Читать книгу: «Свинец»

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Здесь нет никакой ошибки, именно попытка повести… Тем более, здесь нет кокетства – Ваш покорный слуга уже в том возрасте, когда лукавить или быть хотя бы неискренним неприлично. Молодым в силу их жажды самоутверждения в сегодняшней сумасшедшей жизни эти грехи еще можно простить, а нам, разменявшим шестой десяток лет – негоже. Ваш покорный слуга знаком с Большой литературой только по книгам (а что может быть лучше и честнее?), посему любой литературный критик может дать мне нокаутирующий совет: если можешь, не пиши…

А я и не писал книгу… Всю жизнь занимался тем, чему меня обучали в ВУЗах – писал киносценарии для себя и для других режиссеров, снимал фильмы… Часто бывает так: писатель напишет рассказ или роман, потом по этой вещи пишут сценарий и снимают кино. А тут случилось наоборот: сначала снял фильм, широко известный узкому кругу кинематографистов, потом коллеги посоветовали написать. Помните, в семидесятые годы в киосках продавали тоненькие книжки «Киносценарии» с фотографиями из фильма. Что-то похожее на это. Причина моя чисто техническая: в полтора часа экранного времени не удалось вместить весь материал, собранный в течение 4 лет, посему автор, не мудрствуя лукаво, изложил его на бумаге… Благодарен редакции журнала, что мои листы пришлись им ко двору.

 
Ты обо мне не думай плохо
Моя жестокая эпоха
Я от тебя приму твой голод
Из-за тебя останусь голой…
На всё иду,
На всё согласна
Я всё отмерю полной мерой,
Но только ты верни мне ясность
И трижды отнятую веру
Я так немного запросила
За жизнь свою —
Лишь откровенность.
А ты молчишь, глаза скосила
Всевидящая современность…
 

И. Лиснянская.

 
Некоторые имена вымышлены,
некоторые совпадения случайны.
Мы и сами в некоторой степени
случайны в этом мире…
 

Р. Кролл.

БОИНГ-747

Так я про Алёшку… Увижу его через десять часов полета…

Три месяца назад Алёшка пригласил меня посетить его Америку. Так и сказал: я тебя приглашаю в мою Америку! Ну, пусть будет его…

Он – там, а я – здесь. Были и остаемся самыми близкими друзьями. В последний раз общались двадцать четыре года назад перед самым его отлетом. Стояли за столиком кафе, а над нашими головами висел свинцовый монстр. Монстр глядел на нас сотней маленьких паучьих глаз – фонариков. То был потолок Шереметьево-2. Я полный профан в архитектуре, но, по-моему, это самый уродливый аэропорт в мире. Мне кажется, что тот, кто начертил на кульмане этот проект, был тогда скрытым антисоветчиком. Он, наверное, замышлял тогда образ своей страны. Сюда прилетали случайно или по острой нужде, наскоро решали или окончательно хоронили свои проблемы и тут же улетали обратно, и, желательно, навсегда… Снаружи аэропорт – гигантский танк без гусениц, тяжелый, коричневый. Изнутри – темный, с черными стенами и потолками, и суровыми сотрудниками. Не хватало только надписи на электронном табло «Зря ты сюда прилетел товарищ…»

Так Алешка тогда и улетал, чтобы никогда не возвращаться… За огромными стеклами шел мелкий дождь. О чем мы тогда говорили? Так, о всяких мелочах, словно боясь сказать друг другу главное, очень горькое… А главное было в том, что прощались навсегда. Времена были такие.

Потом объявили посадку на его рейс. Алешка долго плакал, за паспортным контролем отчаянно махал рукой, пока они с женой Анной не исчезли в серой алюминиевой кишке, ведущей к самолету… В тот день я окончательно осиротел.

А в январе 2013 года он позвонил мне и странным, каким-то притихшим голосом попросил приехать к нему в Нью – Джерси. Я сказал ему, что всё понимаю, но Ваш покорный слуга, Игорь Иванович Сиротин, хоть и считает себя писателем, но он далеко не Дарья Донцова или Борис Акунин. В смысле тиражей… И уж, тем более, не какой-то там олигарх, способный купить себе за миллионы баксов несколько яиц Фаберже. Правда тот толстосум не забыл и о черни – мол, бери, мой народ, с барского плеча мои два оставшихся яйца. И все должны быть ему благодарны. А я, извини, не могу позволить себе такой вояж в Нью-Джерси. Ну, не могу я ляпнуть этак небрежно: – А слетаю я к Алеше в Нью-Джерси на пару недель!»

Через день мне позвонила уже Анна. Она долго рыдала и с уже явным английским акцентом просила меня прилететь к ним – у Алекса рак последней степени. Она выбьет мне срочную визу и пришлет авиабилет туда и обратно. Алеша просит прилететь именно меня. Жить я буду жить в пяти – звездном отеле «Хилтон» и она даст на карманные расходы и т. д. Зная Анну со студенческих лет, я понял, что она все сделает до мелочей так, как обещала… Она и Алешу сделала. Только не журналистом и не писателем. Она сделала из него одного абсолютно счастливого человека. Может же на земле жить хоть один абсолютно счастливый человек?! Об этом Алешка сам часто говорил по телефону, особенно в первые годы эмиграции:

– Я счастлив… Понимаешь, старик, я абсолютно счастлив! Она мне в первую же брачную ночь прошептала мне мудрые слова: – Алеша, ты – не журналист, тем более не писатель, ну нет в тебе этого дара! У тебя дар иной – быть… ресторатором! Писателем будет твой друг, только ты ему этого пока не говори! Сейчас можно – это ведь она имела в виду тебя, Игорь! А еще она сказала:– Алеша, жизнь одна, запасной нет… Все трагедии людей в том, что им кто-то во время не подсказал их истинного, единственного пути… Она для меня стала как Моисей.

