Читать книгу: «Будь что будет»

Jean-Michel Guenassia

À DIEU VAT

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2023

Перевод с французского Риммы Генкиной

© Р. К. Генкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Азбука^®

* * *

Рудольф Валентино

Это далеко, очень далеко от Парижа, на планете, где жизнь прекрасна, или же рай земной похож на этот ресторанчик на берегу Марны под кроной гигантской плакучей ивы, нависающей над рекой среди густых каштанов и цветущих лип, куда нет хода бытовым неурядицам. Здесь не принято сетовать на изнурительную работу и начальство, никто больше не заговаривает о войне и гриппе, о них не забывают – как можно? – но выжившие не хотят упускать ни мгновения чудесного июльского дня, за которым последует волшебная ночь. Рай навсегда. Смеяться. Веселиться. Петь. И они устремляются к Феликсу в надежде занять хороший столик, чтобы полакомиться жареными пескариками, рыбой под винным соусом или фрикасе из кролика с кувшинчиком этого терпкого белого вина, которое словно само льется в глотку.

А еще потанцевать.

Феликс знает, как приманить клиентов: невысокие цены, добротная кухня и Сильвио с его аккордеоном и пальцами кудесника, которые гонят влюбленных кружиться по танцполу или на террасе, под сводами, увитыми глициниями и плющом. Сильвио играет, улыбаясь и прикрыв глаза, без устали чередуя вальсы, яву и мюзет. Все чокаются с друзьями: мужчины – абсентом, пропущенным через сахар на ложечке с дырками, дамы – ванильной ратафией.

Ирен в белом переднике бегает от столика к столику, подносит, уносит, принимает заказы, кричит, Да-да, уже иду. Возвращается на кухню, заказывает следующие блюда, утирает лоб манжетой, грузит на поднос целую пирамиду, толкает задом служебную дверь, снова ныряет в сутолоку и да-да, уже иду. По воскресеньям настоящая запарка. Весь день. И допоздна. По субботам – просто гульба. На неделе спокойнее, Феликс открывается только вечером. В саду играют в шары, в кегли, в лягушку, женщины в шляпках клош раскачиваются на качелях, придерживая полы узких платьев, мужчины в галстуках скидывают пиджаки, примериваясь к спортивным снарядам, а потом, спрыгнув на землю, снова приобретают благопристойный вид. Только буржуа могут позволить себе небрежность. После полудня наступает время сиесты в тени, гребли для удальцов и вальса-мюзет для ненасытных танцоров. Скрипач и кларнетист приходят на подмогу Сильвио, а Ирен после второй смены наконец может продохнуть – теперь на столах теснятся «Пикон»¹, пиво и лимонад, Да-да, уже иду. Оркестр заводит все самое модное: по танцполу растекаются звуки «Неаполитанского ветерка» и «Потерянных надежд», сплетенные танцоры вертятся юлой, и раздаются первые ноты «Сумеречного вальса».

Тут они и появляются. Он худощав, взгляд сумрачный, и оттого лицо слегка печальное; он бросает канотье друзьям за соседним столом, напомаженные волосы разделены пробором, тонкие черты и выщипанные брови придают ему сходство с Рудольфом Валентино². Со своей ямочкой на подбородке он столь же элегантен, как и его эталон. На спутнице – бледно-голубое газовое платье, темно-синяя шляпка клош, оба начинают кружиться влево, и другие пары расступаются. Вальс-мюзет во всей красе. От них невозможно отвести глаз. Ирен в оторопи, вращение становится головокружительным, они словно растворяются друг в друге, ускоряются вместе с музыкой, не отклоняясь ни на сантиметр от рисунка, и, когда Сильвио замедляет ритм, заканчивают в медленном темпе, чуть отстранившись друг от друга, – у женщины разрумянившееся сияющее лицо, мужчина невозмутим, смотрит поверх ее плеча, замечает Ирен, посылает ей легкую улыбку, Боже, как он красив!

Усевшись с друзьями, Жорж окликает Ирен, та мчится на зов, он делает заказ, А вы что пьете? У него блестящие карие глаза, тонкие губы, Нам не разрешается пить с клиентами. Она отходит, слыша за спиной, Что ж, значит, потом.

До следующего воскресенья, райское место.

Остаются завсегдатаи. Их немало, всем хочется продлить этот летний вечер. У особо привилегированных свои машины. Или они живут недалеко. Жорж ужинает с другом. Сильвио наигрывает им под сурдинку. Жорж приглашает Ирен на танец, Нам не разрешается танцевать с клиентами. Тогда Жорж идет к Феликсу, неизменно восседающему на кассе. Пара слов, Феликс улыбается. Ирен волнуется, Я не умею танцевать.

– Не бойся. Слушайся меня, и все.

Вот бы превратиться в стрекозу. Он берет ее за руку, выводит на танцпол. Сильвио начинает медленный вальс. Ирен кладет руку на плечо Жоржа. Закрой глаза, расслабься. Коленки у Ирен подгибаются. Все на нее смотрят. Ее сейчас удар хватит, это точно, раньше она уже танцевала, но только с подружками. Жорж кладет руку ей на бедро, Как же он красив. Дыши, говорит он. Ноги у нее чугунные. Она отдала бы жизнь за хрустальные башмачки. Он делает шаг вправо, разворачивается, она следует за ним и начинает вальсировать. Может, и не так грациозно, как Лои Фуллер³ или Айседора Дункан. Но Ирен всего восемнадцать. И она танцует с Рудольфом Валентино.

Жорж упрям. Вот ему уверенности не занимать, он всегда добивается своего. Вопрос времени и настойчивости.

Он вернулся назавтра, а затем приходил почти каждый вечер. Один. В конце смены приглашал Ирен на танец, она взглядом спрашивала позволения Феликса, тот пожимал плечами. В конце концов она поняла, в чем секрет, Просто надо позволить себя вести. Для совсем еще зеленой девчонки у нее получалось не так уж плохо. А потом Жорж исчез. На пять вечеров. Почему? Я сказала что-то такое, что ему не понравилось? В воскресенье он появился вновь. Элегантный, как обычно, Я думал о тебе.

– Правда? Я тоже.

И тут же Ирен пожалела о своих словах, Я тоже. Что он подумает о ней? Она покраснела. Симона, ее напарница, предупредила, Особо этому субчику не доверяй, он из тех, кто такого наобещает, лишь бы тебя… ну, ты поняла. Он для тебя староват. И тогда Ирен собрала все свое мужество в кулак, Сколько вам лет?

– Двадцать пять. Мне не повезло, я родился в декабре девяносто девятого, и меня призвали в восемнадцатом. На последние полгода войны. Я был ранен при Аргоннском наступлении. В плечо.

Он приходил, когда ему заблагорассудится. Вваливался в полночь, когда все уже прибирали и подметали, спрашивал, не приготовят ли ему омлет. Повар отбыл еще час назад. И Феликс сам становился к плите, а Жорж растирал лицо, Я совсем вымотался, мы вкалываем по шестнадцать часов. Но надо успеть к сроку. Ирен его обслуживала, А чем вы занимаетесь? Жорж уплетал за обе щеки, как мальчишка, Я работаю в кино.

Ирен вовсе не была дурой, что бы некоторые ни говорили. Она просточувствовала. У нее была эта способность – если хотите, дар – улавливать предзнаменования. Случайностей не бывает. Никогда. Небо отправляет нам таинственные подсказки, но разгадать их могут лишь те, чей ум открыт.

Знаки судьбы.

Как иначе назвать те камушки, которые провидение в охотку разбрасывает на нашем пути? Ирен не станет перечислять все вешки, значение которых разгадала за много лет, – список получился бы слишком длинным, и это личные подробности, интересные только ей самой, – но она выбрала бы три, которые оставили отметину на ее судьбе и предупредили о том, что случится. Когда в августе четырнадцатого отца мобилизовали, она сразу почувствовала, что дело плохо, а ведь ей тогда было всего девять, семья жила в Эпине, южном предместье Парижа, недалеко от берега Иветт. Наутро после отъезда отца, открыв дверь, она увидела перед ковриком лужу крови. Никто так и не узнал, откуда эта кровь взялась и чья она – то ли раненого животного, то ли человека, или же просто кто-то дурно пошутил. И ее мать Вивиан, и сестры ломали голову, задавали тысячу вопросов и строили тысячу пустых предположений. Ирен потрясла эта зловещая жидкость, Наверное, это папа, он скоро умрет. Вивиан, женщина суровая, отвесила дочери оплеуху, едва не своротив ей голову. Однако несколько недель спустя получила недоброе письмо, сообщающее о смерти мужа в битве на Марне.

Следующий достойный упоминания намек имел место в двадцать втором году, когда Ирен уже исполнилось семнадцать. Во время семейного обеда дядя, брат матери, изуродованный на войне, показал Вивиан две фотографии веселого заведеньица, где он до войны работал поваром, и сказал, Как же мы тогда были счастливы, дай бог каждому такое испытать. Ирен внимательно рассмотрела снимки, и ее поразило полнейшее счастье, которое исходило от них, Вот там мне хочется работать. Дядя ответил, Ты еще слишком молода, Феликс нанимает только опытных официанток, работа тяжелая.

Чем дело кончилось – известно.

Третье предзнаменование, которое Ирен любила вспоминать, случилось уже у Феликса несколько недель назад. К концу воскресной смены персонал вымотался, не было времени присесть с самого полудня. У Ирен – может, потому, что она была самой молоденькой из официанток, – силы еще оставались, и она сказала Симоне, Ты устала, отдохни, я сама занесу стулья. Что она и сделала. И вот, складывая стулья стопкой, она уронила на землю газету, забытую посетительницей. Это оказался «Киножурнал», который она читала каждый месяц, но последний не успела купить, – особенно ей нравились подробные описания фильмов и сплетни о звездах. Просто чтобы немного помечтать. И кто же красовался на обложке этого номера? Конечно, Рудольф Валентино. То ли от радости, что ей перепал бесплатный журнал, то ли под действием образа пылкой кинозвезды, – так или иначе, Ирен поцеловала фотографию Валентино. Четыре раза. Звонко. Все услышали и посмеялись.

Без комментариев.

* * *

Темно-синей ночью фонарь освещал вход в большое кирпичное здание на авеню Генерала Гальени. Жорж толкнул калитку в кованой ограде и пропустил Ирен в огромный мощеный внутренний двор, где смутные силуэты перетаскивали высокие расписные панели и мебель, Вот мои владения, тут работают двадцать четыре часа в сутки. Это студия «Пате»⁴. Если хочется найти более красивую и современную, чем в Жуанвиле, придется ехать в Америку. В день можно снимать семь фильмов сразу, потому что здесь семь павильонов размером с вокзал, но такого пока не случалось, еще тут семьдесят гримерок для звезд, по десять на павильон, под павильонами – бассейны для водных сцен, ночью накануне съемок в мастерских строят декорации, изготавливают бутафорию, мебель, костюмы, их у нас тридцать тысяч, мы все делаем прямо на месте. Здесь настоящий городок со своей электростанцией, гаражом, столовой, яслями, медпунктом. На нас работают лучшие режиссеры: Ганс, Фейдер, Дювивье. Жорж взял Ирен за руку и повел к павильону номер шесть высотой с шестиэтажное здание, где дюжина рабочих собирала элементы декорации: балдахины, гипсовые лепные колонны и зеркала роскошного ночного клуба, развешенные над красными диванами; грузчики таскали столы и обитые тканью стулья, ожидающие своей очереди на огромных моторизованных тележках. На колосниках Ирен увидела нагромождение балок, мостиков, кабелей и прожекторов, которые электрики переставляли на штанкеты. Человек в синем рабочем комбинезоне окликнул их, Эй, Жорж, пришел поработать?

– Нет уж, я в дневной смене. Провожу экскурсию для мадемуазель.

Пока Жорж переговаривался с коллегой, Ирен наступила на что-то твердое, наклонилась и подобрала позолоченный наперсток. Она еще не понимала, знак ли это судьбы, но положила наперсток в карман. На всякий случай. Внимательно посмотрела на Жоржа, Вы не актер?

– Нет, что ты. Я плотник. Меня нанимают на фильм, минимум двенадцать съемочных дней плюс подготовка и демонтаж. Работы выше головы. Днем тут настоящий улей. Ну, как тебе?

– Все такое громадное.

– Если хочешь, можешь прийти посмотреть на съемки. – Жорж указал на стойку для костюмов и смокингов и на другую с четырьмя вечерними платьями. – Сейчас снимают «Вечного жида», большой проект с Андре Марнеем и Антоненом Арто. Фильм должен идти больше пяти часов, его покажут несколькими частями. Это платья для Джинн Хельблинг.

Ирен погладила шелка и кружева, Какая красота. Жорж положил руку ей на плечо, Валентино послал ей улыбку, придвинулся ближе, она закрыла глаза. К чему сопротивляться? Последовал долгий поцелуй.

Кинопоцелуй.

* * *

Жорж – трепетный мужчина, он готов был в лепешку разбиться, лишь бы доставить Ирен удовольствие. А это нелегко, ведь приходилось совмещать личную жизнь с работой на студии, где Жорж не жалел ни времени, ни сил, и в понедельник, выходной Ирен, он был занят. Кроме тех недель, когда нет съемок. Но сейчас съемки есть. Круглые сутки, Грех жаловаться на избыток работы. Поэтому Жорж договорился с коллегами, отпросился у ассистента режиссера, запрыгнул на велосипед и, крутя педали быстрее, чем Боттеккья⁵, «стрела» из Фриули, уже через десять минут увидел свою красавицу, У меня полчаса до смены декораций для Франсуазы Розе. И уехал, не допив пиво с лимонадом. Обратный путь был дольше, потому что дорога шла в гору. Когда в воскресенье он наконец-то освободился, оказалась занята Ирен, и ни единого шанса отпроситься. Так сложно быть влюбленными. Но выпадали и волшебные мгновения. Редкие послеполуденные часы, когда можно погулять по берегу, или посмотреть потрясающий фильм «Рыжик» Дювивье в кинотеатре «Трианон» в Ножане, или же пройтись по Пряничной ярмарке на площади Нации, где Жорж ловко забросил мяч в кольцо, выиграл плюшевого мишку, пригласил Ирен на все аттракционы, и ей это ужасно понравилось. Ирен хохотала от души.

– Обожаю твой смех, – говорил он.

Жорж купил два карамельных «яблочка любви», одно вручил ей. И когда она сказала, Хорошо бы нам встречаться почаще, это поставило его в тупик. С этой девушкой он чувствовал себя по-особенному. Никогда еще такого не было. И нежность, и тревога, и сердце выпрыгивает из груди. Никогда еще у него не подкашивались ноги при виде девушки, никогда еще не сжималось горло, даже в шестнадцать, когда он впервые влюбился, Сколько надо ждать, чтобы сделать предложение? Он задал этот вопрос двум коллегам, те не подняли его на смех, но сами ответа не знали и все же не отказали себе в удовольствии отпустить пару шуточек.

Вечером в четверг запыхавшийся Жорж появился у Феликса: он крутил педали как бешеный, времени мало, у него ночная съемка. Весь красный, он твердил себе, что выглядит нелепо, но все равно задаст этот вопрос.

Вопрос жизни и смерти.

Ему нужен ответ. Нужен как воздух. А если она отвергнет его, если решит, что он слишком стар или просто ей не нравится, то лучше уж умереть на месте от разрыва сердца. А она все бегает, Да-да, уже иду. Он падает на колени посреди танцпола – он видел, так делал герой в фильме Гриффита с Лиллиан Гиш, – протягивает бархатную коробочку с бриллиантовым кольцом, и не какое-нибудь поддельное барахло, как потом предположит Симона, он заплатил наличными у «Братьев Морен», ювелиров на Венсенском бульваре, Ирен, любовь моя, ты выйдешь за меня? Ирен ошарашена – еще бы! – как, собственно, Феликс, Сильвио и остальные. Все смотрят на Ирен.

Да или нет?

Она молчит, растерявшись, дрожит, тоже становится пунцовой, что-то шепчет, но никто не может разобрать ее лепет. Жорж на пределе, у него сейчас сердце разорвется, это точно, Я не расслышал, что ты сказала?

– Да-да. Конечно выйду.

Жорж целует ей руки. Кажется, он сейчас разрыдается. Танцующие кричат, Поцелуй, поцелуй! Они целуются под всеобщие аплодисменты. Он говорит, Надень кольцо. Она надевает, кольцо идеально подходит, Это добрый знак, ты должна его носить. Жорж заказывает игристого, все выпивают за их здоровье, и он спешно отбывает, иначе его ждет нагоняй. Все поздравляют Ирен и с радужным будущим, и с кольцом, даже Феликс. Только Симона не пылает энтузиазмом, у нее не злой язык, просто она реалистка, Ты не обязана соглашаться. Лучше еще подумай. Ты его знаешь всего три месяца. То есть совсем не знаешь. Я бы на твоем месте поостереглась. И потом, кольцо, может, какая-то стекляшка.

– А как узнать, что все по-настоящему? Сколько надо ждать, чтобы сказать «да»?

К ним подходит Сильвио, Если бы кто-то знал ответ, не было бы песен о любви. Любовь до гроба – красиво звучит, но в жизни все сложнее, тут уж как повезет. Слушай свое сердце.

Ирен в растерянности, предложение свалилось как снег на голову, она недоумевала, что́ такой мужчина – красивый, умный, танцует как бог, и у его ног все женщины мира – нашел в ней, самой обычной девушке. Ирен рассматривала себя в зеркале – не красавица. Но и не уродина. Не слишком высокая, не коротышка. Красивые волосы, черные и блестящие, это правда, она самую малость не дотянула до аттестата, знает главные города департамента, хорошо готовит, если верить Вивиан. Наверное, это и называют любовью, думала она, – когда нет объяснения и все похоже на чудо.

Жорж ее успокаивал, Мы поженимся, когда захочешь, но чем раньше, тем лучше. Мне хочется иметь семью. А тебе? Ирен никогда не задавалась этим вопросом. Да-да, это же естественный ход вещей, подумала она и ответила, Вообще-то, я тоже. Он жил на улице Аристида Бриана в Жуанвиле, в двухкомнатной квартире с видом на Марну из окна ванной, он действительно был на все руки мастером, просто до невероятия, Я не силен только в орфографии, так что любовных писем от меня не жди. Он освободил место в шкафу у входной двери. Ирен перебралась к нему, правда не до конца, из-за строгих принципов матери, но Вивиан не стала ее ругать, Он твой суженый, дочка, а это совсем другое дело.

Жорж заходил к Феликсу почти каждый вечер, до или после работы, как получится. Ирен говорила, Мне не нравится, что ты танцуешь с другими. Теперь я твоя невеста. Жорж никогда ничего не делал наполовину, он безропотно повиновался, Клянусь, с другими женщинами покончено, я всегда буду танцевать только с тобой. Слушай, Ирен, ты умеешь шить?

– В школе я считалась из лучших. У нас был сложный выпускной экзамен. Нам выдали по куску перкаля, и надо было вдоль основы подогнуть пять сантиметров, сделать тройную складку посередине и сметать, а сбоку вшить воздушную петлю для пуговицы, так вот, я получила девять из десяти! А что? Пришить тебе пуговицу?

– Да нет, просто спросил. На всякий случай.

На следующей неделе Жорж пригласил Ирен посмотреть «Месье Бокэр» на Больших бульварах, хотя сам уже видел его три раза, – в фильме роскошные исторические костюмы, каждый кадр он помнил наизусть, а Валентино в сложной роли герцога Шартрского проявил все величие своего таланта, Сама увидишь, это лучший актер в мире.

На выходе из кинотеатра он предложил Ирен поесть мороженого в «Бребане», он молчал и, кажется, чем-то был озабочен. Ирен вгляделась в него, Что-то не так? Знаешь, мне очень понравился фильм.

– Я придумал, как нам больше не расставаться. Поговорил со старшим костюмером, спросил, не нужна ли ему подручная – короче, портниха. Он ответил, что ему всегда нужна швея, способная подогнать костюм по фигуре статиста или актера второго плана, чтобы работала быстро и не была косорукой, а еще жила в ритме съемок, ведь мы иногда заканчиваем черт-те когда. Подписываешься на месяц съемок, потом две недели передышки, и, как все вольнонаемные, идешь туда, где берут, работаешь на студиях в Бийанкуре, в Монтрёйе или в Эпине. Это утомительно, приходится вставать в четыре утра из-за транспорта. Зарплата средненькая, костюмерша получает двести тридцать франков в неделю.

– Не так уж плохо.

– А после сорока восьми часов начисляются сверхурочные, и столовая недорогая. Но главное – потрясающая возможность оказаться рядом с Гарри Бором, Габи Морле или Дитой Парло, представляешь?

– Думаешь, у меня получится?

– Это всего лишь подгонка костюмов, ремонт. Зато мы всегда будем вместе.

Позолоченный наперсток! Это был знак, точно вам говорю.

На Пряничной ярмарке Ирен приметила гадалку с клиентами, четверо ждали своей очереди, и это верный знак, потому что четверка – ее счастливое число: лотерейные билеты она выбирает с цифрой 4, если найти 44, то цена билета возмещается, а однажды она отыскала 444 и выиграла 400 франков! Ирен попросила мадам Надию погадать, та выложила на столик четыре карты, Пришла пора вам повзрослеть, я вижу женщину, которая после треволнений укрощает льва, вас ждет плотская страсть с мужчиной, обладающим сильным характером, и ревность тоже, будут и испытания, но вы их преодолеете и обретете равновесие между тенью и светом, время станет бесценным союзником, усилия вознаградятся, и в конце концов все наладится. А раз «Колесница» стоит перед «Императором», надо ковать железо, пока горячо.

Ирен Маршан и Жорж Шарден заключили брак в мэрии Жуанвиля. Жорж отказался от религиозной церемонии, Только этого не хватало!

Я жена Жоржа. Навсегда.

По мнению знатоков, свадьба у Феликса прошла на редкость успешно. И заодно стала прощанием Ирен с друзьями. В следующий понедельник ее взяли на съемки фильма «Нитчево», крупного месячного проекта, который затянулся еще на девять дней, – под него заняли два павильона и в большом бассейне построили подводную лодку в натуральную величину. Режиссер, Жак де Баронселли, рвал и метал, потому что внутрь просачивалась вода, но из мастерской Ирен совсем не видела съемок – она должна была подгонять форму подводников, и ей выпала честь перешить тесное платье Сьюзи Вернон, которая во время примерки репетировала роль и не удостоила швею ни единым взглядом. Чего ради она учит наизусть? – недоумевала Ирен. Ведь фильм немой. Зато Шарль Ванель, пока она штопала обшлаг рукава, спросил, как ее зовут, улыбнулся, а когда три дня спустя она пришила пуговицу на его командирской гимнастерке и закрепила погон, он назвал ее по имени и поблагодарил. Ирен быстро выучила азы профессии: работать урывками и очень быстро, в суматохе, если главный костюмер сердится, огрызаться нельзя, а потом часами ждешь следующего обвала. В это время можно спокойно готовить костюмы к сцене, болтать с подружками – чего-чего, а сплетен тут хватает – и курить на улице. Она твердо усвоила золотое правило: не болтать лишнего, а если распускать язык, на следующий фильм не возьмут.

