Читать книгу: «Пленница тени»

Глава

Пленница тени

Зоя Зной

© 2026 Зоя Зной. Текст создан с помощью нейросети с последующей авторской правкой.

18+

Глава 1 · Пролог

Дождь бил по стеклу так, будто дорога — крышка гроба. Я ехал медленно: фары выхватывали обочину, мокрые сосны. Днём из дома не выходил. Ночь — привычка и клетка.

Впереди мигнули аварийки.

Машина стояла косяком, капот приоткрыт. У крыльца — девушка в тонкой куртке, волосы сбились на плечи, одна рука на ручке портфеля. Она звонила. Экран светился — связи нет, сеть здесь умирала ещё до леса.

Я остановился. Пётр знал: не останавливаться на тракте. Я знал тоже. Рука сама потянулась к ручке.

Она подняла голову. Не закричала. Только сжала портфель сильнее — кожа побелела у костяшек.

— Машина… — начала она и осеклась, увидев карету. Чёрная, без герба. — Извините, я ошиблась.

Не ошиблась. Ошиблась я — вышел под дождь.

— Открой, — сказал я Пётру. — Спроси, куда едет.

Она отказалась сесть. Правильно. Я подошёл сам, держа зонт так, чтобы свет фар не лез ей в лицо. Веснушки. Хвост, распущенный от влаги. Пальцы в чёрном — не грязь, тушь.

— В больницу, — сказала наконец. — Отец. Мне нужно…

— Портфель.

— Нет.

Слово вышло быстрее страха. Интереснее страха.

Я не трогал кожу — никогда. Но портфель она поставила на капот сама, когда я попросил «показать работу, не людей». Художница. Так и сказала — сквозь зубы, будто это унижение.

Внутри — мольбертная папка, уголь, обрывки. И портрет. Мужское лицо, почти готово. Скулы, рот, тень на шее. Глаз нет. Два пустых овала, как вырванные окна.

Я смотрел слишком долго. Она заметила.

— Не доделала, — прошептала. — Заказчик исчез. Я…

— Знаю, — сказал я.

Не знал про заказчика. Знал про глаза. Про то, как бумага пахнет недосказанностью.

Дождь затих на секунду. Её машина чихнула последний раз и замерла.

— У вас телефон мёртвый, — сказал я. — До больницы пятнадцать километров. Пешком — до утра.

Она смотрела на карету, на меня, на портрет в моих перчатках. Я не держал его за угол — держал за край, как лист, которому нельзя помять жизнь.

— Вы кто?

— Тот, кому нужно, чтобы вы закончили.

Она отшатнулась — от тона, не от слов.

— Это шутка?

— Нет.

Пётр открыл дверь кареты. Она не двинулась.

— Если откажетесь — останетесь у мёртвого мотора. Если согласитесь — до отца не довезём сегодня. Завтра напишем в больницу сами.

Ложь про «завтра» была мягче правды про башню.

Она вошла в карету, прижимая портфель к груди. Дверь закрылась. В зеркале заднего вида — её профиль: губы сжаты, взгляд в пол.

Я сел напротив. Между нами — расстояние вытянутой руки, которое я не сокращал.

— Имя?

— Лера.

— Каин.

Она кивнула. Не спросила фамилию. Умная.

Дорога к Воронцову заняла час. Она молчала. В башне уже стоял мольберт — портрет без глаз.

Её руки дочертят. Или сойдут с ума, как предыдущий.

Я посмотрел на её пальцы — тушь в лунках ногтей — и пожалел, что не могу проверить это прикосновением.

Глава 2 · Дорога

Счёт за палату отца — девяносто одна тысяча. Я пересчитала трижды, пока медсестра делала вид, что не слышит, как у меня дрожит голос. Папа спал — новый укол, губы сухие, на запястье браслет с чужим именем, не его. Я поцеловала его в лоб и сказала: «Я привезу завтра». Как будто «завтра» у меня было в кармане.

На парковке машина не завелась с пятой попытки. Трое. Потом — с десятой. Щёлкнула зажигалка, мотор кашлянул и умер окончательно, как только я выехала на трассу. Дождь начался на седьмом километре. Телефон показывал одну палочку и потом — ничего.

Я знала, что делаю глупость, когда села в чёрную карету. Знала — и села. Потому что пешком я не успевала, а портфель с заказами — единственное, что ещё можно было продать.

