Читать книгу: «Дневники»

Переводчики Виктор Голышев, Леонид Мотылев, Марк Дадян, Любовь Сумм

Редактор Роза Пискотина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта О. Равданис

Корректоры Е. Аксёнова, О. Улантикова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Иллюстрации и макет Lotta Viitaniemi

Адаптация обложки Ю. Буга

© George Orwell

Compilation copyright © 2009 by The Estate of the late Sonia Brownell Orwell

Introduction and notes copyright © 2009 by Peter Davison

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Введение

Джордж Оруэлл усердно вел дневник, составлял списки, заносил в записные книжки свои соображения, наброски стихов («Это было во вторник утром», «Джозеф Хиггс, умерший в этом приходе»), копировал информацию и клеил вырезки из газет с рецептами, советами садоводу и т. п. Он составлял списки националистических лидеров, популярных песен, фраз на латыни, французском и других языках. Хорошо известен его список людей, которых он считал «криптокоммунистами» и «попутчиками», сохранился обширный список книг, прочитанных им в последний год жизни. Много лет он собирал брошюры (теперь они в Британской библиотеке) и начал составлять их каталог. Он аккуратно записывал все свои литературные гонорары для налоговых деклараций. К сожалению, сохранились отчеты о заработках только с июля 1943 г. до декабря 1945 г. – как ни странно, в блокноте Эйлин того времени, когда она работала в правительственном отделе цензуры. Обычно он не оставлял рукописи опубликованных произведений; те, что уцелели (например, машинописные экземпляры «Скотного двора» и «1984»), сохранились, вероятно, только потому, что он не успел уничтожить их перед смертью. Дневники, однако, он хранил, и часто в машинописном виде. До нас дошло одиннадцать. Дневники не интимного характера, не зашифрованные, как у Пипса¹, – в них без обиняков рассказывается о жизни Оруэлла, его наблюдениях за природой и современными политическими событиями. В сентябре 1939 года, когда он отсутствовал в Уоллингтоне, Домашний дневник вела за него Эйлин, а зимой 1947–1948 гг., когда он был в больнице, сведения о погоде и работах в Барнхилле записывала его сестра Аврил.

Практически нет никаких сомнений в том, что двенадцатый и, возможно, тринадцатый дневники спрятаны в архиве НКВД в Москве. В марте 1996 г. профессор Миклош Кун, внук венгерского коммунистического лидера Белы Куна, сказал мне, что НКВД следил за Оруэллом и он знает, что там в архиве есть его дело. (Бела Кун разошелся с советскими властями и, вероятно, был расстрелян 29 августа 1938 года, хотя, по официальным советским источникам, умер в тюрьме 30 ноября 1939 г.) К сожалению, архив был закрыт и ознакомиться с ним было невозможно. Второго августа 1937 года Оруэлл писал Чарльзу Дюрану, что документы были изъяты в номере его жены в барселонском отеле «Континенталь». В «Памяти Каталонии» говорится, что шесть полицейских в штатском забрали «мои дневники». Учитывая стойкую привычку Оруэлла вести дневник, не исключено, что он вел дневник, когда служил полицейским в Бирме; но маловероятно, что такой найдется. В Домашнем дневнике 1 июня 1946 года Оруэлл упоминает о рецепте выделки кроличьих шкурок «из другого дневника», но из какого, не выяснено. Несмотря на очевидные утраты, эти одиннадцать дневников и дневниковые записи в двух блокнотах дают представление (с упомянутыми лакунами) о жизни Оруэлла, начиная с уборки хмеля в 1931 году и до его последних дней в больнице.

Дневниковые записи Оруэлла с 9 августа 1938 года с отличными картами его путешествий того же времени публиковались – день в день – ровно семьдесят лет спустя на сайте The Orwell Prize, www.orwelldiaries.wordpress.com.

Представляя здесь дневники Оруэлла, я стремился сохранить его характерные особенности как автора дневников, а не как писателя-перфекциониста и в то же время сделать текст легко читаемым. Несущественные ошибки правописания исправлены без комментариев. В тех местах, где дневник вела Эйлин, их заметно меньше. Людей, обозначенных инициалами, я в меру сил постарался идентифицировать и дать расшифровки в квадратных скобках, например: А[врил], Б[илл]. Там, где Оруэлл перепечатывал дневник, отмечены лишь несколько интересных разночтений. Поправки, сделанные его рукой в машинописных текстах, учтены без комментариев. Подробности можно найти в двадцатитомном Полном собрании сочинений Оруэлла (Complete Works of George Orwell). Отсылки к Полному собранию в сносках отмечены буквами CW с номерами тома и страниц. Здесь сноски существенно расширены по сравнению с Полным собранием.

Глубокая благодарность Фонду наследственного имущества Оруэлла, в частности Ричарду Блэру, Биллу Хэмилтону и Биллу Ферлонгу, хранителю архива в Библиотеке специальных собраний Университетского колледжа Лондона, за разрешение опубликовать дневники в таком виде. Я также очень благодарен Майре Джонс за пристальное чтение корректуры.

И последнее: притом что Оруэлл был решительно против написания его биографии, эти дневники, в сущности, описывают его жизнь и мнения на протяжении многих лет.

Собственные примечания Оруэлла даны в постраничных сносках. Также внизу страниц идут немногочисленные комментарии переводчиков и редактора русского издания. Примечания составителя помещены для удобства по возможности близко к самому тексту.

Уборка хмеля
Дневник 25 августа 1931 – 8 октября 1931

Джордж Оруэлл родился 25 июня 1903 года в Мотихари, Бенгалия; отец – Ричард Уолмси Блэр, сотрудник Опиумного департамента британской колониальной администрации; мать – Ида Блэр. При крещении был наречен Эриком Артуром. У него была старшая сестра Марджори. В 1904 году дети переехали в Англию и поселились в Хенли-на-Темзе. Снова он увидел отца летом 1907 года, когда тот приехал в отпуск. Младшая сестра Аврил родилась 6 апреля 1908 года. В 1912 году, когда отец вышел в отставку, семья переехала в Шиплейк, Оксфордшир; там Оруэлл подружился с семейством Баддикомов, в особенности со старшей дочерью Джасинтой. Карту района, где они жили и играли, можно найти в книге Джасинты Баддиком «Эрик и мы» (Eric&Us. См. в особенности второе издание с послесловием Дайони Венеблс, 2006). Сначала с Оруэллом занимались англиканские монахини, потом его отдали в приготовительную школу Св. Киприана в Истбурне (которую он ненавидел и описал в знаменитом эссе «О радости детства…» (Such, Such Were the Joys). Там он написал два патриотических стихотворения, они были опубликованы в газете Henley and South Oxfordshire Standard). Затем, получив стипендию, он проучился семестр в Веллингтонском колледже, после чего королевским стипендиатом поступил в Итон. После Первой мировой войны семья Блэров переехала в Саутуолд на побережье Суффолка.

С октября 1922 года до декабря 1927-го Оруэлл служил в Индийской имперской полиции в Бирме. Этот опыт нашел отражение в романе «Дни в Бирме» и двух самых важных ранних эссе: «Убийство слона» и «Казнь через повешение». Вернувшись в Англию в отпуск, он уволился – отказался от неплохо оплачиваемой работы ради того, чтобы стать писателем и зарабатывать чем придется. Он бродяжничал, несколько раз совершал вылазки в лондонский Ист-Энд, чтобы узнать жизнь бедняков и побыть в их шкуре. С весны 1928 года до декабря 1929-го поначалу он жил в рабочем районе Парижа на деньги, оставшиеся от Бирмы, и написал и опубликовал несколько статей. Кроме того, он написал роман или два (его сообщения на этот счет расходятся), но уничтожил их, о чем впоследствии сожалел. Его первые статьи – все, кроме одной, опубликованные во второстепенных парижских журналах, дают представление о его литературных интересах: цензура, безработица, империалистическая эксплуатация, литература (эссе о Джоне Голсуорси), популярная культура. Остаток сбережений у него украли, и некоторое время он работал в отвратительной кухне внешне шикарного отеля, а потом вернулся в Англию. Он поселился с родителями в Саутуолде и там написал первый вариант будущей книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», писал рецензии для журнала «Адельфи», продолжал бродяжничать и жить среди нищих. Осенью 1931 года он отправился в Кент убирать хмель, и в этом первом дневнике запечатлен его опыт. Дневник печатается здесь по машинописному варианту, законченному Оруэллом 10 октября 1931 года. Копию его он послал своему другу Деннису Коллингсу в Саутуолд. Коллингс (1905–2001) был антропологом, в 1934 году он стал помощником куратора Музея Раффлза в Сингапуре. Когда Сингапур захватили японцы, Коллингс бежал на Яву, но там был схвачен и посажен в лагерь. Оруэлл писал 22 января 1946 года, что видел его по возвращении и, «кажется, его заключение не было беспросветно страшным – он был переводчиком в лагере» (CW, XVIII, p. 53). Оруэлл предполагал показать текст их общему другу Коллетту Крессуэлу Пуллейну, барристеру в Йоркшире, и Элеоноре Джейкс, к которой испытывал нежные чувства, но она вышла замуж в 1934 году за Коллингса. Оруэлл написал еще и статью «Уборка хмеля», которая была напечатана 17 октября 1931 года в еженедельнике The New Statesman and Nation под фамилией Эрика Блэра (CW, X, pp. 233–5); в статье была использована часть дневника. Уборкой хмеля занимается какое-то время Дороти Хейр в романе «Дочь священника» (гл. II).

Уборка хмеля. Дневник

25.8.31

Вечером 25-го отправился из Челси с 14 ш.² на руках и пошел в ночлежку Лью Ливи на Вестминстер-Бридж-роуд. Она почти не изменилась за три года, только кровати теперь почти все стоят шиллинг, а не девять пенсов. Виной тому вмешательство СЛГ, постановившего (в интересах гигиены, как обычно), что кровати в ночлежках должны отстоять одна от другой дальше. Есть целый ряд таких законов относительно ночлежек³, но нет и не будет закона о том, чтобы кровати были мало-мальски удобны. Смысл этого закона: кровати должны отстоять одна от другой на три фута, а не на два, и потому они на три пенса дороже.

26.8.31

На следующий день я пошел на Трафальгарскую площадь и устроился у северной стены, где собирается нищий люд Лондона. В это время года меняющееся население площади насчитывает 100–200 человек (процентов десять из них – женщины); некоторые рассматривают ее как свой дом. Еду добывают, регулярно побираясь (на Ковент-Гардене¹ в 4 утра – побитые фрукты, кроме того, в женских монастырях по утрам, поздно вечером в ресторанах, роются в урнах и т. д.), «стреляя» у покладистых с виду прохожих себе на чай. Чай здесь пьют во всякое время: один предоставляет барабан, другой – сахар и т. д. Молоко сгущенное, 2,5 п. банка. Пробиваешь в ней ножом две дырки, одну прижимаешь к губам и дуешь; из другой тянется густая сероватая струйка. Потом дырки затыкают жеваной бумагой, и банка живет еще несколько дней, обрастая пылью и грязью. Горячую воду выпрашивают в кафе или ночью кипятят на кострах, но это приходится делать украдкой: полиция запрещает. Встречал людей, которые проводили на площади шесть недель без перерыва и выглядели не так уж плохо, разве что были неописуемо грязны. И как всегда, среди нищих большая доля ирландцев. Время от времени эти люди наведываются домой и, кажется, даже не думают платить за дорогу, плывут зайцами на малых грузовых судах, команда смотрит на это сквозь пальцы.

Я хотел переночевать в церкви св. Мартина², но, судя по рассказам, там допрашивает с пристрастием женщина по прозвищу Мадонна, так что решил ночевать на площади. Оказалось не так плохо, как я ожидал, но из-за холода и полицейских не мог сомкнуть глаз, да и никто, кроме нескольких закаленных бродяг, тоже не пытался уснуть. Скамеек хватало человек на пятьдесят, остальным приходилось сидеть на земле, что, конечно, запрещено законом. Каждые несколько минут раздавался крик: «Атас, полиция!» – и шел полицейский, тряс спящих и заставлял подняться с земли. Как только он проходил, мы опять пробовали прикорнуть, и продолжалась эта игра с восьми вечера до трех часов ночи или четырех утра. После полуночи стало так холодно, что приходилось подолгу ходить, чтобы согреться. В эти часы улицы жутковаты, безмолвны и пустынны и светло почти как днем из-за ярких фонарей, придающих всему мертвенный оттенок, словно Лондон – это труп города. В четвертом часу я с еще одним человеком пришел на газон позади плац-парада Гвардии и увидел проституток, лежащих с мужчинами в ледяном тумане и росе. На площади всегда обретаются проститутки; здесь были незадачливые, которые не смогли заработать на ночлег. Ночью одна из этих женщин лежала на земле и горько плакала: мужчина ушел, не заплатив ей положенных шести пенсов. А к утру они не получают даже шести пенсов, разве что чашку чаю или сигарету. Около четырех кто-то раздобыл связку газет; шесть или восемь мы постелили на скамью, остальными упаковались в большие кули, и они согревали нас, пока не открылось кафе «Стюартс» на Сент-Мартинс-лейн. У Стюарта ты можешь сидеть от пяти до девяти с одной чашкой чая (иногда с одной чашкой на троих или четверых), и разрешается спать, положив голову на стол, до семи утра – в семь хозяин вас будит. Там собирается пестрая публика – бродяги, грузчики с Ковент-Гардена, утренние дельцы, проститутки – и постоянно случаются ссоры и драки. В этот раз старая уродливая женщина, жена грузчика, поносила двух проституток, потому что они могли позволить себе завтрак лучше, чем у нее. После каждого поданного им блюда она возмущенно выкрикивала: «Вот еще одно за случку! Копченой селедки на завтрак не кушаем, девочки? Чем, думаете, она заплатила за пончики? Этот негр поимел ее за шесть пенни» и т. д., и т. д., но проститутки почти не обращали внимания.

27.8.31

Около восьми утра мы все побрились у фонтанов Трафальгарской площади, и бо́льшую часть дня я провел за чтением Eugenie Grandet³, единственной книги, которую взял с собой. Вид французской книги вызвал обычные комментарии: «Ага, французская? Смачная, небось?» и т. п. Видимо, большинство англичан не представляют себе французской книжки без порнографии. Здесь нищие, кажется, читают только книги типа романов о Буффало Билле. У каждого бродяги есть с собой такая, и это что-то вроде общей библиотеки – они меняются книгами, когда попадают в работный дом.