Пользуясь затишьем, Жорж пригласил Ирен в «Трианон» на «Черного орла», новый фильм с Валентино. Зал был битком. Ирен то и дело поглядывала на Жоржа, за развитием сюжета можно было следить по его лицу. Жорж волновался, топал ногами, хохотал, кусал кулак. На финальных титрах зал встал и взорвался аплодисментами, Жорж был в экстазе, Это один из лучших фильмов, которые я видел, или даже лучший. Ирен не разделяла восторга, сюжет показался затянутым, Валентино – слишком напыщенным и нагримированным для искателя приключений, ей больше по душе мужественный Дуглас Фэрбенкс, который великолепен в «Зорро», но она благоразумно помалкивала, тем более что в следующее воскресенье вместо танцев у Феликса Жорж снова захотел посмотреть фильм – и так каждое воскресенье, пока его крутили. Муж отпустил бачки, как у Валентино, и стал бриолинить волосы; иногда на прогулке Ирен замечала, как им вслед оборачиваются изумленные женщины, Неужели это он? В Жорже таился своего рода художник, завороженный грацией и легкостью Валентино, – это не актер на экране, а воплощение красоты и изящества, Жоржу так хотелось бы походить на него, обладать его непринужденностью и шармом, он мечтал блистать, подобно своему кумиру. Поэтому одевался как денди: рубашки с накрахмаленным английским воротником и серебряной булавкой, галстук в горошек, твидовый приталенный пиджак в тонкую полоску и высокие ботинки, – к счастью, эта экстравагантность стоила ему недорого, он умел подсуетиться и за сущие гроши прикупить детали костюмов после съемок. Когда он повел Ирен на бал в Шамбоне, она ступила на танцпол с изяществом Полы Негри, упоенно игнорируя завистливые женские взгляды, и старалась быть достойной парой этому необыкновенному мужчине. Танго вышло неплохо, а вальс получился рваным – она позволяла себя вести, но не предугадывала движения. Жорж сердился, Вот не умеешь ты танцевать с Валентино.

Съемки шли чередой, наслаивались, прекращались, начинались снова, откладывались, внештатникам приходилось подстраиваться и говорить спасибо, и горе тем, кто жалуется, Ирен ни свет ни заря ездила до Бийанкура через весь Париж, согласилась работать за сто семьдесят в неделю, не хотите – как хотите, перестала обращать внимание и на сверхурочные, и на собственную гордость, потому что в местной иерархии ниже костюмерш только уборщицы, часто двери студий захлопывались перед носом, У нас полный набор! или, что еще хуже, Следующий фильм только через месяц. Нет съемок – нет и денег, приходится затягивать поясок. Сколько еще так продлится, пока ты не сломаешься? Феликс нанял ее воскресной помощницей, но этого не хватало. Ирен подменила приятельницу, которая уехала в провинцию сыграть свадьбу, а до того работала на дому, обшивая богатеек из Сен-Мора. Поспокойнее, чем на студии, платят лучше, да и все то же портновское дело. Платья по выкройкам для нарядных девочек, матросские костюмчики для мальчиков. И занавески. Она даже штопала носки. Все подспорье в домашнем хозяйстве. К тому же одна из женщин, на которых она работала, оказалась приветлива. Не то что режиссеры, которые обращаются с тобой, как со скотом.

* * *

Валентино госпитализировали в клинику на 50-й улице с сильной лихорадкой после операции. Ему всего тридцать один, а состояние его безнадежно. Боже, неужели он умрет? Этого не может быть, все вранье. Его наверняка отравили. Восемь дней подряд тысячи людей стояли на тротуаре, перекрывая движение, бесчисленные букеты цветов громоздились у входа. Жорж пребывал в ступоре, не веря в происходящее, он следил за агонией, приникнув ухом к радиоприемнику и ловя каждое слово из выпуска новостей. Даже после смерти брата от испанки он не горевал так беспросветно; сказавшись на студии больным, он, неверующий, всегда кичившийся тем, что не бывал в церкви, отправился поставить свечку святому Карло Борромео. Опустившись на колени перед Пресвятой Девой, он сложил ладони и молился бог знает кому. Те же молитвы возносились на всех континентах, люди в тревоге молили о выздоровлении. И тут трагедия! Двадцать третьего августа 1926 года. Страшный день. Величайшая звезда всех времен погасла. Мир рухнул. Всю следующую неделю десятки тысяч людей днем и ночью проходили перед его гробом. Сто тысяч пришли на похороны в Нью-Йорке, женщины бросались с небоскребов, чтобы воссоединиться с ним в вечности.

Для Жоржа время разделилось на до и после, жизнь потеряла смысл, он сидел в прострации, не ел, не мылся, не отвечал, когда Ирен к нему обращалась, иногда по щекам катились слезы, и он их даже не утирал. Тяжесть давила на грудь, не давая дышать. Врач отказался прописывать лекарства, которые сделают только хуже, посоветовал заняться физическими упражнениями и есть красное мясо. Эта болезнь оказалась совсем некстати, Ирен работала в Эпине над «Жаном Шуаном» и была по горло завалена подгонкой костюмов революционной эпохи на статистов. Она возвращалась в полночь, брала Жоржа за руку, вытаскивала из дома, и они гуляли по берегу Марны – он плелся, как немощный старик, она пересказывала студийные сплетни, упоминала Луитца-Мора, такого любезного режиссера. Слушал ли Жорж? Ирен не знала, как донести до его сознания, что за эти три месяца сбережения растаяли, на следующий платеж она еще наскребет, но что делать, если он не вернется на студию? Я слышала, что Дефонтен наконец-то берется за «Бельфегора», с понедельника начинается подготовка к съемкам на три месяца, они сейчас набирают команду. Тебе надо встряхнуться, Жорж, подумать о чем-то другом. Жорж замер, глядя в пустоту, потом взял руку Ирен, сильно ее сжал, Я хочу, чтобы у нас родился мальчик, мы назовем его Рудольфом.

Жорж вернулся на работу, стал приносить домой получку, но больше не улыбался, приходил поздно или не приходил вообще, ничего не объясняя. Ребенка все никак не получалось. Почему так долго? Если окажется, что Ирен не способна родить, это станет катастрофой. Жизнь текла почти по-прежнему, Жорж переходил от фильма к фильму, Ирен часто простаивала, он пытался замолвить за нее словечко главному костюмеру, но тот не брал ее, потому что она медленно работает, Мы занимаемся кино, а не высокой модой, тут надо пошевеливаться, и потом, твоя жена не хочет в конце дня гладить костюмы, мол, она портниха, а не гладильщица. Жорж работал в Булони над интерьерами «Наполеона» Абеля Ганса, съемки которого начались два с половиной года назад, стоили целое состояние, на них были заняты двести техников, и требовалось построить сто пятьдесят декораций в натуральную величину; Жорж трижды переделывал бальный зал поместья Мальмезон – Ганс, из раза в раз недовольный пастельной росписью, требовал, чтобы оттенки соответствовали общему колориту замка, хотя фильм черно-белый, Псих, который воображает себя художником и снимает по двадцать дублей. А Дьёдонне⁶ возомнил себя императором и разговаривал только с самим собой. Продюсер рвал на себе волосы, съемки по шестнадцать часов в день вымотали всех, Жорж ночевал в пансионе в Булони, чтобы не таскаться туда-обратно, фильм должен был идти восемь часов, продюсер разорился, съемки остановились, потом возобновились. Жоржа выставили со съемочной площадки после драки с коллегой, которому он засветил в глаз, когда тот назвал Валентино «пидором, размалеванным, как девка» и посмеялся над его гротескной мимикой, – оба замечания были нестерпимы для Жоржа, который проводил вечера в кинотеатре «Мажестик», где безостановочно крутили «Сына шейха», посмертный фильм почившего кумира, прекраснейший из всех, и при каждом просмотре он восклицал, как современна и потрясающе убедительна актерская игра величайшей звезды всех времен, ушедшей так рано. Во время съемок ленты «Деньги» Марселя Л’Эрбье Ирен обнаружила, что беременна.

Наконец-то.

Жорж редко появлялся дома, и когда он забежал за кое-какими вещами, она сообщила ему прекрасную новость. Кажется, он удивился, Ну надо же! И тут же исчез. Она воздержалась от замечаний – ведь он мгновенно взрывается, будет кричать, упрекать ее в том, что она все время жалуется и не хочет работать, а однажды он схватил ее за руку и начал трясти, как грушу.

По воскресеньям она оставалась одна, Жорж больше не водил ее потанцевать.

Из-за кризиса в Жуанвиле уже три месяца не было съемок, – к счастью, Ирен работала портнихой на дому. Мадлен Янсен хотела поменять двойные шторы в своем огромном доме в Сен-Море посреди парка и фруктового сада, Нужно что-то повеселее, с бахромой и цветными подхватами. Расходы на позументы ее не волновали, она заказала ткань из Венеции. У Мадлен был особый характер, она не ведала усталости даже после ежеутренней двухчасовой прогулки быстрым шагом. Едва проглядывал луч солнца, она устраивалась в шезлонге за лавровой изгородью и могла загорать так часами. Со своим мужем, капитаном Янсеном, она лишь неделю оставалась в Суассоне, где квартировал в казармах его 67-й пехотный полк, Я чуть не умерла со скуки, вы себе не представляете, там ничего не происходит, ну просто-таки ничего. Года через два Шарля, может быть, переведут в Нанси или Ренн, а позже в Париж.

Они с Ирен обнаружили, что родились в один день, но в разных местах. Мадлен, чья вера в знаки судьбы и в синхроничность была тверже гранита, восхитилась таким совпадением, а вдобавок у обеих одинаковый рост, метр шестьдесят три, и один размер ноги, тридцать девятый⁷, Нам было суждено встретиться. Мадлен решила отметить их общий день рождения вместе, с кузинами и соседками; сама она питалась только миндалем и грецкими орехами, но заказала шоколадный торт и домашний бисквитный пирог с клубникой; обе одновременно задули свечки. Одна была счастлива, вторая – нет. Можно ли стать настоящими подругами, если вы принадлежите к разным мирам? – думала Ирен, не привыкшая ни к такой роскоши, ни к такой легкости. Но Мадлен заявила, что кого хочет, того и любит, Дружбу чувствуешь, это не объяснить.

Когда Мадлен не было дома, Ирен заставала ее у Жанны, лучшей подруги, получившей в наследство половину банка «Братья Шмидт», – дамы были неразлучны еще со школы. Жанна вышла за некоего Виреля д’Эперне, владельца знаменитого дома шампанских вин, и жила по соседству с Мадлен в огромном особняке, окруженном английским парком, с видом на Марну; интерьер она постоянно переделывала, но ей все равно не нравилось. Ирен с изумлением открыла для себя ее коллекцию вечерних платьев, половина от Пуаре, половина от Пату, которая занимала гардеробную на втором этаже и пополнялась каждый месяц, хотя хозяйка заверяла, что почти не выходит в свет. Жанна была великодушна и, когда Ирен восхитилась бежевым трикотажным костюмом от Пату с невидимыми швами, отдала его в подарок, потому что ей самой костюм никогда не нравился и она надела его только в день примерки. Когда Ирен призналась Мадлен, что беременна, та воскликнула, Я тоже! Это ведь знак, правда? Наши дети будут жить в более человечном мире.

Месяц спустя Жанна обнаружила, что тоже беременна, и врач запретил ей вставать с постели, у нее уже было два выкидыша, есть риск потерять ребенка.

Ирен казалось, что счастливые дни супружества миновали, Мадлен подбадривала ее, У мужчин одно на уме. Не забивайте себе голову. Вот взять моего мужа: не поймешь, так ли уж он меня любит, или женился, потому что я наследница лабораторий Монте. Мадлен наняла Ирен портнихой, когда ни одна из студий не предложила работу. Пусть даже и не нуждалась в ее постоянных услугах. Зато так они останутся вместе, А мне нравится, когда мы просто болтаем.

Ирен потолстела. Живот стал выпирать и потяжелел, Вивиан и соседка снизу предрекали мальчика, а то и двух. Тетя уронила платок, Ирен его подобрала, Ты не согнула ноги, детка, это будет мальчик. Буйный младенец пинался, Жоржа скорое появление Рудольфа вроде бы успокоило, но когда он приложил ухо к растянувшейся коже, наступила тишина. Интересно, почему я ничего не слышу? А Мадлен, как ни странно, набрала всего два кило. Никто не замечал ее беременности. Вот у нее с этой бесконечной тошнотой точно будет девочка. Она радовалась, капитан тоже, Давай повесим розовые занавески.

Ирен вернулась на Венсенский бульвар посоветоваться с мадам Надией, та поставила ей на живот подвеску с маятником, который начал раскачиваться по загадочной амплитуде, Это мальчик, я никогда не ошибаюсь. Ирен успокоилась и заплакала. От радости. Растрогавшись, мадам Надия подарила ей бесплатный сеанс гадания на хрустальном шаре, Только никому ни слова, а то набежит очередь до самой площади Нации, и потом, предсказания для будущих детей – дело очень сложное. Вагончик погрузился в темноту, Ирен села на стул, Надия зажгла свечу, сняла кусок фетра с идеально ровного шара, долго смотрела внутрь, положила на шар руки со сведенными большими пальцами, несколько минут сидела неподвижно, Вашего сына ждет бурная судьба, ничто не может изменить ее, но это будет та жизнь, которую он желает, вижу огромные алые облака высоко в небе, столпотворение, слышу взрывы, опасность, но и большие радости.

– Рудольф станет военным?

– …Без сомнения. У вас будет чудесная семья. Четыре мальчика!

Жорж отсутствовал, даже когда не было съемок, заверял, что обходит студии в поисках работы, Ирен сомневалась, но когда она задавала дурацкие вопросы – Ты с кем-то встречаешься? – Жорж злился, Ты должна принимать меня таким, какой я есть, а я такой, как Валентино, я не могу быть однолюбом.

Ирен ждала разрешения от бремени, живот походил на снаряд сто пятнадцатого калибра, у Мадлен тоже вырос живот, но изящный. Обе должны были родить с разницей в несколько дней. Кто станет первой? Жанне запретили даже на секунду вставать с кровати.

Семнадцатого июля 1928 года, ближе к полудню, когда у Ирен начались первые схватки, Жорж работал в Булони над «Капитаном Фракассом» с Пьером Бланшаром в роли меланхоличного Сигоньяка и Шарлем Буайе в роли отвратительного Валломбреза. Никак его не предупредить. Что поделаешь, будет сюрприз, когда он вернется в воскресенье. Вивиан побежала за акушеркой по соседству. Ее дочь неверующая, она никогда не задавалась этим вопросом, ее крестили, потому что всех крестили, но в церкви она была только на похоронах бабушки и на свадьбе кузины, и все же, когда мать сжимала ей руку, а акушерка кричала тужиться, Ирен, предчувствуя боль, молилась, Господи, сделай так, чтобы это был мальчик. Дурацкая мысль, потому что зло свершилось уже давно.

Роды прошли без осложнений. Медсестра положила младенца с волосатой головкой на живот удивленной матери, Такая красавица. Ирен пребывала в смятении, она разрывалась между лихорадочной любовью к этому хрупкому, но громогласному существу, и разочарованием, о котором предстояло сообщить Жоржу, Ему придется смириться, она такая миленькая со своими ямочками, следующий будет мальчик, мы собирались назвать ребенка Рудольфом, но это невозможно, ведь такого имени нет для девочки. Мать Ирен и акушерка пролистали Почтовый календарь⁸, обеим очень нравилось модное имя Марселина.

– Не похожа она на Марселину, – сказала Ирен.

– Рикита! – предложила акушерка. – Это красиво.

Ирен изучила список святых текущего дня, долго разглядывала дочку, Ее будут звать Арлена!

В тот же день в роддоме Боделока, но на десять минут позже, Мадлен Янсен произвела на свет Даниэля, который сразу отличился кротостью нрава – он не издал ни единого крика, не заплакал и уснул с улыбкой.

Жорж появился в воскресенье вечером в отвратном настроении, потому что Ледюк, его фаворит, только что продул гонку «Тур де Франс», к тому же с огромным отставанием. Когда Ирен предъявила ему малышку, он оторопел, Но ведь все говорили, что будет мальчик! Жорж счел себя преданным и выскочил, хлопнув дверью. Ирен почувствовала себя виноватой и поняла его разочарование, Он не так уж не прав, подумала она. В следующую среду Ирен решила, что достаточно оправилась, чтобы вернуться к работе, и Арлену представили Даниэлю, или наоборот, потому что Даниэль спал, детям была уже неделя, они друг друга не замечали, пронзительные вопли Арлены не нарушали глубокого сна Даниэля. Ирен спросила, не сменить ли розовые занавески в комнате Даниэля на голубые. Мадлен задумалась, Нет, розовые подойдут и для мальчика.

Месяц спустя Жанна почувствовала первые боли, роды обещали быть непростыми. Морис, наконец вернувшийся из Эперне, высказался яснее ясного, Спасайте ребенка. Дважды сердце Жанны останавливалось и снова начинало биться. Бог знает почему. В адских муках она родила девочку весом едва ли кило восемьсот, боль была куда страшнее, чем ей обещали, она сделала вдох, наконец-то расслабилась и с ужасом услышала, Там еще один! Жанна содрогнулась и потеряла сознание, а когда пришла в себя на следующее утро, у нее ужасно болел живот. Врач сделал кесарево, чтобы извлечь второго ребенка, мальчика в два с половиной кило, – больше детей у нее не будет. Но ей плевать, со своими близнецами Тома́ и Мари она выполнила договор и обеспечила продолжение династии.

Страдающая анемией Мадлен делила стол с Ирен – жаркое с кровью, утиные потроха, апельсиновый сок и медовые гренки, а Ирен кормила грудью обоих младенцев по очереди, у близнецов же, к счастью, было по кормилице на каждого. Мадлен заметила, что ее портниха грустит, Выходит, мы будем счастливы четырнадцать месяцев и четыре дня, это не так уж много.

– Главное – не поддавайтесь. Мужчины – они как жеребцы, любят погарцевать, но должны понимать, в чьих руках вожжи, иначе в два счета вас затопчут. Если ваш Валентино вас больше не любит, тем хуже для него, пусть попостится.

Ирен не ответила, ведь это ее хозяйка, только кивнула, словно соглашаясь, но считала совсем иначе – она не держала зла на Жоржа за то, что тот изменял ей с половиной студии и не занимался семьей. Такова неизбежность, это как щуриться на солнце, только и всего. Когда ты жена Валентино, ты не можешь вести себя подобно другим женщинам. Требовать верности и все прочее. Она знает: их связь нерушима, их соединяют невидимые нити крепче стали. Он любит ее, это точно. Только на свой лад. Что ж, она принимает его таким, какой он есть, со всем хорошим и плохим. В душе Жорж артист. Плотник на студии и артист.

Четверка из Сен-Мора в Динаре

Их воспоминания переплелись, они так долго жили вместе, что уже не могли отличить собственную память от памяти друзей, не понимали, что принадлежит только им и сохранилось в глубинах мозга, а что добавилось, потому что им это рассказали или они увидели на фотографии. Наконец разрозненные кусочки собрались воедино, и у них в головах сложились похожие картинки. Все четверо были связаны друг с другом, как члены дружной семьи.

* * *

Арлена утверждала, что ее первое младенческое воспоминание – это вопли Даниэля, когда их купали вместе, а он отчаянно сопротивлялся, брыкаясь так, что мог больно ударить, но Мадлен была неумолима, и в конце концов Ирен запихивала его в воду, несмотря на все крики. А Даниэль утверждал, что помнит их улыбочки и даже смех, когда он чуть не захлебнулся, их смеющиеся лица до сих пор возникают у него перед глазами, и от холодка давнего страха он содрогается. Никто не пытался выяснить причину этого ужаса, в те времена этим не занимались. Даниэль боялся, что через уши и нос вода проникнет внутрь, это был панический страх, Когда его мыли, он кричал от ужаса.

Каждый вечер начинался один и тот же концерт, никто не понимал, почему он отказывается мыться, вода была теплой и ароматной, с плавающими уточками, жирафами и лягушками; Арлена играла без него, увлеченная погремушками, которые не тонули, это чудо ее поражало, и она была недалека от того, чтобы заново открыть закон Архимеда. Ирен решила, что его смущает присутствие девочки, и убрала ее, но ничего не изменилось. Даниэль каменел, стоило начать его раздевать, вырывался, кричал, когда его хватали, царапался и даже кусался. Так нельзя, мадам, он слишком страдает, лучше я буду мыть его рукавицей, сказала Ирен. Благодаря ей Даниэль избежал пытки ванной. Может, поэтому он всегда питал к Ирен особенно теплое чувство и слушался ее больше, чем мать.

Мадлен, Жанна и Ирен долго обсуждали эту водобоязнь, тщетно пытаясь найти причину. Может, в наше время слишком часто моют детей? Они по очереди успокаивали Даниэля, заверяя, что он не утонет, что они рядом и спасут его, или же стыдили, Мальчики не боятся воды, посмотри на Арлену, она девочка, а совсем не боится. Но эта тактика не сработала. Как и все прочие. Они пытались его образумить, показывая, как Арлена, Тома или Мари весело плещутся и бесстрашно сидят в ванной целый час, старались разговорить, но Даниэль, очевидно, был слишком мал, чтобы выразить свои чувства, а поскольку семейный врач заключил, Это пройдет с возрастом, не надо на него давить, решили, что будут мыть его мокрой рукавицей. И Даниэль стал почти таким же чистым, как остальные, но в час купания держался настороже.