Я полетел рейсом «Америкэн эйрлайнз» Москва – Копенгаген – Нью-Йорк на самом большом и умном самолете в мире «Боинг-747». Первым классом!

Если бы я не летел прощаться с Алешкой, то отнесся бы к этому, как к замечательному подарку, простите меня Анна и Алеша… Но меня ничего не радовало. Ни то, что я летел первым классом, на втором этаже такого огромного, похожего на кита-горбача, самолета, со всеми наворотами и прибамбасами. Я никогда так не летал и, скорее всего, не полечу. Мне и стюардессы не понравились, совсем некрасивые, с пластмассовыми улыбками. Они с самого начала полета дали мне изящную сумочку с тапочками и носками, кошелек с зубной пастой и щеткой, одноразовую бритву с маленьким тюбиком геля. И всё это с эмблемой авиакомпании. Мелочь, приятная любому человеку, а для совка, как я, это были бы просто маленькими именинами сердца, если бы я не летел прощаться…

«Америкен Эйрлайнс»… Никогда по ночам не кричал от любви к Америке. Те американцы, с которыми мне пришлось общаться, были на редкость скучными, если не сказать, туповатыми. И всё-таки я не считаю их самыми глупыми людьми на планете. Просто им всё время не везет на президентах. Сидя в огромном кресле этого чуда техники, сконструированного аж в семидесятых годах прошлого века, я думал, что совсем тупые люди не могли создать такую машину! Через двадцать минут, выпив два бокала отличного французского вина (бесплатно, так еще подливают и подливают!), я уже в благостном настроении смотрел на проплывающие мимо иллюминаторов облака. Самое удивительное, в этом самолете у меня почему-то не было боязни полета. Почему-то я не задал себе вопрос: как же они всю эту тяжеленную хрень подняли в воздух?

Через десять минут я в том же благостном состоянии духа начал осмотр пассажиров первого класса. Впереди меня сидела пожилая, высушенная парочка седых, как два луня, американцев. До сих пор удивляюсь – почему они такие нездорово белые, почти восковые? Наших стариков и старух, будь они колхозниками из глухой деревни Оренбуржья или потомками русских дворян из Парижа, можно угадать сразу – лица живые, морщины русские, родные, а эта пожилая чета так и напрашивалась в музей Мадам Тюссо.

Чуть левее сидел молодой японец со своей секретаршей. Видать, летят из Токио в США транзитом через Москву. Оба в очках. Оба без возраста, то ли им по двадцать, то ли под сорок. Сели и сразу раскрыли крышки своих ноутбуков, словно укрывшись от всего мира маленькими самурайскими щитами.

Справа от меня сидел достаточно упитанный человек, с аккуратно постриженной недлинной бородой и усами. Явно восточной внешности. Одет в джинсовую куртку. Национальность того человека с бородкой трудно было угадать, было ясно одно – он не европеец, тем более не русский. Это мог быть и грузин, и турок, и иранец, его можно было принять и за азербайджанца или чеченца. А почему я обратил на него внимание? Потому что эти старые американцы, сидевшие спереди, почему-то с едва заметной опаской несколько раз посмотрели на него. Через некоторое время то же самое сделали и японцы, осторожно выглянули из-за своих компьютерных амбразур. Внешне всё было вроде бы обычно. Только вот этот человек с бородой сидел уже минут двадцать, неотрывно глядя на потолок самолета. Казалось, его огромные черные глаза не моргают. Может, он умер от инсульта? Да нет, дышит. Только не моргает. Старики-американцы почему-то начали перешептываться. Их обеспокоенность передалась и мне. Через минуту моя легкая тревога превратилась в большую и конкретную панику. Во мне вдруг вспыхнула страшная догадка: господи, да это же араб, или как их там, палестинец, короче, террорист! Точно!!! Небось, мысленно прощается со своим аллахом. Шандец! Ну, спасибо тебе, Анна!!! Удружила! Купила мне билет на рейс с камикадзе из Аль-Каиды! Почему он сидит, глядя в одну точку? Он, небось, думает, когда же взорвать этот самолет неверных! Точно! Я нарочно стал смотреть на мужчину в упор. Он не обратил на меня никакого внимания. Правда, через некоторое время, почувствовав мой взгляд, он посмотрел на меня. Глаза его были абсолютно спокойны. Потом он нажал на кнопку вызова стюардессы. Она подошла. Он ей что-то сказал по-английски. Во мне всё обмерло от предчувствия беды – он наверное сказал ей, чтобы самолет сменил курс!!! Я вжался в кресло. Стал мысленно прощаться с белым светом.

А дальше случилось вот что. Через две минуты стюардесса принесла ему целую бутылку смирновской водки и легкую закуску, состоящей из нескольких кусочков салями, сыра, красной рыбы и двух маленьких маринованных огурчиков. Я тут же воскрес. Вот тебе и араб, вот тебе и камикадзе – шахид! Старики – американцы тоже не смогли скрыть своей радости: пьёт – значит, не араб и не террорист! Они даже начали хлопать в ладоши! Самураи тоже успокоились, они улыбнулись мне щелками своих глаз – мол, всё в порядке, он не грохнет самолет… Мне вдруг стало так стыдно, так неловко. Как будто взяли и оклеветали на площади невиновного. А ведь летели близко к богу.