На другое утро мы собирались отправиться в Кент, и я решил поспать на кровати – пошел в ночлежку на Саутуарк-Бридж-роуд. Стоит семь пенсов, одна из немногих в Лондоне, и удобства соответственные. Кровати пять футов длиной, без подушек (под голову кладут свернутое пальто), населены блохами и клопами. Кухня в маленьком вонючем подвале; в нескольких футах от уборной, за столом с засиженными мухами пирожками на продажу, сидит дежурный. Крыс столько, что из-за них специально держат несколько кошек. Жильцы, по-моему, докеры, публика, мне показалось, неплохая. Среди них был парень, бледный, чахоточного вида, очевидно рабочий и любитель поэзии. Он повторял с большим чувством:

 
Так вещает о весне
Кукушкин отклик, нежный зов
В пустынной дальней стороне
Гебридских островов⁴.
 

Остальные не очень над ним смеялись.

28.8.31

На следующий день, во второй половине, вчетвером отправились на уборку хмеля. Самым интересным из спутников был молодой человек по прозвищу Рыжий; мы по-прежнему вместе, когда я это пишу. Это сильный, атлетичный молодой человек двадцати шести лет, почти неграмотный и совсем глупый, но смелый, готов на любую проделку. За последние пять лет, когда не сидел в тюрьме, наверное, не было дня, чтобы он не нарушил закон. Мальчишкой он три года провел в Борстале⁵, вышел, в восемнадцать лет, после удачной кражи со взломом, женился и вскоре после этого поступил на службу в артиллерию. Жена умерла; через недолгое время у него случилось несчастье с левым глазом, и его уволили. Ему предложили на выбор пенсию или единоразовую сумму, он, конечно, выбрал единоразовую и спустил за неделю. После этого опять занялся грабежами и шесть раз сидел в тюрьме, но не подолгу: попадался на мелких делах; одно или два принесло ему £500. Со мной как с партнером совершенно честен, но вообще готов украсть все, что плохо лежит. Сомневаюсь, что он был умелым вором: будучи глуп, он не мог оценить риск. Очень жаль: он мог бы, если бы захотел, прилично зарабатывать на жизнь. У него хорошие задатки уличного торговца, и он много раз торговал на комиссионной основе, но, когда выдавался удачный день, сразу удирал с выручкой. У него талант добиваться скидок: например, всегда может уговорить мясника, чтобы отдал ему фунт съедобного мяса за два пенса. И в то же время совершенный дурак в отношении денег, не способен отложить полпенса. Любит петь песни типа «Серый домик на Западе»⁶ и говорит о покойной жене и матери со слащавой сентиментальностью. Представляется мне довольно типичным мелким преступником.

Что до двух остальных, один – двадцатилетний парень, прозвище – Молодой Рыжий. Молодой малый, симпатичный, но рос сиротой, совсем необразованный, последний год прожил большей частью на Трафальгарской площади. Другой – маленький ливерпульский еврей восемнадцати лет, беспризорник. Не помню, чтобы кто-нибудь был противнее мне, чем этот парень. Неразборчив в еде, как свинья, вечно рылся в урнах, лицом походил на какого-то грязного зверька-падальщика. Его разговоры о женщинах и выражение лица при этом были непристойны до омерзительности, почти до тошноты. Мы не могли убедить его помыться, мыл он только нос и маленький участок вокруг носа и небрежно заметил, что на нем живут несколько пород вшей. Он тоже был сиротой и бродяжничал чуть ли не с младенчества.

Теперь у меня оставалось примерно 6 ш.⁷, и, прежде чем двинуться дальше, мы купили так называемые одеяла за 1 ш. 6 п. и выпросили несколько жестяных банок – для котелков. Единственная надежная банка в этом качестве – двухфунтовая жестянка из-под нюхательного табака, и раздобыть ее непросто. У нас были хлеб, маргарин, чай и несколько ножей, вилок и пр., украденных в разное время в «Вулвортсе». За два пенса доехали на трамвае до Бромли, там «разбили бивак» на свалке, дожидаясь еще двоих, но они так и не появились. Когда стемнело, ждать перестали, но искать хорошее место для ночлега было уже поздно, и пришлось ночевать в высокой сырой траве у края игровой площадки. Холод пронизывающий. У нас было два тонких одеяла на четверых, разжигать костер было небезопасно, кругом дома, и лежали мы на склоне, так что время от времени кто-то скатывался в канаву. Унизительно было видеть, как остальные, все моложе меня, крепко спят, несмотря на неудобства, я же глаз не могу сомкнуть всю ночь. Чтобы нас не арестовали, пришлось уйти до рассвета, и только через несколько часов нам удалось добыть горячей воды и позавтракать.

29.8.31

Пройдя милю-другую, мы набрели на сад, и кое-кто из наших вошли туда и стали воровать яблоки. Изначально я не был к такому готов, но понял, что должен либо действовать так же, либо уйти от них; поэтому присоединился к ним. Но в первый день яблок не крал, а только «стоял на шухере». Мы двигались приблизительно в направлении Севеноукса и к обеду украли больше десятка яблок и слив и пятнадцать фунтов картошки. По дороге, когда попадалась булочная или кафе, некоторые заходили и просили еды; набралось порядочно поломанного хлеба и кусочков мяса. Когда остановились, чтобы разжечь костер и пообедать, появились двое бродяг-шотландцев, воровавших яблоки в соседнем саду; долго с нами разговаривали. Разговоры вертелись вокруг секса – в гнусном тоне. Бродяги отвратительны, когда говорят на эти темы: нищета лишает их женщин, и сознание их отравлено непристойностью. Просто похотливые люди еще выносимы, но похоть, не находящая разрешения, чудовищно портит людей. Они напоминают мне собак, завистливо кружащих около пары, занятой случкой. Молодой Рыжий рассказывал, как он и еще несколько человек на Трафальгарской площади обнаружили «педа», голубого. Они тут же напали на него, отняли 12 ш. 6 п – все, что у него было, – и потратили на себя. Видимо, считали, что это правильно – ограбить, раз он голубой.

Мы продвигались очень медленно, потому что Молодой Рыжий и еврей не привыкли много ходить и без конца останавливались в поисках объедков. Один раз еврей собрал с земли растоптанную жареную картошку и съел. Дело шло к вечеру, и мы решили идти не в Севеноукс, а к работному дому в Айд-Хилле: шотландцы сказали нам, что условия там лучше, чем обычно изображают. За милю до ночлежки мы остановились, чтобы выпить чаю, и помню, как джентльмен с машиной любезнейшим образом помог нам найти дрова для костра и каждому дал по сигарете. Потом мы пошли к ночлежке и по дороге наломали жимолости в подарок коменданту⁸. Мы подумали, что он расположится к нам и позволит уйти завтра утром: по воскресеньям бродяг обычно не отпускают из ночлежки. Однако, когда мы пришли туда, комендант сказал, что должен задержать нас до утра вторника. Выяснилось: хозяин настаивает, чтобы каждый бродяга отработал один день, но и слышать не хочет о том, чтобы работали в воскресенье; в воскресенье должны отдыхать, трудиться – в понедельник. Молодой Рыжий и еврей решили остаться до вторника, а мы с Рыжим пошли ночевать на краю парка, около церкви. Холод был жуткий, но все же легче, чем накануне, потому что у нас было много дров и мы могли развести костер. На ужин Рыжий выпросил у местного мясника почти два фунта колбасы. Субботними вечерами мясники всегда очень щедры.

30.8.31

Утром нас застал и прогнал – но не очень грубо – священник, пришедший на утреннюю службу. Мы пошли дальше, через Севеноукс к Силу; встречный посоветовал нам попроситься на работу на ферме Митчелла тремя милями дальше. Мы пришли туда, но фермер сказал, что не может взять нас на работу: у нас нет жилья, а тут рыщут государственные инспекторы и следят, чтобы сборщики хмеля имели «надлежащее жилье». (Между прочим, эти инспекторы⁴ в нынешнем году не дали получить работу на хмеле сотням безработных людей. Не располагая «надлежащим жильем» для сборщиков хмеля, фермеры могли нанимать только местных, у которых есть свой дом.) На одном из полей Митчелла мы украли примерно фунт малины, пошли дальше и предложили свои услуги фермеру по фамилии Кронк; он дал нам тот же ответ, но мы унесли пять или десять фунтов картофеля с его поля. Двинувшись в направлении Мейдстоуна, повстречались со старой ирландкой, которую Митчелл на работу взял потому, что у нее якобы есть жилье в Силе, хотя на самом деле не было. (Она спала у кого-то в садовом сарае. Пробиралась туда в темноте и уходила до рассвета.) В одном доме нам дали горячей воды, ирландка выпила с нами чаю и поделилась едой: ей надавали лишнего. Мы были этому рады, у нас оставалось всего два с половиной пенса и почти ничего съестного. Начинался дождь, мы пошли на ферму возле церкви и попросили пустить нас в коровник. Фермер с семьей собирались на вечернюю службу, и они возмущенно ответили, что, конечно, не могут нас пустить. Тогда мы устроились в крытых кладбищенских воротах, надеясь, что при виде грязных, усталых людей молящиеся поделятся несколькими медяками. Ничего нам не подали, но после службы Рыжий разжился у священника приличными фланелевыми брюками. В воротах было очень неуютно, мы промокли, табак кончился, а прошли мы двенадцать миль; но, помню, были веселы и все время смеялись. Ирландка (ей было шестьдесят лет, и, по-видимому, всю жизнь бродяжничала), необыкновенно веселая тетка, знала массу историй. Рассказывала, где ей приходилось ночевать: однажды холодной ночью забралась в свинарник и согревалась, прижавшись к старой свиноматке.

Стемнело, дождь не переставал, и мы решили поискать пустой дом для ночлега, но сперва пошли к бакалейщику и купили фунт сахара и две свечи. Пока я покупал, Рыжий украл с прилавка три яблока, а ирландка – пачку сигарет. Они придумали это заранее и мне об этом не сказали, чтобы использовать мой наивный вид как прикрытие. После долгих поисков нашли недостроенный дом и влезли через окно, не закрытое строителями. Спать на голом полу было дьявольски жестко, но все же теплее, чем на улице, и мне удалось два-три часа подремать. Поднялись еще до рассвета и, как условились, встретились с ирландкой в ближнем лесу. Шел дождь, но Рыжий умел развести костер чуть ли не в любых условиях, мы вскипятили чай и испекли картошку. Когда рассвело (1.9.31), ирландка отправилась на работу, а мы с Рыжим пошли к ферме Чамберса, в миле или двух, просить работу. Когда мы пришли на ферму, там в это время вешали кошку – ни о чем подобном я даже не слышал. Управляющий сказал, что, наверное, сможет дать нам работу, и велел подождать; мы прождали с восьми утра до часу, и в результате он сообщил, что работы для нас все-таки не нашлось. Мы ушли, наворовав яблок и мелких черных слив, и двинулись по дороге на Мейдстон. Около трех остановились пообедать и сварили джем из украденной накануне малины. Где-то там, помню, в двух домах нам отказали в холодной воде, потому что «хозяйка не велит нам что-либо давать бродягам». Рыжий увидел неподалеку джентльмена с машиной, расположившегося поесть на природе, и пошел попросить у него спичек: у приехавших на пикник выгодно просить, сказал он, у них всегда остается что-то не съеденное. И в самом деле, джентльмен дал остаток сливочного масла и разговорился с нами. Он был так дружелюбен, что я забыл включить свой простонародный лондонский выговор. Он внимательно посмотрел на меня и сказал: как тяжело, должно быть, человеку моего сорта… и т. д. Потом он сказал: «Слушайте, вас не обидит? Вы не против взять это?» «Это» был шиллинг, на него мы купили табаку и впервые за день закурили. За все наше путешествие нам впервые дали денег.

Мы шли в направлении Мейдстоуна, но не успели пройти двух-трех миль, как хлынул дождь, и левый башмак сильно натирал мне ногу. Я три дня не снимал башмаки, за последние пять ночей поспал хорошо если часов восемь, так что не готов был провести еще одну ночь на воздухе. Мы решили идти к работному дому в Уэст-Моллинге, до которого было миль восемь, и, если повезет, подсесть к кому-нибудь в машину. Мы сигналили, наверное, сорока грузовикам – никто нас не брал. Теперь водители боятся сажать, потому что такие пассажиры не застрахованы и в случае дорожного происшествия шофера выгонят с работы. В конце концов нас подобрали и высадили в двух милях от места; мы добрались туда в восемь вечера. Перед воротами нам встретился старый глухой бродяга, он собирался ночевать под проливным дождем: прошлую ночь он провел в работном доме, и, если явится опять, его задержат на неделю. Он сказал, что на ферме Блеста поблизости нам могут дать работу, а из работного дома выпустят, если скажем там, что работу уже нашли. Иначе нам придется задержаться на целый день или же «махнуть через стену», когда комендант не видит. Бродяги часто так делают, но пожитки надо припрятать снаружи, а в такой дождь – невозможно. Мы вошли, и оказалось (если Уэст-Моллинг типичен): работные дома заметно улучшились с тех пор, как я побывал в таком последний раз⁵. В ванной было чисто и порядок, нам дали по чистому полотенцу. Но еда все та же: хлеб и маргарин; мы простодушно спросили, что такое мы пьем, чай или какао⁶, чем вызвали гнев коменданта. У нас были кровати с соломенными тюфяками и много одеял, и оба спали как убитые.

Утром нам приказали работать до одиннадцати, убирать одну из спален. Как обычно, работа была чистой формальностью. (Я ни разу всерьез не работал в таком приюте и никогда не видел, чтобы кто-нибудь работал.) В спальне было пятьдесят тесно стоящих кроватей и висел теплый запах фекалий, от которого, кажется, нельзя избавиться ни в одной ночлежке. Там был слабоумный нищий, тяжеловес с маленьким рылоподобным личиком и кривой улыбкой. Он очень медленно опорожнял ночные горшки. Все работные дома похожи один на другой, и есть что-то отвратительное в их атмосфере. От одной мысли об этих немолодых людях с серыми лицами, ведущих тихую, обособленную жизнь в запахе ватерклозета и практикующих гомосексуализм, мне становится тошно. Но передать то, что я чувствую, сложно – все это связано с запахом работного дома.

В одиннадцать нас отпустили, по обыкновению с ломтем хлеба и сыром, и мы отправились к ферме Блеста, за три мили; но добрались туда только к часу, остановившись по дороге, чтобы нагрести в саду мелких черных слив. Когда мы пришли на ферму, бригадир сказал, что ему нужны сборщики хмеля, и сразу послал нас в поле. У нас оставалось всего три пенса, и вечером я написал домой письмо с просьбой прислать мне десять шиллингов. Они пришли через два дня, и за это время нам было бы нечего есть, если бы нас не подкармливали другие сборщики. После этого почти три недели мы убирали хмель, и разные стороны этого дела я лучше опишу отдельно.