Летом они три месяца проводили в Динаре, в особняке семейства Вирель на мысе Малуин, откуда открывался вид на залив и окрестности; в начале века дом построил на скале спятивший архитектор, который развлекался тем, что, к величайшему удовольствию владельца, на каркасные стены громоздил эркеры, террасы, башенки, люкарны, неоготические окна и карнизы, – сооружение получилось внушительнее, чем у соседей, и на всем курорте только у него был свой лифт, бассейн и теннисный корт, правда неудачно расположенный, поскольку мячи частенько улетали вниз в море. Жизнь была простой, «деревенской и на воздухе», по словам Жанны, но среди людей. В хорошую погоду их ждали долгие часы на пляже Эклюз. Даниэль быстро сообразил, что ни в коем случае нельзя надевать купальный костюм, а то заставят плавать, он притворялся, будто мерзнет, дрожал, изобрел способ покрываться мурашками, а поскольку погода часто бывала плохой из-за ветра, туч или надвигающегося ливня, его оставляли в свитерке, и он мог сидеть на песке перед сине-белой полосатой палаткой и строить невероятные песчаные замки. Он никогда не купался. В лучшем случае во время отлива, когда выпадал безветренный солнечный денек, он соглашался намочить ноги до щиколоток, Это прогресс, говорила Мадлен. Он привыкнет.

Один ненавидел воду, другой – наоборот. Тома готов был плавать вечно. Он торопил всех на пляж и первым прыгал в воду при любой погоде, даже когда шел дождь и волны захлестывали его, или когда море было таким ледяным, что никто не осмеливался купаться, но кожу Тома, казалось, обтягивал гидрокостюм с подогревом. Они смотрели, как он часами плавает туда-сюда, опустив голову в воду.

Левая рука – правая рука.

Заплывал на километр. Пропадал из виду. Возвращался. Жанна волновалась, что он так далеко, Он же совсем малыш. Но он поступал по-своему. Маленький мужчина. Стоя у кромки, ногами в воде, она кричала ему не заплывать далеко, махала руками, не спускала с него глаз. Он не слышал ее и плыл дальше. Левая рука – правая рука. Наконец возвращался, весь в мурашках, губы сжаты. Жанна заворачивала его в банное полотенце и энергично растирала. Но, как ни странно, не запрещала снова лезть в воду.

Арлена оставалась с Даниэлем. Тот сидел, застыв перед лицом необъятной опасности, а она вглядывалась в море, пытаясь разгадать тайну, найти объяснение этим волнам, которые неумолимо возвращаются, чтобы лизнуть им пальцы ног. Почему оно всегда двигается? Будто живое. А может, кто-то раскачивает его с той стороны? Арлена задавала вопросы, которые никогда не приходили Даниэлю в голову, и ответа на них он не знал. И никто не знал. Она глубоко вдыхала морской бриз. Чувствуешь, как пахнет морской воздух? Это йод. Очень полезный. А откуда прилетает ветер? Еще через секунду она спрашивала, Не хочешь туда? Вода хорошая. Даниэль мотал головой, тогда она бежала к Тома и Мари, ныряла в холодную воду и вздымала руками фонтаны брызг, чтобы их окатить. Они старались не смотреть на Даниэля, который одиноким истуканом сидел на берегу.

Когда погода портилась, что случалось часто, примерно раз в день, и все доставали шерстяные кофты, Даниэль оставался в поместье, смотрел, как взрослые играют в теннис, собирал мячи. Тренер каждое утро давал уроки Жанне, Мадлен была слишком хрупкая, чтобы бегать, она забиралась на место судьи и, хотя сама никогда в жизни не играла, давала Жанне дельные советы, Упирайся в землю, или Держи плечи ровно, ты поэтому бьешь мимо. И вот однажды Даниэль поднял ракетку, которую в ярости отшвырнула Жанна, но не отдал, а ударил по мячу, отправляя его через сетку, тренер поймал, мягко вернул мяч, и они удивительным образом пять раз им перекинулись.

На следующий день тренер принес две бадминтонные ракетки и воланы, Даниэлю не пришлось объяснять, как ими пользоваться, ему исполнилось шесть лет, и он нашел игру, в которой блистал. В этом виде спорта он оказался быстрее и хитрее других, брал почти все подачи. Со временем он начал играть против взрослых и побеждать, с удовольствием бил неотразимые смэши, посылал короткие подачи и неповторимые бэкхенды и слушал, как торжествующая мать провозглашает его королем «свеч», а раздосадованная Жанна – чемпионом по обманкам. Но больше всего ему нравилось не это – нет, он любил, когда его требовали к себе в команду, словно залог верной победы.

Тома – единственный, кто мог ему противостоять, он был быстрее Даниэля, и это уравнивало их шансы, зато Даниэль был решительнее. Объединяясь в команду, они становились непобедимы. Они часами играли друг с другом по собственным правилам, в любую погоду, хоть при сильном ветре, хоть под дождем. Но была одна странность: едва появлялся Морис, Тома клал ракетку и уходил с корта, чтобы отец не смотрел, как он играет. Морису хотелось бы сыграть против сына, но тот отказывался, ничего не объясняя, и никто не понимал его поведения, кроме Жанны, которая никогда его не заставляла. И Тома ждал, пока отец уедет в Париж, чтобы снова играть в бадминтон.

* * *

Когда Мадлен предложила Ирен поехать с ними, та не знала, где находится Динар и вообще что можно отдыхать целых три месяца, Но у меня нет денег, мадам, ответила она. Мадлен пояснила, что Ирен поедет в качестве компаньонки и будет получать то же жалованье, что в Сен-Море, плюс питание и жилье, а также вознаграждение за ежедневную помощь с детьми, И это пойдет на пользу Арлене. Что-то вроде оплаченного отпуска. На свежем воздухе.

– Три месяца – это долго. Я должна спросить у Жоржа. Несмотря ни на что.

Этот неуловимый мужчина оставался ее горем и радостью, то вечным сожалением, то угрызениями совести, то ахиллесовой пятой, Если бы он хоть чуть-чуть постарался. Ирен укоряла себя за то, что никак не может порвать эту связь, вдали от него она постоянно думала, А что он сейчас делает?

Жорж был неисправим, не замечал ее бед и печалей, нагло врал, Это просто подруги, тебе повсюду мерещится что-то плохое. Хотелось выцарапать ему глаза, но когда после множества отговорок она все-таки приняла предложение Мадлен и перебралась вместе с Арленой в свободную комнату на третьем этаже дома в Сен-Море, Жорж сам явился через две недели со слезами на глазах, бил себя кулаком в грудь, Это сильнее меня! Прости. Он бросился к ее ногам, умоляя вернуться к супружескому очагу, – такую сцену он видел в фильме Мурнау «Восход солнца». И всякий раз Ирен поддавалась его отчаянью и проникновенному взгляду, млела, когда он уверял, что любит только ее, что он ее недостоин и, если она его покинет, он немедленно все уладит: найдет в себе мужество броситься под поезд, ведь жизнь без нее – это не жизнь. В конце концов Ирен уступала. Ради малышки. И немного ради себя самой. Помучив его как следует и заставив поклясться, что он исправится и после работы будет возвращаться в родные стены, а не шляться со своими никчемными дружками по балам на площади Бастилии. Четыре месяца Жорж был как шелковый, водил ее на танцы в ресторанчики на Марне, ее жизнь снова расцветала всеми красками, Ирен забывала все плохое, а потом в один прекрасный вечер Жорж исчезал.

Опять двадцать пять.

И таких метаний случилось полдюжины. История печальных поворотов судьбы, которая могла бы стать сюжетом фильма-зарисовки: Ирен в сомнениях, Ирен радостно возвращается к семейному очагу, Ирен в расстроенных чувствах опять едет в Сен-Мор. Ничего не меняется, кроме Арлены, которая растет и не понимает этих зигзагов. Почему они переезжают туда-сюда? Намеренья Жоржа скачут с молниеносной быстротой – вот его снова охватывает неудержимый любовный порыв, страстное желание, как в первые дни. В отчаянии он бросается к ногам Ирен в доме Мадлен или прямо на улице, когда Ирен выходит за покупками и стоит в очереди к молочнику, – он обожает бросаться к ее ногам, бьет себя в грудь, кричит, что он подлец, рыдает с невероятной искренностью, проклинает себя, обливаясь слезами, причем слезы настоящие, а не как в кино, Ирен выглядит жестокосердной тварью, но хуже всего – она не может долго сопротивляться и уступает. В очередной раз. В ней по-прежнему пылает страсть к ее милому, несмотря на упреки и разочарования.

Возвращение домой. В тридцать первом году Ирен забеременела, живот был огромный, они надеялись, что будет мальчик, маленький Рудольф, который явится в мир, чтобы спаять их гибнущий брак, А этого ребенка хорошо бы назвать Дезире⁹, предложил Жорж.

Одетта появилась в конце ноября, Жорж был обескуражен, даже оскорблен, Ты меня не любишь! От тебя никакого толку! И хлопнул дверью. Несмотря на все его старания, эта никчемная женщина не переставала разочаровывать. В тридцать четвертом родилась Франсуаза, в тридцать седьмом Жаклин, Я проклят! – стенал он.

– Если кто-то знает, что делать, скажите, – взывала бедняжка к Мадлен.

После появления Франсуазы Ирен нашла квартиру рядом с мэрией, но никогда три сестры Арлены не ездили с нею в Динар. Бабушка Вивиан, продавщица в мужском отделе «Больших универмагов Лувра», забирала их к себе в Венсен на две недели, ворча, что, вообще-то, имеет право провести кровный отпуск в свое удовольствие, или же ее подменяла тетя Рене, но она жила в Жювизи, на краю света, или приходилось скрепя сердце доверять девочек соседке снизу, правда за деньги, и даже со скидкой получалось дорого.

Мадлен склонялась к радикальным решениям, она была сторонницей развода как возрождения, считала, что пустозвоны не меняются и нужно резать по живому – отрубить палец, чтобы спасти руку. Но развод – штука сложная, дорогая – а денег у Ирен нет – и рискованная, особенно когда уходит женщина. Поэтому Ирен сохраняла этот непрочный статус-кво, надеясь бог знает на что, может на чудо. Мадлен вздыхала, возводя глаза к небу. Ирен заявляла, А я вот верю, что люди меняются к лучшему, нужно только подождать, он нас любит. Поэтому, когда Мадлен предложила уехать так надолго, Ирен расценила это как способ стать желаннее и надавить на Жоржа, беспомощного в быту, – даже погладить себе одежду не может. Когда она вернулась в Жуанвиль, у их жилища был такой вид, будто там квартировали уланы. Она решила не наводить порядок, торопливо черкнула записку и положила на стол, Я должна сопровождать хозяйку на отдых, это займет некоторое время, скажи, что ты об этом думаешь.

Всю неделю Ирен ждала, когда проявится Жорж, день отъезда приближался, и она не знала, что делать. Собрала многочисленные чемоданы Мадлен. Накануне отъезда забежала в супружеское гнездо – записка так и лежала на прежнем месте. Жорж не появлялся дома, так что она забрала билет, захлопнула дверь и на следующий день отбыла с Арленой на псевдоканикулы в Бретань.

Во время прогулки по Сен-Мало она выбрала открытку со статуей Дюгэ-Труэна¹⁰, чтобы сообщить адрес, по которому он может ей писать, но за все три месяца их пребывания в Динаре Жорж так и не подал весточки, Он нас забыл!

Однажды вечером, уложив детей, подруги расположились на террасе подышать свежим воздухом, завороженно наблюдая, как в оранжевом небе медленно погружается за горизонт солнце. Жанна спросила у Ирен, как дела, уж больно грустный у той был вид, Все хорошо, мадам, спасибо. Ирен ходила бледная, ничего не ела и не гуляла с ними. Мадлен задумалась. Надо действовать, а не раскисать. Вы получали известия от Жоржа?

– Ни разу, его словно бы нет.

– Мужчин никогда нет, – заметила Мадлен. – Вы здесь их видите? Ни одного! Они залетают ненадолго, не столько ради нас, сколько чтобы повидаться с друзьями, Морис бывает чаще, но он приезжает поиграть в гольф, или сходить на охоту, или на регату, мужчины ведут наши дела, живут своей жизнью вдали от нас и совершенно не интересуются семьями. На самом деле они нам не нужны.

– Я переживаю из-за дочки, она совсем не видит отца. Она задает вопросы, а я не знаю, что отвечать. Придет день, когда Жорж станет умолять меня вернуться. И что я смогу сделать? А?

* * *

У Мадлен Янсен было слабое здоровье, хотя она уже лет двадцать не обращалась к врачу. Заболев костным туберкулезом, она провела десять долгих лет в санатории, сначала в Мон-Доре, но из-за войны это заведение наводнили раненые с фронта, и врачи занялись разбитыми головами и покалеченными телами, а в пятнадцатом году лечение детей перестало быть приоритетом, и отец отправил ее в Лейзен, в кантон Во, где она и оставалась шесть лет, принимая солнечные ванны, катаясь на лыжах и занимаясь спортивными играми, гимнастикой и прочей подвижной деятельностью на свежем воздухе. Болезнь сильно повлияла на нее в юности, и она выросла угловатой, с выпирающими костями, руками-веточками и слегка сутулой спиной, а также приобрела твердый, неуступчивый характер, Кто меня любит, пусть следует за мной. А еще этот низкий голос и размеренную речь, которой не могли противиться мужчины. Морис Вирель, не отличавшийся сговорчивостью, был вынужден покориться, когда она потребовала, чтобы он не курил при ней дома, даже в курительной комнате, Потому что ваша сигара мерзко пахнет, Морис, и вы отравляете нам воздух, да, именно так, вы воняете сигарами! И в Динаре больше никто не курил. Мадлен поклялась, что никто никогда не будет ее принуждать. Отец и брат смирились с тем, что не могут указывать ей, как себя вести, про мужа и говорить нечего – она вышла за него, потому что он, со своим пронизывающим загадочным взглядом, был чрезвычайно обаятельным, она говорила, что Рембрандт нашел бы в нем идеального двойника, и вышла замуж, как бросаются в воду, уверенная, что долго не проживет, и с желанием родить одного-двух детей. Когда мужа перевели в Суассон и он предложил ей поехать с ним, она расхохоталась, Вы серьезно, Шарль? И теперь жила в Сен-Море. Они писали друг другу, иногда созванивались, надеялись, что капитану удастся получить восьмидневный отпуск до конца сентября.

Мадлен сохранила привычки времен санатория. Едва всходило солнце, она устраивалась лицом к морю на террасе третьего этажа с влажной салфеткой на лице и всю процедуру сидела неподвижно. Каждый день выпивала литр молока с медом, питалась в основном сухофруктами, проснувшись, час занималась гимнастикой и гуляла не менее двух часов – иначе никак, она не может сидеть на месте и болтать, читать или играть в карты. В любую погоду она выходила на воздух и тащила всех за собой. Когда шел такой дождь, что на улицу носа не высунешь, она встряхивала молодняк, Вперед! Для чего у нас есть плащи, спрашивается? И они, как настоящие морские волки, натягивали дождевики, сапоги-скороходы и пускались в захватывающий поход по Тропе таможенника¹¹, Тома держал за руку Мари, Даниэль – Арлену, они пыхтели, выбивались из сил, но не жаловались, а если кто-то уставал, Мадлен или Жанна брали ее или его на руки, но это случалось редко, для них не отставать было делом чести.

Когда им исполнилось семь лет, Мадлен решила, что дети достаточно выросли для более далеких вылазок, и в девять утра они отправлялись в Сен-Мало, учились держать равновесие на скользких скалах, не оступаться на водорослях, наклонять голову и идти вперед против ветра.

* * *

Итак, у Арлены было три сестры, она играла роль старшей, по мере сил помогая бабушке, когда Ирен уезжала на работу, но малышки шумели и надоедали, Арлена выносила их с трудом. Ее родственная душа, та, кто понимала ее без слов, – это Мари, им хватало одного взгляда, никто другой не мог проникнуть в их мир. Даниэль, кажется, ревновал к этому союзу – перехватывая их молчаливый разговор, он спрашивал, В чем дело? Но девочки не отвечали на этот глупый вопрос. Часто, когда они отправлялись в поход по Тропе таможенника, Даниэль брал Арлену за руку, но стоило отпустить ее в узком или скользком проходе, как обнаруживалось, что девочки уже идут рука об руку, не глядя на него.

На прогулке Мари была охотницей и, прищурившись, настороженно оглядывала окрестности – она здесь не для того, чтобы любоваться пейзажем, она ищет и собирает растения. Когда на пригорке у тропинки появлялся недосягаемый цветок, чудом проросший между камнями, увальни-мальчики не успевали моргнуть, как Арлена бросалась вперед и приносила его Мари в качестве трофея, а позже та устраивалась за столом в читальном зале, разложив принадлежности для рисования, и воспроизводила цветок с ботанической точностью. Она работала с неизъяснимой грацией, цветные карандаши казались продолжением ее руки, она заново открывала древние движения, тени и оттенки серого, указательным пальчиком создавала градиент, обнаруживала, что хлебным мякишем можно стирать, добавляла мела для объема, рисунок получался живым, краски – безупречными. Мари могла работать два часа без перерыва, и никому не удавалось отвлечь ее, иногда она сердилась, ворчала, брала листок, внимательно рассматривала, отодвигала подальше, подносила к глазам, спрашивала мнение Арлены, та считала, что все идеально, но Мари вздыхала, комкала набросок, швыряла в мусорку и начинала все заново. Арлена сидела рядом, наблюдала за работой, пыталась понять, как подруге это удается, – сама она водит карандашом, чиркает, но, увы, получаются лишь уродливые каракули, словно руки не тем концом вставлены, несмотря на все усилия, она наталкивается на непреодолимую стену, на тайну, которую не в состоянии постичь, на собственную неспособность сделать так же хорошо, как Мари; а на мальчиков эти девчоночьи занятия наводят скуку.

Когда Ирен сообщила Арлене, что они проведут лето в Динаре у семейства Вирель, та была не в восторге от перспективы поездки в незнакомое место, но мать соблазнила ее рассказом о море, как они искупаются, подышат морским воздухом, Представляешь, как нам повезло? И к тому же бесплатно! Арлена и не подозревала, что ее ждет откровение и эта поездка изменит всю ее жизнь.

В первый день, а вернее, в первый вечер Мари удивилась, что Арлены нет за семейным столом – дочь Ирен ужинала на кухне с прислугой, – отправилась за ней, взяла за руку, сдвинула Тома и усадила ее рядом. Морис Вирель взглянул на Мадлен и пожал плечами.

В первое же свое пребывание Арлена открыла золотое дно: журнал «Иллюстрасьон». Она и вообразить не могла, что существует подобное богатство. Семейство Вирель не успевало читать журналы в Сен-Море, поэтому получало свои подписки здесь, и номера накапливались в библиотеке на первом этаже. Их листали в плохую погоду, смотрели картинки, фотографии, заголовки, комментировали, каждый находил что-нибудь по вкусу: Морису нравились репортажи о Французской империи, Жанна интересовалась исключительно модой и изучала рубрику «Великие кутюрье», Мадлен искала идеи для обстановки дома, Мари – информацию о музеях и артистах, Даниэль – статьи о французской армии, Тома зачитывался новостями о спортсменах, особенно о пловцах, и только Арлена поглощала все целиком. От первой до последней страницы.

И каждый год, едва приехав, она набрасывалась на журналы за предыдущий год и проглатывала их строчка за строчкой. Поначалу она задавала вопросы о том, чего не понимала, но ответить никто не мог. Арлена решила разбираться сама, перечитывала еще и еще, вдумывалась, прикидывала, делала выводы, предполагала, а потом наступало озарение, пусть даже лишь проблеск, и дальше все становилось проще. А она искала объяснений, она хотела понять мир, тайну вещей, бесконечно огромную и бесконечно малую, понять все, что скрыто или невидимо, и столько всего необъясненного или необъяснимого – взять, например, открытие Плутона Клайдом Томбо. Фотографии, которые он сделал, завораживали ее, для миллионов людей это были невнятные, неинтересные пятна, Арлена же без устали изучала сложности при строительстве обсерватории во Флагстаффе, она могла подробно описать настройку телескопа и приходила в восторг от необычайного открытия, Почти пять миллиардов километров от Земли, пять миллиардов! Представляете? Он знал, что она там, эта планета Икс, прячется за Нептуном, он все рассчитал, но она слишком далеко, поэтому он сравнил снимки и все-таки ее увидел – потрясающе, да? Арлене нужны были ответы, каждый день она тратила уйму времени, без конца перелистывая этот всеобъемлющий журнал, оставалась дома в хорошую погоду, когда все шли на прогулку, потому что не дочитала статью, чем и заслужила репутацию прилежного ребенка.

* * *

У Мари была особая причуда: она не выносила, когда деревянные ставни ее спальни закрыты ночью, и в любую погоду, когда Ирен хотела их затворить, Мари требовала, чтобы их оставили открытыми, а также отказалась от белых тюлевых занавесок – ей нравилось засыпать, глядя, как движутся луна и облака. На самом деле она ждала, когда ее разбудят первые лучи зари и тяжелое серое небо попытается проясниться. Весь дом спал, а она спускалась в пижаме в читальный зал, чтобы взять в руки краски или карандаши, уверенная, что в ближайшие два часа ее не потревожат.

В библиотеке она доставала «Шедевры живописи» – внушительный альбом с цветными репродукциями, наклеенными на белые страницы, – устанавливала фолиант на торец и выбирала картину, которую непременно должна была скопировать. Для нее это не развлечение и не пустое времяпрепровождение – она ищет, пробует, стирает, сдерживается, рвет, начинает заново, и никто не лезет к ней со своим мнением или советами. А когда часам к семи раздавались первые домашние звуки, она вздыхала, собирала рисовальные принадлежности, ставила на место толстую книгу вместе с закладкой и возвращалась в постель.

Однажды утром Мари почувствовала, что рядом кто-то есть, и обернулась – за спиной стояла Арлена, босая, тоже в пижаме, Что ты делаешь?

– Работаю.

– Можно, я побуду с тобой?

– Можно, только не шатай стол.

Арлена села на соседний стул, Мари подтолкнула к ней листок бумаги и карандаш, но подруга, разинув рот, смотрела на сегодняшнюю репродукцию, Что это?

– «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи. Это рисунок в натуральную величину, он сделан пером, находится в Венеции. Это человек эпохи Возрождения, он в центре мира, у него идеальные пропорции, вписанные одновременно и в квадрат, и в круг. Я уже много дней пытаюсь его скопировать, но не выходит, это невозможно нарисовать от руки, без кальки и циркуля.

– А текст внизу и вверху – это что?

– Не знаю, какой-то незнакомый язык.

Арлена взяла увесистый альбом в картонном переплете, подтянула к себе на край стола, внимательно рассмотрела композицию, Я никогда такого не видела.

– Красиво, правда?