Каин не смотрел на меня. Смотрел в окно, где мельтешили сосны. Высокий. Тёмный костюм, воротник поднят. Перчатки — даже внутри кареты. Голос ровный, без интонации выкупа.

— Вам за меня заплатят?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Закончишь картину.

Я рассмеялась — один короткий выдох, сама испугалась звука.

— Вы похититель, который хочет иллюстрацию?

Он повернул голову. Лицо в полумраке — только линия челюсти и блеск глаз.

— Я хозяин. Ты — в моём доме, пока не дочертишь.

Слово «хозяин» легло на кожу хуже, чем холодное стекло.

Карета свернула с трассы. Впереди — кованые ворота. За ними дом, вырезанный из ночи: острые крыши, башня, в ней один огонь.

— Это не выкуп, — сказала я. — Это тюрьма.

— Это комната, мольберт и еда. — Он наконец отвёл взгляд. — Больше, чем у тебя было на обочине.

Дверь открыли снаружи. Пётр — молчаливый, мокрый до костей — не взял портфель. Не тронул меня. Только кивнул на ступени: поднимайся.

Внутри пахло воском и сырым камнем. Ни звука телевизора, ни смеха. Лестница вела вверх — бесконечная, крутая. На площадке женщина в тёмном фартуке — Марфа, как потом назвала себя — держала свечу.

— Комната готова, — сказала она Каину, не мне.

— Завтра покажешь мастерскую, — бросил он через плечо. — Сегодня — спать.

— Мне нужно позвонить в больницу!

— Завтра.

— Мой отец…

— Завтра напишем. — Тон не изменился. — Или сбежишь в лес. Там волки. Выбирай.

Он ушёл вниз, шаги растворились. Марфа открыла дверь в башне — маленькая комната, кровать с жёстким матрасом, умывальник, окно в решётку. Без замка снаружи. С замком внутри — ключ на гвозде.

— Есть еда, — сказала Марфа и поставила поднос: хлеб, сыр, кружка чая. — Не спускайтесь ночью.

— Почему?

Она посмотрела на лестницу, будто там кто-то стоял.

— Потому что хозяин ходит, когда свет гаснет.

Дверь закрылась. Я прижала ладонь к решётке. Дождь стучал в стекло. Где-то внизу скрипнула дверь.

Я не плакала. Села на кровать, достала телефон — мёртвый. Открыла портфель. Портрет без глаз смотрел на меня из папки, и я подумала: я уже внутри чужого незаконченного рисунка.

Глава 3 · Правила

Утро в башне началось без петухов — с тяжёлой двери внизу. Марфа принесла завтрак и записку на плотной бумаге. Почерк угловатый, мужской: «В девять. Мастерская. Одна». Без подписи. Я знала, чей.

Мастерская пахла льняным маслом и пылью. Окна на север — свет серый, честный. Посредине мольберт. На нём холст: мужское лицо, три четверти, масло, почти живое. Скулы, губы, шея. Вместо глаз — грубый угольный овал, будто кто-то вырезал их ножом.

Рядом стол: уголь, кисти, тряпки, палитра с засохшей краской. Всё готово. Как операционный стол.

Каин стоял у двери — в тени, плечо к косяку. Я узнала его по перчаткам: чёрные, без пуговиц, плотно на запястьях.

— Садись не надо. Смотри. Запоминай.

— Это вы?

На холсте — красивое лицо. Слишком ровное для монстра из деревенских байок.

— Это то, что должно стать правдой, когда ты закончишь. — Он не шагнул в свет. — Ты рисуешь глаза. Только глаза. Остальное не трогать.

— А если не смогу?

— Сможешь. Ты уже оставляла их пустыми на заказе. — Удар в точку. Я не спрашивала, откуда он знает про портфель. — Второе правило. Никаких прикосновений. Ни кожи, ни «случайно». Проклятие не шутка.

— Вы в это верите?

— Я живу в этом доме.

Горло пересохло.

— Третье. Днём я не прихожу. Еда, свет, уголь — через Марфу. Ночью — я могу быть у двери. Ты не выходишь из комнаты после заката.

— Это всё?

