои глаза все равно непроизвольно искали то, что я привыкла видеть из окна нашей квартиры в Москве: шпиль Московского университета, где училась мама, круглый купол цирка, куда мы часто ходили с папой, трамвайные пути.
Ничего такого здесь не было. Я вздохнула.
– Так, так. – Мама подошла к окну и обняла меня. – Не раскисать. Сейчас будем обедать.
Пока мама хлопотала на кухне, папа расстелил посреди гостиной красный ковер и поставил на него картонную коробку. Теперь у нас был стол.
Я хорошо запомнила тот наш первый обед в Америке на картонном столе. Мы ели борщ, котлеты и пили яблочный компот.
Мама рассказала, что, как только она прилетела в Нью-Йорк, она первым делом побежала покупать кастрюли и сковородки, чтобы приготовить к нашему приезду домашний обед. Пусть у нас первое время не будет стола, решила она, зато будут котлеты. Потому что, как любит говорить Оля, в доме, где пахнет котлетами, хочется жить.
До котлет у меня, правда, дело не дошло. После борща я заснула прямо на красном ковре, ведь в Москве в тот момент уже была глубокая ночь. Родители перенесли меня в спальню и уложили на надувной матрас. Хорошо, что я уже спала, а то мне было бы слишком грустно.
На следующий день мы проснулись рано, потому что еще жили по московскому времени. Там была середина дня, и Оля с Лешей сейчас, наверное, капали что-нибудь в пробирки в лаборатории или изучали под микроскопом своих микробов. Дедушка, скорее всего, копался в огороде в своей серой рубашке, пока Бабушка готовила обед. А Нью-Йорк еще спал, даже девушки-соседки не было видно в окне.
Мама сварила овсяную кашу, и мы снова собрались за нашим картонным столом.
– Сегодня мы поедем за мебелью, – объявила она и принялась помешивать кашу в моей тарелке, чтобы остудить ее.
– Здорово. А куда?
– Чтобы ответить на этот вопрос, сначала я должна тебе кое-что рассказать.
И мама пустилась в длинный, запутанный рассказ.
– Давным-давно, когда Леша был молодой, такой, как сейчас мы с папой, – начала она и глотнула кофе, – у него был лучший друг, дядя Боря.
– Ага.
– У Оли тоже была лучшая подруга, – продолжила мама. – Звали ее тетя Лена. Тетя Лена была очень умная и красивая. Еще она играла на пианино, танцевала, ходила по музеям и театрам. В общем, дядя Боря потерял голову.
– Как потерял? – ужаснулась я.
– Ну то есть он влюбился в тетю Лену. Потом они поженились, родили детей и уехали в Америку, в Нью-Йорк.
– Неужели сейчас случится какая-то трагедия, как в Бабушкиных сериалах?
– Не переживай, – улыбнулся папа. – Эта история со счастливым концом.
Мама отхлебнула еще кофе и продолжила:
– Прошло много лет, дети дяди Бори и тети Лены выросли и уехали учиться в университеты в другие города. И сейчас тетя Лена с дядей Борей продают свой большой загородный дом под Нью-Йорком и переезжают в квартиру в центре города, чтобы тетя Лена могла ходить по театрам и музеям.
– Ну а мы-то тут при чем?
– При том, что в старом доме остается много мебели, которая им больше не нужна. И они отдают ее нам.
Вот уж действительно – история со счастливым концом.
Чтобы добраться до дома дяди Бори и тети Лены, мы долго-долго ехали на метро, а потом еще столько же на фургоне для перевозки мебели, который мы арендовали.
Метро в Нью-Йорке было совсем не похоже на московское метро: ни мраморных сводов, ни скульптур, ни огромных люстр. Вместо этого – низкие потолки, стальные колонны, выкрашенные в зеленый цвет, рекламные вывески, красные указатели со словом exit, выход. И линии метро здесь назывались не длинно и замысловато, как в Москве – Замоскворецкая, Арбатско-Покровская, Сокольническая, – а просто буквами английского алфавита.