Они долго сидели рядом, разглядывая это произведение, но восхищались разным. Мари любовалась удивительным рисунком, художественным воплощением безупречного тела, способом достижения красоты и величия; Арлена рассматривала этого индивидуума с четырьмя руками и четырьмя ногами как научное доказательство того, что человек может быть совершенным, как геометрическая фигура, Ты не нарисуешь его вне этого круга и квадрата, он неотделим от них.

– Тогда это уродство.

– Художник без разрыва переходит от круга к квадрату, сам человек – квадратура круга, поэтому квадрат не находится внутри круга. Это магический квадрат.

– Значит, магический квадрат – это мы… Мне он скорее напоминает Христа, это изображение Сына без креста.

В этой прекрасной книге внизу страницы были указаны лишь название картины, имя художника и музей, никто из взрослых не мог объяснить смысл этого произведения, и девочки изучали его сами: одна пыталась воспроизвести этого персонажа, которого невозможно нарисовать, если не вписать его в круг и квадрат, другая препарировала его при помощи масштабной линейки и циркуля. Арлена обнаружила, что пупок находится в центре круга, но не квадрата, что размах рук соответствует росту человека, она наметила множество треугольников, – равнобедренных, равносторонних и прочих, – что, конечно, интересно, но ей не удалось это истолковать, она измерила себя, потом сняла замеры с Мари, пропорционально их уменьшила, но в рамку они не вписались, из чего Арлена сделала вывод, что именно по этой причине не существует Витрувианской женщины.

* * *

Можно подумать – хотя уверенности тут быть не может, поскольку следует учитывать и семейный атавизм, – что судьба Даниэля была разыграна на Международном турнире по бадминтону в Сен-Серване, одном из важнейших событий летнего сезона, когда местная команда, усиленная лучшими представителями клуба Динара, встретилась в финале с грозной командой из Блэкпула, обладательницей высшего титула, к тому же имеющей в своих рядах настоящего чемпиона мира. По этому случаю Морис Вирель забронировал восемь мест на трибунах. В этом последнем состязании, разговоры о котором не стихли и сегодня, французы сражались отчаянно, словно готовы были полечь костьми на корте, Этьен Монклар с мыса Малуин сыграл лучший матч в жизни, послав не менее тринадцати удачных смэшей. Небывалое дело. Даниэль и Тома оценили игру как знатоки и прикинули феноменальную скорость волана, Двести километров в час? А то и больше.

При счете 20–20 Монклар послал два смертельных смэша подряд, отправив французов в небесные выси, а ростбифов¹² – в ад. Как описать безумие, смятение, вопли, объятия и лихорадку, которые охватили толпу, в обычное время столь воспитанную? Только те, кто пережил эти минуты, способны вспомнить их во всей полноте – слезы закипят на глазах, душу захлестнет прежний трепет, а сердце вновь бешено забьется в груди.

Неизвестно, кто запел первым, но кто-то в толпе наверняка затянул государственный гимн, его подхватил еще один и еще, а через несколько секунд тысячи людей, собравшихся вокруг корта Теннисного клуба, грянули «Марсельезу» с небывалым воодушевлением, причем некоторые – явно с мыслью о том, что наконец-то свершилась месть за давние исторические обиды. Тонкие голоса Тома и Даниэля вплелись в хор старших, но Даниэль, пока пел, почувствовал непривычную дрожь – она зародилась где-то в затылке, охватила лопатки и руки, пробежала по позвоночнику и ударила по пяткам электрическим разрядом. И ровно когда прозвучали слова «Обагрит наши поля»¹³, он сказал себе, Вот чем я хочу заниматься в жизни.

Вечером за ужином обсуждали матч века с тщательным разбором лучших моментов: мощный напор французов, бледный вид англичан, чудесный порыв Монклара, хотя и Гаске был выше всех похвал. Жанна и Мадлен заявили, что начнут играть. Арлена и Мари – тоже. И тогда Даниэль, странно молчаливый, выпрямился, Я знаю, что буду делать, когда вырасту.

– Ты хочешь стать чемпионом по бадминтону, малыш? – предположила Мадлен.

– Я стану солдатом. Как папа.

– Надеюсь, что нет. Одного военного в семье вполне достаточно.

– Не смешно, – добавила Арлена.

* * *

Самостоятельность детей – вечный повод для разногласий между Мадлен и Жанной. Жанна испытывала неодолимую потребность знать, где находится ее потомство, и не выносила, когда близнецы исчезали из поля зрения; в шезлонге на пляже ей не удавалось почитать, потому что она не спускала с них глаз, когда они лезли в воду, она выпрямлялась и велела им не заплывать далеко, Мадлен же никогда не переживала за Даниэля, Извини, но я не желаю быть матерью-наседкой.

– Тебе хорошо говорить, – отзывалась Жанна. – Даниэль терпеть не может купаться. А я боюсь за Тома. Он заплывает слишком далеко.

– Не мешай ему учиться, ты не сможешь всегда его защищать, упадет – поднимется, ничего страшного.

Мари послушно оставалась у берега. Это нормально, она же девочка. А Тома, наверно, считал себя Джонни Вайсмюллером¹⁴, он плавал по два часа кряду. Правая рука – левая рука. Настоящий дельфин. Жанна безропотно терпела, а когда Мадлен укоряла ее в излишней мягкости, Если он тебя не слушает, просто запрети ему залезать в море, Жанна терялась, Я не могу.

Морис с глубоким огорчением обнаружил, что общая культура его отпрысков оставляет желать лучшего: однажды вечером, рассказывая о финансовой несостоятельности друга юности, он обмолвился, что тот «беден, как Иов», а Тома спросил, Беден как кто? Подрастающее поколение имело отрывочные представления о Новом Завете, не подозревало о существовании Ветхого, а когда Морис заверил, что этот текст читается как приключенческий роман, то встретил лишь вежливое недоверие. Он обратился к отцу Гарнье, кюре Святого Эногата¹⁵, одного из приходов Динара, с просьбой расширить их религиозное образование, и тот предложил два раза в неделю давать уроки юношеству. Из всей четверки наиболее вопиющими провалами в знаниях отличалась Арлена; в свое оправдание она говорила, что в ее семье никто не ходит в церковь, только на крестины и похороны, изредка на свадьбы, Я не слишком верующая. Морис готов был освободить ее от занятий, но она настояла, что будет учиться, мол, от лишних знаний вреда не будет, на самом же деле ей не хотелось разлучаться с друзьями. Священник встретил их в трапезной, предложил по стакану лимонада. С первого же урока начались сложности, и, как ни странно, причиной их стала Мари – она методично оспаривала каноны христианской веры, словно получала злорадное удовольствие от неуместных вопросов о Троице и Непорочном зачатии, о смертных грехах и рае с чистилищем, о святых, восседающих одесную Бога, и Страшном суде. Постулаты католической веры подвергались яростной атаке ее кощунственного скептицизма, Этого не может быть! или Как вообще можно поверить, что он воскрес? Раз за разом священник просил не перебивать его и избавить от нечестивых замечаний, но Мари не слушалась и восклицала, призывая троих соучеников в свидетели, Да это же полная чушь! или Он держит нас за дураков! Кюре делал вид, будто не слышит. Открытое столкновение случилось на четвертом занятии, когда речь зашла о такой вроде бы примиряющей вещи, как всепрощение, Христос простил, и мы должны протянуть руку врагам и возлюбить их.

– Это невозможно! – воскликнула Мари. – С какой стати улыбаться тем, кто вас ненавидит, кто сознательно причиняет вам зло. Если кто-то хочет вас уничтожить, вы имеете право защищаться.

Святой отец сделал обходной маневр – вместо того чтобы отвечать заблудшей овечке, он спросил мнение Даниэля, Тома и Арлены по поводу этого краеугольного камня всех Евангелий. Те усомнились, А что делать, если война? Или если напали бандиты? Дискуссия зашла в тупик – в целом все трое согласились с принципом, что прощать лучше, но не хотели разногласий с Мари, и та обрушилась на них, Вы просто слюнтяи, прощение – для слабаков, которых бьют, потому что они это позволяют, а я всегда бью в ответ и горжусь этим. Она встала и покинула дом священника. Вечером она заявила родителям, что не желает тратить время на эти глупости, и ходить на катехизис больше не будет, и в церковь ногой не ступит, и про первое причастие тоже можно забыть. Арлена из солидарности последовала ее примеру, а Даниэль и Тома по-прежнему ходили к священнику, Вы не правы, девочки, тут не все однозначно, но довольно интересно. Правда, продолжали они по разным причинам – Тома нравилась магия религии, особенно ангелы, которые прячутся за облаками и смотрят, как мы копошимся на земле, помахивая нам сверху рукой, нравились и чудеса, это здорово, один взмах палочкой, и – оп! – волк превращается в ягненка, дурак становится умным. Жаль, с нами такого не случится.

Даниэль – единственный, кто безоглядно принял догму, его больше всего волновали святые мученики, которые не замечали боль, улыбались своим мучителям и спаслись своей надеждой, как если бы их защищала невидимая броня, делающая их нечувствительными к физическим страданиям. А может, это и есть вера? Защита, которая сопровождает каждый наш шаг и дает силы вытерпеть все невзгоды мира. Даниэлю нравилось спокойствие отца Гарнье, его миролюбивая улыбка; он думал, что ему тоже хотелось бы исполниться такой мягкости и силы, а для этого нужно скрупулезно следовать учению священника, тем более что ему нетрудно ступить на этот путь, поскольку он не видит разницы между предписаниями Церкви и правилами поведения в обществе, мораль одна и та же, а мораль – это то, чему должна подчиняться наша жизнь и что не дает нам уподобляться животным.

* * *

Вечером одного бесконечного дождливого дня Мари открыла свое призвание. Она держала в руках порванный розовый свитер из ангоры и побитый молью платок либерти¹⁶, долго прикладывала их друг к другу, что-то искала, ей пришла в голову мысль соединить их, и она заново изобрела лоскутное шитье. Мари собирала старые столовые салфетки, банные полотенца, дырявые майки, непарные носки, старые отцовские галстуки, платья, которые мать ни разу не надевала, обивку ветхого кресла, забытого на чердаке, обрезки ткани, купленной в субботу на рынке в Динаре, и составляла декоративные композиции, которые все находили интересными. Конец ее творческому энтузиазму пришел в тот день, когда вечернее платье Жанны от Мадлен Вионне из черного шелкового тюля, инкрустированное стразами и жемчугом, стало драпировкой на ширме. Впервые в жизни Жанна повысила голос, требуя, чтобы дочь спрашивала разрешения, прежде чем рыться в ее вещах. Долгими часами Мари что-то резала, искала удачные сочетания. Я не могу объяснить, но какие-то цвета и формы совместимы, а какие-то – нет. Потом она сшивала, распарывала, сшивала заново, иногда накладывала композиции друг на друга. Вначале она создавала нечто вроде абстрактных картин, в которых узнавались фрагменты буколических пейзажей, уголки Изумрудного берега или части предметов, но быстро увлеклась, изобрела причудливые стеганые одеяла и настенные панно, накидки и шарфы, пледы и невиданные килты, ее шедевр – пальто-крылатка, такое толстое и яркое, что никто из мальчиков не хотел его носить, отговариваясь простым объяснением, Нет, спасибо, сегодня слишком тепло.

Создавать эти произведения – по-другому их не назовешь – Мари смогла только благодаря Ирен. И действительно, изящно соединить десятки кусочков ткани – то кривых и косых, то в виде звездочек, спиралей и прочих неожиданных форм, да еще разных текстур, – было бы невозможно вручную, не заработав судороги в пальцах, а потому Ирен села за свой «Зингер» из чугуна и кованого металла, способный пробить натуральную кожу, и ловко прострочила все с изнанки, чтобы швы не были заметны.

Изделия Мари находили естественный спрос, поскольку в июле и августе сплошные дни рождения: Даниэль и Арлена – 17 июля, Тома и Мари – 20 августа, Морис – 25-го, и за несколько дней до грядущей даты Мари в строжайшей тайне принималась за платок, галстук или шаль, вкладывая все сердце, – она помнила вкусы каждого, Я знаю, что твой любимый цвет зеленый, Даниэль, поэтому вот тебе лесной галстук. или Арлене, Для тебя я придумала шарф со всеми оттенками красного, как ты любишь. И они приходили в восторг, благодарили и хотя бы один раз надевали бесценный дар. Даже ее отец, не склонный к чудачествам, считал своим долгом повязать на день рождения поднесенный ему многоцветный галстук, Какая красота, дочка, спасибо.

На свой седьмой день рождения Мари потребовала, чтобы у них с Тома был один торт на двоих, Потому что мы близнецы. На следующий год Даниэль захотел того же для себя и Арлены, Потому что мы почти близнецы. Так с тех пор и повелось – Мари и Тома, Даниэль и Арлена вместе задували свечки на торте.

В последнее лето, которое они провели вместе, Морису пришла в голову несуразная мысль спросить у дочери, чем она собирается заняться, когда вырастет, будто и так не ясно, – он просто разомлел на дне рождения, а сам лишь хотел узнать, сколько детей она планирует. Мари взглянула на него, удивленная нелепым вопросом, Я стану заниматься тем же, чем и сегодня: прикладным искусством. А потом выйду замуж за Даниэля. Морис с минуту переваривал ответ, не зная, то ли отчитать дочь, то ли поинтересоваться мнением избранника. Арлена, сидящая рядом с Мари, не проронила ни слова. Он посмотрел на эту бледную малышку с ее живым умом и любознательностью и почувствовал, что обязан проявить доброту, А ты, Арлена, чем хочешь заниматься?

– Еще не знаю, чем-нибудь интересным.

– Ты ведь умная, окончишь школу в четырнадцать лет, пойдешь на курсы стенографии и выучишь английский, станешь секретаршей в дирекции, это отличная работа, и платят хорошо, правда?

– Наверное.

* * *

Жанну и Мориса Вирель приглашали повсюду, да и сами они постоянно принимали гостей, хотя Мориса недолюбливали – из-за упрямого характера он хотел быть первым во всем. Когда его сосед покрасовался на новенькой «Бугатти-45», он заказал «Шкоду Испано-Сюизу-Н6», вызвал того на автомобильную дуэль и со своим рядным шестицилиндровым двигателем поставил рекорд скорости, доехав до Сен-Мало через Сент-Юбер за шесть минут без одной секунды, а когда на гольфе в Сен-Бриаке полковник индийской армии появился в «бентли» цвета слоновой кости, Морис купил «бугатти-роял», выпущенную всего в семи экземплярах, и припарковал ее рядом, чтобы каждый мог сравнить машины, и даже англичанин восхитился этим приобретением. Автомобили только загромождали гараж – Морис ездил редко, занимаясь лишь работой и приращением капитала. В те времена ни одному мужчине его круга и в голову бы не пришло взять отпуск. Иногда Морис позволял себе свободный уик-энд и проводил время с семьей, играл в гольф или участвовал в регате на своем кече¹⁷, и горе тем, кто ошибался с маневром, – на борт их больше не пускали.

Морис Вирель четко определил, как функционирует общество. Какие бы глупости ни изрекали завистники и желчные поборники равного имущественного раздела, для него общество делилось на две категории: большие боссы, которые всем управляют, и мелкие сошки, которые подчиняются первым; личный успех Мориса доказывал обоснованность этого рассуждения. Каждый должен осознавать, в какой категории он желает обретаться. Разумеется, рождение в привилегированной семье дает некоторые преимущества, но главный и определяющий критерий – это сила характера и твердое намерение преуспеть в этом мире. Многие друзья Мориса имели на руках все карты, чтобы добраться до вершины, но не поняли, что им следует бороться еще отчаянней, чем другим, и размякли, выбрали путь полегче и позволили самым хитрым вырваться вперед. Сейчас они растворились в массе подчиненных. Другие, напротив, сумели оторваться от своих весьма посредственных корней благодаря высоким запросам, а главное, силе воли, взяли быка за рога, трудились на износ, не давали себе спуску, но их усилия были вознаграждены, Судьбы не существует, ничто не предрешено и не записано заранее, Наше общество каждому дает шанс подняться по социальной лестнице исключительно благодаря своим достоинствам и смелости. Морис был убежден, что пренебрежение моральными ценностями и дисциплиной, упадок нравов, коего печальные последствия он наблюдал ежедневно даже среди лучших, – это вина отцов, передоверивших воспитание детей учителям-социалистам и слабовольным матерям, которые вмешиваются в то, что их не касается, тогда как первые должны учить только правописанию и счету и не лезть в политику, а вторые – заниматься домашними делами. Что касается детей малых, то лишь воспитание по старинке, в нужной мере сочетающее мягкость и строгость, кнут и пряник, как делал его отец, позволяет уберечь мужчин, а значит, и общество в целом от неизбежного вырождения. Самого Мориса неоднократно били и наказывали, хотя и хвалили несколько раз, он ненавидел отца, пока не понял, насколько тот был прав, и не возблагодарил его – увы, слишком поздно – за строжайшее воспитание, которое позволило ему переломить дурные наклонности молодых лет, поступить в Политехнический, как отец, и занять достойное место в жизни. С умилением Морис вспоминал слова отца, неусыпно следившего за его учебой, когда сына возмутил постоянный надзор, Доверие – ничто, контроль – всё. Сегодня Морис осознал свою ошибку – его винодельня и банк жены отнимали все время, и он не успевал проверить, серьезно ли близнецы относятся к учебе, они ведь еще маленькие, а он позволил Жанне взять на себя их воспитание. А сейчас, в конце учебного года, он пережил удар, можно даже сказать оскорбление: во время ужина у Янсенов капитан поднял бокал в честь Даниэля, который получил благодарность от совета класса, причем уже третий триместр подряд. Вернувшись домой, Морис спросил жену, как дела у детей, Жанна сделала вид, что удивлена, Гм… я проверю.

– Даниэль и Тома в одном классе, значит и Тома должен был получить оценки от преподавателей.

Морис потребовал немедленно предъявить школьный табель сына. Жанна в конце концов вручила его, рассыпавшись в объяснениях, Ребенок не виноват, его весь год мучил этот невыносимый бронхит. Морис был потрясен. Тома получил высшие баллы по чтению и по музыке, в остальном комментарии учительницы были резкими, Ученик не проявляет интереса к занятиям, первым убегает на перемену, болтает на уроке, рассеянный… Настоящий крах – три балла из двадцати и тридцать первое место из тридцати двух по арифметике, Не прикладывает ни малейших усилий. Морис был ошеломлен, он всегда мечтал, что сын продолжит семейную традицию. Необходимо оградить его от пагубного влияния жены, которая все ему спускает, да еще поощряет игру на фортепиано, хотя Тома и без того склонен к мечтательности. Еще и Мари возомнила себя художницей, но она всего лишь девочка, найдет себе занятие, когда придется управлять домом. Оглашается приговор, В следующем учебном году я сам займусь Тома, никогда не поздно принять меры. На летних каникулах он будет учиться, я найму наставника, который заставит его поработать.

Некоторое время Морис подумывал, не отослать ли Тома в швейцарский пансион, где из него вытрясут дурь, но решил, что в Динаре сам сможет следить за стараниями сына и направлять его на путь истинный. Он вызвал своего директора по персоналу, описал, какого именно преподавателя хотел бы нанять на три летних месяца. Четыре дня спустя ему представили претендентов, и он остановил выбор на единственном кандидате, который вообще не улыбался, – это был энергичный студент, перешедший на второй курс Центральной школы, он заявил, что Единственная действенная педагогика – это стальная рука в бархатной перчатке, мы будем делать упражнения по шесть часов в день, а если нужно, по восемь, но с моей методикой он станет первым в классе, легко получит аттестат и перейдет в шестой класс с похвальными грамотами. Эдгар Морель был нанят, несмотря на сомнения Жанны; та в конце концов одумалась и признала, что вела себя слишком мягко, а мужчины лучше знают, как подготовить мальчиков к будущему. Что касается Тома, отец вызывал его на ковер, При малейшем непослушании ты отправишься на следующий год в швейцарский пансион, не разочаровывай меня. Будет трудно, но потом ты мне скажешь: «Спасибо, папа».

У Тома нет способностей Даниэля – тот, например, открывает учебник по истории или географии, прочитывает урок один раз и запоминает навсегда; когда ему объясняют упражнение по арифметике, он схватывает с первого раза, решает без ошибок, и ему вроде бы искренне интересно то, что рассказывает учительница, он всегда поднимает палец, чтобы ответить на вопрос, приходит утром со сделанными заданиями и выученными уроками, он по всем предметам первый, а когда Тома спрашивает, как это у него получается, то видит в глазах друга непонимание. Сам Тома в школе мается, часы кажутся ему бесконечными, предметы – убийственно скучными, через десять минут он чувствует, что отсидел ноги, и мечтает взлететь, вырваться из этих стен. Зачастую он себя уговаривает, Нужно стараться, внимательно слушать, работать. Но когда по небу пробегает причудливое облако или ветер шелестит в листве деревьев, он забывает про урок, взгляд устремляется на воробьев, играющих на ветке, и его одергивают, Тома, что я сейчас сказала? Благие намерения и обещания, которые из него вытягивают мать или учительница, действенны не больше, чем молитва в церкви. Когда его отчитывают, Тома искренне соглашается, но через десять минут им вновь овладевают демоны, и стоит ласточке кувыркнуться в воздухе, как он уносится вместе с ней.

Месье Морель четко представлял свою задачу, к которой подготовился с присущей ему тщательностью. В поезде, уносившем обе семьи в Динар, он изложил своему нанимателю ежедневную программу: тридцать минут диктанта утром, после полудня десять вопросов, упражнения по грамматике, объяснение текста, счет в уме, повторение пройденного по истории, географии и естественным наукам. Морис Вирель лично поехал с ними, чтобы все поняли, насколько ему важна эта миссия, Жена попытается заморочить вам голову, ее послушать, так Тома – будущий гений, с которым нельзя спорить, она находит тысячу объяснений его ужасным оценкам, вы мойmissi dominici¹⁸, вы не обязаны оправдываться, и я хочу, чтобы каждый понедельник утром у меня на столе лежал подробный отчет за предыдущую неделю; если возникнут проблемы, вы должны немедленно мне позвонить.

На следующий день после приезда Морис решил, что преподаватель и ученик не должны терять время, Тома, я требую, чтобы ты слушался месье Мореля, как меня самого. Он оставил их наедине и ушел к дамам, принимающим солнечные ванны на террасе, спросил Мадлен, можно ли раскурить сигару, и та дала разрешение, потому что поднялся ветер.

– После полудня я выведу яхту, – сказал Морис, – хочу сплавать к островам Шози, пользуясь зюйд-вестом. Кто желает со мной?