— Нет. — Он чуть наклонил голову. — Ты не сбегаешь, пока холст не готов. Отец получит деньги на лечение. Не всю сумму — часть. Каждую неделю — пока рисуешь.

Деньги. Я ненавидела, как быстро живот отпустило от этого слова.

— Сколько недель?

— Сколько нужно.

— А если я откажусь?

Он молчал три удара моего пульса.

— Тогда останешься здесь без сделки. И без телефона. Выбор у тебя был на дороге.

Я сжала пальцы в кулак. Тушь на кутикуле треснула.

— Я не раб.

— Ты художник. — Впервые в голосе — что-то похожее на уважение. Или на приговор. — Работа оплачена. Жильё — башня, вторая комната, не эта. Спишь там. Здесь — только рисуешь.

Он отступил в коридор.

— Каин.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Почему я?

— Потому что ты бросила глаза на полпути. — Тень съела его профиль. — А я не могу жить с половиной лица.

Дверь закрылась. Я осталась одна с холстом без взгляда.

За ширмой — кровать, умывальник. Комната в башне — не метафора.

Вечером Марфа принесла уголь и сказала только:

— Не рисуйте ночью. Он не любит, когда свет горит долго.

Я спросила про отца. Она кивнула: завтра отвезут письмо в больницу.

Я легла в маленькой комнате, слушая ветер в решётке. Где-то внизу, за толстой стеной, скрипнул пол. Шаг. Ещё один. Остановился — будто у лестницы, на которую мне нельзя.

Я закрыла глаза и увидела пустые овалы на холсте. Они ныли, как раны, которые ещё не обработали.

Глава 4 · Уголь

Первый день он не пришёл.

Я ждала у двери мастерской, как дура, с углем в руке. Девять. Десять. Одиннадцать. Свет на севере не менялся — серый, беспощадный. Марфа принесла обед: суп, хлеб, яблоко. Покачала головой на мой вопрос.

— Днём его нет. Так было всегда.

— Всегда — это сколько?

Она не ответила. Ушла, цокая подошвами по камню.

Я села перед мольбертом. Холст смотрел пустыми глазницами. Я сделала первый штрих — лёгкий, пробный — контур верхнего века. Уголь скрипнул. Линия вышла дрожащей. Стерла. Второй раз — ровнее. Третий — слишком женственный взгляд. Стерла до дыры в бумаге.

К обеду пальцы были в чёрном. Запястье болело — старая привычка сжимать палец слишком сильно, с детства, когда в мастерской отца я порезала ладонь канцелярским ножом. Тогда мне сказали: «Руку береги — без неё ты никто». Сейчас рука была единственным, что у меня осталось.

Я рисовала только глаза. Не трогала щёку, не трогала шрам — если он там был; масло скрывало. На этюдах в блокноте появились десятки вариантов: узкие, широкие, злые, усталые. Ни один не ложился на лицо хозяина. Чужое лицо без имени.

Днём в доме было тихо, как в музее. Я слышала только своё дыхание и тиканье — где-то в коридоре, старые часы. Окно в башне выходило на ельник. Волки — не байка; на опушке валялась окостеневшая лапа, когда Марфа вела меня к колодцу.

Каин не появился. Ни звука внизу. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к лестнице — и злилась на себя за это.

К вечеру глаза на холсте остались пустыми. В блокноте — сорок семь пар, ни одной удачной.

Марфа зажгла свечу в моей спальне.

— Он спрашивал, ели ли вы.

— Кто спрашивал?

— Хозяин. По записке.

Значит, был. Где-то. Не здесь.

— Передайте: ела. И рисовала.

Марфа задержалась в дверях.

— Не выходите сегодня. Даже в коридор.

— Правило я помню.

— Это не правило. — Голос тише. — Совет.

Она ушла. Я заперла дверь на ключ — смешно, ключ с той стороны тоже есть — и села на кровать. Уголь под ногтями, волосы в хвосте, футболка в пятнах. Я выглядела как подросток после экзамена, а не как пленница. Пленницы, наверное, не рисуют сорок семь пар глаз за день.

За стеной что-то щёлкнуло. Потом — ничего. Я держала ладонь на груди и считала вдохи. На сорок третьем шаги снова — далёкие, внизу. Он ходил по дому, как зверь в вольере. А я — наверху, с углем и страхом, который не мешал работать. Страх подталкивал.