Я уже другими глазами посмотрел на азиата. Он налил себе рюмочку водки, аккуратно стал раскладывать на столе свою закусь. Делал он это так изящно и аппетитно, что я невольно залюбовался этим процессом. Я сглотнул слюну, позвал стюардессу и долго объяснял ей, что хочу… Вскоре она продублировала такой же набор, как у моего соседа. Через три минуты между мной и этим странным человеком с востока возникла молчаливая солидарность. Во всяком случае, мне так показалось. Я очень дружелюбно посмотрел на него. Он уловил мой взгляд, поднял вторую рюмку и вдруг на чистом русском, без тени акцента, сказал:

– Будьте здоровы!

– Ха! Так вы наш?!

Вместо ответа он залпом выпил водку, закусил и снова налил себе… Я сделал то же самое:

– За мягкую посадку!

Он кивнул головой и снова стал смотреть в одну точку.

Уже после третьей рюмки я достиг той стадии, когда, по словам Семена Альтова, вас начинает пучить от любви к ближнему – пить я никогда не умел.

Я протянул ему руку:

– Игорь Сиротин.

– Худояров… Абдулла.

Потом он почему-то замер, стал очень внимательно рассматривать меня.

Я удивился: – Что?

– Извините, вы писатель Игорь Сиротин?

Такой вопрос мне задали второй раз в жизни.

– Ну да… А что?

Вместо ответа Абдулла встал, достал из верхнего ящичка свой кейс, открыл его и дал мне затрепанную книжицу в мягкой обложке.

Я взял в руки книжку и обомлел – на книжке было написано:

Игорь Сиротин. ЗАПИСКИ ПРОХОДИМЦА.

– !!!

На второй странице была моя фотография двадцатилетней давности.

Господи! Якутское издательство «Эрденет» Тираж 3 тыс. экземпляров.

– Это вы?

– Да! Это я!!! Откуда она у вас?!

– Да, в библиотеке на прощание тётя Люся дала.

Я сидел в шоке. Согласитесь, не каждый день Вам показывают Вашу же книгу с Вашей же фотографией в самолете авиакомпании «Америкен эйрлайнс»!

Меня стало распирать от гордости и любопытства.

– Читали?

– Да. Когда в Москву летел.

– Ну и как?

Попутчик пожал плечами: – Хорошая книга… Хотя…

Но…(тут мой попутчик предупредительно показал ладонь) спорить я не буду.

– А откуда вы летели?

– Из Якутска. Я там работаю.

– Из Якутска? Но сами явно не якут. Я учился с якутом. Вот эту книжку выпустило издательство, которой ведал мой сокурсник Рома Итыгилов.

– Я не якут. Я узбек.

Я расхохотался: – Охренеть! Я бы также удивился, если бы летел якут из Узбекистана.

– Бывает.

Мой собеседник стал смотреть в иллюминатор, давая тем самым понять, что, мол, выпили, поговорили, и хватит, отдыхай мужик, не до тебя мне сейчас…

А я человек ненавязчивый, понял, не дурак, и тоже отвернулся к стеклу, ну летит человек по своим делам, выпил с тобой ради приличия… Ну, прочитал случайно твою книгу, сказал, что хорошая, и за это ему спасибо. Нет, тебе Сиротин, пьяной твоей роже, надо в салоне первого класса авиакомпании «Америкен эйрлайнс», читательскую конференцию устроить!

Я выпил еще рюмашку и постарался думать о предстоящей встрече с Алешкой и Анной. Но, блин, ничего не получалось! Потому что этот странный узбек, сидел в метре от меня, от автора книги, которую он прочитал, и не задавал мне никаких вопросов!!! Это было похоже на пытку. Ну и черт с ним… Может, он и не читал её. Хотя… Нет, читал, сволочь, а теперь издевается. В эту минуту я его просто возненавидел. Принял еще рюмашку… Вот этого бы не надо было делать – меня окончательно развезло. Тормозные колодки хорошего поведения стерлись до неприличия. До сих пор стыдно. Хотя как знать, может быть, именно эта, пятая рюмка позволила мне ближе познакомиться с этим узбеком.

Я вдруг громко сказал на весь салон: – … твою мать, что за жизнь?! Ау!!!

Ко мне со своей резиновой улыбкой подошла стюардесса, мол, чего хотите?

Пожилая пара американцев уже мирно дремала, закрыв свои глаза наглазниками, а уши специальными пробочками. Японцы были заняты своими ноутбуками.

А я продолжал, правда, уже тише:

– Да это я не тебе, кукла драная! Что ты понимаешь в русской душе?! Иди отсюда, у нас всё о кей!

Стюардесса, не меняя своего отлитого в пресс-форме пластикового лица, ушла к себе. А меня уже несло:

– Шесть с половиной миллиардов людей живут, пьют, жрут, совокупляются, не осознавая своей чудовищной разобщенности, своего страшного одиночества! Не глобального потепления надо бояться, господа, а глобального отчуждения!

Я совсем охамел и уже впрямую обратился к Абдулле:

– Вот ты, узбек, наглая твоя морда, пьешь водку, смачно закусываешь и тебе абсолютно по барабану, что творится в эти минуты в душе русского человека!

Крошечная изба-типография в Якутске выпустила вот такусеньким малым тиражом мою повесть, в которую я вложил, может быть, всю свою, пусть грешную, но мою, мою, понимаешь, Игоря Сиротина, жизнь! И я, этот писатель, сижу рядом с тобой, на первый взгляд, интеллигентным человеком! А может быть именно ты – единственный и последний читатель этой книжки, но тебе, жлобу, жаль, западло на пару минут оторваться от своих глубоких мыслей, и высказать свое мнение автору!!! А-а-а!!!

Я тут совсем некстати заплакал пьяными слезами (Семен Альтов, доза № 6).

Странный узбек удивленно и долго смотрел на меня, потом пересел ко мне.