Внезапно появился мрачный месье Морель, Месье, у нас проблема, вы меня не предупредили, что ваш сын левша.

– Не может быть, это какая-то ошибка!

– И к тому же у него ужасное правописание, он пишет, как слышится!

Морис обрушился на Жанну за то, что та скрывала правду о сыне, разговор перешел на повышенные тона, Жанна защищалась со своей привычной увертливостью, Я думала, вы знаете. Как можно было этого не заметить? Тома скоро десять, а вы только сегодня обнаружили, что он левша? Разумеется, вы же никогда не обращали на него внимания. Я надеялась, что эта его особенность пройдет и он станет нормальным, надо дать ему время, он же совсем ребенок. А что до ошибок, для его возраста это естественно.

– И речи быть не может! Надо что-то делать, пока он окончательно не деградировал.

Тут и закончилась юность Тома – беззаботная жизнь мечтательного мальчика сменилась страданиями ребенка, которому привязывают за спину левую руку, чтобы он не мог ею пользоваться, и заставляют писать правой, которая не подчиняется мозгу и выдает неразборчивые знаки; Тома уверял, что ему ничего не видно и он пишет буквы вслепую, но месье Морель был неумолим, бил линейкой по неловкому кулачку, который гнул перо и тыкал им, вместо того чтобы плавно вести. Учитель не выносил вида заляпанной кляксами страницы, Слушайте наконец, что я вам говорю, а не делайте, что в голову взбредет, это же нетрудно – работать аккуратно, и пошевеливайтесь, вы невероятно медлительны. Вы нарочно так делаете, я сообщу вашему отцу.

– У меня не получается.

– Замолчите! Работайте!

Муки Тома не ограничивались классной комнатой, вилку он тоже должен был держать в правой руке, ему было трудно есть мясо, приходилось менять естественное поведение за столом, его салфетка и рубашка покрывались пятнами, Если ты не исправишься, говорил отец, будешь есть на кухне. Морис отдавал строгие указания прислуге, чтобы те в его отсутствие следили за соблюдением правил, и Тома попал под неусыпное наблюдение, будто опасный преступник, персонал позволял себе сухо его отчитывать – когда один из слуг заметил, что он чистит зубы левой рукой, то пригрозил донести хозяину, а когда он отрезал кусок торта «плохой» рукой, повар прикрикнул, Вам не позволено!

Но как зашнуровать ботинки или повязать галстук правой рукой? У Тома ничего не получалось, это же механические действия, он стал одноруким и не мог пользоваться ни той ни другой рукой. Все равно что ее отрезать, раз уж она больше ни на что не годна. Жизнь окрасилась в мрачные тона. Он замкнулся, отказывался говорить об этом с Даниэлем или с Мари. Тома ощущал себя свободным, только когда плавал. В воде нет ни левшей, ни правшей. Правая рука – левая рука, иначе никак. Он засовывал левую руку за пояс, греб только правой. Легко. Говорил себе, что если долго так продержится, то станет правшой. Правая рука – правая рука. Но метров через сто он начинал задыхаться, хлебал воду, понимал, что для жизни ему нужны обе руки, иначе ничего не выйдет. И возвращался к берегу.

Правая рука – левая рука.

За ним беспрестанно шпионили, и он всегда был начеку, как бандит перед полицейским, он бы очень хотел угодить отцу и чтобы жизнь стала легкой, как раньше, когда он об этом не думал, но это было невозможно, физически невозможно. Дети задавались вопросом, что за тягчайший грех совершил Тома, чтобы с ним так сурово обращались, но было очевидно одно: если он так наказан, значит перешел границы и сам виноват.

Без сомнений.

Даниэль предполагал, что Тома опять что-то учудил в своем духе, Но он исправится и станет нормально себя вести. Мари утверждала, что это сильнее его, своего рода судьба, все равно что родиться маленьким или толстым, но им трудно было признать, что Тома бессилен изменить себя. Только Арлена поддерживала его, оставалась рядом, улыбалась, чтобы подбодрить, а когда Морис Вирель взорвался, потому что Тома машинально взял вилку неправильной рукой, и сильно ударил по провинившейся ладошке, она взяла свою тарелку, ушла ужинать на кухню и больше не появлялась за общими трапезами. Тома, который не уступал в бадминтоне Даниэлю, теперь играл чудовищно плохо, не мог сделать подачу, а тем более смэш. Месье Морель требовал, чтобы он держал ракетку в правой руке и сменил опорную ногу при ударе, так что Тома постоянно промахивался мимо волана, а когда ему удавалось попасть, волан улетал за пределы корта. Он терпеть не мог быть посмешищем, перестал играть с другими, убегал на террасу читать, но месье Морель бдил – он велел ему держать книгу в правой руке и не переворачивать страницы левой. А чтобы приказы выполнялись, он замотал левую кисть Тома эластичным бинтом, словно раненую, закрепил повязку английской булавкой и категорически запретил расстегивать, что бы ни случилось. Тома целый божий день ходил с повязкой, засунув руку в карман. Он держался в отдалении, ни с кем не разговаривал; когда к нему обращались, он словно возвращался на землю, бормотал лишь «да» или «нет», казался еще более отстраненным, чем обычно, больше не улыбался, не играл, не читал, часами сидел у себя в комнате, ничего не делая, больше не подчинялся воспитателю, а когда в субботу Морель явился с докладом к Морису Вирелю, описывая злонамеренность и безразличие его сына, тот пришел в ярость, схватил Тома за ухо и пригрозил, В последний раз предупреждаю, если ты и дальше будешь упрямиться, то горько пожалеешь – отправлю в пансион, а там найдут на тебя управу. Но угрозы пропали втуне, Тома замкнулся в молчании, как в броне; когда Даниэль или Мари заговаривали с ним, он их не слушал, даже Арлена не могла его расшевелить, Никто не поможет мне. Когда месье Морель требовал приступить к занятиям, Тома исчезал до самого вечера, его искали повсюду, но не находили, или же запирался на ключ у себя в комнате, и никакие угрозы не могли сломить его сопротивление. Жанна увещевала сына взять себя в руки и преодолеть это испытание, но Тома оставался один в своем мире, а когда отец сообщил о решении отправить его на следующий год в пансион в Швейцарию, Вот там ты у меня узнаешь! Тома смотрел на облако за окном.

* * *

В среду перед отъездом из Динара, около восьми утра, Ирен трижды позвала Тома. Удивившись, что он не появляется, зашла к нему, отдернула шторы, из-за сильного ветра с трудом открыла ставни, а когда обернулась, то обнаружила, что разобранная постель пуста. Она решила, что сын играет с Даниэлем, но тот завтракал вместе с Мари и Арленой, и никто из них не видел Тома. Странно, верно? Его искали по всему дому. Жанна была уверена, что он решил потрепать им нервы или просто выделывается, поэтому они перерыли шкафы, открыли сундуки, заглянули за шторы. Никого. Проверили чердаки, подвал, Жанна побледнела, Прошу тебя, это уже не смешно! Она сердилась, кричала, Тома, я приказываю тебе вылезти! Прекрати дурачиться! Хочешь, чтобы я позвонила отцу? Но даже самые страшные угрозы не действовали. И дети, и прислуга несколько раз обшарили каждый закуток, где можно спрятаться. Искали даже на террасах, где ветер метет песок. Немыслимо, чтобы он ушел в такую жуткую погоду. Шофер обследовал зимний сад, проверил гараж, но тот был заперт на ключ, как и пристройка садовника. Пошарили под деревьями и за зелеными изгородями, не забился ли он туда. Пришлось признать, что Тома исчез.

– Надо сообщить в полицию.

Это был один из тех мрачно-серых ненастных дней, когда и кошку из дома не выставишь, порывы ледяного ветра и ливень отбивали желание выйти на улицу. Все разбились на группы, чтобы искать Тома, расспрашивали редких прохожих и торговцев, но никто его не видел, жандармы обследовали берега Ранса. Жанна крикнула месье Морелю, что он дипломированный кретин, и запретила их сопровождать, Это из-за вас он убежал! Тот оправдывался, заверял, что всего лишь выполнял распоряжения ее мужа, Жанна побелела, Если с моим сыном что-то случится, я вас убью! Я больше не желаю вас видеть. Убирайтесь из моего дома! Морель оцепенел, и она приказала шоферу немедленно выставить его за дверь. И без зонта!

* * *

Тома сидел внизу, под Тропой таможенника, на самом мысу Ника, забившись в расселину скалы, не замечая отвесного дождя, струи которого заливали лицо, и дрожал, обхватив колени. В этой неудобной позе он сидел уже не меньше часа; вдруг ему показалось, что кто-то кричит его имя, но рев ветра и грохот волн, разбивающихся о камни всего в нескольких метрах, заглушали все, и, напрягая слух, он слышал лишь стук капель дождя по скалам, Никому до меня нет дела, я совсем один, если я исчезну, они даже не заметят и не станут грустить. Под натиском бури он забился глубже в каменную нишу.

Закрыв глаза, Тома повторял как молитву, Надо подумать, надо найти выход, выход есть всегда. Обязательно. Несмотря на все усилия, он чувствовал себя беспомощным, затерянным в глубине пещеры, сердце колотилось – избавления от страданий нет, это ясно, освободиться от них невозможно, Увечному помочь нельзя. Ничего не поделаешь. Левая рука – его враг, из-за которого он не похож на других, стал инвалидом. Но что с этим поделать? Да, левая выглядит точь-в-точь как правая, однако Тома всегда чувствовал, что его аномалия здорово осложнит жизнь, хотя и представить не мог, что случится землетрясение, что его мир распадется и рухнет, ловушка захлопнется и он окажется навеки в плену, теперь он понимал, что надежды нет, ведь ловушка – это он сам. Ему не было страшно. Чего бояться? Сил не осталось.

Он повторял себе, что должен набраться смелости и броситься в воду, в кипящую зыбь. Обратное течение ударит его о скалы и быстро унесет в море, где он утонет, и кончатся его мучения, он больше ни о чем и ни о ком не услышит, ни о левшах, ни о правшах; а еще лучше дождаться большой волны, поднырнуть под нее, унестись на простор и плыть счастливым, ведь когда плывешь, ты не левша и не правша; он будет плыть и плыть, неизвестно, сколько он продержится в этом бурном ледяном море, но несколько сотен метров точно, а то и километр. Пока все не кончится. Мне десять лет, и хватит с меня такой жизни, подумал он.

Хватит.

Он им всем покажет.

Интересно, пускают ли левшей в рай, и как там, на той стороне, правда ли есть ангелы с разноцветными, как у бабочек, крыльями, волки, которые дружат с ягнятами, ангельский хор и арфа. Он встал, выбрался из укрытия – камни скользкие – и застыл в метре от края. Взял в правую руку кусок гранита, положил левую руку на камень и острым концом нанес три резких удара по этой бесполезной руке, которая его предала, брызнула кровь, костяшки встопорщились, он не сдержал крик, прикусил губу, посмотрел на свою изувеченную ладонь. Услышав рокот, повернул голову в тот миг, когда белая пенящаяся волна разбилась о берег, захлестнула его и втянула в себя.

* * *

Тома Виреля нашли на скалах, он лежал без сознания, холодный, с кровоподтеками на лице, синяками по всему телу и сломанной левой кистью, очевидно пострадавшей от удара о риф. Жандарм заметил эластичный бинт, змеившийся по земле, и решил посмотреть с тропинки вниз. Тома отвезли в больницу Артура Гардинера, где оказали первую помощь. Ночью он пришел в себя. Жанна, дремлющая в кресле рядом с кроватью, улыбнулась, Все хорошо, малыш, я здесь, ты скоро поправишься. И Тома кивнул. Утром, когда мать спросила, что же случилось, он ответил, Не помню, Жанна сказала, Ну, ничего. На следующий день тот же вопрос задал доктор Шарье, потом Мадлен, и всякий раз Тома давал тот же ответ с растерянным видом человека, который пытается вспомнить, что произошло, но натыкается на черную дыру. Обычное дело при такой травме, объяснил доктор Шарье, но в остальном мальчик здоров.

Из Тома получился бы хороший актер – он разыгрывал амнезию, но на самом деле помнил все.

К концу дня из Парижа прибыл озабоченный Морис Вирель; ему было неловко не только из-за возможных последствий несчастного случая с Тома, но и по причине того, каким тоном говорила с ним Жанна – она позвонила и отстраненно изрекла, Можете приехать, но это необязательно. И повесила трубку. Первым делом он заметил непроницаемое лицо жены; она отступила, когда он попытался поцеловать ее в щеку, ее голубые глаза потемнели. Без предисловий она довела до его сведения, Я приняла решение, Тома не поедет ни в какой пансион, я сама им займусь, буду учиться с ним и ему помогать. Морис не привык, чтобы Жанна бунтовала, но, пока он подбирал слова, она спокойно продолжила, И, как вы любите повторять, это не обсуждается и не оспаривается. Морис – человек сообразительный, он сразу понял, что не стоит доводить дело до скандала: во-первых, без жены он лишится большинства в совете директоров, а во-вторых, он прекрасно знает, что Жанна всегда действует под влиянием чувств, надо подождать, пока она передумает, спешить некуда, и он нацепил улыбку понимающего мужа, Что ж, хорошо, если вы думаете, что так будет лучше.

Жанна тайком попросила доктора Шарье не устанавливать точных сроков выздоровления сына, изложила ему обстоятельства несчастного случая, поделилась переживаниями, доктор засомневался, но согласился помочь, хотя никогда не обманывал пациентов. Тома выписали с забинтованной левой рукой, и тому была причина. Доктор заявил, что надо ждать, пока сломанные пясти и фаланга срастутся, Это зависит от переломов, объяснил он Тома. В вашем случае это может занять два-три месяца, и все это время вы не должны снимать повязку.

Ужин в тот вечер был мрачнее мрачного, Морис пытался подбодрить Жанну, Он поправится, нужно только пережить это тяжелое время. Мари не прикоснулась к еде, встала, подошла к отцу, который не мог прочитать по ее лицу, о чем она думает, В чем дело, дочка?

– Я тебя ненавижу. Ты мне больше не отец!

Морис вернулся в Париж один – Мари отказалась ехать с ним, она покинула Динар двумя днями позже вместе с друзьями на автомобиле. Жанна решила остаться с Тома до его полного выздоровления. Нет худа без добра, сказала она ему, тебе придется отказаться от своей вредной привычки. Ты вернешься в школу, когда научишься пользоваться правой рукой. Как все.

Жанна превратилась в детсадовскую воспитательницу, занималась с ним каждый день, Это будет долго и трудно, малыш, но у нас получится. Тома исписывал правой рукой целые страницы в клеточку, она следила, чтобы он не вылезал за границы, а буквы походили на человеческую письменность, подбадривала его, даже когда получалось неразборчиво. Тома упорно старался, каждая буква – это мука, тяжелые роды, наказание. Вначале выходили бесформенные каракули, но постепенно почерк улучшался, Тома расслабился, смягчился, обнаружил, что правая рука существует и она ему не враг. С правописанием было сложнее, но самое странное, что Тома часто знал правила, просто не задумывался и их не применял. Каждый день мать обращала его внимание на успехи, сравнивая сегодняшние результаты с самыми первыми. Сегодня мы хорошо позанимались, радостно замечала она. Каждый вечер они гуляли по Тропе таможенника, никого не встречая. Каждые две недели Жанна возила Тома в больницу, где доктор Шарье осматривал зажившую руку и, хотя тот свободно двигал пальцами, заявлял, Еще не совсем срослось, немного терпения, молодой человек. И снова заматывал длинным эластичным бинтом. В октябре слова стали разборчивыми, в ноябре выстроились по линии, в декабре еще не идеал, но Жанна заявила, что и так сойдет.

Странная девочка, ничего не скажешь

Теперь Тома неплохо писал правой рукой, и орфография наладилась. Но его беззаботность исчезла. На уроке он слушал или только делал вид, он понял, как себя вести, чтобы его оставили в покое, но оценки застряли между «посредственно» и «средне». Морис Вирель не мог удержаться от замечаний по поводу плачевного табеля, он нанял студента Горного института, который каждый вечер после уроков два часа занимался с Тома, в четверг он приходил на весь день, а в субботу – после полудня. Репетитор заверял, что Тома относится к занятиям серьезно и старается. В доме не говорили онесчастном случае в Динаре. Сошлись на том, что Тома еще юн и однажды расцветет, как те цветы, которые вдруг пробиваются сквозь снег. Но он не взрослел, отца боялся как прежде, и единственный прогресс был в том, что он научился прятать страх за улыбкой.

* * *

В августе тридцать восьмого Морис Вирель пригласил Джеффри Уильямсона, директора гонконгского банка, с которым они собирались объединиться для проведения крупной операции в Индокитае, погостить вместе с супругой несколько дней в Динаре. Перед их приездом Жанна сделала внушение юнцам, Ведите себя хорошо за столом, говорите, только когда вас спросят, покажите гостям, что вы примерные дети. Уильямсоны вернулись из Гонконга несколько дней назад, открыв новую авиалинию, которая позволяет добраться до Парижа всего за шесть дней и восемнадцать остановок – эта невероятная скорость достигалась благодаря трехмоторному самолету Девуатина, а невиданный комфорт обеспечивали диваны и звукоизолированная кабина. Банкир и его жена говорили по-французски с изысканным акцентом и перед ужином преподнесли хозяевам в подарок коллекционные китайские счеты, Это суаньпань из палисандра эпохи Цинь, азиаты двигают эти маленькие шарики с сумасшедшей скоростью и никогда не ошибаются, но я не умею ими пользоваться, кажется, это довольно сложно.

– Вовсе нет.

Все повернулись к Арлене; та взяла счеты из рук Уильямсона и положила на стол. Сначала нужно установить их на ноль, шарики в верхней части сдвинем наверх, а в нижней – вниз. Считаем справа налево, первый ряд – это единицы, второй – десятки, третий – сотни и так далее, тринадцатый ряд, последний слева, – это миллиарды, каждый верхний шарик – это пять единиц. Например, чтобы написать 7812, двигаем шарик в 5000, два по 1000, один по 500, три по 100, один по 10 и два по 1. Арлена медленно передвигала шарики. Обычно костяшками щелкают, но я первый раз пользуюсь счетами.

– Кто вас научил? – спросил ошеломленный Уильямсон.

– Никто, я прочла в номере «Иллюстрасьон» про Китай. Я знаю только две операции: для сложения добавляют второе число к первому, начиная слева, а для вычитания убирают от большего числа. Когда привыкнешь, получается быстрее, чем со счетной машинкой.

Уильямсон протянул руку к счетам, задумался, Арлена стала его направлять, он путал ряды, она исправляла ошибки, и со второй попытки ему удалось написать 2652. Он решил прибавить 1335. Она показала как, и он осторожно передвинул шарики, поправляя себя, Ну вот, у вас получилось 3987.

– И правда легко. У нас не очень много китайских сотрудников, но они используют такие счеты для всех операций.

Морису захотелось попробовать, но он лишь с четвертой попытки сложил 4712 и 5247, У меня просто нет навыка, но это и впрямь не так уж сложно. Настал черед Мадлен, но она запуталась в рядах и пришла к финишу, только когда Арлена задала ей числа из трех цифр. Все сгрудились вокруг стола, советовали, Не этот ряд, другой, или Возьми шарик сверху, чтобы получить 50. Даниэль держался в стороне, всеобщий энтузиазм его не вдохновил, а когда мать предложила ему поучаствовать, он пожал плечами и отошел. Жанна решила не рисковать, сославшись на то, что не сильна в устном счете. Когда захотели попробовать Тома и Мари, Морис запретил, потому что давно пора было ужинать. Уильямсон пытался поговорить с Арленой, но та сидела на другом краю стола и в общем гвалте его не слышала. Во время трапезы взрослые обсуждали только войну в Испании, которая все не кончалась, Скорее бы Франко избавил нас от этой напасти.

На следующий день горничная обнаружила на полу счеты – они разбились, шарики раскатились по полу. Морис разъярился, под подозрение попали слуги и дети, но никто не признавался в злодеянии. Арлена предложила починить счеты – собрали обломки дерева и стерженьки, нашли шарики, но, как ни странно, одного не хватало. Обшарили гостиную и соседние комнаты, отодвинули мебель, заглянули под ковры, но пришлось смириться с тем, что одного нет. Вечером после отъезда Уильямсонов Арлена ухватила Даниэля за руку и посмотрела ему в лицо, Это ты их разбил. Он покраснел, яростно запротестовал, Это неправда!

– Я просто знаю, и все.

И восстановленные счеты завершили свою колченогую жизнь в витрине для ценных безделушек, рядом с камеями, табакерками с эмалевыми вставками и рамками, инкрустированными резной слоновой костью, но загадка исчезнувшего шарика осталась. Периодически о ней заговаривали. А потом забыли.

* * *

В мае у Мориса появились иные заботы помимо воспитания наследников – война неумолимо надвигалась, никто не знал, что принесет завтрашний день, а для бизнеса это плохо. Когда Жанна сообщила ему, что обе школы отказались выдвигать Мари и Тома на получение аттестата из-за низких оценок, Морис воспринял это решение как несправедливость и предательство, дети ускользали из-под его родительской власти, он не влиял на их жизни. Мари-то ладно, она девочка, умеет читать, писать и шить. Этого достаточно. А вот с Тома дело плохо, весь год его вразумляли, но это ничего не дало. Как заметила Жанна, Лучше уж не выставляться на аттестат, чем провалиться. Нашего сына приняли в шестой класс, вот что важно. У него есть время стать хорошим учеником. Морис утешался воспоминанием о том, что сам он тоже не получил аттестата, однако это не помешало ему окончить Политехнический институт.

Но этим неприятности не исчерпывались. Даниэль, конечно же, без труда сдал экзамен с отличными оценками, но больше всего Морис недоумевал из-за Арлены, которая получила исключительные баллы: десять по арифметике, орфографии, письму и чтению, девять по чтению наизусть, истории и сочинению. Небывалое дело. Результат подпортила жалкая единица за шитье. Она не умеет держать в руках иголку.

Странная девочка, ничего не скажешь.