X 2.9.31 до 19.9.31⁷

Хмелю нужна опора – жерди или проволока футов в десять высотой; сажают его рядами, в ярде или двух один от другого. Сборщик должен просто сорвать плеть и собрать шишки в корзину, стараясь, чтобы туда не попали листья. На практике, конечно, этого избежать нельзя, опытные сборщики, чтобы увеличить объем, подкладывают столько листьев, сколько вытерпит фермер. Навыками сбора овладеваешь быстро; трудности – три: весь день стоишь (обычно мы проводили на ногах десять часов в день), тля и повреждение рук. От сока хмеля руки становятся черными, как у негра, смыть можно только илом⁸, а через день или два кожа трескается, стебли своими колючками режут ладони. По утрам, когда порезы еще не открылись, руки причиняли мучительную боль, и даже сейчас, когда я это печатаю (10 октября), следы видны. Большинство людей, убирающих хмель, занимаются этим ежегодно с детства, работают с молниеносной быстротой и знают разные хитрости: например, встряхивают корзину, чтобы шишки легли более рыхло, и т. д. Успешнее всего работали семьи, где двое или трое взрослых обирали плети, а пара детей подбирала опавшие шишки и снимала со случайно оставленных стеблей. Законы о детском труде не принимаются в расчет, и детей гоняют почем зря. Женщина по соседству с нами, типичная старорежимная жительница Ист-Энда, понукала внуков, как рабов («Пошевеливайся, Роз, ленивая девчонка, подбирай живее. Смотри, доберусь до тебя, надеру задницу»), покуда дети, лет шести и десяти, не падали на землю и тут же не засыпали. Но работа им нравилась и, думаю, была не вреднее школы.

Дорога на Уиган-Пирс
Дневник 31 января 1936 – 25 марта 1936

Второго декабря 1943 года Оруэлл принял участие в трансатлантической радиопередаче «Отвечаем на ваши вопросы». Его спросили об Уиган-Пирсе. Вот его ответ:

Боюсь, я должен сказать вам, что Уиган-Пирс не существует. Я специально поехал, чтобы увидеть его, в 1936 году – и не смог его найти. Но когда-то он существовал и, судя по фотографиям, длиной был около двадцати футов.

Уиган расположен посреди горнопромышленного района, и, хотя в некоторых отношениях это очень приятное место, живописным его не назовешь. Пейзаж его – терриконы, подобные горам на Луне, грязь, сажа и т. д. Уиган ничем не хуже полусотни других мест, но почему-то его всегда клеймят как символ уродства индустриальной зоны. Когда-то на одном из илистых каналов, что проходят через город, была ветхая деревянная пристань; кто-то в шутку назвал ее Уиган-Пирсом. Шутка разошлась по городу, ее подхватили комики мюзик-холлов, и благодаря им Уиган-Пирс стал притчей во языцех, хотя сам причал был давно разрушен (CW, XVI, p. 11).

Дневник

31 января 1936 – 25 марта 1936

Оруэлл написал несколько вариантов будущей книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», поменяв порядок событий (первоначально лондонская часть предшествовала парижской); в результате книгу отвергли издательство «Джонатан Кейп» и Т. С. Элиот, главный редактор издательства «Фейбер и Фейбер» (так же, как впоследствии оба отвергнут «Скотный двор»). Оруэлл отказался от дальнейших попыток. Однако его приятельница миссис Синклер Фирз послала рукопись человеку, который станет в дальнейшем литературным агентом Оруэлла, – Леонарду Муру из агентства «Кристи и Мур». Мур убедил Виктора Голланца издать книгу. Оруэлл хотел опубликовать ее анонимно, во-первых, потому, что его экскурсия «на дно» могла расстроить родителей, а во-вторых, как он признался своему другу сэру Ричарду Ризу (редактору журнала «Адельфи», с которым сотрудничал), он испытывал суеверный страх, что, если его настоящее имя появится в печати, какой-нибудь враг может «навести на него порчу». Но Голланц очень хотел, чтобы автор был указан, и в конце концов Оруэлл предложил несколько имен, среди них – «Джордж Оруэлл». В некоторых других ситуациях и для друзей он останется Эриком Блэром, но с этого времени его сочинения, кроме некоторых текстов для Би-би-си, будут выходить под именем «Джордж Оруэлл». «Фунты лиха в Париже и Лондоне» Голланц выпустил 9 января 1933 года, и через шесть месяцев книга вышла в Нью-Йорке.

С апреля 1932 года по июль 1933-го Оруэлл преподавал в частной школе для мальчиков 11–16 лет «Готорнс» в Хэйсе, Мидлсекс. К Рождеству 1932 года он написал для учеников пьесу «Карл II». Осенью 1933 года он преподавал в школе чуть получше – в колледже «Фрейз». Но в декабре заболел пневмонией и оставил преподавание. С января по октябрь 1934 года он жил с родителями в Саутуолде. «Дни в Бирме» сначала были опубликованы в Нью-Йорке (25 октября 1934 года), а затем – с изменениями, чтобы застраховать автора от обвинений в клевете, – Виктором Голланцем 24 июня 1935 года. В Саутуолде он написал «Дочь священника» (издана 11 марта 1935 года и в Нью-Йорке 17 августа 1936-го). С октября 1934 года до января 1936-го Оруэлл работал на неполной ставке продавцом книжного магазина в Хэмпстеде. За это время он написал «Да здравствует фикус!», где герой, начинающий поэт, работает в книжном магазине.

Оруэлл отправился в Уиган 31 января 1936 года; в тот же день он сделал первую запись в дневнике и написал Виктору Голланцу. Юрист Голланца Гарольд Рубинстайн (тоже писатель, драматург и критик) желал удостовериться, что рекламное объявление, данное Оруэллом в «Да здравствует фикус!», не было «основано ни на каком реальном или узнаваемом объявлении». Заверив его в этом, Оруэлл ошибочно заключил, что все возможные вопросы относительно клеветы или диффамации решены и можно отправлять книгу в набор, а самому ему – заняться следующей работой: изучить, по предложению Голланца, условия жизни в так называемом «районе экономического бедствия» на севере Англии. По недоразумению считалось, что Оруэллу было выдано авансом £500 для поездки на север. Как установлено теперь, это предположение было ошибкой. Кроме того, оно находится в противоречии с тем общеизвестным фактом, что Голланц никогда не выдавал своим авторам крупных авансов.

Его нищенское существование во время этой экспедиции свидетельствует о том, что финансовой поддержки у него почти не было. Недавно Дж. Д. Тейлор установил, что даже 29 октября 1936 года Виктор Голланц в письме литературному агенту Оруэлла Леонарду Муру утверждал, что не знает, над чем работает Оруэлл. А Оруэлл к этому времени почти закончил книгу «Дорога на Уиган-Пирс».

В работе над книгой Оруэлл использовал свои дневники, но, кроме того, изучал значительное количество источников – многие из этих документов сохранились. Репринты этих материалов и другие данные можно найти в 10-м томе Полного собрания сочинений Оруэлла (CW, X, pp. 538–584). Возможно, Оруэлл печатал дневник, будучи на севере: при нем была машинка, на которой он писал письма. Машинопись дневника состоит из двух частей с отдельной нумерацией (с. 1–36 – с 31 января по 5 марта включительно; с. 1–25 с заглавием «Дневник» – за оставшийся период). Так что напечатан дневник, по крайней мере его вторая часть, возможно, был позже, и возможно, что часть исходного – рукописного – текста перепечатала жена Оруэлла Эйлин. В машинописном варианте есть изменения по сравнению с рукописью; здесь отмечены лишь самые существенные. Мелкие ошибки исправлены без комментариев.

Оруэлл приводит детали своих расходов по дороге на север и во время пребывания там. Даются они, конечно, в «старых деньгах», когда цены были гораздо ниже сегодняшних. Для удобства: в шиллинге было 12 пенсов, в фунте – 20 шиллингов (т. е. фунт равнялся 240 пенсам). Два полпенни составляли пенс, фартинг равнялся четверти пенса. Дать сегодняшний эквивалент ценам 1936 года (т. е. спустя семьдесят лет) трудно, но в грубом приближении тогдашние цены можно умножить на 40. Однако надо иметь в виду, что это лишь оценка в среднем: на некоторые товары цены выросли многократно больше, чем в сорок раз, а на некоторые – меньше.

Примечания либо следуют за днем, к которому они относятся, либо включены в удобное место дневниковой записи этого дня. Примечания Оруэлла отмечены символами (которыми пользовался он сам); примечания составителя – цифрами.

31.1.36

Поездом в Ковентри, по плану. Пансион «ночлег и завтрак», паршивый, 3 ш. 6 п. В холле сертификат в рамке, удостоверяющий, что (Джон Смит) удостоен ранга Primo Buffo¹⁷. В комнате две кровати; одному за комнату – 5 ш. Запах, как в обычных ночлежках. Слабоумная служанка с громадным телом, маленькой головой и валиками жира на затылке, странно напоминающими ветчину.

1.2.36

Паршивый завтрак с йоркширским коммивояжером. Прошел 12 миль до окраины Бирмингема; сел в автобус до Булл-Ринга (очень похож на рынок в Норидже), приехал в час дня. Ланч в Бирмингеме и автобусом до Стоурбриджа. Прошел 4–5 миль до молодежного хостела в Кленте. Почва везде красная. Яркие зяблики, снегири и самцы куропаток тихонько токуют. Кроме деревни Мериден¹⁸, между Ковентри и Бирмингемом редко увидишь приличный дом. К западу от Бирмингема на холмах обычная деревенская цивилизация. Весь день то и дело дождь.

Пройдено 16 миль. Расходы на транспорт 1 ш. 4 п. На еду 2 ш. 3 п.

2.2.36

Уютная ночевка в хостеле, я один на весь дом. Одноэтажное здание с огромной коксовой печью жарко натоплено. Плата – 1 ш. за кровать, 2 п. – за печь, пенсы в газовый счетчик за готовку. В хостеле продается хлеб, молоко и т. д. Нужен свой спальный мешок, но одеяла, матрас и подушки выдаются. Утомительный вечер: пришел сын коменданта и, вероятно, из любезности предложил сыграть в пинг-понг – под конец я едва держался на ногах. Утром долгий разговор с комендантом: держит домашнюю птицу, коллекционирует стеклянную и оловянную посуду. Рассказал, как во Франции, в 1918 году, двигаясь за отступавшими немцами, награбил ценнейшего стекла, но оно было обнаружено и, в свою очередь, отнято дивизионным генералом. Показал мне очень интересные японские картинки с явными следами европейского влияния – отцовские трофеи какой-то морской экспедиции года 1860-го.

В 10 утра отправился пешком до Стоурбриджа, сел в автобус до Вулверхемптона, бродил по местным трущобам, поел и прошел 10 миль до Пенкриджа. Вулверхемптон кажется страшноватым местом. Панорамы убогих домишек, все еще окутанных ползучим дымом, хотя день воскресный, а вдоль железной дороги громадные валы глины и конические дымоходы – вереницы «гончарных труб»¹⁹. Пешком от Вулверхемптона до Пенкриджа, утомительно, всю дорогу под дождем. Обычная цивилизация коттеджей, почти непрерывно тянущихся от одного города до другого. В Пенкридже около 4.30 остановился, чтобы выпить чая. Душное маленькое кафе с хорошим камином. Маленький морщинистый пожилой мужчина и необъятная женщина лет 45 с короткой стрижкой цвета пакли и без передних зубов. Оба сочли меня героем, если хожу в такую погоду. Пил с ними чай en famille¹². В четверть шестого вышел, прошел мили две и оставшиеся четыре до Стаффорда проехал в автобусе. Пошел в гостиницу для непьющих, думая, что будет дешево, но ночлег и завтрак – 5 ш. Обычная жуткая комната, саржевые простыни, сероватые, как обычно, и с запашком. Пошел в ванную – там коммивояжер проявляет в ванне снимки. Убедил его убрать их и помылся, после чего обнаружил, что сильно стер ноги.

Пройдено около 16 миль. На транспорт потрачено 1 ш. 5 п., на еду 2 ш. 8½ п.

3.2.36

Вышел в 9 утра, автобусом до Хенли. Обошел Хенли и часть Берслема. Жуткий холод, резкий ветер, ночью выпал снег; почернелый снег лежит почти повсюду. Хенли и Берслем – из самых ужасных мест, какие мне доводилось видеть. Лабиринты маленьких закопченных домов, и среди них торчат из земли, извергая дым, гончарные трубы, похожие на огромные бутылки бургундского. Повсюду признаки нищеты и убогие лавчонки. Местами рукотворные пропасти, одна ярдов 200 шириной и примерно такой же глубины, с ржавыми вагонетками канатного подъемника на одном склоне, а на другом, почти отвесном, как сборщики морского укропа, несколько рабочих с кирками как будто бесцельно долбят стену, добывая глину. Дошел до Элдона, поел в пабе. Жуткий холод. Холмистая местность, великолепные виды, особенно когда уходишь восточнее и живые изгороди сменяются каменными стенками. Барашки выглядят более чахлыми, чем на севере. Дошел до озера Редьярд²⁰.

Озеро Редьярд (на самом деле водохранилище, питающее города гончаров) наводило уныние. Летом это курорт. Через каждые десять ярдов – жилые баржи и прогулочные лодки, все пустые, засиженные мухами: мертвый сезон. Объявления насчет рыбной ловли; но я пригляделся к воде, и похоже, что рыба здесь не водится. Ни души кругом, и пронизывающий ветер. Взломанный лед прибило к южному берегу, льдины качаются на волнах и позвякивают – более тоскливого звука не слышал. (Памятка: когда-нибудь вставить в роман, что среди льдин качается пустая пачка сигарет «Крейвен-А».)

С трудом нашел хостел, милей дальше. Опять один в комнате. Любопытнейший дом. Большое, мрачное, насквозь продуваемое здание, построенное около 1860 года по чьей-то прихоти в виде замка. Все комнаты, кроме трех или четырех, пустуют. Мили гулких каменных коридоров, никакого освещения, кроме свечей; готовят на коптящих керосинках. Страшный холод.

Осталось всего 2 ш. 8 п., так что завтра надо в Манчестер (пешком до Маклсфилда, оттуда автобусом), чтобы обналичить чек.

Пройдено 12 миль. Потрачено на транспорт 1 ш. 8 п., на еду 2 ш. 8 п.

4.2.36

Вылез из постели в таком холоде, что не мог попасть пуговицами в петли, пришлось сойти вниз и отогреть руки, чтобы одеться. Вышел около 10:30. Земля замерзла, как железо, ни ветерка, ярко светит солнце. Ни одной живой души. Озеро Редьярд замерзло за ночь. Дикие утки безутешно ходят по льду. Солнце поднимается, косыми красно-золотыми лучами заливает лед, ничего красивее не видел. Долго запускал камешки по льду. Зазубренный камень, скользя по льду, издает звук, в точности похожий на свист травника.