Я выключила свечу. В темноте пустые овалы на холсте в соседней комнате казались живыми.

Завтра я снова сяду к мольберту. Он снова не придёт днём. И мне придётся решить, чьи глаза я рисую — его, заказчика из портфеля или свои, полные слёз, которые я не выпущу.

Глава 5 · Стихи

Он пришёл без стука.

Я не услышала дверь — услышала дыхание. Подняла голову от блокнота: в проёме мастерской — силуэт, плечи шире косяка. Свеча за моей спиной дрогнула, тень легла на пол поперёк, как полоса, которую нельзя переступить.

— Я сказала не входить ночью, — выдохнула я и сама поняла, что это не я говорю — это правило из головы.

— Ты сказала «не выходить». — Голос низкий, без эха. — Я не входил. Я стою.

Он стоял в коридоре. Свет из мастерской не доставал до лица — только перчатки, край пиджака, блеск пряжки на ремне.

— Зачем?

— Ты дрожишь, когда рисуешь. Слышно через пол.

Я посмотрела на руки — дрожали. Чёрт.

— Вернитесь завтра.

— Не приказ. — Пауза, в которой я слышала, как капает воск со свечи. — Слушай.

Он начал читать. Не Блок, не Есенин — своё, сбивчивое, будто набросок, не стих. Про комнату без зеркал. Про руки, которые не помнят тепла. Про лицо, которое закончат чужие пальцы, потому что свои — «грязные от огня».

Голос шёл по позвоночнику, не касаясь кожи. Я сжала уголь так, что он треснул.

— Не смотри, — сказал он вдруг.

— Я смотрю на пол.

— Врёшь.

Я смотрела. На силуэт. На линию шеи, на то, как он держит книгу в перчатке — старую, потёртую. Он читал дальше. Про девушку на башне, которая рисует ему глаза, и он боится, что когда глаза появятся — увидит в них себя настоящего.

Стыд ударил не от слов — от того, что слова красивее страха. Ноги сами потянулись вперёд, на полосу света. Я остановилась в шаге от порога.

— Достаточно.

— Ещё одна строка, — сказала я. Голос сорвался — один раз, не больше.

Он замолчал. Потом:

— «Если она посмотрит — я исчезну. Если не посмотрит — останусь тенью навсегда».

Книга захлопнулась. Шаги — вниз. Быстро, без скрипа.

Я осталась с обломком угля в руке и жаром в щеках, которого не должно было быть. Не от стихов. От того, что я захотела переступить полосу. Увидеть лицо. Нарушить правило раньше, чем он нарушит.

На полу — крошка воска. Его не было, когда я подняла голову. Только запах — сырой шерсти и старой бумаги.

Я не спала до рассвета. Перечитывала в голове строки и ловила себя на том, что шепчу вместе с пустым проёмом двери.

Утром Марфа нашла меня у мольберта, лицом к стене.

— Вы не легли?

— Не смогла.

Она положила на стол новый уголь и долго смотрела на порог, где ночью стоял хозяин.

— Не смотрите на него, — сказала тихо. — Это не совет. Это… как с огнём.

— А если уже посмотрела?

Марфа побледнела и ушла, не ответив.

Глава 6 · Запястье

К полудню уголь закончился. Марфа обещала принести новый к вечеру — забыла, или я сожгла слишком много на этюдах. Я решила спуститься. Не в дом — до кладовой на полпути, где, по словам Марфы, лежали «все запасы».

Лестница в башне круче, чем казалась. Ступени узкие, перила холодные. На повороте я наступила на рассыпавшийся уголь — собственный, с ногтя — и нога поехала. Портфель ударился о перила, я схватилась за железо, уголь посыпался вниз, как чёрный дождь.

— Стой.

Голос снизу. Не крик — команда.

Я замерла на третьей ступени от площадки. Внизу — он. Впервые днём. Но не в свете: тень от свода, плащ, капюшон, перчатки. Солнце через щель в стене не добивалось до его лица.

— Я за углём, — сказала я. — Упала. Сама.

— Вижу.

Он поднялся. Медленно. Я видела только подбородок и губы — сжатые. Он остановился на ступени ниже моей. Между нами — два перилина и воздух.

— Не спускайся днём, — сказал он.

— Нет угля.

— Попроси.

— Просила.