Морис всегда старался придерживаться мнения, что о людях следует судить не по происхождению, а по делам. Когда Мадлен предложила своей портнихе поехать с ними на отдых, ему не представилось случая возразить, поскольку Жанна не поинтересовалась его мнением. Заметив, что Арлена и Мари стали неразлучны, играют, болтают и рисуют вместе, ходят за руку, и маленькая Шарден обедает и ужинает за семейным столом, Морис спросил жену, Наша дочь все свое время проводит с дочерью прислуги, вам не кажется это неправильным? Жанну вопрос удивил, Но ведь это ее подруга! Морис сказал себе, что должен идти в ногу со временем и было бы непростительной иллюзией противостоять миру, который меняется, не спросив вашего мнения, а потому решил ничего не предпринимать. Тем более что Арлена оказалась удивительной девочкой. А что еще тут скажешь? На десятый день рождения он подарил Тома фонограф марки «Голос его хозяина». На самом деле, это был подарок ради собственного спокойствия – несмотря на строгий запрет, Тома играл с его граммофоном «Одеон», купленным в Лондоне, и мог в любую секунду сломать ручку и поцарапать хрупкий винил на 78 оборотов, неосторожно поставив иглу. Жанна восхищалась качеством звука и невероятным техническим прогрессом – казалось, что в гостиной поет сам Морис Шевалье, Поразительно, каким чудом удается воспроизвести песню на этом кружочке.

– Это проще простого, – сказала Арлена, – и нет тут никакого чуда, один американец открыл, что звук – это вибрация, она проходит через тонкую мембрану, мембрана запускает резец, а тот передает колебания на воск. Когда пластинка гравируется, игла воссоздает движение, записанное в бороздках, и передает на диафрагму, как в телефоне, появляется звук и усиливается рупором.

К концу объяснения воцарилась мертвая тишина; семейство Вирель, как и семейство Янсен, изумленно разглядывали Арлену, Это Эдисон изобрел.

* * *

Жоржа Шардена охватил страх – тот животный ужас, какого он не знал уже двадцать лет, с тех пор как вокруг оглушительно грохотала канонада, взрывы следовали один за другим, подобно тысячам раскаленных гейзеров, земля содрогалась под бомбежками и он ждал, что его разнесут в прах или погребут заживо в зависимости от того, атакуют они или обороняются, – об Аргоннской битве никто не вспоминал, она ведь не обрела славы своих великих смертоносных собратьев, она и убила-то всего девяносто тысяч несчастных, может, потому, что была последней, и когда те, кто выжил, ошеломленные и пораженные тем, что удалось уцелеть, пришли в себя, им поклялись, что она будет самой что ни на есть последней, – но для ее участников эта битва была самой жуткой из всех, каждую секунду они говорили себе, Мы сейчас наверняка умрем, а может, уже умерли, ведь мы в аду.

Поэтому, когда заговорили о новом конфликте и вперед вышли ликующие милитаристы, а стратеги из «Кафе дю Коммерс» радостно вернулись к обсуждению военных планов, Жорж впал в смятение. Каждый день он покупал номер «Пари-суар», прочитывал от корки до корки, чтобы быть в курсе лучшей аналитики и немного успокоиться, пытаясь разгадать тайны, скрытые между строк из-за цензуры, и выявить обманные ходы в шахматной партии, которая разыгрывалась на его глазах между Бельгией, Англией и Германией. Жорж твердил себе, что правительства не могут хотеть новой бойни – обе стороны сражались на Великой войне, пережили кошмарную резню, бесчисленные ужасы, никто на земле и вообразить не смеет, что убийства и разрушения начнутся вновь. Они же не могли забыть? Или все эти смерти и несчастья были напрасны? Он, как и его приятели, был уверен, что перед ними игра в покер, где все блефуют, притворяются решительными, заявляют, что готовы довести дело до апокалипсиса, но в последний момент все остановятся и подпишут договор. Новый.

В самый последний момент.

Потому что война означает мобилизацию мужчин в возрасте до сорока восьми лет.

Об этом болтали техники в студийной столовой, обсуждая лазейки, чтобы увильнуть от опасностей грядущей войны. За шесть месяцев службы в Аргонах Жорж убедился, что нет смысла изображать героя, у него нет ни малейшего желания воевать и закончить так же, как его однополчане, которых посмертно наградили медалями и забыли на печальном военном мемориале; коллеги помоложе называли егопацифистом, он отвечал, что уже воевал и гордиться тут нечем. Он надеялся, что, имея на руках четырех дочерей, получит статус кормильца семьи и будет избавлен от призыва или оставлен в тылу, тем более что он был ранен в бою, легко, конечно, но ключица до сих пор плохо двигается, и все это позволит ему избежать новой опасности. В кои-то веки его бесполезные бабы хоть на что-то сгодятся.

Но вскоре Жорж с ужасом узнал, что не получит никаких поблажек за свое героическое прошлое, а его потомство не считается достаточно многочисленным, чтобы освободить от воинской обязанности. В голове не укладывалось, как в тридцать девять лет он снова поступит на службу, будет шлепать по грязи в дырявых ботинках, выполнять изнурительные упражнения, бегать, как юнец, стрелять из ружья семидесятых годов прошлого века и ждать, пока его не прикончит враг, вооруженный куда лучше, но тут один друг-оператор, разделявший его восхищение Рудольфом Валентино, дал бесценный совет, Подай заявление в армейскую кинослужбу, они ищут операторов, но не говори, что ты плотник на студии, скажи, что ты мастер на все руки и чинишь любую технику, научись ставить и снимать объективы, кассеты, штативы и отражатели, – правда, у нас только и есть что камера «Ле Блэй» с тридцатиметровой пленкой, приходится ее перезаряжать семь или восемь раз, и вот с этим проблема.

Благодаря Валентино, приглядывающему за ним с небес, Жорж избежал призыва в боевую часть – его приписали к 6-му артиллерийскому отдельному полку, в который входили команды операторов девяти армейских корпусов. Задачей этой службы, подчиняющейся Генеральному комиссариату информации с Жаном Жироду¹⁹ во главе, было создание «Военного дневника» и распространение его среди восьмисот тысяч мобилизованных солдат с целью поднятия боевого духа. КАС²⁰ разместилась в помещениях, реквизированных у студии «Гомо́н», недалеко от парка Бют-Шомон, и операторы девяти армий каждую неделю присылали отснятые кадры, а Жан Деланнуа их монтировал и превращал в двадцати-тридцатиминутные фильмы.

Такие войны – просто мечта. Потому что войны как бы и нет, жизнь в целом все так же прекрасна. Во втором армейском корпусе, на востоке, никто не знал толком, что, собственно, тут делает – врагов не видать, да они и в любом случае не пройдут линию Мажино, все спокойно ждут, солдаты тренируются, офицеры руководят маневрами, генералы инспектируют роты, вручают медали, пожимают руки, иногда появляется министр или кинозвезда, чтобы поддержать боевой дух войск, и снова все ждут. Тишь да гладь, свежий воздух. Жорж был уверен, что в конце концов их отправят по домам, все прекратится и до взрыва, до настоящего побоища дело не дойдет, потому что ни здесь, ни там никто не рвется умереть. Так что их команда снимала непреодолимые укрепления линии Мажино, учения на танках R-35, которые по маневренности не уступали переднеприводным, парад батальона перед военным кладбищем, сценки из повседневной жизни на фронте: парни стряпают, играют в белот, получают письма и посылки, все в прекрасном настроении, спокойны и расслаблены, как на каникулах, им показывают кино и даже вручают награды. Единственное, чего не видно в «Военном дневнике», – самой войны.

И все ждут.

* * *

Седьмого мая надежды рухнули, началась проверка числа боеприпасов, артиллеристы потащили снаряды к семидесятипятимиллиметровым пушкам, погребенным в железобетонных казематах на линии Мажино, Они не посмеют напасть, иначе мы их размажем. Без одной минуты апокалипсис. Накануне из казармы Гуро в Суассоне капитан Шарль Янсен снова позвонил Мадлен, Дело плохо, нам не выстоять, укройтесь где-нибудь с Даниэлем, уезжайте, пока есть время. Но Мадлен не поддалась паническим настроениям, И слышать не хочу! Бегство не спасет от судьбы. В случае чего переберемся в Лион, пусть убивают нас там. Лучше умереть дома. Разговор накалился, Янсен начал злиться, Немцы нас раздавят, мы все умрем! Его тон стал резким, и Мадлен бросила трубку. На следующий день она перезвонила мужу, чтобы извиниться за грубость, но капитан не подошел к телефону, и дежурная на коммутаторе сообщила, что казарма пуста – мужчины отправились на фронт.

Жанна и Морис уехали с близнецами в Динар. За два дня до отъезда Жанна раз десять пыталась убедить Мадлен взять Даниэля и отправиться с ними, но подруга вспылила, Отстань от меня, в конце-то концов! Мы остаемся, и точка. Морис предпринял последнюю попытку – перед тем как двинуться в путь, он велел шоферу остановить их «панар-левассор» перед домом Мадлен и стал умолять ее передумать, Мадлен послала его куда подальше, С какой стати мне ехать в Самарканд? Он не понял, о чем она, но времени спорить не было, Позвольте хотя бы забрать Даниэля, вы же должны его защитить! Мадлен засомневалась, подумала, что не имеет права подвергать опасности сына, но Даниэль был настроен решительно, Я ни за что не оставлю тебя одну. На тротуаре они расцеловались и попрощались – но увидятся ли они еще когда-нибудь? Даниэль крепко сжал руку матери. Когда автомобиль Вирелей отъехал, Мадлен сказала себе, что совершила ошибку, и пожалела о своем рискованном решении. Единственный светлый миг этого печального, хоть вешайся, дня – когда Тома помахал ей через заднее окно правой рукой.

За один день Сен-Мор, словно по волшебству, лишился обитателей, как если бы молниеносная эпидемия выкосила городок, – улицы опустели, магазины закрылись, самые бедные ушли пешком, таща набитые чемоданы или нагрузив велосипеды коробками и сумками. Бежали все куда глаза глядят, чтобы спасти свою шкуру. На улице Гамбетта перед входом в магазин Бернара Бонне толпился народ, притом что новые мопеды продавались там за бешеные деньги, по цене подержанного автомобиля, а пять последних трехколесных грузовых велосипедов «Ласточка» ушли по 2900 франков, что в три раза превышало их стоимость; забрали и мотоциклы с велосипедами, которые были отданы в ремонт, и наконец магазин закрылся, потому что все распродали. Но главная беда – везде кончился бензин.

Десятого мая наступление немцев в Арденнах застало врасплох французское командование, которое ждало решительного штурма в Бельгии и Голландии; в результате немецкого прорыва французская армия оказалась окружена с флангов и рассечена надвое. Двенадцатого мая немецкие танковые части без труда взяли Седан, вызвав массовое бегство гражданского населения, которое смешалось с войсками, идущими на фронт. Группа Жоржа освещала события в 3-й бронетанковой дивизии 21-го армейского корпуса для «Военного дневника». Они снимали исход, смятение, разделенные семьи, пробки на дорогах, сломанные машины, пикирующие «юнкерсы», общую панику. Самое странное, что, когда обстановка накалилась, Жорж не испугался, Мы же не воюем, мы вроде журналистов, нас не должны трогать. Пятнадцатого немцы взяли Стон, стратегически важную деревню на холме, и получили контроль над долиной Мёз. Французская армия бросила в бой сорок две тысячи человек, но немцев было вдвое больше. Завязалась яростная битва, которая длилась четыре дня и четыре ночи, городок стерли с лица земли – его брали и отдавали семнадцать раз, – французские танки перешли к обороне при поддержке пехоты и один за другим выходили из строя. К вечеру семнадцатого числа, учитывая интенсивность боев и пользуясь тем, что 91-й полк французской пехоты вновь укрепился на холме, главный оператор приказал собрать оборудование и уезжать, пока можно, – немецкие танки поднимались по дороге от Гранд-Армуаз, и был риск, что они перережут все пути эвакуации. Будь что будет. Машина армейской кинослужбы прямо по полям устремилась к ближайшему населенному пункту, трясясь на ухабах, но уперлась в непреодолимую расселину, водитель вынужден был остановиться и развернуться, и тут выстрел из немецкого танка взметнул фонтан земли слева. Шофер прибавил скорость, второй выстрел прошел справа, пассажиры в ужасе, метрах в двухстах – лес, если они доберутся туда, то будут спасены, водитель выжал газ до упора, виляя из стороны в сторону, чтобы уйти от прицела, но третий выстрел оказался удачным. Или неудачным, как поглядеть. Машину разнесло в клочья, остатки загорелись. Жорж не страдал, он погиб на месте, как и двое его коллег.

* * *

Ирен не тревожилась. От Жоржа вестей не было, но и до мобилизации он не часто давал о себе знать, так что она привыкла. Ровно четвертого мая ей приснился странный сон, а может, кошмар, не разберешь. Этот сон она прекрасно помнила, в отличие от других, которые сразу испарялись. Она увидела Жоржа, одетого в форму пехотного стрелка (что за глупость эти сны, Жорж носил штатскую одежду), он идет с винтовкой в руках (что тоже чушь, он должен держать кинокамеру), за ним трое солдат. Они спускаются по полю к опушке леса. Внезапно немецкий пулемет выпускает очередь, скашивая всех четверых, и они падают на землю. Тишина. Затем Жорж начинает шевелиться, отряхивается. Он встает, его не ранило! Берет свою камеру на штативе (теперь у него есть камера) и удаляется. Немцы стреляют автоматными очередями, пули сыплются вокруг него, выбивая комья земли, но ни одна не попадает. Он удаляется, насвистывая, улыбается Ирен, машет ей рукой, Что может значить этот сон? Говорят, у каждого сна есть скрытый смысл. Да, но какой?

Много лет подряд Ирен будет сниться тот же сон с бесконечными вариациями. Иногда Жорж отряхивает от пыли гимнастерку, иногда он в пиджаке, поправляет галстук, приглаживает волосы среди летящих пуль, ни одна из которых в него не попадает. Один раз убили только солдат позади него. В другой раз он сидит на белом першероне. Но Жорж, как и всегда, улыбается, элегантный и обольстительный.

* * *

Ирен узнала о гибели мужа только два месяца спустя; однажды вечером, вернувшись от Мадлен, она извлекла из почтового ящика письмо от Министерства национальной обороны и войны, в котором сообщалось, что Жорж Шарден погиб на поле битвы. У нее помутилось в глазах, земля ушла из-под ног, она потеряла сознание прямо в общем коридоре, пролежала на полу бог знает сколько, очнулась в темноте с шишкой на лбу, не понимая, с чего это она валяется на кафеле, с трудом поднялась, зажгла свет, увидела открытый почтовый ящик, скомканное письмо, все вспомнила, ее словно ножом пронзило, она задрожала, закричала, вцепилась зубами в кулак, переполошила соседей. В тот вечер, в том мрачном коридоре ее жизнь застыла. Она сталавдовой фронтовика, это как невидимая медаль в петлице, болезненная гордость, но Ирен не отпускало сомнение – она знает своего Жоржа, он ведь хитрец. Изображать героя точно не стал бы. Пока она собственными глазами не увидит его, бледного, в гробу, она не поверит. Проблема в том, что тела не было. Офицер из министерства заверил, что Жорж где-то похоронен, как и все мужчины, погибшие на фронте, но ни он сам, ни другой чиновник не может сказать, где именно. И ехать туда нельзя. Это зона боевых действий, оккупированная немцами.

Но Ирен не поверила по двум причинам. Во-первых, она не чувствует горя, а у нее это на уровне инстинкта, она доверяет интуиции, а не тому, что ей говорят, в ней теплится огонек и некий голос повторяет: Жорж жив! Такое не объяснишь. Если бы ее мужчина покинул этот свет, огонек бы погас, голос умолк, она разбилась бы вдребезги, осталось бы только лечь и умереть. Вивиан без устали твердила, что дочь совсем рехнулась, раз продолжает себя обманывать, под напором матери Ирен засомневалась и отправилась на Венсенский бульвар к мадам Надии, которая к тому времени успела стать подругой. Ирен прождала своей очереди почти час и спросила, Умер ли мой муж? Надия целую минуту тасовала карты Таро, четыре раза сняла, снова перетасовала, положила колоду перед Ирен, та вслепую указала на пять карт, Надия их перевернула и разложила крестом: «Дом Божий»²¹, «Суд», «Колесница», «Маг», в центре – «Влюбленные», Не буду ходить вокруг да около, этот человек не умер, с таким раскладом это просто невозможно, однажды он точно вернется. Когда? Не могу сказать, он этого хочет, но что-то ему мешает.

До последнего дня Ирен пребудет в уверенности, что Жорж не погиб, как было сказано в письме, в бою под деревней Стон, а сбежал еще до танковой атаки и начал новую жизнь под вымышленным именем где-нибудь в Голливуде – ее бы это не удивило. Или же у него амнезия, в этой неразберихе он потерял документы и не знает ни кто он, ни что его ждет семья. За оставшиеся двадцать восемь лет жизни Ирен тысячу раз вздрагивала от пронзительной уверенности, что заметила Жоржа, узнала его валентиноподобный силуэт на рынке или в толчее метро, в большом магазине или на улице. Она будет понапрасну окликать, хватать за рукав или останавливать десятки людей, и всякий раз ее постигнет разочарование, она станет извиняться, но не сможет перестать выслеживать мужа. Она-то знает правду. Напрасно Арлена повторяла, что хватит надеяться, нужно признать случившееся, оплакать и облачиться в траур, – Ирен не сдавалась, Я почти каждую ночь вижу сны о нем, и это не кошмары, в твоего отца попадает пуля, но он встает, целый и невредимый, и уходит с улыбкой. Твой отец жив, однажды он вернется, и не одна я в это верю. Когда я говорю об этом с мадам Мадлен, она отвечает: «Кто знает, иногда я сама сомневаюсь, но ждать – это невыносимо».

Часто Ирен просыпалась среди ночи с бьющимся сердцем, в полной уверенности, что Жорж вернулся и спит рядом, она пыталась нащупать его, и уверенность разваливалась на куски, безмерная печаль накатывала волной, и много дней она оставалась в оцепенении. Никто не понимал ее скорби, Ирен казалась сломленной, повторяла раз за разом, что хотела бы умереть вместо него. Никто не понимал этого глубокого отчаяния. Ни ее подружки, ни Вивиан, которая считала, что дочь перебарщивает, растравляя свое горе, Что правда, то правда, Жорж был душевным парнем и записным бабником, с кучей друзей, но как муж – горе горькое, редкостный враль, неисправимый юбочник, изменял ей со всем, что движется, а теперь она оплакивает его, словно ангела во плоти. А уж какой из него был отец, тут и говорить не о чем, пустое место. Нет, никто не мог понять, с чего Ирен впала в такую безоглядную печаль. Кроме Арлены. Та решила, что если мать так оплакивает отца, значит он этого достоин, и полюбила еще больше незнакомца, который лишь мимолетно появлялся в доме, чтобы оставить на столе немного денег, никогда с нею не разговаривал, не обнимал, не играл, не занимался ею, как, впрочем, и сестрами. Который забыл поздравить ее с получением аттестата, где стояло десять баллов по всем предметам, но в то же время, попав на фронт, послал ей – и только ей – открытку с гордой статуей Карла Гонзага на Герцогской площади Шарлевиль-Мезьера:

Я очень горжусь тобою, дочь. Ты получила потрясные оценки. Они греют мне душу среди теперишних трудностей. Я рассказал о твоих подвигах друзьям, и они тоже просто обалдели, какая способная у меня девочка. Так держать, дочурка. Обнимаю тебя от всего сердца.

Ж.

И Арлена решила забыть его безразличие, забыть злые слова, которые он в сердцах бросал жене, прежде чем хлопнуть дверью, и то, как рыдала потом Ирен. Наверняка это не имело особого значения, иначе мать так не страдала бы сегодня. И Жорж стал героем, настоящим, погибшим за Францию. А значит, за них всех.

Однажды, когда Вивиан осталась сидеть с нею и сестрами, Арлена нашла в углу шкафа маленькую забытую рамку с видом Всемирной выставки 1900 года, и бабушка разрешила ее забрать; Арлена осторожно вставила на место репродукции отцовскую открытку и повесила над кроватью. Она часто смотрела на загадочную статую, выучив наизусть шесть строчек, написанных Жоржем, и повторяла их про себя. Эта рамка с открыткой станет единственным дорогим ей предметом, Арлена будет повсюду возить его с собой и хранить до конца дней. Заметим, что открытка сыграет решающую роль в ее жизни, но Арлена пока этого не знала.

* * *

Хотя Шарль Янсен и капитан, он вынужден был писать Мадлен на семейных открытках военного образца – иначе никак, с фронта в тыл почта ходила исправно, а вот в обратном направлении все зависело от случая. Ничего нельзя было раскрывать: ни где они находятся, ни куда их посылают, тем более нельзя было писать о текущих операциях, передвижениях, нехватке поставок и насущных проблемах – никакой точной информации, которую могли бы использовать враги, а враги повсюду, будем бдительны, да и цензура начеку, словно паук, поэтому сообщения приходили короткие, безобидные и утешительные. «Я жив и в полном здравии, думаю о вас». Получив восемнадцатого мая открытку без указания обратного адреса, Мадлен забеспокоилась – Шарль никогда не проявлял таких нежных чувств, не в его стиле было писать жене и сыну, что он очень скучает и хочет их крепко обнять.

Нет, это было совсем не в духе капитана.

Похоже, он чего-то опасался, но не мог об этом сказать. Приходилось читать между строк, делать выводы, догадываться. И это тревожило. Шарль исчез вместе со своим батальоном. Благодаря связям Мориса Мадлен узнала, что полк Шарля стоит на защите Абвиля, но немцы рассекли французскую армию надвое, войска окружены, прижаты к морю, их бомбят, они лишились связи, командования и снабжения. По радио диктор зачитывал бодрые коммюнике, уверяя, что Вейган воспользуется тактикой Жоффра при битве на Марне и оттеснит немцев. Девять дней на пляжах вокруг котла у Дюнкерка шли отчаянные бои. Вдали от фронта мирные жители ничего не знали о жестокой битве, неравенстве сил и о том, в каком аду оказались четыреста тысяч солдат союзных войск, которых окружили и обстреливали люфтваффе. Газеты и радио не сообщали подробностей о реальной ситуации. Истина просачивалась по каплям – англичане загрузили на корабли в первую очередь своих, бросив горы техники. Итог операции был ужасающий: сорок тысяч человек погибли на побережье, сотни наспех похоронены под табличками «неизвестный», пять тысяч утонули во время эвакуации. Похоже, Франция оказалась на грани краха, и стало невозможно отличить правду от пропаганды. Очевидно лишь одно – разгром и поражение страны. Мадлен не знала, убит Шарль или находится в числе тридцати пяти тысяч французских пленных.

А потом – тишина и пустота.