Прошагал 10 или 11 миль до Маклсфилда, оттуда автобусом в Манчестер. Сходил забрал письма, затем в банк, обналичить чек, но оказалось – закрыт: закрываются в 3 часа. Очень некстати: на руках у меня всего 3 п. Отправился в управление молодежных гостиниц, попросил их обналичить чек, но они отказались, затем в полицейский участок, попросил свести меня со стряпчим, чтобы он обналичил чек, – тоже отказали. Страшный холод. На улицах безобразные черные груды – окаменевший снег, покрытый сажей. Не хотелось бы провести ночь на улице. Добрался до бедного квартала (Честер-стрит), зашел в ломбард, хотел заложить дождевик, но сказали, что их больше не берут. Тогда сообразил, что могу заложить шарф, дали 1 ш. 11 п. Пошел в ночлежный дом – на Честер-стрит их было три, почти рядом.

Длинное письмо от Риза с советами, с кем встретиться и о чем поговорить – один, к счастью, в Манчестере.

Пройдено около 13 миль. Потрачено на транспорт 2 ш., на еду 10 п.

5.2.36

Пошел встретиться с Мидом²¹, но его не было на месте. Провел день в ночлежном доме. Похож на лондонские, 11 п. за кровать, отдельные спаленки вместо общих. «Заместитель» – калека, как это часто бывает. Отвратительный метод заваривать чай в жестяных чашках. Утром обналичил чек, но останусь в ночлежке, чтобы завтра утром увидеться с Мидом.

6–10.2.36

Остановился у Мидов на Бринтон-роуд, 49, Лонгсайт, Манчестер. Бринтон-роуд – район новостроек. Очень приличные дома с ванными и электричеством, квартирная плата, полагаю, 12–14 ш. Мид занимает какую-то должность в профсоюзе и участвует в редактировании «Лейборс нордерн войс» – эти люди связаны с изданием «Адельфи». Миды очень мило ко мне отнеслись. Оба из рабочего класса, с ланкаширским выговором, в детстве ходили в деревянных башмаках, но атмосфера в доме типичная для среднего класса. В который раз поражаюсь тому, что стоит рабочему человеку получить официальную должность в профсоюзе или включиться в политику лейбористов, как он, желая того или нет, приобщается к среднему классу, т. е., борясь с буржуазией, сам становится буржуазным. Твой образ жизни и твоя идеология неизбежно изменяются в соответствии с твоим доходом (в случае с М., полагаю, около £4 в неделю). Единственный спор у меня с Мидами – из-за того, что они называют меня «товарищ». Миссис Мид, как и следовало ожидать, не очень разбирается в политике, но, как положено жене, усвоила взгляды мужа. Она произносит слово «товарищ» с явной неловкостью. Меня поражает, насколько отличаются манеры здесь, на севере. Миссис М. с удивлением и даже неодобрением относится к тому, что я встаю, когда она входит в комнату, что вызываюсь помыть посуду и т. д. Она говорит: «Мальчиков положено обслуживать».

М. послал меня в другой конец Уигана встретиться с Джо Кеннаном²², электриком, видным деятелем социалистического движения. Кеннан тоже живет в приличном корпоративном доме (жилой комплекс Бич-хилл), но в нем гораздо больше осталось от рабочего. Очень невысокий, плотный, сильный человек, необыкновенно вежливый и гостеприимный, всячески хочет помочь. Его старший ребенок лежит наверху в постели (подозревают скарлатину), младший играет на полу с солдатиками и пушкой. Кеннан с улыбкой говорит: «Видите – а я считаю себя пацифистом». Он направил меня в помещение N. U. W. M.²³ с письмом секретарю, чтобы тот помог мне найти жилье в Уигане. Помещение это – страшная маленькая развалина, но дар небес для безработных: там тепло, газеты и т. д. Секретарь Падди Грейди – безработный шахтер. Высокий, худой человек лет 35, интеллигентный, хорошо информированный, горячо желает помочь. Холостяк, получает 17 ш. в неделю, физически в ужасной форме из-за многолетнего недоедания и отсутствия работы. Передние зубы почти все гнилые. В N. U. W. M. люди очень дружелюбны и, как только узнают, что я писатель и собираю факты об условиях жизни рабочих, стремятся снабдить меня информацией. Но не могу заставить их относиться ко мне как к совершенно равному. Обращаются ко мне либо «сэр», либо «товарищ».

11.2.36

Остановился на Уоррингтон-лейн, 72, в Уигане²⁴. Питание и жилье – 25 ш. в неделю. Делю комнату с другим жильцом (безработным железнодорожником), едим на кухне, моемся в раковине, в судомойне. Еда сносная, но неудобоваримая и в громадных количествах. Ланкаширский способ употреблять рубец (холодным, с уксусом) ужасен.

Семья. Мистер Хорнби, 39 лет, работал в шахте с 13 лет. Сейчас девять месяцев без работы. Крупный, светловолосый, неторопливый в движениях, очень мягкий, воспитанный человек; если задаешь ему вопрос, всегда думает, прежде чем ответить; начинает так: «По моему рассуждению…» Местный выговор мало заметен. Десять лет назад ему в левый глаз ударила струя угольной пыли и глаз практически ослеп. Его перевели на работу «наверху», но через какое-то время он снова спустился в шахту: там выше заработок. Девять месяцев назад начались неприятности с другим глазом (есть какое-то заболевание «ниастигм»²⁵ или что-то в этом роде, распространенное у шахтеров), и теперь он видит не дальше нескольких ярдов. Получает «компенсацию», 29 ш. в неделю, но уже говорят о переводе его на «частичную компенсацию» – 14 ш. в неделю. Зависит от того, признает ли его врач годным для работы, хотя работы, конечно, не будет – может быть, «наверху», но и такой мало. Если переведут на частичную компенсацию, может получать пособие, пока не кончатся продовольственные талоны.

Миссис Хорнби. На четыре года старше мужа. Ростом меньше пяти футов. Фигурой напоминает пивную кружку. Жизнерадостная. Очень невежественна, складывает 27 и 10, получается 31. Сильный акцент. Здесь, кажется, с определенным артиклем the обходятся двояко. Перед согласными его зачастую вообще опускают, а с гласными – присоединяют одним звуком к самому слову.

Сыну, «нашему Джо», только что исполнилось 15, и уже год работает в шахте. Сейчас – в ночную смену. Уходит на работу в 9 вечера, возвращается между семью и восемью утра, завтракает и ложится в постель, которую освободил другой жилец. Обычно спит до пяти или шести вечера. Начинал работать за 2 ш. 8 п. в день, прибавили до 3 ш. 4 п. – до фунта в неделю. Из них удерживаются (страховка и пр.) 1 ш. 8 п. в неделю, 4 п. – трамвай, на работу и обратно. Итого 16 ш. 4 п. – заработок за полную рабочую неделю. Летом, однако, будет неполное рабочее время. Довольно высокий, худой, мертвенно-бледный юноша, явно измотан работой, но в общем, кажется, доволен.

Том, двоюродный брат миссис Хорнби, холостяк, тоже снимает у них жилье – платит 25 ш. в неделю. Очень волосатый, с заячьей губой, человек тихий и недалекий. Тоже работает в ночную смену.

Джо, еще один жилец, холостой. Безработный, пособие – 17 ш. в неделю. Платит за жилье 6 ш. в неделю, питается самостоятельно. Встает в 8, чтобы уступить кровать «нашему Джо», и почти на весь день уходит из дому – в публичную библиотеку и т. д. Немного дурак, но какое-то образование получил и любит выражаться пышно. Объясняя, почему не женился, с важностью произносит: «Матримониальные цепи – дело ответственное». Повторял это несколько раз, видимо, формула ему нравится. Полностью безработный 7 лет. Выпивает, когда представится случай (теперь, конечно, такого не бывает).

В доме на первом этаже две комнаты и кухня, на втором – три комнаты; крохотный дворик сзади, и там уборная. Горячая вода не подведена. Дом запущен, фасадную стену вспучило. Арендная плата – 12 ш., с коммунальным налогом – 14 ш. Общий доход семьи Хорнби:

²⁶

После платы за аренду и коммунального налога остается 3 ф. 16 ш. 4 п. На эти деньги надо кормить и одевать четырех человек и другие расходы на троих¹³. Сейчас и я вношу, но это временное.

Уиган в центре выглядит не так плохо, как изображают, определенно не так угнетающе, как Манчестер. Пирс в Уигане, говорят, разобран. Башмаки на деревянной подошве здесь обычная обувь, также и в меньших городах вокруг, вроде Хиндли. Женщины постарше обычно носят на голове платок, а молодые, видимо, только из-за крайней бедности. Почти все одеты очень плохо, молодежь на углах не такая бойкая и шумная, как в Лондоне; очень заметных признаков бедности не видно – только некоторое количество закрытых магазинов. Говорят, что каждый третий зарегистрированный рабочий – безработный.

Вчера вечером в зале кооперативного общества с разными людьми из N. U. W. M. слушал выступление Уола Ханнингтона²⁷. Плохой оратор, многословие, все клише социалистических ораторов и неубедительный акцент кокни (и тут тоже: коммунист, вполне обуржуазившийся), но слушателей порядком завел. Шумное одобрение, когда он объявил, что, если у Англии с СССР начнется война, СССР победит. Публика несдержанная и очевидно безработная (1 из 10 – женщины), но весьма внимательная. После речи сбор денег на аренду зала и железнодорожные билеты Х. из Лондона и обратно. Собрали 1 ф. 6 ш. – неплохо, с двухсот безработных.

Шахтера всегда можно узнать по синему следу въевшейся угольной пыли на переносице. У некоторых людей постарше на лбу синие узоры, как у сыра «Рокфор».

Собранные 1 ф. 6 ш., т. е. 312 п., с аудитории около двухсот человек – это примерно полтора пенса с человека в среднем.

12.2.36

Ужасный холод. Долго шел вдоль канала (где когда-то был пирс) к каким-то холмам шлака. Страшный пейзаж – кучи шлака и трубы, извергающие дым. Некоторые кучи почти как горы, одна прямо Стромболи. Резкий ветер. Послали пароход, чтобы взломал лед перед баржами с углем. Матросы на баржах закутаны до глаз. Все «пруды» (залитые водой места, где осела почва над заброшенными шахтами) затянуты льдом цвета умбры. Ледяные бороды на шлюзовых воротах. По снегу медленно пробежали несколько крыс – смирные: видно, ослабели от голода.

13.2.36

Жилищные условия в Уигане ужасны. Миссис Х. рассказывает мне, что в доме у ее брата (ему только 25, так что, думаю, единокровный, но у него уже ребенок 8 лет) в четырех комнатах – «2 наверху, 2 внизу» – живут три семьи, 11 человек, из них 5 взрослых.

Со всеми шахтерами, с которыми я знакомился, происходили несчастные случаи – либо с ними самими, либо с их родственниками и друзьями. Двоюродному брату миссис Хорнби глыба угля сломала позвоночник («И он протянул еще семь лет, все время в мучениях»), а ее зять упал в новую шахту глубиной в 1200 футов. По-видимому, он бился о стены и на дно упал уже мертвым. Миссис Х. добавляет: «Его и не собрали бы, если бы не новый клеенчатый костюм на нем».

15.2.36

Ходил со сборщиками N. U. W. M., чтобы узнавать факты о жилищных условиях, прежде всего в жилых прицепах. Делал заметки, Q. V.²⁸ Больше всего бросалось в глаза выражение на лицах некоторых женщин, особенно в перенаселенных автоприцепах. У одной было лицо, как череп. Вид непереносимой нищеты и упадка. Я еще подумал, что самочувствие у нее такое, какое было бы у меня, если бы я с ног до головы был выпачкан навозом. Но все эти люди, казалось, принимают свои условия жизни как данность. Им снова и снова обещали жилье, но все напрасно, и они пришли к убеждению, что пригодный для жизни дом есть нечто недостижимое.

Проходя по кошмарному грязному проулку, увидел женщину, молодую, но очень бледную, выпачканную, как обычно, изнуренного вида. Она стояла на коленях перед сточной канавой и ковыряла палкой в засорившейся свинцовой сточной трубе. Я подумал: какая страшная судьба – стоять на коленях перед канавой в переулке Уигана, в лютый холод, и тыкать палкой в засорившийся сток. В этот момент она подняла голову перехватила мой взгляд; такой тоски в глазах я никогда не видел, и мне пришло в голову, что она думает о том же, о чем и я.

Эту запись Оруэлл развил в «Дороге на Уиган-Пирс»:

Поезд вез меня по чудовищному ландшафту терриконов, труб, груд железного лома, грязных каналов шлаковой грязи, исчерченной следами деревянных башмаков. Был март, но погода страшно холодная и повсюду кучи почернелого снега. Медленно катясь по окраине города, мы миновали ряд за рядом маленьких убогих домов, выстроившихся перпендикулярно к полотну. Позади одного дома молодая женщина, стоя на коленях, прочищала палкой засорившуюся свинцовую сливную трубу от раковины в доме. Я успел ее разглядеть: фартук из дерюги, грубые деревянные башмаки, красные от холода руки. Она посмотрела на поезд, и я был так близко, что чуть ли не встретился с ней взглядом. У нее было круглое бледное лицо, обычное усталое лицо женщины из трущоб, в двадцать пять лет выглядящей на сорок из-за выкидышей и беспросветного труда, и за ту секунду, что оно мелькнуло передо мной, я успел разглядеть выражение такой безысходности, какой мне еще не случалось видеть. И мне пришло в голову, что мы ошибаемся, говоря: «Для них это не то же самое, что было бы для нас», – что люди, выросшие в трущобах, не представляют себе ничего иного, чем трущобы. То, что я увидел в ее лице, не было бессловесным страданием животного. Она сознавала, что с ней происходит, понимала не хуже меня, как ужасен ее удел – стоять на коленях в лютый холод на осклизлых камнях трущобного двора и тыкать палкой в вонючий сток.

Но вскоре поезд вырвался на открытую местность и ощущение было такое странное, почти фантастическое, как будто ты вдруг очутился в парке²⁹.

Меняю жилье, потому что миссис Х. с непонятной болезнью положили в больницу. Мне подыскали жилье на Дарлингтон-роуд, 22, над лавкой, торгующей требухой; там берут жильцов³⁰, pp. 136–139. Оруэлл отправлял свои письма с адреса Дарлингтон-стрит, 22.