Налил мне и себе. Выпили.

– Ну чего вы плачете? Вы написали очень хорошую книгу.

– Врешь!!!

– Ей богу…

Опять налили и выпили.

– Сиротин Игорь Иванович! И давай сразу на ты!

– Абдулла… Худояров…

Я, как ребенок, стал вытирать слезы и успокаиваться:

– Вот, В Америку лечу. Друг, Алешка умирает. Рак. Хочет попрощаться…

– Мм… Сочувствую…

– А ты зачем летишь? Бизнесмен? Крутой? Поменял якутские алмазы на свои дыни, а теперь продавать бежишь?

Абдулла впервые слегка улыбнулся: – Нет… К сыну еду… Он там живёт…

– Ну да, понятно…

– Так. Стоп. Давай еще по одной и потом рассказывай… но подробно… Гёте писал, что дьявол прячется в деталях! Только уговор – про Украину ни слова!!!

Как ты думаешь, война будет?

Абдулла удивленно посмотрел на меня: – Ты же сам просил…

– Да, но всё-таки…

Абдулла долго молчал, потом сказал, глядя вниз: – Будет…

Я еще выпил.

– Успокоил… Хорошо пошла. Лететь нам еще до хрена. Давай так. Мы же вряд ли увидимся в этой жизни, тем более война на носу… Ну вот! А летим мы с тобой близко к богам, ты к своему Аллаху, я к своему Христу. Врать нам нет смысла. Хоть души облегчим. Десять минут рассказываешь ты, десять я.

Мой узбек замолчал. Долго смотрел в иллюминатор.

– Нет. Хочешь говорить о себе, говори. Я буду тебя внимательно слушать. Впрочем, ты можешь этого не делать.

– Но это не… Это несправедливо, нечестно. Я тебе значит о себе всё, а ты ничего?!

– Ничего. Давай выпьем еще по одной и лучше отдохнем.

Я долго раздумывал, пить мне с ним дальше или обидеться.

Я выпил. Затем обиделся. А потом и вовсе отвернулся к окну.

Узбек как узбек. Я никогда не был в Узбекистане. Вообще никогда не был в Средней Азии. И не хотел. Короче, не питаю я ни любви, ни ненависти к азиатам. А сейчас и подавно, потому как рядом летит узбек, прочитавший мою книгу и не желающий пока со мной говорить! И так всю Москву заполонили, хотя дворники из них отличные – работают на совесть. Но вот этот Абдулла изъявил желание только слушать меня! Слушатель хренов!

О узбеках я знаю только то, что знает среднестатистический россиянин, а именно: столица Узбекистана – Ташкент, что летом у них там очень сильная жара, и у них, узбеков, очень сильный президент, с чем их и поздравляю – это без шуток (а кому нужны слабые президенты?) Ну, еще хлопок и самый вкусный в мире плов, и самые вкусные дыни и фрукты…

Век живи – век учись. Сейчас, на высоте одиннадцати тысяч метров рядом мной сидел узбек, первый узбек в моей жизни, который практически без акцента говорил на русском, да ещё читавший мою повесть и готовый выслушать меня!

Вместе с хмелем обида моя постепенно стала проходить… Хрен с ним, пусть не говорит, мне ведь сейчас нужны были в первую очередь уши!

– Хорошо, я тебе расскажу об Алешке и Анне, а ты потом подумаешь, рассказывать о себе или нет, азиатская твоя душа!

– Рассказывай! Я с детства люблю слушать.

Я с благодарностью посмотрел на моего узбека, для счастья, оказывается, надо так мало!

СИРОТИН

Для разогрева я стал рассказывать ему про Алешку. Почему о нём, а не о себе? Лучше об Алешке… Передавать точную стенограмму монолога в лоскуты пьяного мужчинки бы делом жестоким по отношению к читателю, посему я эти рассказы слегка причесал на трезвую голову, хотя суть осталась та же. Это – самое главное. Хотя, что этому узбеку мой Алешка и Анна?

Через двадцать пять лет после нашего дождливого расставания в Шереметьево почти всё вышло так, как говорила Анна. Сегодня сеть русских ресторанов «Алекс Николсон» раскидана от Аляски до границы с Мексикой. Алекс Николсон – отец трёх, баскетбольного роста, сыновей и кучи внуков, чего ему еще надо для счастливой старости?! Рак легких? Ну, слава богу, что не толстой кишки, и вообще, это же не мгновенный инсульт с конвульсиями и пеной изо рта, или чего хуже, автокатастрофа, с размазанными на скоростном шоссе мозгами. Пусть меня бог простит, но все путем: ты, дорогой мой Алешка, медленно, в присутствии батюшки православной церкви Нью – Джерси отца Майкла, успеешь исповедаться. Только чур! Наши с тобой студенческие забавы с Клавой и Надечкой из МГУ не упоминать! Потом ты спокойно отдашь богу душу в окружении плачущей Анны, детей, внуков, а тут еще на десерт твой бывший однокашник подоспеет…

А что рассказывать товарищу Сиротину о своей жизни? Так, трава московская, перекати – поле с ареалом передвижений внутри МКАД. Редкие командировки по заданию редакции газеты «Московский железнодорожник»… С первой женой мы не прожили и года – она по уши влюбилась в сантехника Пантюхина, иногда приходившему к нам по вызову, потом уже без вызова, потом в мое отсутствие. Банальный жилищно-эксплуатационный роман… Он забрал её к себе.