Он посмотрел на мои босые лодыжки — я вышла из комнаты в носках. Взгляд задержался на секунду — не на теле, на уязвимости. Потом на руке, цепляющейся за перила.

— Отпусти. Сейчас упадёшь снова.

— Не трону…

Я потянулась за обломком угля на ступени. Пальцы скользнули. Я качнулась вперёд — и его рука в перчатке обхватила моё запястье. Жёстко. Точно. Тепло сквозь кожу перчатки — или мне показалось.

Мир сузился до кости под пальцами. Я вспомнила нож в детской ладони — и застыла.

Он тоже застыл. Дыхание оборвалось. На секунду — дольше, чем нужно для помощи — он не отпускал. Пульс бил у меня под большим пальцем его перчатки. Мой. Его. Не различить.

— Отпустите, — прошептала я.

Он отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Я сказал — не касаться. — Голос хриплый. — Ты упала. Я…

— Вы поймали.

— Я нарушил. — Он отступил на ступень вниз. — Больше не спускайся. Уголь принесут.

Запястье горело там, где его не было уже три секунды. Красная полоса — от силы или от воображения.

Он развернулся и пошёл вниз, почти бегом. Плащ колыхнулся. Дверь внизу хлопнула.

Я села на ступени, прижала ладонь к груди. Не от боли — от злости. На него. На себя. На то, что тело запомнило чужую руку точнее, чем мозг — правило.

Марфа нашла меня через десять минут. Уголь в корзине, лицо каменное.

— Он в кабинете. Дверь заперта. — Она замолчала, будто взвешивала. — Вы целы?

— Цела.

— Перчатки снял, — сказала она так тихо, будто это медицинский диагноз. — Я за десять лет впервые.

Она не объяснила. Ушла.

Я поднялась в башню. Запястье ныло. На холсте пустые глаза смотрели в никуда. Я взяла уголь и провела линию — дрожащую, злую — по реснице.

Впервые линия не стёрлась.

Глава 7 · Дневник

Марфа принесла чай и осталась — впервые. Села на табурет у двери, руки в фартуке, взгляд в пол.

— В деревне говорят, он убил художника, — сказала она без предисловий. — Говорят, тот нарисовал глаза — и сгорел заживо.

— Сгорел?

— Дом. Двенадцать лет назад. — Она сжала край фартука. — Молодая баронесса — сестра хозяина — не вышла. Его вытащили с шрамом. С тех пор — перчатки.

Я обхватила кружку. Пальцы не дрожали — хотела, чтобы не дрожали.

— А художник?

— Уехал. Потом вернулся. Потом… — Марфа не закончила. — Его звали Томас. Он жил в вашей башне.

По спине прошёл холод. Моя башня. Моя комната. Чужое безумие.

— Сошёл с ума?

Марфа кивнула.

— Рисовал глаза на всём — на стенах, на полу. Кричал, что они смотрят изнутри. Его увезли. Холст остался.

Она ушла, не дождавшись вопросов. Я допила чай — холодный — и полезла в шкаф за ширмой. Заперто. Но ключ висел на гвозде «для белья», и замок старый, как вина.

Внутри — запасное одеяло, коробка с сапогами и узкая тетрадь в мягкой коже. Без имени на обложке. Почерк мелкий, с нажимом.

День 1. Лицо почти готово. Он не даёт смотреть на себя. Рисую по памяти.

День 9. Глаза — ад. Каждый раз стираю. Он стоит ночью и читает. Говорит, не смотреть.

День 17. Коснулся руки. Наутро — ожог. Боюсь, что хочу, чтобы проклятие было правдой.

День 23. Нарисовал глаза. Пожар в восточном крыле.

Последняя запись — каракули:

Они смотрят. Они смотрят изнутри. Не заканчивайте. Бегите.

Дальше — пустые страницы. И пятно — тёмное, как засохшая угольная вода или кровь.

Я закрыла тетрадь. Положила обратно. Руки знали, что делают, пока голова кричала «не трогай».

На мольберте — его лицо. Почти живое. Пустые глаза — как в дневнике, как в моём портфеле. Три круга одной и той же незаконченности.

Днём Каин не появлялся. Зато вечером пришла записка — под тарелкой супа: «Завтра. Вечер. Смотри». Два слова, которые ударили сильнее «проклятия».