[Закрыть]. Муж – бывший шахтер (58 лет), жена – сердечница, лежит на диване в кухне. Атмосфера в доме почти такая же, как у Х., но дом заметно грязнее и с сильными запахами. Несколько жильцов. Старик, бывший шахтер лет семидесяти пяти, пенсия по старости плюс полкроны в неделю от района (итого 12 ш. 6 п). Еще один, по рассказам, из чистой публики, но «скатился по социальной лестнице», более или менее прикован к постели. Бывший шахтер-ирландец, которому сломал лопатку и несколько ребер обрушившийся камень, живет на пенсию по инвалидности, около 25 ш. в неделю. Тоже из чистой публики – начинал клерком, но «спустился в забой», потому что был крупным и сильным и под землей мог зарабатывать больше (это было до войны). Еще газетные агенты – два из «Джона Булля»³¹, явно траченные молью, лет 40 и 50, и один молодой, четыре года проработавший в каучуковой компании в Калькутте. В этом парне не совсем могу разобраться. Когда говорит с другими, пускает в ход ланкаширский выговор (он из здешних мест), а со мной разговаривает обыкновенно, как образованный человек. В семье, помимо самих Форрестов, толстый сын – он где-то работает и живет неподалеку, – его жена Мэгги, целый день работает в лавке, двое их детей и еще Энни, невеста другого сына, который в Лондоне. И наконец, дочь в Канаде. Мэгги и Энни делают практически всю работу по дому и в лавке. Энни очень худая, переутомленная (работает еще и в женском ателье), явно несчастлива. Чувствую, что женитьба – дело отнюдь не решенное; тем не менее миссис Ф. обращается с Энни как с невесткой, и Энни стонет от ее тиранства. Комнат в доме, не считая лавки, 5 или 6 и ванная, совмещенная с уборной. Спят здесь девять человек. В моей комнате трое, кроме меня.

Поражаюсь здешней расточительности рабочего класса в отношении еды – кажется, большей даже, чем на юге. Как-то утром мылся в судомойне и составил опись заготовленной еды. Кусок бекона, фунтов 5. Голяшка говяжья, фунта 2. Фунта полтора печенки (все это еще не приготовлено). Развалина колоссального мясного пирога (миссис Ф. печет пирог в эмалированном тазу для мытья. То же и с пудингами). Блюдо с 15 или 20 яйцами. Пирожки. Фруктовый пай и торт (со смородиной). Обломки прошлых пирогов. Буханки: 6 больших и 12 маленьких (видел, как миссис Ф. пекла их прошлым вечером). Куски масла, томаты, открытые банки консервированного молока. Еще какая-то еда грелась в духовке на кухне. Все, кроме хлеба, оставляется ненакрытым, на полках грязь. Еда по большей части мучная. Типичное меню у Ф. Завтрак (около 8 утра): яичница из двух яиц и бекон, хлеб (без масла), чай. Обед (около 12.30): громадная тарелка тушеной говядины, пельмени, вареный картофель (порция раза в три больше, чем в «Лайонсе»³²) и большая порция рисового пудинга или пудинга на сале. Чай (около пяти): холодное мясо, хлеб, масло, пирожные и чай. Ужин (около 11 вечера): рыба с картошкой фри, хлеб, масло, чай.

16.2.36

Большое волнение: чета, которая жила здесь месяц в период Рождества, арестована (в Престоне) как фальшивомонетчики, и предполагается, что они делали фальшивые монеты, когда находились здесь. Полицейский инспектор пробыл здесь час, задавал вопросы. Миссис Ф. говорит, что заглядывала в их комнату, когда их не было, и нашла под матрасом кусок чего-то вроде припоя и маленькие сосуды вроде рюмок для яиц, только побольше. Миссис Ф. немедленно соглашалась со всеми соображениями инспектора, а когда он обыскивал комнату наверху, я тоже высказал два предположения, и с ними она тоже согласилась. Я видел, что она уверилась в их виновности, когда узнала, что они не женаты. Инспектор записал ее показания, и тут выяснилось, что она не умеет читать и писать (может только расписаться); муж читать кое-как может.

Кровать одного из агентов притиснута к изножью моей кровати. Не могу вытянуть ноги – если вытяну, они упрутся ему в крестец. Я давно не спал на полотняном белье. Даже у Мидов было саржевое. После того как я выехал из Лондона, их дом был единственным, где не пахло.

17.2.36

Газетные агенты довольно жалкие. Работа, конечно, тяжелейшая. Я представляю себе так, что «Джон Булль» нанимает людей, которые бьются изо всех сил, кое-как крутятся какое-то время, потом увольняет их, берет новых и т. д. Полагаю, они зарабатывают в неделю 2–3 фунта. Оба семейные, один из них – дед. Они так стеснены в деньгах, что не могут платить за пансион, платят сколько-то за комнату; у них буфетик в кухне, достают оттуда хлеб, пакетики маргарина и пр. и стыдливо сами себе готовят. На день им назначают обойти столько-то домов, они стучат в каждую дверь и оформляют заказы. Сейчас проворачивают какую-то аферу от «Джона Булля»: ты получаешь «бесплатно» чайный сервиз, если пошлешь талоны на два шиллинга и двадцать четыре купона. Поев, садятся заполнять бланки на завтра; старший в конце концов засыпает в кресле и начинает громко храпеть.

Но поражаюсь их знанию условий жизни рабочего класса. Могут все рассказать о жилищных условиях, квартирной плате, о ставках, состоянии торговли и пр. в каждом городе Северной Англии.

Когда печатаю на машинке, семья, в особенности миссис Г. и ребята, собираются вокруг, увлеченно наблюдают и восхищаются моим мастерством почти так же, как я – мастерством шахтеров.

20.3.36

Разговаривал с Фертом (см. заметки о его доме⁵⁷). Он получает 32 ш. в неделю от UAB⁵⁸. Миссис Ф. родом из Дербишира. Двое детей, 2 года 5 месяцев и 10-месячный. Сейчас крепенькие: дети здоровее в раннем детстве, чем позже, объясняется это тем, что первые три года они получают помощь от Клиники социального обеспечения детей. Миссис Ф. выдают в неделю три пакета детского питания (порошкового молока) и немного молока «Нестле». Однажды в течение месяца ей выдавали вспомоществование – 2 ш. в неделю на покупку яиц для старшего ребенка. Когда я сидел у них, послали за пивом. Я заметил, что родители позволяют детям отпить немного из своих стаканов. Еще одна девочка то и дело входила и выходила – хлопотала вокруг маленького. Ее отца четыре года назад убили. Вдовой матери платят пособие – 22 ш. в неделю, не знаю, из каких источников. На эти деньги она должна содержать себя и четверых детей.

Я этого не знал. Ф. сказал мне, что если бани в надшахтных зданиях есть, то построены они не компанией, а самими шахтерами – на средства Фонда социального обеспечения, куда вносит деньги каждый шахтер. Так, во всяком случае, обстоит дело здесь. Надо выяснить, повсюду ли так. Это, кстати, еще один довод против утверждений, будто шахтеры не ценят и не хотят таких бань. Одна из причин, почему таких бань в шахтах не устраивают, та, что, если месторождение почти выработано, заводить баню уже не имеет смысла.

Забыл упомянуть, что в уэнтвортской штольне из-за сырости стойки обрастают грибами, похожими на вату. Когда трогаешь такой, он превращается в ничто, издавая противный запах. Заметил, что ланкаширский шахтер не вешает лампу на шею – у него лента над локтем и лампа цепляется к ней.

Сегодня Г. не заработал ничего или почти ничего. Врубовая машина сломалась, и грузить в вагонетки было нечего. В таких случаях те, кто на сдельщине, компенсации не получают, разве что шиллинг-другой за случайную подсобную работу.

Вижу, «Манчестер гардиан» не напечатала мое письмо о Мосли и, думаю, не напечатает. Что напечатает «Таймс», я и не надеялся, но «М. г.» могла бы, учитывая ее репутацию.

21.3.36

Утром в шахте в Граймторпе. На этот раз не так утомительно: чтобы не столкнуться с экскурсией студентов технического колледжа, мы пошли к ближайшей выработке, всего четверть мили, и почти не нагибаясь.

Глубина шахты, по крайней мере той части, где были мы, чуть больше четырехсот ярдов. Сопровождавший меня молодой инженер сказал, что скорость клети в среднем 60 миль в час, когда она идет вниз, и на самых быстрых участках должна достигать восьмидесяти и более. Думаю, это преувеличение, но движутся они точно быстрее обычного поезда. Особенность этой шахты – «опрокидывающийся контейнер», уголь отправляется наверх после него, а не в вагонетках, что ускоряет дело. Полные вагонетки медленно подъезжают по наклонным рельсам, двое по сторонам стопорят их. Каждая вагонетка останавливается на весах, ее вес регистрируется, сразу же она движется дальше, и по две въезжают в контейнер, который захватывает их снизу. Контейнер переворачивается, и уголь по желобу ссыпается в клеть внизу. Когда в ней наберется 8 тонн, т. е. примерно 16 вагонеток, она идет вверх и высыпает уголь в такой же желоб на поверхности. Затем он идет на транспортерной ленте в грохоты, которые автоматически сортируют его, и промывается. Тот, что продается заводам и т. п., поступает прямо в железнодорожные полувагоны внизу и взвешивается вместе с вагоном – самого его вес известен. Это единственная шахта в Англии, работающая по такой системе, в остальных уголь поднимается в вагонетках, что требует намного больше времени и большего количества вагонеток. Такая система давно используется в Германии и США. Шахта в Граймторпе выдает около 5000 тонн угля в сутки.

На этот раз я видел, как работают в забое навальщики, так что ознакомился с разными операциями угледобычи, кроме взрывных работ. Более или менее понимаю последовательность действий. Врубовая машина передвигается по забою, подрубая пласт снизу на глубину 5 футов. Затем глыбы угля можно обрушить кайлами или – как здесь, в Граймторпе, где уголь очень крепкий, – освободить взрывами и извлечь. Затем навальщики (которые его извлекали) грузят уголь на транспортерную ленту, и она везет его к желобу, ссыпающему его в вагонетки. Вот так:

При возможности эти три операции выполняются в разные смены. Врубовая машина работает в дневную смену, взрывы осуществляются в ночную (когда в шахте меньше всего народа), а навальщики работают в утреннюю смену. Каждый должен расчистить площадку шириной в 4 или 5 ярдов. Так что, поскольку толщина пласта около одного ярда, а машина подрубает его на глубину 5 футов, каждый рабочий должен извлечь и погрузить на транспортер, скажем, 14х5х3 кубических футов угля, это 210 кубических футов, т. е. почти 8 кубических ярдов. Если кубический ярд угля весит 27 британских центнеров, получается больше десяти тонн. Значит, каждый человек должен переместить почти тонну за полтора часа. Когда эта работа закончена, грудь забоя продвинулась вперед на 5 футов, так что в следующую смену транспортер разбирают, переносят на 5 футов вперед, заново собирают и ставят новые крепежные стойки.

Место, где работали навальщики, было неописуемо страшным. Единственное, что можно сказать, – там было не особенно жарко. Но толщина пласта всего ярд или чуть больше, люди могут работать, только стоя на коленях или лежа, встать невозможно. Бросать лопатой уголь через левое плечо на ярд или два, стоя на коленях, должно быть очень тяжело даже для людей привычных. Вдобавок угольная пыль забивает горло, она висит облаком и мешает видеть. Шахтеры голые до пояса – только штаны и наколенники. Из-за транспортерной ленты было трудно добраться до забоя. Надо улучить момент остановки и быстро перевалить через нее. По дороге обратно мы вползли на ленту на ходу. Меня не предупредили, что это сложно, и я тут же упал, и меня оттащили, пока лента не ушибла меня о стойки и пр., сваленное впереди. Вдобавок к остальным трудностям работы в забое тут стоит страшный шум из-за транспортерной ленты, которая не останавливается больше чем на минуту или около того.

Здесь электрическое освещение, лампы Дэви служат только для контроля загазованности. При наличии газа пламя становится голубым. По высоте, до которой можно увеличить пламя, чтобы оно осталось голубым, грубо определяется процент рудничного газа в воздухе. Все коридоры, по которым мы шли, за исключением двух галерей, сокращавших путь, были высокими, с ровными стенами и даже кое-где мощеными. Я наконец понял назначение дверей, встречающихся время от времени. Воздух высасывается вентиляторами, а входящий из другого отверстия идет по шахте самотеком. Но, если ему не препятствовать, он пойдет кратчайшим путем, вместо того чтобы продувать шахту. Двери служат для того, чтобы это предотвратить.

В шахте великолепные бани. Не меньше тысячи душей с горячей и холодной водой. У каждого шахтера два шкафчика, один – для рабочей одежды, другой – для уличной (чтобы ее не пачкала рабочая). Так что он может прийти и уйти чистым. По словам инженера, бани были построены частично на средства фонда социального обеспечения шахтеров, частично из отчислений землевладельцев и компания тоже внесла свою долю.

За эту неделю Г. дважды едва не попал под обрушение, один раз его даже задело камнем по дороге в забой. Эти люди долго не прожили бы, если бы не опыт и знание, когда надо отойти. Поражаюсь, насколько по-разному выглядят шахтеры под землей и на улицах. На улице в толстой, плохо сидящей одежде они выглядят заурядно, обычно малы ростом, невзрачны и, в общем, ничем не отличаются от других, кроме тяжелой походки, развернутых плеч и синих рубцов на носу. Внизу, когда видишь их раздетыми, у всех, молодых и старых, великолепные тела – рельефна каждая мышца и удивительно тонкая талия. Я видел шахтеров в их банях. Как я и думал, они черны с головы до пят. Поэтому обыкновенный шахтер там, где нет душа, должен быть черен ниже пояса шесть дней в неделю как минимум.

Мне было интересно, чем питаются такие семьи, как Ферты. Их общий доход 32 ш. в неделю. Аренда жилья 9 ш.½ п. Газ, скажем, ⅓. Уголь (пусть 3 брит. центнера по 9 п.) – 2 ш. 3 п. Другие мелкие расходы (например, профсоюзные взносы Ф.), скажем, 1 ш. Остается 18 ш. 6 п. Но миссис Ф. получает сколько-то детского питания в клинике бесплатно, так что на маленького, допустим, уходит 1 ш. в неделю. Остается 17 ш. 6 п. Ф. курит, пусть сигареты обходятся в 1 ш. (6 пачек «Вудбайн» в неделю). Итого 16 ш. 6 п. на питание двух взрослых и двухлетней девочки – 5 ш. 6 п. на каждого. Надо учесть еще одежду, мыло, спички и т. д. Миссис Ф. говорит, что питаются они в основном хлебом и джемом. Если удастся сделать это тактично, надо попросить Ф. дать мне более или менее точное меню их за день.

22.3.36

Кей говорит, что его отец, шахтер (теперь не работает, стар) всегда мылся до пояса и мыл ноги до колен. Остальные части мыл очень редко: старик думает, что, если мыться целиком, будет прострел.