Моей второй благоверной была Вера Николаевна, дочь крупного работника министерства лесного хозяйства. По- кустодиевски большая, белотелая, чистых сибирских кровей, с широкой душой, но воспитанная на крепких, как плотина Братской ГЭС, ортодоксальных понятиях об институте семьи, она любила меня так, как танк Т-72 любит утюжить свежую траву. Тяжелый маятник её чугунной любви качался между двумя крайними точками. Первая точка – вселенская, щедрая на угощенья («Экие вы москвичи тощие да хлипкие, ничего я через год из тебя сделаю настоящего сибиряка!») и на ласки. Я первые три года просто шалел, в глазах весь день стоял сладкий туман от прошедшей ночи и предчувствие будущей. Вторая – сметающая всё и всех на своем пути приступов её праведного гнева, если она вдруг начинала подозревать меня в левых походах:

– Все москвички-потаскушки, а мужчины-кобели!

Однажды моя сибирячка, застукав на своем дне рождения невменяемого мужа в объятиях своей подруги Аллочки у себя же в ванной, возненавидела меня. Всякие смягчающие вину обстоятельства, как то: что её благоверный был в этот вечер в лоскуты пьян, и что ему было всё равно кого обнимать, хоть свинью – превратилось тут же в отягчающие вину обстоятельства.

Дашенька, моя единственная дочь, вся в маму-сибирячку, уже лет пятнадцать живет в Германии, выйдя замуж за хиленького компьютерщика Юргена. Она через год прислала его фото – круглое, как российский сыр лицо немца светилось счастьем, а в глазах стоял знакомый мне туман. Даша, помня, что до пятнадцати лет я всё-таки её растил, исправно присылает отцу раз в месяц двести евро. Десять лет назад у неё родилась дочь, и, когда вдруг во мне взыграли дедовские чувства, она тут же пресекла на всю мою оставшуюся жизнь любые попытки приехать к ней:

– Папа, я не хочу, чтобы моя дочь видела, какой у меня отец! Я тебе маму не прощу никогда!!!

В общем, зачем тебе моя хилая жизнь, когда есть Алешка!

Нет, мой дорогой попутчик, товарищ Сиротин всю жизнь реально оценивал свои перспективы и свои возможности. Кто-то очень точно сказал, что все трагедии людей происходят от того, что они сильно завышают планку своих желаний, но не учитывают своих возможностей. В таких случаях зверь по прозвищу Амбиция всегда бежит впереди хозяина. А честолюбивый охотник, так и не догнав, так и не насытив эту Амбицию, уставший до потери сознания, с языком на воротнике, бессильно падает на беговой дорожке и начинает винить в этом окружающих: – Сволочи! Не дали! Не пропустили!

Или себя: – Я бездарь, ничтожество, жизнь потратил зря!

Иногда обвинения смешиваются два в одном. Результат для русского человека почти всегда одинаков: водка, инфаркт или цирроз печени. Маленький некролог в «Вечерней Москве» – это еще в лучшем случае. Гепарды, самые красивые и быстрые животные в мире, во время охоты разбегаются до 114 км в час. У бога, видимо, было очень хорошее настроение в тот день, когда он создавал гепарда. Самой красивой кошке, никогда не питающейся падалью, он подарил и царское блюдо – прекрасную газель Томпсона, второе место по скорости бега, 108 км. Красавица отстает-то от своего убийцы всего на каких-то 6 км, но вот эта маленькая разница и решает её судьбу! Но! Только три из десяти попыток охоты бывает удачными. Бывают случаи, когда гепарды от перегрева откидывают свои замечательные ноги. А мне кажется, что перегрев тут не причем. По-моему, они умирают от обиды – б…дь, не догнал!

А Ваш покорный слуга Сиротин никогда никого не догонял, мало на кого обижался, не ныл, даже по-своему обожал окружавшую его тусклую жизнь и себя любил потихоньку. Мне вообще никогда не хотелось, крикнуть в сердцах, как Александр Сергеевич: – Угораздило же меня с моим талантом родиться именно в России!!!

Наоборот, мне кажется, что художник со странным именем Никас и вполне русской фамилией Сафронов смотрит с огромного рекламного щита прямо на мое окно, через дорогу, и его холеному фотопортрету так и хочется вздохнуть и сказать: – Да, дядечка, угораздило же Россию, что в ней родился именно ты!

Ну, извините, Господин Сафронов, так уж получилось, что на Калашном ряду я появился немного раньше вас…

Мы с Алешкой учились в обычной московской школе на Марьиной роще. Много позже недалеко от школы построили кинотеатр «Таджикистан»… Связи между Марьиной рощей и городом Душанбе я тогда не понимал, да и сейчас не въезжаю. Потом типовое здание, построенное по единому проекту для всех советских кинотеатров под номером ТПКТ № 356, переделали в театр. Мои ровесники называли его «театром сына Райкина». Кстати, очень приличный театр, не стыдно и не скучно пойти. Сейчас образец тогдашнего лекального советского зодчества люди называют «Сатириконом»… Только вот для нас с Алешкой, динозавров прошлого века, он так и остался театром сына Райкина, сына гениального артиста… Думаю, что отпрыск великого отца не обижается на нас, ранних стариков, дохрамывающих свой задержавшийся век.

Алешка пришел в школу в шестом классе. До этого его семья жила на Дальнем Востоке, отец его был военным. Его посадили за одну парту со мной, так мы с ним и просидели до последнего звонка. Получив аттестаты, мы с Алексеем Николаевым неожиданно поступили на журфак в МГУ – только двое москвичей, да еще однокашников. Остальными студентами стали приехавшие со всех концов страны парни и девушки.