Мама рассказала, что нью-йоркское метро – это одна из достопримечательностей города, наравне со статуей Свободы, Центральным парком и музеями, без которых не может жить тетя Лена. Метро здесь славится несколькими вещами: в нем столько линий, направлений и станций, что просто невозможно не запутаться; каждый день здесь ездят миллионы пассажиров (хотя в Москве – еще больше); а еще в вагонах метро постоянно выступают уличные артисты. Они поют, танцуют и стоят на голове. Некоторые просят пассажиров отблагодарить их деньгами. А другие – нет, потому что просто выступают в свое удовольствие.
И конечно, именно в тот день, в наш всего лишь второй день в Нью-Йорке, в нашу первую поездку в нью-йоркском метро, именно в наш поезд, именно в наш вагон вошел, вернее прокрался… ну как вам объяснить, кто это был… В общем, инопланетянин.
На нем был черный блестящий облегающий костюм. Пальцы его рук были в два раза длиннее человеческих, серая остроконечная голова вертелась из стороны в сторону, а коричневые глаза размером с грушу вылезали из орбит. Инопланетянин вращался вокруг шеста-поручня, подкрадывался к пассажирам и шевелил своими страшными пальцами у них перед носом.
Честно говоря, я не была до конца уверена, артист ли это в маскарадном костюме или настоящий инопланетянин – ну мало ли что у них тут в Нью-Йорке происходит. От страха я вцепилась в папину руку. Но никто из других пассажиров даже бровью не повел! Одни читали, другие смотрели в экраны своих телефонов, третьи слушали музыку в наушниках. На кривляния инопланетянина они не обращали ровно никакого внимания.
– Мам, а почему им не страшно? Ну или хотя бы не интересно?
– Это Нью-Йорк, – со знанием дела ответила мама. Она провела здесь на неделю больше нас и считала себя экспертом. – Чтобы удивить пассажира нью-йоркского метро, нужно очень постараться.
Не дождавшись достойной реакции от публики, инопланетянин вышел вместе с нами на конечной станции и пошел куда-то по своим делам.
А мы пошли по своим – нас уже ждали дядя Боря и тетя Лена, а нам еще нужно было арендовать фургон для перевозки мебели.
Дом дяди Бори и тети Лены был огромный, прямо как в Бабушкиных сериалах – с большим крыльцом, гостиной, столовой, несколькими спальнями и задним двориком, где бегала собака Молли, такса. Для полного сходства с Бабушкиными сериалами здесь не хватало только горничной в фартуке.
Тетя Лена и правда оказалась очень красивой. У нее были длинные светлые волосы и красное цветастое платье. Теперь мне стало понятно, почему дядя Боря потерял голову.
Дядя Боря носил очки, а его кудрявые волосы торчали в разные стороны. Если верить фотографиям, которые висели на стенах, когда-то дядя Боря был брюнетом, а сейчас он начал седеть и от этого казался еще добрее.
– Забирайте все, что вам нужно, – объявила тетя Лена. – Чем больше, тем лучше!
А нужно нам было много всего. Мы взяли коричневый диван, двуспальную кровать, половик для прихожей, обеденный стол и стулья, белые тарелки в синий цветочек, дуршлаг, столовые приборы, книжные полки, одеяла, подушки, маскарадное платье принцессы, которое когда-то давно носила дочка тети Лены и дяди Бори, и плюшевого мишку в смешном комбинезончике, который валялся в глубине шкафа в бывшей детской комнате. Я назвала его Штанишкин.
Вот чего не было у дяди Бори и тети Лены, так это детской кровати – потому что их дети уже давно выросли. Так что мою кровать мама заказала по интернету, ее должны были доставить вечером.
Пока мама с папой и тетей Леной носили оставшиеся коробки в фургон, мы с дядей Борей болтали на кухне. Он поставил на плиту кастрюльку с молоком, чтобы сварить нам какао.
– Знаешь, Анечка, было время, когда мы с твоим дедушкой Лешей были самыми веселыми ребятами во всем университете, а может даже, во всей Москве. Мы все время попадали в какие-то приключения.
– Да? – обрадовалась я. – Расскажите!