Коммунистический митинг на Маркет-плейс разочаровал. Беда всех коммунистических ораторов в том, что говорят они не доходчиво, а чудовищно длинными фразами, со всякими «несмотря», «безотносительно», «даже принимая во внимание» и т. д., в стиле Гарвина⁵⁹, и притом всякий раз с сильным провинциальным выговором или кокни, в данном случае – с йоркширским. Предполагаю, что им дают заранее приготовленные речи и они выучивают их наизусть. После приезжего оратора выступил Дегнан – и гораздо ярче: у него сильный ланкаширский выговор; хотя может при желании выражаться, как газетная передовица, он этого избегает. Публика обычная: мужчины разных возрастов слушают оцепенело, с ничего не выражающими лицами, и горстка женщин, чуть более оживленных, чем мужчины, – потому, думаю, что женщина пойдет на собрание, только если очень интересуется политикой. Около полутораста человек. Собрали 6 ш. на защиту молодого человека, арестованного на митинге Мосли.

Бродил вокруг главной шахты Барнсли и стекольных заводов у канала в компании Ф. и еще одного человека, чьего имени не разобрал. Мать его только что умерла и лежала дома. Ей было 89 лет, и 50 из них она проработала акушеркой. Я отметил отсутствие лицемерия в том, как он смеялся, шутил, входил в паб выпить и т. д. Чудовищных размеров терриконы вокруг главной шахты Барнсли местами горят под поверхностью. В темноте видны ползущие по ним огненные змейки, не только красные, но и со зловещим синим пламенем (от серы); то угасают почти, то мерцают опять.

Заметил, что слово “spink” (в значении «большая грудь», по-моему, а вообще означающее маленькую птичку) в ходу здесь так же, как в Суффолке.

23.3.36

В Маплуэлле. Домов, хуже здешних, я, кажется, не видел. В самые плохие нам не удалось зайти – это каменные однокомнатные или двухкомнатные лачуги, примерно 20х15 футов и 15 или даже меньше футов высотой, практически развалины. Плата за наем – некоторые принадлежат шахте – около 3 ш. На улице под названием Спринг-Гарденс мы застали возмущенный народ: владельцы домов разослали половине съемщиков извещения о выселении из-за неуплаты задолженности – в некоторых случаях всего в несколько шиллингов. (Ферт в Барнсли получил такое, хотя задолжал около 5 ш. и выплачивал долг по 3 п. в неделю.) Люди пускали нас к себе, чтобы показать свои жилища. Квартиры жуткие. В первой (см. прим. 44) отец-старик, конечно безработный, ужасно растерян, получил распоряжение выехать после того, как прожил здесь 22 года, и с тревогой обратился к Ф. и ко мне: не придумаем ли, как ему помочь. Мать выдержаннее. Двое сыновей лет двадцати четырех, крупные красивые мужчины, мощного сложения, с узкими лицами, рыжие – но худые и вялые от недоедания, выражение лиц унылое, подавленное. Их сестра, чуть старше, похожа на них, с преждевременными морщинами на лице, переводила взгляд с Ф. на меня, как будто с надеждой на помощь. Один из сыновей, не обращая на нас внимания, медленно снимал носки перед камином – ноги почти черные от въевшейся грязи. Другой сын был на работе. Дом ужасающе голый – нет простыней и одеял, только пальто и т. п., но довольно чистый и опрятный. За домом в грязи играли дети, некоторые, лет пяти-шести, босые и почти голые, в какой-то рванине. Ф. сказал жильцам: если на выселении будут настаивать, пусть приедут в Барнсли, встретятся с ним и с Дегнаном. Я сказал им, что хозяин просто блефует, пусть стоят на своем, а если пригрозит передать в суд, предъявить встречный иск о том, что не делает ремонта. Надеюсь, дал правильный совет.

Заглянул в роман Брауна⁶⁰. Барахло.

25.3.36

Люди на железнодорожной ветке в Гобере разгружают вагоны с угольным шламом. Говорят, что «шахта не может избавиться от шлама», и они его складируют. Это считается зловещим признаком. Если шлам не берут, скоро сократится рабочее время. За разгрузку тонны угольной мелочи получают 4 п. В вагоне около 10 тонн, т. е. за рабочий день надо разгрузить 3 вагона.

Думаю, более грязных помещений я не видел, а видел всякого рода убожество. Грязные глиняные горшки, ошметки разной еды на столе, покрытом линолеумом, отвратительные тряпичные коврики с въевшимися за многие годы крошками, но больше всего угнетают газетные клочки, разбросанные по всему полу.

У Г. тяжелый бронхит. Вчера он не ходил на работу, а сегодня утром, явно больной, упрямо пошел.

Завтра возвращаюсь в Лидс, оттуда в понедельник в Лондон [30 марта].

Домашний дневник, том I
9 августа 1938 – 28 марта 1939, с которым перемежается
Марокканский дневник
7 сентября 1938 – 28 марта 1939

Вернувшись из Уигана, Оруэлл арендовал коттедж и бездействующую лавку в Уоллингтоне, в графстве Хартфордшир, за 7 ш. 6 п. в неделю (эквивалентно приблизительно пяти нынешним фунтам). Дом был примитивный, особенно по нынешним меркам, но при нем достаточный участок земли, чтобы Оруэлл мог отдаться двум своим страстям: выращиванию съестного и разведению коз и кур. Его первая коза (с которой он сфотографирован: см. Crick, ил. 19) звалась Мюриел – так зовут козу в «Скотном дворе». Магазинчик он держал до начала войны и, кажется, зарабатывал на нем достаточно, чтобы выплачивать скромную аренду. Оруэлл женился на Эйлин О’Шонесси 9 июня 1936 года. Он сел писать «Дорогу на Уиган-Пирс» и представил рукопись Виктору Голланцу в понедельник 21 декабря 1936 года. Примерно в это время, когда Голланц получил рукопись, его посетил Клаф Уильямс-Эллис, создатель туристической деревни Портмирион, и предложил, чтобы книгу проиллюстрировали. Сохранился обрывок из блокнота Голланца с перечнем предложенных фамилий (иллюстрации в CW, I, p. XXXIII и X, p. 530). Книга не была заказана Клубом левой книги (как иногда считают), но в начале 1937 года было решено, что Клуб ее издаст. Это обеспечило ей распространение, и Оруэлл получал потиражные вплоть до 28 ноября 1939 года, в общей сложности 604,57 фунта – значительно больше, чем за любую предыдущую книгу, например 127,50 за «Фунты лиха в Париже и Лондоне».

Под Рождество Оруэлл отправился в Испанию. По дороге туда, в Париже, где надо было получить проездные документы, он повидался с Генри Миллером. Первоначально он намеревался писать репортажи о гражданской войне в Испании, но быстро вступил в ПОУМ (Рабочую партию марксистского единства), чтобы сражаться за Республику на арагонском фронте. Дженни Ли, жена Анайрина Бевана, служившая в лейбористских правительствах в 1964–1970 годах и ставшая затем первым министром искусств, сообщала в письме, что Оруэлл прибыл в Барселону без удостоверений, за дорогу платил сам и покорил ее, предъявив перекинутые через плечо ботинки: «Он знал, что не достанет ботинок нужного размера, потому что был больше шести футов ростом. Так Оруэлл и его башмаки прибыли сражаться за Испанию» (CW, XI, 5). После пребывания на передовой, во время отпуска в Барселоне он был вовлечен в события, связанные с атакой на революционные партии, в том числе ПОУМ, со стороны коммунистов. Он вернулся на фронт, был ранен в шею, едва не убит и, пока оправлялся от раны, вынужден был прятаться в Барселоне, прежде чем ему с женой, Джоном Макнейром, одним из лидеров Независимой лейбористской партии, и самым молодым бойцом подразделения Оруэлла Стаффордом Коттманом удалось 23 июня 1937 года выбраться из Испании. Впоследствии был обнаружен документ, часть официальной записи судебного процесса над ПОУМ, где говорилось, что ПОУМ – «закоренелые троцкисты» и враги коммунистического режима. Оруэлл не знал о существовании этого документа. Сэр Ричард Рис встретился с Эйлин, когда она работала в барселонском комитете НЛП, и писал потом: «В Эйлин Блэр я впервые наблюдал симптомы, свойственные человеку, живущему в условиях политического террора». Восьмого марта 1937 года, когда Оруэлл был на фронте, вышла из печати «Дорога на Уиган-Пирс», и следующие два выходных дня Эйлин провела на фронте. Как упоминалось во введении, Испанский дневник или дневники Оруэлла спрятаны в архиве НКВД в Москве.

В начале июля, вернувшись в арендованный дом, Оруэлл приступил к написанию статей о том, что на самом деле происходит в Испании, и начал работу над книгой «Памяти Каталонии», хотя получил письмо от Виктора Голланца, датированное 5 июля 1937 года, что издательство вряд ли опубликует книгу, поскольку она может «повредить борьбе против фашизма». На следующий же день пришло письмо от Роджера Сенхауса из издательства «Мартин Секер и Уорберг» о том, что они заинтересованы в будущей книге, поскольку она «не только вызовет большой интерес, но и будет иметь важное политическое значение». Так начался разрыв с Голланцем, и издателями Оруэлла стали «Секер и Уорберг».

После сильного кровохарканья Оруэлл 15 марта 1938 года был помещен в санаторий «Престон-холл» в Эйлсфорде (близ Мейдстоуна), в Кенте. Подозревали туберкулез, но пришли к выводу, что, по всей вероятности, это бронхоэктаз левого бронха (см. Shelden, pp. 316–319). Он пролежал в больнице все лето, а книга «Памяти Каталонии» вышла малым тиражом в 1500 экземпляров 25 апреля. Хотя она считается теперь одной из лучших книг Оруэлла (и очень важным личным свидетельством о гражданской войне в Испании), даже этот маленький тираж не разошелся ко времени второго издания в 1951 году, уже после смерти Оруэлла. В «Престон-холле» 13 июня 1938 года Оруэлл вступил в Независимую лейбористскую партию, и 24-го была напечатана его статья «Почему я вступил в НЛП» (CW, XI, pp. 167–169). В начале войны он вышел из партии из-за ее пацифистской лини, считая, что «они городят вздор», чем «играют на руку Гитлеру». Себя он характеризовал как безусловно «левого», но как писателю ему лучше «быть свободным от партийных ярлыков» (CW, XII, p. 148). Из больницы он вышел только в конце августа. Ему рекомендовали провести зиму в теплом климате. Они с Эйлин выбрали Марокко (не лучший, кстати, вариант), получив то ли в подарок, то ли в долг £300 от анонимного жертвователя. Оруэлл так и не узнал, что деньги дал романист Л. Г. Майерс, они поступили через посредницу Дороти Плауман (см. CW, XI, p. 452). Впоследствии он был в состоянии отблагодарить щедрого дарителя из гонораров за «Скотный двор», но уже после смерти Майерса. Навестив тяжело больного отца в Саутуолде, Оруэлл с женой 2 сентября отплыл из Тилбери на лайнере «Стратеден».

В 1938 году Оруэлл вел два дневника: Домашний дневник и дневник, посвященный его и Эйлин пребыванию в Марокко, включая тамошние поездки и возвращение. Его Домашний дневник начинается 9 августа 1938 года, Марокканский дневник – 7 сентября. Домашний дневник – рукописный, Марокканский большей частью напечатан на машинке (см. прим. 12.3.39). Незначительные ошибки исправлены без комментариев. Оруэлл вклеивал в Домашний дневник газетные вырезки. Они здесь не воспроизведены, но заголовки и краткие описания даны в квадратных скобках, где отмечено, что именно привлекло его внимание. Тексты этих вырезок можно найти в Архиве Оруэлла в Лондонском университетском колледже. Некоторые записи Оруэлл сопровождал иллюстрациями, обычно на чистых оборотных страницах. Они здесь включены в соответствующие записи. Примечания даны непосредственно после записей. Даты записей и разбивка на абзацы (в рукописи отступы имеют разную длину) унифицированы.

Даты записей в дневниках перемежаются. Оруэлл часто делал записи в обоих дневниках в один и тот же день. В этих случаях первой приводится запись из Домашнего дневника и она помечена буквой «Д»; марокканские записи помечены буквой «М». Примечания даны сплошной нумерацией для обоих дневников.

Домашний дневник.
Том 1

9 августа 1938

Д

Поймал большую змею в траве рядом с дорожкой. Около 2 футов 6 дюймов длиной, серая с черными отметинами только на брюхе, и одна на затылке в форме наконечника стрелы (↑). Не уверен, что гадюка, у них, по-моему, обычно отметины в виде широкого наконечника (Δ) по всей спине. Из предосторожности взял ее за самый кончик хвоста. Когда держал так, она почти могла извернуться и укусить меня за руку, но все же не совсем. Маркс⁶¹ сначала заинтересовался, понюхал, но испугался и убежал. Люди здесь обычно убивают змей. Язык называют «жалом»⁶².

10 августа

Д

Моросит. Вечером густой туман. Желтая луна.

11 августа

Д

Сегодня утром все поверхности, даже в доме, влажные из-за тумана. Странный осадок на моей табакерке – видимо, от действия влаги на лак.

Очень жарко, но во второй половине дня дождь.

Мне сказали, что утром люди поймали еще одну змею – на этот раз точно ужа. Они обвязали ей шею бечевкой и пытались отрезать ножом язык, чтобы после этого она не могла «ужалить».

Сегодня первые яблоки «батская красавица».

12 августа

Д

Утром очень жарко. Во второй половине дня – внезапная гроза, ливень. Ярдах в 50 от ворот на дороге и тротуаре вода глубиной в фут – всего после полутора часов дождя.

Начала краснеть ежевика.

16 августа

Д

Несколько дней неустойчивой погоды, дожди, временами жара. Пшеница и ячмень по большей части убраны, в скирдах. Два дня назад дети собирали более или менее спелую ежевику. Ночью два дня назад видел белую сову, первый раз за два года. И вдалеке еще одну птицу, возможно домового сыча. Конские каштаны полного размера, но еще неспелые. Хмель величиной с лесной орех. Вчера опять был в зоопарке²⁴. Новый выводок львят, чуть крупнее кошки, и все пятнистые. Те, что родились год назад, ростом уже с сенбернара. Мясной рацион льва – думаю, это единственный прием пищи за день – около 6–7 фунтов.

У самки сардинского муфлона⁶³ большое вымя, как у козы, и дает, наверное, пинту или больше. Заметил, что копыта у зебры, по крайней мере передние, почти перпендикулярны, а у помеси зебры с ослом – такие же, как у лошади. У гибрида чуть-чуть крупнее уши, а в остальном сложен почти так же, как зебра.

17 августа

Д

Тепло, ясно, довольно ветрено.

Ячмень на поле в 22 акра еще не заскирдован, а пшеница в двух скирдах: насколько могу судить, 30х18х24 (высота) фута и 18х15х20 (высота) футов. Если эти оценки верны, то общий объем 14 040 кубических футов с поля площадью около 14 акров. Если считать, что акр дает 1 тонну зерна, получается, что в 1000 кубических футах скирды одна тонна зерна. NB. Проверить, когда заскирдуют урожай всего поля.