Хорошие ребята. Но уже через месяц мы с Алешкой сделали одно неприятное открытие: приезжие то нас не любили! Не любили свои же, русские! Нацменам мы были вообще по барабану. Они, по-моему, даже не догадывались, что мы с Алешкой москвичи. Не любила еще одна украинка из Львова, белолицая красавица с толстой черной косой и такими же иссиня-черными глазами, как две спелые маслины. Её звали Ганка Нездоймишапко, что в переводе означало «не снимай шапку». А нацмены в Москву прибыли по направлениям из своих братских советских республик, чтобы скорее уехать на каникулы. Были: два грузина, Заза и Дато, поэт Ермек – казах, Раду Николеску из Кишинева, два эстонца – Тыну и Свэн, один литовец Альгимантас, один латыш Эгилс, армянин Робик Амбарцумян, азербайджанец Вагиф, почему-то не общавшийся с ереванцем Робиком, был даже якут Роман Итыгилов, таджик Сиявуш, киргиз Тельман Жумагулов. Нацменам, этим славным сынам своих народов, действительно было не до нас – уже через месяц эти странные люди обнаружили в себе болезненную любовь к своим родным краям, и у них в глазах за всё время учебы я запомнил только вот эту, абсолютно мне непонятную, прямо-таки черную тоску по своим далеким аулам и ярангам…

Не тосковали только прибалты. Вместо этого они просто скопом ненавидели Москву, и одновременно своих братьев-соседей. Однако им это ничуть не мешало пить в своих комнатах русскую водку, но при этом считать, что столице «оккупантов» вообще оказана великая честь четыре года лицезреть этих гордых Петерса, Вайткуса, Свена Саарма и Тыну Кукумяги… Я тогда их про себя назвал натовскими прихвостнями – мои слова оказались почти пророческими. Бог с ними, с нацменами, а свои?

А свои, скажем так, родные россияне, от Владивостока до Мурманска, нас не любили и ни чем не жаловали… Было понятно почему. Наши приезжие сибиряки и волжане, после лекций ехали в свое общежитие, чтобы наспех перекусить вчерашними макаронами и бежать в ночную смену на завод или на товарную станцию грузить вагоны. Так они начинали покорять Москву. Девушки, особенно некрасивые, шли пахать на текстильную фабрику. Красивых было мало. Единственное, на что можно было глаз положить, была только масличная Нездоймишапко. Остальные, даже совсем несимпатичные, уже на втором курсе сильно постарались выскочить замуж за кого угодно, лишь бы был москвичом… Ну и, конечно же, все они, прописавшись в столице, успев или не успев родить детей, раньше или позже, развелись. А мы, эти «московские пижоны» Сиротин и Николаев, после занятий спокойно шли по своим домам, я ел в нашей тесной, но московской кухне мамин борщ, Алешка в своей столовой (размером 8 на 9) лопал котлеты по-киевски, приготовленные их домработницей Дарьей Михайловной. Вечером мы могли идти куда угодно, но чаще шли в кино. Мы с Алешкой невольно чувствовали себя виноватыми, что выросли в Москве. Потом стали понимать, что это неприятие, сначала плохо скрываемое, а потом и вовсе откровенно агрессивное, имеет более глубокие причины…

Алешка однажды сказал:

– Понимаешь, то что мы москвичи – это привилегия, а им, бедолагам, придется неистово бороться, рвать на куски всех, причем бороться за всё, начиная за очередь в туалет в коммуналке и кончая правом работать кем угодно и где угодно, и они пойдут на любые лишения и унижения, чтобы жить в столице, на это у них уйдёт в лучшем случае полжизни, но дети их будут править нами… Алешка оказался прав, некоторые из них сами стали править, не дожидаясь детей… Лимита рулит!

Да ладно, бог с ними, иных уж нет, а те далече. Один из нашей группы утонул у себя на Дальнем Востоке, другой вообще пропал, двое стали модными телеведущими в Останкино… Хотя настоящим журналистом, а потом и писателем стал один Домовой. Не читали? Считайте, полжизни прожили зря. Мы с Алешкой до сих пор тихо гордимся тем, что учились в одной группе с гением. Особенно тем, что он нас побил на втором курсе. Двоих. Было за что: два московских фраера решили охмурить ту самую украинскую черноглазую красавицу Ганку Нездоймишапко. Кому бы она отдала бы предпочтение, мне или Алешке, не имело значения – тут был важен азарт. А Домовой был с Сибири, до МГУ работал сплавщиком леса, чемпионом своего леспромхоза по боксу… Нам с Алешкой пришлось перенести всесоюзную ненависть иногороднего богатыря буквально на своих носах и ребрах… С тех пор мы с Алешкой стали называть её меж собой «бендеровкой» и старались обходить её за версту. Через год Ганка сменила свою редкую фамилию и стала Домовой. После окончания учебы Домовой забрал её в Красноярск. Лет пять мы о нем ничего не знали. И вдруг в Москве стали один за другим выходить его книги, сначала «Речные рассказы» потом повести, одна лучше другой. Лично для меня лучшая его вещь – «Страдания молодого вертухая». Домовой редко появлялся в Москве, приезжая за очередной премией, а потом и вовсе стал небожителем – теперь уже сами москвичи стали приезжать к нему за истиной. Хотел поехать и я, да как-то постеснялся. Ганку в последний раз я видел на похоронах Домового по ТВ.

АНГИНА

Я не принадлежал к золотой московской молодежи. Алешка мог бы, но не хотел. Вообще он был патологически скромен, но это проявлялось в нем очень естественно, не наигранно. За это я его до сих пор люблю. Ни один человек на курсе, кроме меня, так и не узнал, из какой социальной среды Николаев. За все школьные годы я был у него всего один раз, когда он заболел ангиной. Я и пошел навестить его. Долго искал дом, в котором он жил, это оказалось достаточно далеко. Многоэтажное «Строение № 7 МО СССР» было огорожено высокой чугунной оградой, вход был только по пропускам. На КПП только после звонка Алешки сержант открыл калитку. Я шел по огромному двору, поразившим меня своей чистотой и ухоженностью – всюду елки, на клумбах цветы. Двор убирали солдаты.

