Читать книгу: «Пу-пу-пу...»

Пу-Пу-Пу...

Я никогда не умела дышать правильно.В школе на физкультуре меня ругали: «Лина, ты же не под водой, вдохни глубже!» А я дышала так, будто боялась, что если впущу в себя слишком много воздуха, он разорвёт меня изнутри. Будто каждый вдох — это риск, а каждый выдох — признание. А признаваться я не умела.

Утро в общежитии было привычным хаосом: хлопанье дверей, чьи-то споры из-за ложки сахара, запах подгоревшей яичницы, который пробирался сквозь все щели. Раньше этот шум был мне почти дорог — он доказывал, что мир крутится, что я в нём не одна. Но сегодня он казался чужим, будто я смотрела на всё сквозь мутное стекло. Звуки доносились приглушённо, цвета поблёкли, а воздух был тяжёлым, как перед грозой.

Я сидела на краю кровати, поджав ноги. В руках — телефон, чёрный и холодный, как приговор. Я снова и снова перечитывала три слова, которые отправила вчера: «Я люблю тебя». Сорок семь минут я собирала их по буквам, как собирают хрупкую конструкцию, зная, что одно неловкое движение — и всё рассыплется. Я стирала, переписывала, прятала пальцы, чтобы не видеть, как они дрожат. И наконец закрыла глаза и нажала «отправить».

А потом стояла у окна, смотрела на фонари и уговаривала себя: «Ты сделала это. Ты сказала. Даже если ничего не будет — ты не промолчала». Но когда вернулась и увидела «прочитано», внутри всё сжалось. Это «прочитано» было громче любого крика. Оно означало: он знает. Он видел. И молчит.

Мой мир — химия и биология: пробирки, реактивы, микроскопы, бесконечные химические таблицы и графики. В химии всё честно: смешай натрий с хлором — получишь соль. Добавь лакмус в кислоту — он станет красным. Есть правила, есть реакции, есть предсказуемость. А в биологии — сплошные исключения. Клетки мутируют, адаптируются, умирают и возрождаются, не спрашивая разрешения. Я любила оба этих мира: и порядок, и хаос. Но любовь не вписывалась ни в одну таблицу. Я пыталась разложить её на дофамин, окситоцин, серотонин. Пыталась объяснить, почему от одного его взгляда у меня перехватывает дыхание, а от молчания становится тяжело в груди. Но формулы рассыпались. Оставалось только это чувство: болезненное, сладкое, пугающее. Оно не имело уравнения. Не имело решения. Оно просто было.

Марк учился на математическом. Для него мир был системой, где у каждой переменной есть место, где любую ситуацию можно разложить на составляющие, просчитать вероятности, предсказать исход. Он верил в логику. Но именно то, что не поддавалось расчёту, тревожило его сильнее всего: чувства, случайности, непредсказуемость жизни. Мы жили в разных городах, но расстояние не было главной пропастью между нами. Пропастью были наши страхи: «Не пиши первым — покажешь слабость», «Не приезжай без повода — будет неловко», «Не говори о чувствах — всё испортишь». Мы оба строили эти стены, кирпичик за кирпичиком, думая, что защищаем себя.И вот я сломала одну из них. Написала первая признание в любви. А дни шли. И каждый из них был длиннее предыдущего.

Первый день я проверяла телефон каждые пять минут. Каждый раз экран вспыхивал, и сердце подпрыгивало, а потом падало, когда я видела, что новых сообщений от него нет. Но, как назло, в этот день мне писали все и отовсюду.

Робко тренькал в почте научный руководитель с кафедры: «Лина, вычитайте главу». Настойчиво мигал мессенджер старосты — скинуть список литературы для зачёта. Мама из другого города отправляла кружочки в соцсети: вот она варит борщ, вот её кот спит на подоконнике, сопровождая всё тревожным: «Доченька, поела? Ты там совсем одна». Даже приложение банка считало своим долгом уведомить меня о списании денег за такси до библиотеки.

Телефон надрывался от чужих голосов. Звонила бывшая одноклассница Лера — ей нужно было узнать номер нашего общего репетитора по химии. Пищали пуш-уведомления от маркетплейса: «Ваша посылка задерживается». Мир вокруг кричал, требовал внимания, просил совета и слал мемы. И только один диалог, самый важный, застыл на синих галочках «прочитано», оставленных ещё вчера утром. Его неоновое фото профиля смотрело на меня с экрана обвиняюще, пока остальные иконки сыпались уведомлениями, как осенней листвой.

На лекциях по органической химии я машинально выводила формулы, но видела перед собой не бензольные кольца, а его профиль. Я до миллиметра помнила линию его подбородка и то, как он щурится, когда улыбается. Мой мозг, натренированный удерживать в памяти десятки сложных структур, сейчас предательски воспроизводил только один образ, вытесняя всё остальное.

В лаборатории было хуже. Когда я смотрела, как прозрачная капля фенолфталеина падает в щелочь и раствор мгновенно вспыхивает пронзительно-малиновым — я испытывала почти физическую боль от контраста.

«В химии реакция происходит сразу, — стучало у меня в висках. — Есть реагент, есть катализатор — результат неизбежен и предсказуем».

А здесь... Здесь законы физики отменились. Здесь два человека могут быть созданы друг для друга, находиться на расстоянии одного звонка, но между ними возникает невидимый вакуум. Эта тишина была антизвуком. Она давила на барабанные перепонки сильнее любого взрыва, потому что взрыв — это конец реакции, точка. А эта пустота — бесконечное ожидание начала, которое может никогда не наступить.

Это был самый сложный эксперимент в моей жизни, где подопытным кроликом выступала моя собственная нервная система, застрявшая в состоянии вечного «переходного периода» без видимого результата.

Второй день я объявила днем абсолютной автономии. Чтобы обмануть собственную нервную систему, перевела проверку телефона в режим строгой экономии: один раз в час, по будильнику. Это казалось мне актом хирургической точности — маленькой, но важной победой над собственной слабостью.

Но эта победа была бумажной. Под ребрами засел холодный, тяжелый комок ртути. Он не пульсировал, а просто давил на диафрагму, мешая сделать глубокий вдох.

Ярость аналитика взяла верх над болью. Я открыла его профиль. Статус «онлайн» горел ядовито-зеленым. Время последнего посещения говорило о том, что он был здесь всего десять минут назад. Десять минут. Его большой палец наверняка скользнул по экрану.

Нейронная связь замкнулась: сообщение доставлено, прочитано. И... стерто из реальности одним кликом. Он выбрал молчание так же осознанно, как я выбирала этот интервал в шестьдесят минут.

Экран погас, погрузив комнату в полумрак. Я перевернула подушку ледяной стороной вверх и уткнулась в неё лицом, пытаясь задавить рыдания до того, как они родятся. Слёз не было. Организм перешел в аварийный режим и отключил подачу влаги. Внутри осталась только сухая, звенящая пустота — вакуум, который возникает после мощного взрыва, когда звуковая волна уже ушла, но воздух еще не успел заполнить образовавшуюся дыру.