Кошачья мята, перечная мята и пижма в полный рост. Крестовник и кипрей пошли в семя. Немного спелой ежевики. Начала краснеть бузина.

Дубовый гонт из сучьев, а не из ствола, несколько дешевле.

Отслужившие шпалы продаются по 1 ф. 1 ш. за 10 британских центнеров. Вероятно, получается 1 ш. за штуку, т. е. 2 п. за фут.

[Вырезка из газеты – краткая статья о древесине железного дерева.]

19 августа

Д

Справился о скирдах на поле. На самом деле площади под пшеницей и под ячменем почти одинаковые; четыре скирды: две – 30х18х24 (высота) фута, две – 18х15х20 (высота). Получается 28 000 кубических футов в скирдах с 22-х акров. Вчера ясно и ветрено. Уже порядочно спелой ежевики. Бузина быстро краснеет. Орехи почти сформировались. Валериана и коровяк в изобилии.

О железнении цемента:

[Газетная вырезка с описанием способа.]

Сегодня холодно, ветрено и сыро. Боярышник совсем красный. Во второй половине дня прошел дождь.

21 августа

Д

Вчера ясно и тепло. Днем пошел смотреть Китс Коути⁶⁴, друидский алтарь или что-то в этом роде. Он сложен из камней примерно таким образом:

Общая высота около 8 футов, верхний камень – приблизительно 8х8 футов и в фут толщиной. Кубический ярд (27 куб. футов) угля весит 27 британских центнеров, так что если бы этот камень был углем, он весил бы около 3½ тонны. Может, и больше, если я правильно оценил размеры. Камни эти – на вершине холма и, кажется, происходят из другой области страны.

[Газетная вырезка: «Приготовление фруктовых наливок без сахара. Старинный деревенский способ. См. 29.8.38.]

22 августа

Д

Теплый день с ливнями. Ночи становятся холоднее, больше похожи на осенние. Чуть-чуть стали желтеть дубы. После дождя выползают громадные слизни, один длиной 3 дюйма. Позади головы большие отверстия, вероятно ушные. Они двух цветов: одни – светло-бежевые, другие – белые, но и у тех и у других ярко-оранжевая полоска по краю брюшка, это позволяет думать, что они принадлежат к одному семейству и лишь разнятся окраской. На кончике хвоста у них капля студенистого вещества, похожего на кладку с яйцами у прудовой улитки. Большой жук размером с самку жука-оленя, но не она; из задней части выходит желтая трубка длиной с само тело. Может быть, она служит для кладки яиц?

[Газетная вырезка: о том, как делать терновый джин.]

22 августа⁶⁵.

Д

Саутуолд: С утра прохладно и большую часть дня дождь.

Урожай в основном убран и в скирдах. В Суффолке ежевика поспевает позже, чем в Кенте; в остальном растительность мало отличается.

Когда подстригают крылья у кур, подстригать надо только одно, предпочтительно правое (левое согревает яичники).

Холодный чай – хорошее удобрение для герани.

25 августа

Д

Престон-холл: В Суффолке всё суше, чем в Кенте. До нашего приезда здесь много недель не было дождя, и урожаи пострадали. Около Саутуолда видел несколько полей, где собирали овес и ячмень – растения высотой в фут или 18 дюймов. Колосья тем не менее выглядели нормально. Сообщают, что пшеница хорошо уродилась по всему миру.

Доктор Коллингс⁶⁶ нашел у нас в саду бражника подмаренникового и взял в свою коллекцию. Видимо, приблудный, с континента. Сказал, что найден здесь впервые за 50 лет.

Домовый сыч здесь распространен. Неясытей как будто нет.

Доктор К. говорит, что змея, которую я поймал, обыкновенная медянка, не ядовитая и редкая у нас.

Сегодня опять жарко.

На уборку хмеля начали приезжать цыгане. Как только поставили свои крытые повозки, сразу выпускают кур, очевидно в уверенности, что не разбредутся. Полоски жести для бельевых прищепок вырезают из банок от печенья. Работу делают трое. Один выстругивает палочки, другой режет жесть, третий прибивает ее гвоздиками к прищепке. Я бы сказал, что один человек, выполняя все три операции, делал бы 10–15 прищепок в час.

Сегодня вечером снова видел белую сову.

26 августа

Д

Жарко. Утром на земле густой туман. Поспело много ежевики, очень крупная и сладкая. Порядочно и лежачей ежевики. Грецкие орехи почти полного размера. В магазинах много английских яблок.

28 августа

Д

Позапрошлой ночью час шел дождь. Вчера жарко и пасмурно. Сегодня то же самое, покапало во второй половине дня. Убирать хмель начнут через неделю.

29 августа

Д

Пасмурно и очень прохладно. Ночью был сильный дождь. Георгины в полном цвету.

[Газетная вырезка: ответ на заметку о фруктовых наливках (см. 21.8.38): «Во многих случаях результат будет неудовлетворительным»].

30 августа

Д

Потеплело.

Листья на тюльпанном дереве начали желтеть. Очный цвет и гладиолусы в цвету. Годеция уже отцветает. Расцветает монтбреция. Бузина созрела, и птичий помет повсюду багрового цвета. Багровые пятна на поленьях и пр., где побывали птицы. Трудно поверить, что они переваривают бо́льшую часть съеденного. Человек, который держит здесь морских свинок, сомневается, что они вообще спят. Говорит, что они иногда закрывают глаза, но непонятно, спят ли при этом. Сегодня ели первые английские груши.

31 августа

Д

Утром очень холодно, потом потеплело и ясно.

1 сентября

Д

Ясно и довольно тепло.

2 сентября

Д

Ясно и довольно тепло.

3 сентября

Д

Пишу на лайнере «Стратеден» компании P&O, 22 500 тонн. Пассажирских мест 1063⁶⁷. Отошли от причала в порту Тилбери вчера в 6 вечера. Сегодняшнее местоположение (не знаю, на 8 часов утра или в полдень) 48.25 N, 3.34 W, пройдено 288 миль. Весь маршрут 1007 миль. Миновали Уэсан, в 5–10 милях по левому борту. Входим в Бискайский залив, идем курсом на юг. Завтра вечером снова должна показаться земля. Сейчас море спокойное. Раза два выпрыгивали из воды стайки рыб, пильчардов или сардин, как будто за ними кто-то гнался. Сегодня утром появилась на борту маленькая сухопутная птица, овсянка или что-то похожее, хотя земли не видно. И на надстройках сидят голуби.

4 сентября

Д

Сегодня проходим устье Бискайского залива. На море небольшое волнение, качка. Не тошнит (средство от морской болезни «Васано», видимо, действует). Мыс Финистерре прошли около 5 вечера, невидим из-за тумана. Пройдено (с 12 до 12) 403 мили. Гибралтар в пяти градусах западнее Гринвича. На понедельник и вторник часы переведут назад на полчаса, а в Марселе – снова вперед. В Танжер должны прибыть в 7 утра во вторник (6-го) и в Гибралтар – в 1.30 дня. Путь в 1007 миль до Танжера занимает около 89 часов. Сегодня мимо нас проплыли несколько дельфинов. Вчера видел незнакомую чайку, темно-коричневую с белыми полосками на крыльях. В остальном ничего живого.

Длина судна около 250 ярдов, ширина в самом широком месте – около 25. Семь палуб над ватерлинией. Численность команды не знаю; стюарды в большинстве ласкары.

5 сентября

Д

Прошлой ночью часто туман, все время звучит сирена. Сегодня утром море гораздо спокойнее, серое и маслянистое, свинцового цвета. Позже днем жара, море ярко-синее. Прошли мыс Рока около 10 утра, но в тумане он невидим. Мыс Сан-Висенти прошли совсем близко, в двух-трех милях, в 6 вечера. Пройдено (с полудня до полудня) 342 мили. В Танжер должны прийти завтра рано утром.

Чайки здесь неизвестной мне породы, темно-коричневые или черные сверху, белые с исподу, охотятся над самой водой, в нескольких дюймах над поверхностью, как сова над травой. С приближением к берегу – скопления морских водорослей. Судно сопровождают ласточки, хотя до земли еще далеко. Говорят, что вчера видели двух китов, а я пропустил.

У нас не паротурбинный двигатель, как я думал, а газотурбинный. Команда, полагаю, около 600 человек. В туристском классе (на самом деле что-то среднее между вторым и третьим) три салона, кроме кают-компании, две палубы, пригодные для игр, маленький бассейн и довольно примитивный кинематограф. Ежедневно службы по латинскому обряду и по англиканскому Высокой церкви. Плата Лондон – Гибралтар по туристскому классу 6 ф. 10 ш.⁶⁸

Позже. Численность команды 543. Судно везет 8–9 тысяч тонн груза.

Теперь Домашний дневник перемежается с Марокканским дневником.

Марокканский дневник
7 сентября 1938 – 28 марта 1939

Гибралтар 7.9.38

М

P&O доставляет английские газеты в Гибралтар с четырехдневным опозданием. Местная ежедневная «Джибролтар кроникл & Офишиал газетт» выходит на восьми страницах, из которых 2½ – объявления, и стоит 1 п. Текущий номер – 31 251. Более или менее профашистская. Местные испанские газеты «Эль Аннунсиадор» (El Annunciador) и «Эль Кампансе» El Campanse) – ежедневные, на четырех страницах, с большой площадью под объявлениями – по 1 п. Без ясно выраженной политической позиции, пожалуй слегка профранкистской. Здесь продаются еще десять или одиннадцать франкистских газет и три правительственных, в том числе «Солидаридад обрера» (Solidaridad Obrera). Последнюю можно получить здесь с шестидневным (как минимум) опозданием. И еще две проправительственные газеты печатаются в Танжере: «Эль Порвенир» (El Porvenir) и «Демокрасиа» (Democracia). Цены на них проставлены во франкистских деньгах.

Невозможно понять настроения местных испанцев. Только надписи на стенах “Viva Franco” и фалангистский символ – но их очень немного.

Население города около 20 000, по большей части итальянского происхождения, но почти все билингвы – английский и испанский. Здесь работает много испанцев, на ночь они возвращаются в Испанию. По меньшей мере 3000 беженцев с франкистской территории. Власти пытаются избавиться от них под предлогом перенаселенности. Невозможно выяснить заработную плату в сравнении с ценами на еду. Уровень жизни, по-видимому, не очень низкий. Фрукты и овощи дешевы; вино и табак, кажется, без акциза или с очень маленьким. (Английские сигареты – 3 ш. за сотню, испанские – 10 п. сотня). Шелк очень дешевый. Английского сахара и спичек нет, все бельгийское. Коровье молоко – 6 п. пинта. Владельцы некоторых лавок – индийцы и парсы.

В гавани стоит испанский эсминец «Хозе Луис Диез». Огромная пробоина в левом борту, диаметром в четыре-пять футов, прямо над ватерлинией, в пятнадцати – двадцати футах от носа. Под испанским республиканским флагом. Команде, по-видимому, сначала запрещали сходить на берег, теперь разрешили в определенные часы и в места для отдыха моряков (чтобы не общались с местным населением). Ремонт на корабле не ведется.

Нечаянно услышал местного англичанина: «От войны не уйти. Гитлер Чехословакию захватит. Не сможет сейчас – будет пытаться снова и снова, пока не заберет. Лучше пусть заберет сейчас. Мы будем готовы к 1941 году».

8 сентября

Д

Гибралтар: Погода жаркая, и ночью это иногда утомляет. Море меняется, чаще – беспокойное. Когда нет ветра, рыб видно в глубине по крайней мере десяти футов.

Говорят, что берберийских макак теперь в Гибралтаре очень мало; власти стараются истребить их – они досаждают жителям. В определенное время года они спускаются со скалы (полагаю, из-за недостатка еды) и залезают в сады и дома. По описаниям, они большие, похожи на собак, бесхвостые. Такой же вид обитает на противоположном африканском побережье.

Козы здесь мальтийской породы или преимущественно мальтийской. Довольно мелкие, верхняя половина тела покрыта длинной лохматой шерстью, свисающей до колен, отчего ноги кажутся очень короткими. Уши посажены низко и висят. Большинство коз безрогие, а у тех, у которых есть рога, они круто загибаются назад, прилегая к голове, и образую полуокружность, так что концы рогов расположены на уровне глаз. Вымя обвислое, часто просто мешочек, практически без сосков или с сосками едва ли в полдюйма длиной. Масть черная, белая и (чаще) рыже-коричневая. Дают, по рассказам, около литра в день. Козы, кажется, готовы есть почти любую зелень, к примеру, видел стадо коз, съедавших дикий фенхель до самой земли.

Ослы здесь мелкие, как в Англии. Местный экипаж, отчасти закрытый, напоминает индийскую повозку гхарри со снятыми боковыми стенками.

Холмы крутые, а с животными тут обращаются в целом плохо. Коров нет. Коровье молоко по 6 п. пинта. Сейчас сезон фруктов: яблоки, апельсины, инжир, дыни, опунции, баклажаны и разные английские овощи. Опунция хорошо родится на тощих почвах. Кур здесь мало, и яйца мелкие. «Мавританские яйца» рекламируют, как будто это высший сорт.

Кошки типа мальтийских. Собаки в намордниках.

10 сентября

Д

Танжер: Говорят, что температура здесь не поднимается выше 85 °F. Море теплое, вода совсем прозрачная, когда нет ветра, видно на 20–30 футов в глубину. Высота прилива около 1 фута. В море и гавани полно рыбы, но почему-то ловят, кажется, только мелкую. Есть и рыбы покрупнее, от 6 дюймов до фута длиной, коричневые, напоминающие сайду, они во множестве пасутся у причалов, стайками по 5–20 штук, но рыболовы говорят, что на крючок они не ловятся. Способ ловли более мелкой рыбы на удочку, видимо, браконьерский. Приспособление состоит из полудюжины соединенных вместе мелких крючков, с наживкой из хлеба или мяса над ними, оно опускается туда, где плавает стая, и быстро выдергивается, когда рыбы собираются вокруг. Прибрежная ловля сетью происходит так. Сеть примерно в 150 футов длиной и 6 – глубиной, с мелкой ячеей в середине и более крупной по краям, вывозят на лодках в море и опускают на поплавках. К краям сети привязаны длиннющие веревки, наверное в полмили длиной. Потом начинают вытягивать. Люди по концам постепенно сближаются, сеть образует петлю. Каждую веревку тянут 6–8 мужчин и мальчиков. Тянут не руками: вокруг пояса у них бечева с узлом на конце, ее можно моментально прицепить к веревке. Тянут всем телом, отклоняясь назад, большая часть усилий приходится на правую ногу. Веревка выходит кольцами, каждый человек хватается за кольцо, отцепляет бечеву, перебегает вперед и прицепляется к веревке ближе к морю. Выбирают сеть по меньшей мере час. В той, что я видел, было около 30 фунтов сардин (или похожей мелкой рыбы) и фунтов 5 всякой всячины, в том числе кальмаров, барабульки, угрей и т. д., и т. д. Вероятная стоимость (для рыбаков) около 5 ш. – это примерно за 2 часа работы пятнадцати мужчин и мальчиков (скажем, 20 взрослых человеко-часов, или по 3 пенса за час).