У подъезда стоял часовой с автоматом! Я залюбовался и формой и, конечно же, настоящим автоматом Калашникова: в те времена мечтой каждого мальчишки было служить в армии и держать автомат, чтобы стрелять во врагов Родины. Сейчас это стало атрибутом бандитских разборок. Наконец я дошел до их квартиры. Двери открыла женщина лет пятидесяти в белом переднике. Я поразился её схожестью с Екатериной второй – как раз сегодня на уроке истории нам показывали её величавый портрет. Женщина в переднике была не менее грандиозной, я оробел.

– Здравствуйте, я Алешин одноклассник…

– Я знаю… Одевайте тапочки.

Я прошел по коридору, в котором могло уместиться два наших с мамой Счастья – двушка на Марьиной роще. Полы – в паркете, стены обделаны деревом, к высоченным белоснежным потолкам привинчены тяжелые люстры.

Алешка лежал в своей комнате, в кровати.

– Здорово… – прохрипел Алешка.

– Привет. Это твоя мама?

– Не, мамы с папой сейчас в Москве нет. Это наша домработница. Ты её не бойся, она с виду такая грозная, на самом деле добрая.

Дверь открылась, и домработница принесла на подносе кусок торта и чашку чая:

– Угощайтесь, Игорь…

Императрица образца 1959 года унесла себя в коридор.

Торт был отменный, с орехами, я его съел за полминуты.

Я начал приходить в себя от подавляющей роскоши дома Алеши.

– Лешка, у тебя отец кем работает? Министром?

– Нет.

На книжных полках стояли несколько металлических моделей военных самолетов.

– А, так он у тебя летчик?

– Ну, в общем да.

Я, как и всякий мальчишка, прилип к моделям. Многие самолеты я видел в первый раз в жизни. Среди моделей были и иностранные.

– Счастливый ты Лешка!

– Почему?

– У тебя есть отец, и еще летчик! А сколько у тебя самолетов!

– Я бы тебе все подарил, но они не мои… Честно говоря, я их терпеть не могу. А отец хочет, чтобы я тоже стал летуном.

– Ты какой-то придурок, как это можно не любить самолеты?

Лешка замолчал. Потом каким-то взрослым голосом сказал:

– Ты когда-нибудь видел, как горит самолет?

– Не…

– А я видел. Отец часто меня брал с собой на аэродром. У меня на глазах, на стоянке, сгорел» СУ – 19» вместе с летчиком. Машина вспыхнула, как факел… А летчик, дядя Коля, не мог открыть фонарь. И катапульта не сработала. Ты знаешь, как пахнет заживо зажаренный человек?

– Не…

– Подгоревшим шашлыком… С тех пор я не могу есть это блюдо.

Алешка смотрел в окно и молчал. Потом каким-то другим голосом сказал:

– У меня к тебе просьба – ты к нам больше не приходи. Не обижайся. Я же был у тебя. Мне неудобно.

– А чего неудобно?

– Да неловко как-то. Все живут бедно, а тут домработница… К тому же всё это в любой момент могут отнять… Никому не говори, где и как я живу… Ладно?

– Хорошо.

Лешка и одевался очень скромно, даже беднее меня, за всё время учебы он проносил всего четыре рубашки летом и два свитера зимой. Однажды я не выдержал:

– Хорош тебе Лешка косить под пролетариев, я то знаю, чей ты сынок!

Алешка ехал со мной в метро и сказал, глядя в темное окно вагона:

– Знаешь, так помалкивай.

На эту тему я больше не заикался. Честно говоря, в тот момент имел место и конкретный страх!

– И тут я прервусь на самом интересном месте. Теперь ты рассказывай, Абдулла…

– Тебе это интересно?

– Мне это очень интересно!

– А мне нет.

– Абдулла… Зачем ты летишь в Америку?

– Я же тебе сказал, к сыну. Наверное, это не случайно, мистика какая-то.

– Мистика?!

– Не случайно то, что тётя Люся, хозяйка квартиры в Якутске, дала мне именно твою книгу… И то, что мы оказались рядом…

– Слушай, ты глубоко копнул!!!

Абдулла полез в свою сумку и до вытащил несколько старых, полуистлевших общих тетрадей.

– Что это?

– Когда устанешь рассказывать, почитай. Лететь еще долго. Я думаю, тебе это будет интереснее, чем моя жизнь…

– А если у меня появится писательский интерес?

– Вряд ли… Хотя… Ну ты почитай, а потом поговорим…

РУКОПИСЬ РИМА

В апреле 53 года меня арестовали и впаяли десять лет из-за дела Умара Худоярова… В пятьдесят шестом меня досрочно выпустили, реабилитировали, вернув все награды… Но на службу я не вернулся. За три года, проведенных в Таштюрьме, у меня было время о многом подумать, решил потом вести записки, чтобы не сойти с ума…

Но всё, о чем я написал, правда, почти всё происходило у меня на глазах.