Мадлен не стала тешить себя иллюзиями, она сделала себе внушение и перестала надеяться, потому что надежда убивает – французские и бельгийские солдаты, которых не добили на побережье, утонули при попытке доплыть до корабля в Англию, тех же, кто поднялся на борт, тут же отправили обратно в Брест и Шербур, чтобы продолжить сражаться в бретонском редуте, где наблюдался все тот же распад, разгром и всеобщее бегство. И большое облегчение – перемирие. Мы живы, а это главное. Но когда звонил телефон, Мадлен невольно бросалась к нему, бежала из глубины сада, взлетала по лестницам, чтобы снять трубку, однако всякий раз ее ждало разочарование, и она поняла, что надежда сильнее всего на свете. Поэтому она и не покинула Сен-Мор, когда все уезжали, она хотела быть здесь, когда раздастся звонок – а он раздастся, – и плевать ей было на то, что немцы продвигаются вперед и уже входят в Париж. Перед Министерством национальной обороны и войны на бульваре Сен-Жермен выстроилась очередь женщин, вымаливающих известия о мужьях или сыновьях, она огибала здание и тянулась еще на двести метров, но эти несчастные натыкались на невидимую стену: военные ничего не знают, а тревоги жен – не их забота; Мадлен с Даниэлем заняли очередь, выстояли три часа, когда по колонне из уст в уста пробежал говорок, Им до нас нет дела, мы их не интересуем. Рухнула последняя надежда, толпа отчаявшихся женщин рассеялась. Что еще остается, кроме как плакать поодиночке? Не знать правды – худшая из напастей, ибо неведение разъедает, подобно раку. От Красного Креста толку оказалось больше, чем от французской армии, там утверждали, что Шарля нет среди пленных, но это означало, что он остался на побережье, лежит в безымянной могиле или на дне морском.

Мадлен и Ирен не только появились на свет в один день и родили детей с разницей в десять минут – обе твердо верили в знаки судьбы, и вот появилось еще одно сходство, пусть и трагическое, которое сделало их чуть ближе, хотя они и редко об этом говорили. Мы сестры по несчастью, обронила Мадлен, предложив Ирен поселиться у нее на втором этаже, поскольку в доме царила жуткая тишина, но ведь у Ирен были еще малышки, и она ответила, что не может бросить их на Вивиан, а на самом деле ей хотелось возвращаться после работы домой, где было не так просторно, совсем не шикарно, но там ждали дочки, мама, некое подобие жизни, там можно было говорить о бытовых вещах, которые их волнуют, слушать, как сестры рассказывают о школе и веселятся, несмотря ни на что, ужинать в кругу семьи за столом, во главе которого лежит кольцо для салфетки Жоржа и стоит его тарелка, ждет, когда он вернется. У Янсенов Ирен оставалась прислугой, несмотря на доброту Мадлен и ее странное желание, чтобы они были как сестры.

В июле те, кто бежал от вторжения, начали возвращаться – как жить вдали от дома? С каждым днем людей становилось все больше, и жизнь потекла своим чередом, словно ничего не случилось. Вирели тихо отсиживались в Динаре, дважды связывались с Мадлен, уговаривая приехать вместе с Даниэлем, но та отказывалась – не хотела, чтобы ее видели в слезах, к тому же лето выдалось не слишком жаркое, словно бесконечная весна, и так приятно было сидеть в своем саду, что уезжать совсем не хотелось. Она так и лежала в шезлонге, ничего не делая, спрятав глаза за солнечными очками, и целыми днями думала о Шарле. Как она теперь будет без него?

В понедельник, двадцать третьего сентября, приехав к Мадлен, Ирен застыла на пороге – ее встретила песенка Шарля Трене «Небо полно радостью, а ночь – ароматами», и она поразилась, услышав столь веселую мелодию в столь печальном доме. Сидя в гостиной, ее хозяйка слушала на граммофоне «Волшебную дорогу» и подпевала, стараясь успеть за энергичным ритмом. Словно по волшебству, Мадлен вновь стала веселой и живой, она решила обновить свой гардероб – у нее было лишь одно маленькое черное платье, совершенно неинтересное, а остальные все неказистые; кутюрье, у которых она одевалась, закрыли магазины, и ничего не оставалось, кроме как отправиться вместе с Ирен по магазинам тканей, куда она ни разу не заходила. С полок все было сметено, но на третьем этаже «Бон Марше» Мадлен напала на золотую жилу – нашла рулон черного крепдешина с великолепным отливом и настоящий шотландский твид того же оттенка. Сколько метров нужно на платье? – спросила Мадлен.

– При такой ширине и с рукавами лучше взять три, – ответила Ирен, ужаснувшись цене за метр.

– Правда? – воскликнула Мадлен. – Ткань хорошего качества, возьмем и на вас тоже, будет в подарок от меня.

– Мне не нужно, я не ношу траур.

Мадлен настаивала, уговаривала, но Ирен не поддавалась, Жорж скоро вернется, ему не понравится, что я его похоронила, он увидит меня такой, как всегда, то есть в светлом.

– Знаете, Ирен, я, к несчастью, полагаю…

Не успела она закончить, как Ирен развернулась и исчезла в толпе посетителей. Мадлен возвела глаза к небу, задумалась и посмотрела на продавщицу, Я возьму по шесть метров каждой. Отныне одна весело и с изяществом носила траур, другая же носила яркие цвета и скорбь всего мира на плечах.

* * *

Арлена и Даниэль растерялись от избытка материнских страданий, но что такое смерть без похорон, когда тебе двенадцать лет? Неясный туман, который чуть приглушает твою веселость и быстро рассеивается. Оба выискивали в себе проблески боли, слезинки в глазах, намеки на безысходность – они же дети, брошенные на произвол судьбы, – но ощущали только легкую грусть и укоряли себя за то, что они бесчувственные твари, сердца у них ледяные и жизнь не разделилась на до и после, ведь отцы всегда сами виноваты в том, что их нет. Куда больше их пугало беспорядочное бегство под видом перемирия, немецкие солдаты, которые патрулировали улицы, как победители, и противоречивые слухи о том, что мир рушится. Даниэлю нравилось думать, что отец уцелел, но поскольку его не нашли, пришлось мириться с очевидностью: Шарль Янсен покоится в глубинах Ла-Манша среди тысяч товарищей по оружию, утонувших во время погрузки на корабли. Гибель отца в море объясняла гидрофобию Даниэля; раньше он не знал, почему так боится воды, теперь же понял, что это было предчувствие. Когда он поделился своей теорией с Арленой, та пожала плечами, Вряд ли, причина явно другая. Сама же она не знала, что выбрать – доводы разума или материнскую любовь. Если мать так упорно все отрицает, значит есть на то причины, и Арлене совсем не хотелось подрывать ее стоическую веру. В конечном счете сиротами их делают жалостливые взгляды соседей, участливые речи продавцов и родителей друзей, эти грустные улыбки, эти ладони, гладящие по щеке, эти нескончаемые соболезнования и «если я могу что-то для тебя сделать, попроси, не стесняйся». Но они не знали, чего просить.

Ирен без конца кроила, прикладывала, резала, сшивала и переделывала траурные наряды Мадлен, которая не могла выбрать между моделями Жака Фата или Пату, найденными в довоенном номере «Вог». В Мадлен пробудилась душа стилиста: она велела сделать талию ниже, требовала воздушных объемов, невозможных для облегающего платья, добавляла ненужные врезные карманы и окантованные петлицы, увеличивала вырез, уменьшала разрез, восклицала, что прямоугольное платье ей решительно не идет, настаивала на пышной оборке у манто из креп-сатина и, наконец, Оно, конечно, траурное, но должно быть красивым, и вообще, это не мой стиль, слишком уж эмансипе. Ирен покорно терпела ее выкрутасы – это в порядке вещей, работница должна подчиняться хозяйке, она зарабатывает на хлеб тем, что склоняет голову. Поэтому она вносила указанные изменения, снова перешивала. Хорошо бы помогала Арлена, которая палец о палец не ударит, только и сидит в библиотеке, мать не раз ее просила, но потом махнула рукой. Когда Мадлен возжелала немедленно укоротить коктейльное платье, Арлена отказалась обметывать подол, Она издевается над тобой, мама.

– А чего ты хочешь? – сказала Ирен. – Мы здесь нанятые работницы.

Она вернулась к своему занятию, начала отрезать край, чтобы подрубить подол, когда Мадлен вмешалась, У нас останется много ткани, можете взять и сшить себе платье. Не успела она договорить, как Ирен закрыла глаза, сделала вдох, стараясь сдержать гнев, положила на стол ножницы, прошла мимо хозяйки, не удостоив ее взглядом, вернулась в библиотеку, где Арлена читала в кресле, Вставай, мы уходим. Сняла белый фартук, аккуратно его сложила, забрала швейный набор, портновские ножницы, позолоченный наперсток, катушки ниток. Мадлен бегала за ней из комнаты в комнату, умоляла не уходить, просила прощения, но Ирен бросила свои вещи в матерчатую хозяйственную сумку. Появился Даниэль, Что случилось? – встревоженно спросил он. Они ушли, не обернувшись, не попрощавшись, не хлопнув дверью – Ирен даже не напомнила о выплате за последнюю неделю, – и направились пешком из Сен-Мора в Жуанвиль, бок о бок, Ирен энергично шагала, бормотала что-то нечленораздельное, глаза у нее были красные, она никогда в жизни не ходила так быстро, и Арлене пришлось почти бежать, чтобы не отставать.

А Ирен бежала, спасаясь от судьбы, от несусветной глупости, которую только что совершила, вдруг она застыла – колени дрожат, щеки пылают – и поклялась, что ноги ее больше не будет у Мадлен, но как прокормить четырех дочерей без зарплаты? Одетте девять, Франсуазе шесть, Жаклин три. Чем платить за квартиру в следующем квартале, за еду, лекарства и все остальное? Арлена ее догнала, Мама, что с тобой? Ты совсем белая! Ирен перевела дух и уже собралась ответить, Все хорошо, дочка, твой отец вернется и нам поможет. Но рассчитывать на старшую дочь нельзя, та уверена в смерти отца и совсем не горюет. А потому Ирен умолкла и осталась наедине с Жоржем.

Несколько дней она обходила киностудии, надеясь устроиться швеей, но студии закрылись до лучших времен, никто не снимал кино; она расспросила знакомых портних, но большинство закрыли свои магазины, а те, кто не убежал, перебивались с хлеба на воду; она решила попытать счастья на берегах Марны, но все рестораны закрылись, как можно танцевать в такие времена; на Венсенском бульваре ни в одном кафе, ни в одной пивной не были нужны ни официантки, ни посудомойки; она стучалась в десятки дверей, десятки раз оставляла на всякий случай свой адрес, ей казалось, она сейчас упадет и умрет от сердечного приступа, у нее не осталось сил ходить целый день и тщетно повторять одно и то же, а когда в «Феликсе Потене» Арлену отказались обслуживать, пока она не оплатит долг, Ирен ничего не осталось, как обратиться за помощью к Вивиан – та пришла в недоумение, и Ирен была вынуждена безропотно слушать нравоучения на тему безответственности, Когда у тебя четверо детей на руках, нечего разыгрывать из себя гордячку, нужно заткнуться и терпеть. И все же мать одолжила двести франков, чтобы успокоить бакалейщика.

Два дня спустя Вивиан объявила, что нашла ей работу по подгонке одежды в «Больших универмагах Лувра», где сама она уже двадцать семь лет работала в мужском отделе, – сходила к начальнице и поклялась, что у дочери золотые руки, Но предупреждаю, Ирен, если хочешь продержаться в «Больших универмагах», нужно вписаться в коллектив и не корчить из себя невесть что.

Ирен получила должность подгонщицы первой категории, и на седьмом этаже магазина на улице Риволи каждый день ее ждала гора подолов, лацканов, подгонка по размеру, приталивание, пришивание плечиков, она работала по сорок часов в неделю с понедельника по субботу в полной тишине – разговаривать в ателье запрещено, – оплата была низкая, и даже со сверхурочными и пособиями она еле сводила концы с концами. Через дорогу видны были черные стены музея, а в одном из окон – силуэт загадочной статуи, ей хотелось бы туда сходить и рассмотреть скульптуру поближе, но, похоже, музей опустел и закрылся из-за войны, и это было плохо для магазина, потому что народу стало меньше; когда-то десятки людей заходили в музей и спрашивали, где отдел игрушек или постельного белья.

Однажды вечером, спустившись на станцию метро «Сен-Поль», в поезде, идущем в обратную сторону, Ирен заметила Жоржа, который сидел спиной к ней в вагоне первого класса и читал газету, она была уверена, что это он, – у кого еще в наши дни могут быть набриолиненные волосы? Она вздрогнула, постучала в окно, пытаясь привлечь его внимание, крикнула: «Жорж! Жорж!..» – но мужчина, читающий «Лё пти паризьен», не услышал, и поезд уехал.

После ухода Ирен у Мадлен остались недошитые платья – она могла бы поднапрячься и закончить их, это помогло бы скоротать время, учили же ее шитью в санатории, но эта мысль даже не пришла ей в голову. В один прекрасный вечер она сложила недоделанную одежду у входной двери, а затем выбросила в мусорный контейнер, оставив два простых черных платья, одно из которых стало великовато. У нее пропали все желания. То ли отсутствие Ирен, то ли подлая тишина в доме, а может, скорбь, овладевшая ею исподтишка, рождали странное ощущение, что она потеряла часть себя где-то там, на северном побережье, и хотя ангел-хранитель велел ей встряхнуться, не поддаваться унынию, она часами бессильно лежала в кресле или в саду с невидимым грузом на плечах и ждала, сама не зная чего, думала о своем Шарле, который ее покинул, говорила себе, что он не умер и нужно надеяться, а через мгновение горько оплакивала пропавшего мужа. Даниэль смотрел, как мать погружается во мрак, и не знал, чем помочь. Слова были бесполезны. Он брал ее за руку, они сидели рядом, и боль соединяла их, как замешанный на печали цемент.

* * *

Сложности возникли, когда Арлену приняли на дополнительные курсы лицея Виктора Гюго в Кретее, государственной школе для девочек, где готовили к аттестату. Следовало купить школьную форму, ранец, стопку учебников и тетрадей и то же самое для Одетты, которую взяли в школу Удино в Жуанвиле. У Ирен не было денег, и она не хотела снова просить их у Вивиан. Однажды вечером, после изнурительных поисков работы – она пешком дошла до студии в Эпине, только чтобы услышать, что мест нет, – Ирен обнаружила на кухонном столе четыре бланка суда первой инстанции города Венсена, Директриса курсов дала мне совет по нашей ситуации, объяснила Арлена, ты должна заполнить формуляры, отправить их в суд вместе с семейной книжкой²² и подписать заявление; у нас есть письмо о смерти папы от Министерства национальной обороны и войны, так что суд одобрит государственную опеку, и все школьные расходы возьмет на себя государство.

– И не подумаю заполнять эти бумаги, твой отец жив и скоро вернется!

Следующие три года Ирен и Арлена постоянно ссорились на этой почве, Вивиан пыталась их разнять, а поскольку она не страдала избытком дипломатичности, ее посредничество всегда заканчивалось спорами и хлопаньем дверьми, и в конце концов она отказалась затрагивать эту взрывоопасную тему. Но давала Арлене деньги на школьные принадлежности. Мадам Обер, директриса курсов, дважды тщетно пыталась встретиться с Ирен, которая отказывалась приходить в школу под тем предлогом, что работает без перерыва, и директриса решила сама купить Арлене учебники на год. Она также записала Арлену в библиотеку, где та открыла для себя «Путешествие к центру Земли», и Жюль Верн стал ее любимым писателем – она проглотила все сорок семь романов, больше всего ей понравился «С Земли на Луну», который она прочитала дважды.

К концу второго триместра, когда Арлена получила почетную грамоту, директриса написала в ее дневнике, что хочет встретиться с Ирен и поговорить о будущем дочери. Ирен сказала, Да-да, но так и не нашла времени. Несмотря на обещание, она не пришла на вручение наград, с которого Арлена принесла четыре прекрасные книги. Арлена обижалась, что мать не уделяет ей внимания, хотя она, Арлена, сама занималась и домом, и тремя сестрами. На следующий год, в конце третьего триместра, Арлена получила грамоту. В воскресный полдень в дверь позвонили, мадам Обер совсем запыхалась после подъема на шестой этаж, Арлена блестящая ученица, она схватывает с первого раза, у нас никогда не было такой одаренной в математике девочки. Она должна продолжить образование после получения аттестата.

– Но кто за это будет платить? – спросила Ирен. – Мне нужно, чтобы она работала, я собиралась устроить ее ученицей в «Большие универмаги Лувра».

– Это было бы весьма досадно. Ваша дочь талантлива, она могла бы овладеть хорошей профессией, сегодня перед смелыми девушками открыты многие двери. Может, подпишете бумагу, чтобы ваши девочки считались детьми погибшего фронтовика? Тогда все затраты взяло бы на себя государство.

– Уходите из моего дома!

Уговаривать было бесполезно, Ирен стояла на своем, Школа обязательна до четырнадцати лет, доучишься, и хватит! Пойдешь работать, как все. Вивиан настаивала до последнего. Ирен все подсчитала: пусть ей не дадут ведомственное пособие, зато будут двести франков зарплаты, которые Арлена станет получать в качестве ученицы. С этим подспорьем они продержатся до тех пор, пока не пойдет работать Одетта. Десять, двадцать раз Арлена пыталась ее переубедить, но Ирен была тверда, как кремень, Не спорь, это ничего не изменит. На следующий год ты поступишь в «Большие универмаги Лувра», уж не знаю, кто вбил тебе в голову идею учиться, но для нас, доченька, такое невозможно. Мы должны быть довольны, если получим хорошее место и сохраним его. Будь здесь твой отец, он бы сказал то же самое. Он-то начал работать в двенадцать лет!

Арлена пришла в отчаяние, она была убеждена, что жизнь будет безвозвратно разрушена, словно ее похоронят заживо, каждый день бросая горсть земли, которая погребет ее под собой и задушит, а она никак не сможет этому помешать. Однажды вечером Арлена стала на колени перед почтовой открыткой, висящей над ее кроватью, и обратилась с молитвой к отцу, Я не знаю, жив ты или умер, убили тебя в начале войны или ты не хочешь нас видеть, но умоляю – помоги.

* * *

Арлена молилась с таким жаром, что ее мольбу услышали в высших инстанциях. На следующей неделе Ирен открыла почтовый ящик, как делала каждый вечер, возвращаясь с работы, – не то чтобы она ждала писем, никто ей никогда не писал, она получала только напоминания о неоплаченных счетах. Внутри ящика оказалась почтовая открытка. Ей никто никогда не присылал открыток, и Ирен подумала, Интересно, от кого же это? Может, от коллеги из отпуска. Ее удивило, что на лицевой стороне – статуя Генриха IV на Новом мосту. Она перевернула открытку, щурясь в тусклом свете коридора, и чуть не упала в обморок, узнав неуверенный почерк Жоржа, его орфографические ошибки и его подпись!

Мои милые девочки,

надеюсь, вы все в добром здравие, и вам не слишком тяжело выносить трудности теперишней жизни. Времена суровые, но нужно думать о будущем. Пока что я не могу ни появиться, ни расказать о моей теперишней ситуации, ну, вы понимаете. Еще надеюсь, что вы хорошо себя ведете, прилежно трудитесь в школе, а Арлена продолжит учиться на отлично, она этого достойна. Знайте, что я приглядываю за вами.

Я вас всех нежно обнемаю.

Ж.

Ирен прочла открытку раз, другой и еще сто раз как минимум, с ликующим видом показала ее дочерям, Вивиан, соседям, коллегам, начальнице, Я была права, сердце говорило мне, что мой Жорж жив! Я-то вижу его насквозь, он наверняка сейчас в Сопротивлении или в Лондоне.

Эта упавшая с небес открытка имела немедленные последствия, Ирен решила, что самое малое – это уважить волю мужа, а значит, в понедельник, тридцать первого августа, Арлена не станет ученицей продавца в отделе головных уборов «Больших универмагов», но продолжит обучение как минимум до получения аттестата.

Как же мы прокрутимся? Не знаю, там посмотрим.

Арлена училась не просто хорошо, а больше чем хорошо, эта девочка – просто клад, первая по всем предметам, ее ставили в пример по поведению, по естественным наукам и по французскому, она получила высший балл по арифметике и по геометрии на каждой контрольной, это просто невиданно, учительница еще не закончила писать задачу на доске, а она уже тянет руку с решением; десятичные дроби, квадратные корни и загадки неравносторонних многоугольников не таили для нее никаких секретов. Ее одноклассниц, которые спотыкались на правилах вычисления процентов и на коварных округлениях с тремя нулями после запятой, злило то, как невероятно легко ей все дается, а Арлена еще осмеливалась говорить своим не-подружкам, что она лишь открыла в автобусе учебник – и все стало яснее ясного, не надо потеть и пыхтеть над примерами.

Раз плюнуть!

* * *

Девочкам-подросткам того времени будущее рисовалось мрачным. Их пугало то, что они слышали от родителей, соседей и товарищей. Радио, газеты, афиши на улицах – сплошь угроза и смертельная опасность. Но хуже всего было молчание – когда взрослые говорили между собой, что некто исчез, другой арестован незнакомцами, на кого-то донесли… и вдруг замолкали, переглядываясь, стоило Арлене зайти в комнату. Никто из ее окружения не мог предсказать, закончится ли когда-нибудь война и что принесет завтрашний день, – вероятнее всего, тебя убьют немцы, американцы или русские, арестуют не одни, так другие, расстреляют непонятно за что, за неверное слово или жест или просто потому, что не повезло. Ясно лишь одно – кругом враги, готовые нас ухлопать.

Арлена, как старшая, занималась своими сестрами, тем, что они делают, а главное, чего не делают в школе – они-то талантами не блистали, – и еще на ней лежала тяжкая обязанность добывать еду. Вивиан нашла лазейку, о которой не хотела рассказывать, но каждую неделю приносила килограмм макаронных ракушек – их смешивали с брюквой или топинамбуром, которые продавались без карточек. В остальном Арлена тасовала бесполезные талоны на питание – какой толк иметь право на 200 грамм риса, 275 грамм хлеба или 70 грамм сыра на человека, если все бакалейные лавки пусты, а купить что-то из-под полы слишком дорого? Приходилось затягивать пояса. С каждым месяцем все туже. Сестры ей не помогали, только жаловались, что есть нечего, но не брали на себя труд постоять в нескончаемых очередях в бакалейной или мясной лавке по соседству. Они ныли, что в квартире всего тринадцать градусов, но разве ее вина, что дрова дорогущие, а зима тяжелая? Пусть одеваются, как она, – три свитера друг на друга, шарф и перчатки. Что она может сделать, если все летит в тартарары? Если все не так, как раньше? Разве спросили ее мнения, когда объявляли войну? Непрестанные жалобы и придирки оголодавших сестер в итоге и подтолкнули ее присоединиться к сети Марсьяля.