– Ну, например, однажды мы купили сгущенку и решили сварить ее. Потому что, Анечка, запомни – вареная сгущенка вдвое вкусней обычной.
– Запомнила.
– Мы налили в кастрюлю воды, положили туда банку со сгущенкой и пошли к еще одному нашему товарищу играть в преферанс. Преферанс – это такая карточная игра. Я думаю, со временем Леша научит тебя в нее играть. Так вот, мы думали, что сыграем одну быструю партию и вернемся на кухню. Но игра затянулась, вся вода в кастрюле выкипела, и наша банка взорвалась. Когда мы пришли на кухню, вареная сгущенка стекала со стен и с потолка. Мы оттирали ее весь вечер.
– Ничего себе!
– Так что запомни: когда варишь сгущенку, нужно следить, чтобы не выкипала вода.
– Запомнила.
Дядя Боря налил в две чашки горячего молока, размешал какао и подвинул одну из них мне. Потом достал из шкафа пакет, вынул из него несколько маленьких белых шариков, похожих на комочки ваты, и положил их мне в какао.
– А что это такое?
– Это маршмэллоу, что-то вроде зефира. Попробуй, очень вкусно. Его едят с какао, а еще поджаривают на костре.
Как мне нравился дядя Боря!
– А еще что-нибудь расскажите, – пробормотала я с полным маршмэллоу ртом.
– Когда твоему дедушке Леше исполнилось двадцать пять лет, он устроил такую вечеринку, о которой до сих пор, я думаю, помнит вся Москва. Сколько там было станцовано, сколько спето, сколько много еще чего! Между прочим, именно там я и познакомился с тетей Леной, – с придыханием рассказывал дядя Боря. – Правда, на этой вечеринке по моей вине произошло одно небольшое недоразумение. Вернее, если быть честным, довольно большое недоразумение. Мне потом было очень неловко перед Лешей.
– И что же вы такого сделали?
– Видишь ли, Анечка, мне очень понравилась тетя Лена, и я захотел произвести на нее впечатление. Я сказал, что смогу так лихо открыть бутылку шампанского, что пробка долетит до потолка.
– Ух ты!
– И пробка действительно долетела, только не до потолка…
– Так это вы? – выпалила я. – Это вы разбили Лешину люстру?
– Откуда ты знаешь?! – От неожиданности дядя Боря поперхнулся какао.
Я не верила своим ушам!
– Дядя Боря! Я столько раз слышала эту историю от Леши и вот наконец познакомилась с ее героем. Как я рада! Для меня это большая честь!
Родители набили наш фургон доверху, так что не поместившиеся коробки с тарелками в синий цветочек и вилками дребезжали с нами в водительской кабине всю дорогу домой. За рулем сидел довольный папа – ему было очень интересно управлять таким фургоном. Мама тоже была в приподнятом настроении: она сказала, что эти тарелки похожи на гжель, которую коллекционирует Оля, и что это хороший знак. Я сидела молча и просто смотрела по сторонам.
В тот вечер наша квартира перестала быть голой. Родители расставили мебель и разложили по полкам одежду, я вынула из чемодана свои игрушки, а на холодильник мы повесили магниты и фотографии, которые раньше висели у нас в Москве. Но мне все равно было грустно.
Я лежала на своей новой кровати из интернета, укрытая одеялом дяди Бори и тети Лены. Одеяло было теплое и уютное, хоть и старое. Видно было, что под ним спали и дядя Боря с тетей Леной, и их дети. А если принюхаться, то становилось понятно, что и такса Молли, наверное, тоже иногда лежала на нем.
Как же так, думала я, весь наш дом, моя кровать, все наши вещи, вид за окном, все-все осталось там, в Москве, – а мы теперь здесь. Почему? Зачем?
Но я закутывалась поуютнее в одеяло, и мне становилось немного легче от мысли, что и это одеяло, и вся мебель в нашей нью-йоркской квартире достались нам от Олиных и Лешиных друзей – как будто, проводив нас тогда на перроне, Оля с Лешей передали нас в другие заботливые руки.
Бесплатный фрагмент закончился.