Родителей я помню плохо, знаю, что мы жили в деревне Обухово в ста верстах от Воронежа. У нас в деревне жили Кириллины, хорошие люди, богатые, отец работал у них конюхом, а мама батрачила. Младший брат Ванька был все время при дворе Кириллиных. У Кириллиных было четверо сыновей-богатырей. Однажды к ним во двор приехали чекисты и велели сдавать все зерно и коров. Кириллины не захотели ничего сдавать и начали палить из обрезов. Чекистов было много – они начали стрелять по дому. Мама и папа попали под пули, сли бы моил погиб и мой брат Ванька. Я был на сенокосе. Когда я вечером увидел все, что там случилось – у меня отнялся язык. Через месяц меня отправили в детдом имени Клары Цеткин в Воронеж. Про детдом вспоминать не хочу – выжил же… Директор детского дома в приказном порядке поменял мои имя и фамилию. Когда спросил, почему он это сделал, он сказал, что если бы мои папа и мама остались бы живы, их бы объявили подкулачниками… Мне выписали метрики на имя Рим Марлен…

После детдома рабфак. Учился хорошо. Потом по комсомольской путевке меня направили в школу младшего состава НКВД в Челябинск… Мне нравилось там учится. Однажды к нам приезжал сам нарком НКВД-ОГПУ товарищ Генрих Ягода… В высшую школу среднего состава НКВД я попал уже при Николае Ивановиче Ежове… Весной начальник школы Войцеховский повез меня и моего сокурсника Васю Онопко на полигон Коммунарка…

ПОЛИГОН «КОММУНАРКА»

13 мата 1938 года на полигоне «Коммунарка» шел дождь со снегом.

Мы с начальником школы подошли к забору из колючей проволоки. К нам подошел часовой, отдал честь Войцеховскому, но сказал, что дальше нельзя.

– А мы отсюда посмотрим…

Два офицера НКВД вели осужденного Акмаля Икрамова к яме.

По радио в это время щебетал женский голос диктора:

– А сейчас у микрофона деятели советского искусства. Все вы знаете замечательную поэму славного сына казахского народа Джамбула Джабаева «Нарком Ежов» (перевод Константина Алтайского). Композитор Михаил Шафранник был так потрясен этой поэмой, что написал на эти слова музыкальное произведение, которое так и называется «Песня о батыре Ежове». Исполняет заслуженный артист РСФСР орденоносец Леонид Орловский. Партия на фортепьяно- Изольда Шойхет.

Офицеры подвели Икрамова к самому краю ямы. Там, в огромной яме длиной в двадцать, шириной в десять метров лежали голые, замерзшие человеческие тела, покрытые снегом. Икрамову первый офицер приказал раздеться догола. Икрамов покорно разделся, прикрывая свой стыд.

 
Радио: В сверкании молний ты стал нам знаком,
Ежов, зоркоглазый и умный нарком.
Великого Ленина мудрое слово
Растило для битвы героя Ежова.
Великого Сталина пламенный зов
Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.
 

Напротив Икрамова, в шагах 10 стояли несколько офицеров, доктор и полковник Чабуа. Акмал Икромов смотрел на небо. Там сквозь песню слышен голос жаворонка. Чабуа держался за щеку – зубы болели.

К нему подбежал третий офицер:– Товарищ коммисар. Приговор будем читать?

Чабуа задумался, потом лениво промяукал: – А на хрена? Кому читать? Ему?

 
Радио:… Он бьется, учась у великих батыров,
Таких, как Серго, Ворошилов и Киров.
С бойцами он ласков, с врагами суров,
В боях закаленный, отважный Ежов.
Когда над степями поднялся восход
И плечи расправил казахский народ,
Когда чабаны против баев восстали,
Прислали Ежова нам Ленин и Сталин.
 

Офицер решил лизнуть своему командиру одно место:

– Я вам шалфея принесу. Полоскать.

– У меня свой шалфей есть.

Чабуа достал фляжку с водкой и стал пить. Икрамов, бывший первый секретарь КП Узбекистана, смотрел на дула направленных на него винтовок.

А радио всё громче и громче.

 
Враги нашей жизни, враги миллионов,
Ползли к нам троцкистские банды шпионов,
Бухаринцы, хитрые змеи болот,
Националистов озлобленный сброд…
Они ликовали, неся нам оковы,
Но звери попались в капканы Ежова.
Великого Сталина преданный друг,
Ежов разорвал их предательский круг.
Раскрыта змеиная вражья порода
Глазами Ежова – глазами народа.
Всех змей ядовитых Ежов подстерег
И выкурил гадов из нор и берлог.
Разгромлена вся скорпионья порода
Руками Ежова – руками народа.
И Ленина орден, горящий огнем,
Был дан тебе, сталинский верный нарком.
Ты – меч, обнаженный спокойно и грозно,
Огонь, опаливший змеиные гнезда,
Ты – пуля для всех скорпионов и змей,
Ты – око страны, что алмаза ясней.
Седой летописец, свидетель эпохи,
Вбирающий все ликованья и вздохи,
Сто лет доживающий, древний Джамбул
Услышал в степи на
растающий гул.
Мильонноголосое звонкое слово
Летит от народов к батыру Ежову:
– Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,
Стоишь ты на страже страны и вождя!
 

Раздался выстрел, но громогласная музыка заглушила звук.

Акмал Икромов упал, как подкошенный. К телу подошел доктор, быстро осмотрел его и сделал знак рукой, мол, всё, готов. Еще теплое тело Икромова, от крови которого шел пар, офицеры тащили за ноги по мокрой грязи…

От увиденного я упал в обморок. Войцеховский велел поднять Онопко меня на ноги: – Нервы надо закалять, курсанты…

ВОЙНА

Войцеховского расстреляли тут же через полгода… Ежова тоже. Новым наркомом стал Берия Лаврентий Павлович…

Началась война. Про неё писать надо бы отдельно, но не буду. Это была работа. Сначала я был командиром отдельной разведроты, там я познакомился с Умаром Кадыровым. Мы несколько раз спасали друг друга от смерти. Страшно все было. Потом нас перевели в СМЕРШ. После войны я остался в системе НКВД-МГБ, а Умар поехал к себе в Узбекистан…