Я перечитала дневник Томаса в голове. Бегите. Кому? Тому, кто уже не может — отец, долги, пустой счёт. Или тому, кто запястье ещё помнит под перчаткой.

Ночью внизу скрипнула лестница. Я не вышла. Слушала, как шаги останавливаются — на том же месте, что в первую ночь.

— Лера, — сказал он из темноты. Без стихов. Без книги. — Ты читала?

Я не ответила. Он знал.

— Не верь всему. — Шаг. Ближе. Не входя. — Верь тому, что рисуешь.

— А если рисую страх?

— Тогда завтра покажу лицо. — Голос ровный. — Ты должна бояться правильно.

Дверь внизу не хлопнула. Он ушёл бесшумно. Я лежала с открытыми глазами и думала: «правильно» — это как? С закрытыми? С открытыми? С мокрыми от слёз, которые я не пущу?

В блокноте — одна удачная линия ресницы. Одна. Завтра он покажет лицо. Или я сойду с ума, как Томас, на двадцать третий день.

Я посчитала: мой седьмой.

Глава 8 · Ночь

Он пришёл, когда я гасила свечу.

Не в проёме — в комнате. Я не слышала шагов. Только запах: сырой плащ, воск, что-то горькое — как лекарство или старый дым. Силуэт у мольберта, спиной ко мне. Смотрел на холст.

— Вы обещали показать лицо, — сказала я.

— Обещал. — Не обернулся. — Сначала — вопрос.

Он повернулся. Полумрак. Свеча между нами — пламя ровное, его лицо всё ещё в тени, будто он носит её вместо маски. Только линия шеи, угол челюсти. Шрам — я увидела край — у виска, уходящий вниз. Он не спрятал. Специально?

— Боишься? — спросил он.

Слово простое. Как нож в хлеб.

— Да.

— Правда?

— Да.

Он шагнул. Не быстро. Полоса света поползла по плащу, по перчаткам. Остановился в двух шагах. Ближе, чем на лестнице. Ближе, чем позволяло правило.

— Чего?

Я могла соврать. Сказать «вас», «тюрьмы», «проклятия». Губы сами выбрали другое.

— Себя.

Он наклонил голову. Взгляд — не на глаза, на рот. На то, как я сжала губы, чтобы не дрожать.

— Почему?

— Потому что вы… — Я сглотнула. Горло сухое. — Потому что мне жарко, когда вы смотрите. И это не… это не должно.

Он молчал. Я чувствовала его молчание кожей — как ладонь без касания. Между ног — тихо, стыдно, точно — влажная полоска тепла, которую я не заказывала. Тело предало раньше, чем я успела ненавидеть его за это.

Чёрт. Не сейчас. Не из-за вопроса «боишься».

— Ты ненавидишь это, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Хорошо. — Шаг ещё ближе. Колено почти коснулось юбки — нет, к краю матраса, на который я села, когда он вошёл. — Завтра покажу лицо. Весь. Без плаща. Ты дорисуешь.

— А если отвернусь?

— Отвернёшься — останешься с пустыми глазами. Как я.

Голос сорвался на последнем слове — на секунду, не больше. Потом снова ровный:

— Спи. Не рисуй ночью.

Он ушёл. Дверь не скрипнула. Я осталась с дрожью в бёдрах и влажностью, которую нельзя стереть, как уголь.

Я ненавидела его. Ненавидела себя. Лежала на спине, сжала колени, считала вдохи. На тридцатом влага всё ещё была там — маленькая, упрямая, как доказательство против меня.

За стеной — ничего. Он не ходил. Не читал. Будто вопрос «боишься» выжег ему вечер.

Утром на мольберте — записка, прижатая гирей угля: «Сегодня. После заката. Смотри. Не трогай». И ниже, мельче: «И не стыдись. Стыд — тоже прикосновение».

Я прочитала дважды. Третий раз — вслух. Слова не стали мягче.

Днём рисовала ресницу за ресницей. В блокноте — второй удачный глаз. Не на холсте. Пока.

К закату в окне — чёрное стекло и отражение без лица за спиной.

Я встала со свечой.

Сегодня он покажет лицо.

А я уже знаю, чего боюсь больше монстра: того, что завтрашнее «да» в моём теле повторится — и я не смогу сказать, что это только страх.