Ослы здесь перегружены страшно. Ростом они 9–10 ладоней (около 3 футов) и везут на себе иной раз, наверное, больше двухсот фунтов. Нагрузив как следует осла, хозяин усаживается посередине его спины. Холмы чрезвычайно крутые, во многих местах 1 к 5 или к 6, но ослы тащат такой груз, что иногда их под ним почти не видно. Тем не менее они необыкновенно терпеливы и послушны, обычно на них нет ни уздечки, ни повода, их не надо погонять и даже вести. Осел идет за хозяином или перед ним, как собака, останавливается, когда он останавливается, ждет на улице, когда он в доме. В большинстве они, по-видимому, не кастрированные, так же как и кони (все маленькие и заморенные).

Запахи здесь неплохие, несмотря на жару и базары-муравейники.

Сезон фруктов: опунции, дыни многих сортов, виноград, баклажаны, в остальном все европейские. Воду носят в козьих бурдюках и продают. На больших фиговых деревьях фиги зеленые и фиолетовые вместе, я не знал, что так бывает. Очень распространены вьюнок с синими и розоватыми цветками, иногда на одном и том же стебле. Цветы сошли, канны, бугенвиллея, герань, странная жесткая трава на газонах.

Два вида деревенских или городских ласточек. В бухте нет чаек.

Темнеет еще до семи часов (т. е. истинных семи, на летнее время здесь не переходят).

Сливочное масло здесь хорошее, но свежего молока, кажется, почти не достать.

Танжер 10.9.38

М

В Танжере продаются газеты: «Пресс марокен» (La Presse Marocaine) (ежедневная утренняя, Касабланка), твердо профранкистская; «Пти марокен» (La Petit Marocain) (тоже), независимая; «Депеш марокен» (La Dépêche Marocaine) (ежедневная, Танжер), скорее профранкистская; «Журналь де Танжер» (Le Journal de Tangier) (видимо, еженедельная), очевидно аполитичная, деловые объявления и пр.; «Танжер газет и Марокко мейл» (Tangier Gazette & Morocco Mail) (английский еженедельник, пятничный), подобная предыдущей, слегка антифашистская и резко антияпонская²⁵; кроме того, разные другие, французские и испанские; но кажется, ни одной местной профранкистской на испанском языке.

Флаг республиканской Испании на двух зданиях, одно называется «Ла каза де Эспанья» – что-то вроде клуба, с обычными правительственными плакатами. На некоторых лавках франкистские плакаты: плакат «Арриба Эспанья» (Arriba Espana) почти не отличается от правительственного. На стенах надписей немного, профранкистских и проправительственных примерно поровну – может быть, последних чуть больше. Чаще всего просто: «Да здравствует» или «Смерть» – Франко, или U. H. P., или C. N. T., или, очень редко, U. G. T. Нет инициалов политических партий, кроме F. A. I. – фалангистов, и одна J. S. U. Все эти надписи исключительно на испанском. Ничего не знаю о позиции марокканцев (см. вырезку из газеты Petit Marocain от 15.9.36)²⁶⁶⁹.

Для восточного города нищета здесь не самая тяжелая. Тем не менее попрошайничество повсюду, целый город живет торговлей с туристами. Настоящих нищих немного, но бесчисленные зазывалы в сувенирные лавки, бордели и т. д. Большинство народу говорит по-испански, многие по-французски, а все, кто крутится около туристов, говорят немного по-английски. Сложены местные очень хорошо, особенно молодые люди – и марокканцы, и испанцы и пр. Несмотря на европеизацию, почти все марокканцы носят бурнусы и фески, а большинство молодых женщин – хиджаб. Заработок прибрежных рыбаков, оценочно, 3 п. в час.

Четыре почтовые конторы: французская, британская и две испанские – франкистская и правительственная. Марки британские с дополнительным налогом Танжера. Монеты – как во Французском Марокко⁷⁰.

Марракеш 13.9.38

М

Летнее время действует в Испанском Марокко, во Французском – нет. Солдаты Франко одеты почти так же, как солдаты испанского правительства. В поезде обыскивает багаж, но очень поверхностно, испанский чиновник. Вошел другой чиновник и конфисковал все французские газеты, даже благосклонные к Франко. Пассажиров-французов это забавляет, да и самого чиновника, явно сознающего абсурдность мероприятия.

Испанское Марокко заметно меньше развито, чем Французское, возможно из-за скудости земель. Южнее, во Французском Марокко, сильный контраст между землями, которые обрабатывают марокканцы и европейцы. У последних огромные площади под пшеницей (говорят, что 3000 французов возделывают 1 000 000 акров с помощью цветных): поля настолько огромны, что уходят к горизонту по обе стороны от железной дороги. Сильный контраст в отношении плодородия. Местами почва плодородная, очень черная, а местами походит на битый кирпич. К югу от Касабланки земля в основном беднее, по большей части не возделывается и даже для выпаса едва пригодна. Километрах в 50–100 к северу от Марракеша настоящая пустыня, земля и холмы песчаные или каменистые, совершенно голые. Животные: ближе к границе Испанского Марокко появляются верблюды, у Марркакеша их уже больше, тут они почти так же обычны, как ослы. Овцы и козы почти в одинаковых количествах. Лошадей немного, мулов почти нет. Коровы на лучших землях. В окрестностях Марракеша пашут на волах; севернее их нет совсем. Все животные, почти без исключения, в жалком состоянии. (Говорят, второй год бескормица.) Касабланка внешне совершенно французский город (150 000–200 000 жителей, треть из них европейцы). Явная тенденция у обеих рас – держаться особняком. Европейцам, занятым физическим трудом и неквалифицированной работой, платят лучше, чем марокканцам. (В кино на самых дешевых местах только марокканцы, в автобусах многие белые не желают сидеть рядом с марокканцем.) Уровень жизни, кажется, не крайне низкий. Нищих заметно меньше, чем в Танжере или Марракеше.

В Марракеше большие европейские кварталы, но город скорее типично мавританский. Европейцы не занимаются неквалифицированными работами, кроме ресторанов²⁷ и т. п. Таксисты в Касабланке – европейцы, в Марракеше – марокканцы. Нищета, без сомнения, жесточайшая. Дети клянчат хлеб и, получив, съедают с жадностью. В базарном квартале множество людей спят на улице – буквально возле каждой двери по семье. Очень распространены слепота, какой-то род парши и некоторое количество уродств. Множество беженцев на стоянках за чертой города. Говорят, это люди, бежавшие на север от голода, которым охвачены южные районы. Говорят еще, что выращивание табака в саду²⁸ преследуется по закону.

14 сентября

Д

Марракеш: из поезда Танжер – Касабланка – Марракеш⁷¹ видел птиц. Необычайно много ибисов, довольно обычна пустельга и два крупных вида ястребов или коршунов, изредка одиночные вороны, очень похожие на английских. Аистов не было, хотя, говорят, они здесь водятся. Очень редко – куропатки.

В Марракеше обычны щеглы, по виду такие же, как в Англии. Видел, как человек нес зайца. В остальном диких четвероногих вообще не видел. Говорят, что их и нет, только во Французском Марокко немного зайцев и шакалов. В Испанском Марокко – верблюды, но редко, их больше к югу от Касабланки. Ростом верблюды примерно 6 футов. Все крайне тощие, с мозолистыми наростами на суставах. Большинство в намордниках. Ослов в Марракеше нагружают чуть меньше, и они немного менее послушны, чем в Танжере.

Финики почти созрели. Частично зрелые – ярко-желтые и висят плотными гроздьями там, где у ствола пальмы начинается крона. Обычно на дереве около шести гроздьев, весят, наверное, фунтов пятьдесят. Упавший финик выглядит как желудь без чашечки. По-видимому, есть несколько разновидностей финиковой пальмы, в том числе карликовая.

Плоды на перечных деревьях почти созрели. Видимо, эти называются «ложным перцем», хотя могут употребляться как обычный. Грецкие орехи, очевидно местной разновидности, только что поспели. Груши и персики – еще нет. Лимоны здесь круглые и зеленые, похожи на индийские лаймы, только крупнее и кожура толще. Виноград в изобилии и очень дешев. Морская флора и фауна у Касабланки, кажется, почти такая же, как в Англии. Морские улитки, блюдечки, усоногие раки, сухопутные крабы и один вид анемона совсем одинаковы. Но чаек не видел. Забыл упомянуть, что в Танжере ловится очень крупная макрель.

В Марракеше хорошо растет розмарин. Розы тоже хорошо; петуния растет громадными кустами, как в Индии. Циннии тоже благоденствуют. Видимо, можно растить хорошую траву, если вода в достатке.

15 сентября

Д

Поймал водяную черепаху дюймов 8 длиной, около маленьких зоологических садов (очевидно, не сбежавшую оттуда, хотя по виду такую же, какие там). Она была в оросительной канаве, плыла против течения, оставаясь почти на месте. Если ее перевернуть, сама перевернуться уже не может. Пахла отвратительно, но деятельная и в хорошей форме.

Обыкновенных воробьев здесь нет, есть птички семейства вьюрков с коричневым оперением, синеватой головой и длинным хвостом – во множестве.

В Зоологическом саду цветут несколько астр, это меня удивило. Маслины почти созрели. Некоторые иссиня-красные: возможно, это цвет спелости. Апельсины еще зеленые. Этим деревьям, видимо, требуется много навоза. Фасоль в стручках такая же, как у нас. Виноград неважный, суховатый и безвкусный.

Муравьи здесь крупные, красных и черных поровну, расширяют свою норку в земле. Один выносит камешек в форме фасолины, примерно ¼ дюйма в длину и ½ дюйма толщиной. Мухи очень назойливы, довольно много комаров, но болезней от летающих насекомых пока что нет.

Сегодня стемнело в 7 часов.

Марракеш 16.9.38

М

Читают здесь обычно две газеты, касабланкские ежедневные: «Пти марокен», ее продают в полдень, и «Вижи марокен» (La Vigie Marocain), появляется только вечером. Обе патриотические, более или менее антифашистские, нейтральные в отношении к гражданской войне в Испании и антикоммунистические. Местная газета «Л’Атлас» (L’Atlas), еженедельная, кажется совершенно ничтожной. Вчера (15-го), несмотря на сенсационное известие о том, что Чемберлен летит в Берлин, и большой шум вокруг этого в газетах, здесь почти никакого интереса и очевидное неверие в то, что грядет война. Тем не менее перемещение большого количества войск в Марокко. Два французских лайнера, курсирующих по маршруту Марсель – Танжер – Касабланка, были почти целиком заполнены солдатами. Недавно здесь были значительно увеличены воздушные силы и, по слухам, прибыли 125 новых офицеров.

19 сентября

Д

Продаются, наряду с ярко-оранжевыми недоспелыми финиками, ярко-фиолетовые, цвета баклажанов. Большими горками повсюду гранаты. Некоторые апельсины уже желтеют. Продаются большие кабачки, наверное весом в 20–30 фунтов. И гладкие бледно-зеленые длинные кабачки – возможно, разновидность огурцов. Пекут и продают на базаре черный хлеб, предположительно ячменный, но выглядит как ржаной.

Очень много щеглов. Аисты, кажется, перелетные и появляются здесь не раньше середины зимы. Сильные колебания температуры. Сегодня и вчера прохладно, позавчера– невыносимо жарко, температура даже в 6 вечера 25 °C (т. е. 77 °F) и, возможно, около 40° в полдень. Говорят, что доходит до 45 °С в самые жаркие дни. К четырем часам жара спадает, а к шести опять усиливается, может быть из-за господствующего теплого ветра. Ночью достаточно укрыться простыней, но ранним утром обычно натягиваешь на себя одеяло.

По рассказам, осел стоит около ста франков (приблизительно 12 ш. 6 п). Выращивать здесь салат, говорят, очень сложно.

20 сентября

Д

Токарные станки, которыми пользуются столяры-евреи при изготовлении плетеных стульев и пр., чрезвычайно примитивны. Есть две бабки: левая – неподвижная, правая скользит по металлическому стержню, на обеих по острию. Обрабатываемая деревяшка зажимается двумя остриями и вращается, острия неподвижны. Предварительно ее обматывают тетивой лучка один раз. Столяр удерживает подвижную бабку правой ногой, а правой рукой двигает взад и вперед лучок. Резец он держит в левой руке, поддерживая для устойчивости левой ногой. Таким образом он может вращать деревянную заготовку как на настоящем токарном станке и обрабатывать на глаз с точностью, наверное, до сотой дюйма. Лучок вращает заготовку с поразительной скоростью.

Стены делаются из земли, которую выбирают на глубине четырех-шести футов либо потому, что эта земля другая, либо потому, что там можно найти влажную, удобную для работы. Она интересного шоколадного цвета, а высохнув, становится светло-розовой, характерной для этого города. Ее выкапывают, смешивают со щебенкой и небольшим количеством воды, закладывают в деревянную опалубку и сильно уплотняют тяжелыми трамбовками. Когда секция затвердевает и держится самостоятельно, делается следующая, и швов не видно: земля схватывается почти как цемент. Говорят, что эти земляные стены держатся по многу лет, несмотря на ливни.

Апельсиновые деревья, растущие здесь на улице, дают несъедобные горькие плоды. Такие используют как подвой для сладких апельсинов.

На некоторых оливковых деревьях здесь растут одновременно и зеленые оливки, и синевато-красные, хотя в остальных отношениях это обычные деревья.

Поверье, что прикоснуться к горбуну к удаче, видимо, существует и среди арабов.

Сегодня в середине дня душная жара, в остальное время прохладнее, но одеться в пиджак захотелось только в половине седьмого. Не было еще такого ясного дня, чтобы увидеть, лежит на Атласе снег или нет.

25 сентября

Д

Вчера утро ветреное и пасмурно, потом довольно сильные ливни. Сегодня дождя нет, но прохладнее и по-прежнему ветрено.

Почему у верблюдов потертости на суставах: они становятся на колени, обычно на камнях и пр. И почти у всех верблюдов здесь стерты спины. Говорят, что верблюдом может управлять только один человек, которого верблюд знает, и ни в коем случае его нельзя бить. Относительно своей величины он везет гораздо меньше груза, чем осел. У некоторых на стертых спинах мухи и личинки, и они их как будто не замечают. Дети тоже обращают мало внимания на мух, сидящих на их болячках и вокруг глаз. Алтей отцвел, и подсолнухи сходят. Первый достигает десяти-двенадцати футов высоты.

В общественных садах распускаются хризантемы. Канны очень красивые, четырех цветов.