* * *

Страшнее всего были воздушные налеты, когда «летающие крепости» сбрасывали вереницы бомб на военные объекты, так что было опасно жить рядом с железнодорожным узлом, электростанцией, аэродромом или стратегическим заводом, – самолеты союзников сбрасывали свой смертоносный груз с большой высоты, чтобы не попасть под удар немецких зенитных пушек, и бомбы падали мимо. Как им заблагорассудится. В Булонь-Бийанкуре особенно пострадали заводы «Рено», окрестные кварталы были сметены, убитых считали сотнями, как в Бурже или Курбевуа. Лишь десять-пятнадцать процентов бомб попадали в цель, остальные взрывались в радиусе двух-трех километров.

И горе тем, кто оказывался там.

Арлену угнетала эта смерть, падающая с неба, которую невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Когда днем завывала тревога, Ирен заставляла всех ложиться спать одетыми, чтобы в случае чего быстрее добраться до укрытия…

После ужина Арлена часто стояла на балконе, опершись на перила, и вглядывалась в горизонт – каждую ночь она ждала в тишине, когда придет их черед, когда прозвучит сигнал тревоги, и при малейшем звуке вздрагивала. Плохо спалось не ей одной – иногда к ней приходили Одетта и Франсуаза, на их лицах читался страх, все было ясно без слов. Арлена сдвигалась на своей узкой кровати, и они засыпали вместе. Отныне они не могли без тревоги смотреть на огромные кучевые облака, из которых в любую секунду может вынырнуть опасность, и когда раздавался непривычный гул, люди прислушивались – плохо дело, значит, летят низко, – и все, прищурившись, смотрели на запад. Вдали нарастал низкий гул, начинали реветь сирены, толпа устремлялась в укрытия бегом, никто не знал, укажет ли на него Божий перст или бомбардировщики полетят дальше, к Германии. Некоторые умники научились предсказывать по высоте и звуку самолетов, что сегодня опасность минует, если только они не ошибаются.

Когда становилось слишком опасно, пора было уносить ноги, и все кидались вниз по лестнице, стараясь не толкать стариков, дальновидные брали чемодан с самым необходимым, женщины складывали украшения в сумочку вместе с семейными и сберегательными книжками, все устремлялись в укрытия, но в этих домах, построенных слишком близко к Марне, не было подвалов, а значит, спрятаться негде, и приходилось укрываться на открытой местности, которая теоретически не подвергалась бомбардировкам: в саду, на пустыре, а для менее удачливых – на кладбище Жуанвиля. Пользовались случаем навестить близких, которых не видели со Дня Всех Святых, привести в порядок могилы, рассказать о нынешних ужасах – невольно подумаешь, что лучше уж лежать здесь, – вознести короткую молитву в надежде на то, что ушедшие упокоились с миром, и попросить у них защиты. Семейство Шарден укрывалось на соседнем стадионе: когда не было дождя, они садились рядом в центре поля, а если накрапывало, они стоя смотрели в небо, иногда часами, и надеялись, что оттуда не прилетит заблудившаяся бомба. А еще по грохоту взрывов и фейерверкам, освещающим горизонт, вычисляли, которой из коммун сейчас достается, Кажется, пришлось на Пантен, а может, на Монтрёй.

Однажды ночью была выведена из строя огромная сортировочная станция в Венсене и разрушен десяток жилых зданий, дом Вивиан не пострадал, хотя все стекла валялись на земле, а вот смежный флигель превратился в груду обломков – на общей стене виднелись обои, уцелел только камин, он висел в пустоте, на его полке по-прежнему стояла ваза и какая-то безделушка. Пожарники разбирали гору камней и балок в надежде извлечь выживших из подвалов, но поскольку подвалы не были укреплены, неизвестно, не завалило ли их. Старший приказал замолчать, все застыли, прислушиваясь к малейшему шуму, к замогильному голосу, приглушенному воплю, крику о помощи, которые дали бы знак спасателям, но все было тихо до слез.

Вивиан пришлось покинуть квартиру, поскольку здание могло вот-вот обвалиться. Ей дали полчаса на сборы. Ирен и девочки помогли с переездом – во время ремонтных работ она поживет в их двухкомнатной клетушке в Жуанвиле. Как-нибудь разместятся.

На войне как на войне.

Вивиан все время плакала, но твердила, что ей все-таки повезло, ведь ее тоже могли бы убить, как соседей из флигеля – дама со смежного балкона была ее хорошей знакомой. Она сложила вещи в два чемодана и две сумки, Ирен взяла чемодан, Арлена и Одетта – по сумке. Они с ужасом оглядели вспоротый дом, и их попросили поторопиться, потому что они мешают спасателям. Арлена заметила книгу в водосточном желобе, наклонилась, вытащила ее из-под обломков, вытерла рукавом и увидела «Теорию вероятностей» Анри Пуанкаре. Мгновение она разглядывала том, поискала глазами законного хозяина, пролистала и убрала в карман.

* * *

Это было старенькое издание 1912 года, в порванной обложке, из криво сшитых тетрадей, и Арлена изучала страницу за страницей, а всего их оказалось около трехсот пятидесяти. Внутри – множество вычислений и непонятных знаков, но в этих уравнениях была неотразимая логика, позволяющая автору уверенно предсказывать, что будет, а чего не будет, из полученных результатов он выводил вероятность события, опираясь не на домыслы или предположения, а на точный математический анализ. В тексте были не только неудобочитаемые цифры, но и философское рассуждение, которое много значило для Арлены, особенно в это тревожное время: «То, что является случаем для невежды, уже не будет таковым для ученого. Случай – не более чем мера нашего невежества… слово „случай“ – лишь простой синоним невежества»²³. Пуанкаре не оперирует понятием «уверенность», он лишь стремится разобраться в неочевидном взаимодействии вещей, он применяет свои рассуждения к игре в рулетку и к бросанию костей, к несчастным случаям и метеорологическим прогнозам, к исследованиям бесконечно малого или бесконечно большого, ко множеству других увлекательных предметов. Вот чем я хочу заниматься: изучать случайности, подумала Арлена. В этой арифметической тарабарщине наверняка не так уж трудно разобраться – Шампольону ведь удалось расшифровать иероглифы.

Несколько недель она внимательно читала этот математический роман, расшифровывала, что могла (ей не было и пятнадцати), хотя некоторые доказательства казались очевидными, например определение вероятности путем деления числа благоприятных случаев на число случаев возможных. Она решила, что так можно проанализировать бомбардировки, повсюду искала данные, собирала информацию по справочникам и энциклопедиям в библиотеке, делила число жителей Жуанвиля на число жилых домов и других зданий (эти цифры она нашла в мэрии), сравнивала полученные данные с департаментскими, делила снова и в результате вывела до смешного маленькую цифру: вероятность быть убитым союзниками ничтожна – шансов сорвать главный куш в лотерее Разбитых Морд²⁴ в семь раз больше, чем получить по голове американской или английской бомбой. А математик, которого цитировал Пуанкаре, утверждал: «Событие, вероятность которого пренебрежимо мала, не происходит, или, что более верно, разумнее вести себя так, как будто оно не должно произойти».

C этого дня Арлена вела себя поразительно спокойно – когда выли сирены и обитатели дома толкались на лестницах, она успокаивала мать и сестер, Не пугайтесь, с нами наверняка ничего не случится. Бомбы сбросят в другом месте. Только один шанс из одиннадцати миллионов, что попадут в нас. Возьмите себя в руки.

Но никто не обращал внимания на эти бредни, и мимо нее пробегали те, кто устремлялся в укрытие. Арлена не сердилась, Они просто не понимают, но потом увидят, что я права. И в разгар паники она снова и снова перечитывала Пуанкаре, открывала тонкости, которых не замечала раньше, а то, что казалось смутным, прояснялось; она установила связи между рассуждениями и сделала вывод, что математика – не просто точная наука, а отображение окружающего мира, иными словами, философия жизни, чье огромное преимущество заключается в том, что она не допускает путаницы, толкований, туманных споров, она открывает двери в стройную вселенную без двусмысленностей, скрытых мотивов и неопределенности, а значит, можно двигаться вперед без ошибок, быть полностью честной с собой и другими. В тот самый миг Арлена подумала, Вот путь, по которому я должна идти. И задалась вопросом, какая профессия даст такую возможность.

* * *

С мая по июль произошли два события, столь далекие друг от друга, что Ирен не сразу связала их между собой, но потом поняла – они образуют единое целое, загадочное и чудесное, и только она умеет это заметить. Сначала Одетта, ее младшенькая, заявила как-то вечером, что желает причаститься. Сперва никто не понял, что она несет, ведь никто из них не появлялся в церкви с собственных крестин, Что вы смотрите на меня, как на дуру? Я хочу причаститься, в школе все девочки причащаются, и потом, я не такая, как вы, я верю в Бога.

– Если уж так хочется, причастись, – сказала Ирен.

– Я поговорила со священником, он хочет с тобой встретиться, лучше всего после службы. Ты придешь?

– Приду.

И вот впервые в жизни семейство Шарден, принарядившись, явилось на службу в церковь Святого Карло Борромео, заполненную прихожанами; места нашлись только в последнем ряду, где они и исполняли ритуал, глядя на других верующих: вставали, садились и крестились. Они мало что понимали из мессы на латыни, зато с удовольствием слушали стройные песнопения и краем уха – наказы священника; внимала ему только Ирен, словно святой отец обращался непосредственно к ней, и, разумеется, Одетта демонстрировала нечестивым сестрам свою веру. Сегодняшняя проповедь была посвящена удивительному чуду – когда Иисусу потребовалось накормить тысячи людей всего пятью хлебами и двумя рыбинами, он умножил их в изобилии, дабы насытить всех, мужчин, женщин и детей, «вдоволь», как подчеркнул священник. Затем он долго объяснял смысл притчи, Эту пищу Иисус предлагает нам как символ пищи иной, духовной, которая превратит жизнь земную в жизнь вечную. Вот бы Иисус и нас тоже накормил, нам бы это очень не помешало, подумала Ирен.

Второе важное событие ускользнуло от внимания историков, однако сыграло решающую роль в перемене отношения части населения к режиму Виши²⁵. Жизнь разделилась на до и после двенадцатого июля 1941 года, когда был издан закон, обязывающий всех, кто занимается пресноводной рыбалкой, вступить в рыболовную ассоциацию и платить взносы, чтобы иметь возможность предаваться любимому делу. Большинство рыбаков, которые таким образом добывали дополнительную пищу, столь необходимую во времена карточек и дефицита, возмутилось – их обложили налогом за то, что еще вчера было бесплатным. В одних коммунах мэры закрывали на это глаза, в других сельские полицейские не покладая рук штрафовали непокорных, которые играли в прятки с представителями власти. Не прошло и дня, как с берегов и мостов Марны исчезли десятки рыбаков, злых и чуть менее сытых; но для многих закинуть удочку было равносильно акту сопротивления.

Раймон Марсьяль стал одним из таких обиженных, хотя ему не была предначертана судьба мятежника; прослужив тридцать семь лет сторожем в парижской мэрии, он вышел на пенсию, желая лишь одного: спокойно ловить рыбу на острове Фанак. Как он с жаром объяснял Ирен, своей соседке снизу, Раньше это было для удовольствия, теперь стало необходимостью. Когда начались гонения и его оштрафовали за несоблюдение новых правил, он поклялся, что этому больше не бывать – он не станет платить дань, которой обложил его этот мерзкий режим толстосумов. Именно во дворе их дома образовалась одна из первых сетей сопротивления, о которой не писали в книгах, – когда Раймон встретился с Арленой, которая шла из магазина с полупустой хозяйственной сумкой и бесполезными продуктовыми карточками. Кому первому пришла в голову эта крамольная идея? Вопрос не имеет смысла. Так или иначе, разгневанный пенсионер и девочка-подросток, которая добывала еду для семьи, сформировали подпольную организацию: один берет на себя нелегальную деятельность, другая предупреждает о появлении жандармов. Если базовое согласие было достигнуто быстро, то коммерческие переговоры о разделе плодов подрывных действий застопорились. Вас двое с мадам Марсьяль, а нас пятеро, и нам нечего есть, так что делить будем пополам. Понадобилась долгая неделя тайных дебатов и попеременного шантажа, чтобы стороны сблизились, и в этой изнурительной торговле решающим оказалось вмешательство мадам Марсьяль, Не забудь поблагодарить Жермену, это она убедила меня, что вам нужно помочь.

Наладить работу оказалось не так-то просто, ведь помимо привычных проблем вроде конкуренции со стороны других рыбаков, патрулей и плохой погоды Раймон должен был учитывать школьное расписание Арлены, ее семейные обязательства (она забирала после уроков Франсуазу и Жаклин, каждую из своей школы), а еще комендантский час с одиннадцати вечера и Ирен, которая из-за уроков запрещала дочери ложиться поздно, – короче, их дуэт располагал куцым промежутком времени с пяти до девяти вечера. «Должно получиться», – сказал Марсьяль.

Через остров недавно перекинули мост, а по винтовой лестнице в середине можно было попасть на сам остров. Раймон выбрал стратегическое место вдали от моста, ближе к северному мысу, где в овражке под покровом листвы никто не мог бы разглядеть его с левого берега, А если ты заметишь кого-нибудь, как ты меня предупредишь?

– Не знаю. Окликну вас?

– И нас сразу же засекут.

Раймон извлек из куртки черную трубочку с дырками, похожую на вспухшую дудку, Это манок для уток, коротко дунешь в него два раза, я спрячусь, и никто ничего не заподозрит.

Первые вечера прошли в жуткой тишине, навевающей дремоту. Ничего. Ни пескарика. Рыба словно сбежала из оккупированного Жуанвиля, Раньше клевало, раздосадованно сказал Марсьяль. Чертова война.

– Мы не на том берегу, – заявила Арлена. – Вода слишком высоко, лучше сесть на левом, там разлив шире и течение не такое сильное.

– Верно-то оно верно, там рыбы побольше, но мы будем на виду, нас заметят.

– А мы спрячемся.

Как только начало смеркаться, они перетащили шалаш из чьего-то сада поближе к берегу, и Раймон устроился внутри, Арлена же укрылась в другой лачуге у дороги, подстерегая патруль сквозь щели между досками. В Марне можно наловить уйму необычных рыб, если постараться, – месье Раймон прекрасно знал их названия, а Арлена тут же забывала, потому что все они были похожи. Каждый вечер они делили уклеек, лещей, линей, угрей, окуней, судаков и прочих, оставшихся безымянными.

Арлена столкнулась с массой трудностей: первая – дурацкая, месье Раймон не предупредил, что рыбу надо почистить и выпотрошить, прежде чем готовить, а вторая – муку и масло невозможно было достать, Арлена все сварила, и получившееся месиво оказалось несъедобным. Девочек с души воротило при виде этой тошнотворной похлебки. Арлена ненавидела готовить рыбу, но поскольку Ирен делала это с отвращением и оставляла кучу чешуи, приходилось заниматься этим самой, каждый прием пищи – тяжкая повинность, а во время еды – битва за то, чтобы заставить сестер проглотить хоть несколько ложек, Нечего ломаться, может, завтра вообще есть будет нечего. После нескольких неудачных попыток, добавив соли, Арлена изготовила нечто удобоваримое, и Одетта с Франсуазой смогли это съесть, потому что были голодны, а мясо исчезло из магазинов, но Жаклин категорически отказывалась, сжимала губы, уговорить ее было невозможно. Ирен давала ей топинамбур, который та тоже терпеть не могла, и каждая трапеза превращалась в бесконечную борьбу.

* * *

Экзамены на аттестат длились два дня, результат оказался почти идеальным, за исключением географии, за которую Арлена получила жалкие пять из двадцати, – она утверждала, что ей помешала воздушная тревога посреди экзамена, пришлось бежать в укрытие, – по остальным же предметам она получила пятнадцать, а по математике даже восемнадцать. Мадам Обер попыталась узнать, что ее интересует, ведь нынешняя молодежь не имеет четких представлений о будущем; с таким аттестатом Арлена могла бы поступить в Высшую нормальную школу²⁶ и в скором времени стать учительницей, но эта перспектива ее не привлекала, Я знаю, чем хочу заниматься, – математикой, и пойти как можно дальше.

– Ты хочешь стать преподавателем математики?

– В общем, да.

Мадам Обер была поражена целеустремленностью этой девочки, возможно, узнала себя в ее возрасте, хотя сама не смогла бы с такой легкостью объяснить, почему бомба не упадет на ее дом. Она знала о финансовых трудностях семейства Ирен, понимала, что мать отправит Арлену работать и обеспечивать семью, и опасалась, что девочка упустит возможность получить более достойную профессию. Она объяснила Ирен, что ее дочь талантлива и будет намного больше зарабатывать, если станет преподавателем в сфере народного образования, а также предложила помощь, пока Арлена не получит степень бакалавра, – двести франков в месяц, то есть зарплату, которую та получала бы в качестве помощницы продавца, а у самой мадам Обер нет семьи на руках и ей ничего не нужно, Да, конечно. И учительница вручила двести франков.

Через мэрию Ирен удалось бесплатно отправить дочерей на неделю в лагеря отдыха: Одетту – в Луаре, Арлену – в Сену-и-Марну, где она получила бесценный гостинец: витаминное печенье и сушеные бананы.

В конце августа наконец-то подоспела хорошая новость: директриса объявила, что Арлену приняли в старший класс лицея Марселен Бертло в Сен-Море, единственного лицея в парижском регионе со смешанным обучением, а пока она должна хорошенько повторить материал, чтобы ни в чем не уступать мальчикам, от которых не стоит ждать снисхождения.

* * *

Дурных предчувствий у Арлены не было. Она зубрила урок по географии, пытаясь представить карту Французской империи в Индокитае и запомнить описания этих далеких стран – Аннама, Тонкина – вместе с их замысловатыми названиями и запутанной историей протектората, гувернората, восстаний, регентства; Арлена не любила ни географию, ни Кохинхину²⁷. Зачем забивать голову проблемами пиастра и каучука сейчас, когда японцы занимают Сайгон и Ханой? На уроке преподавательница со скепсисом отозвалась о будущем этой колонии: мы больше не получаем информации о том, что там происходит, а япошки сожрут нас живьем.

Подняв голову, Арлена заметила Одетту – та пристально на нее смотрела, прищурившись и скрестив руки на груди, Я занята, оставь меня в покое.

– Я хочу сушеный банан.

– Ты чего? Это мои сушеные бананы. Свои ты съела в летнем лагере.

– Нет, нам не давали. Хочу сушеный банан. Так нечестно, у тебя есть, а у меня нет. Если не дашь, все расскажу маме.

Арлене следовало бы призадуматься. Что такое сушеный банан, если взамен ты получишь мир и покой? Но ей было всего пятнадцать, и она обожала сушеные бананы. Одетта угрожает, но она не ябеда, моя младшая сестра глупенькая, но не злая.

– Отстань, у меня куча уроков.

Одетте исполнилось двенадцать, а сейчас трудно, когда тебе двенадцать, даже если ты только что причастилась, – никто не обращает внимания, никто ничего не объясняет, сложно сообразить, кто хороший, а кто плохой, потому что она слышит противоположные вещи, и все постоянно меняется, иногда она думает, что умрет во время бомбежки, если американская бомба упадет на их убежище и разрушит дом, такое уже случалось. В Аржантёе человека разнесло в пыль, его так и не нашли. Умирать совсем не хочется. Раньше она была уверена, что это американцы плохие, потому что они бросают бомбы и убивают людей, но как-то она услышала разговор соседок во дворе, и оказалось, что все наоборот, плохие – немцы. Непонятно. Может, хороших вообще нет. Это как с черным рынком. А где еще взять еды? Ей казалось, что рынок – это хорошо, только очень уж дорого, и у матери нет на него денег. Разве плохо есть, когда ты голоден? А говорят, что это очень плохо, директриса зашла в класс и сказала, что, если девочки знают кого-то, кто торгует на черном рынке, они должны немедленно доложить об этом учительнице. А она-то думала, что доносить плохо, но оказывается, что нет. Это очень даже хорошо.

Одетта тщательно взвесила за и против. За – это справедливость: она наконец-то избавится от невыносимого груза. Вроде исповеди. Против – ответные меры. А они будут, можно не сомневаться. У Арлены нелегкий характер, и она никогда не простит, что сестра ее выдала. Жизнь станет сложнее. Некому будет проверять уроки и помогать с домашними заданиями. С другой стороны – сушеные бананы. И вопиющая несправедливость, что у одной они есть, а у другой нет. Почему? И почему сестра не хочет делиться? Это меняло все. Крупица несправедливости, которая переводит ход истории на другие рельсы. Одетта задумалась.

За – два пункта, против – один.

Одетта собрала в кулак все свое мужество, сколько ни есть. Пошла к матери на кухню, долго мялась и улыбалась, пока та обжаривала макаронные ракушки и брюкву со вчерашними кусочками рыбы, и вдруг, словно парашютист, ныряющий в пустоту, сомневаясь, что парашют раскроется, выложила все. Одним духом. Как Арлена купила настоящую открытку, чтобы изготовить фальшивую, подделала почерк отца, чтобы мать оставила ее в школе до аттестата, как выбрала открытку с Генрихом IV на Новом мосту, решив, что это отличный ход, как специально делала те же ошибки, что и на открытке, которую отец прислал из Шарлевиль-Мезьера. Потрясенная Ирен не верила своим ушам. Это невообразимо. Одна из этих девочек – чудовище. Или обе. Как сестры Папен²⁸. Она устремилась в столовую, Это правда, то, что рассказала Одетта? Ты подделала письмо отца?

Арлена побелела, она была ошарашена тем, что ее разоблачили, и возмущена предательством Одетты, Что? Она чокнулась! – лепетала Арлена снова и снова, пока мать надвигалась на нее, а Одетта за ее спиной не унималась, Честное слово! Она написала это при мне, на этом самом столе. Зачем мне врать? И почему папа подумал только о ней, а не обо мне или о тебе? Последний аргумент убедил Ирен, Да, это верно! Она не знала, как реагировать, в голове был полный кавардак. Ее напугала волна гнева, которая поднялась внутри, она никогда не била дочерей, она поклялась, что никогда не станет такой, как Вивиан, которая распускала руки. Но ведь нельзя оставить это безнаказанным. Ирен пыталась сообразить, как правильно себя повести, но не могла двинуться с места, ноги окаменели. Как ее дочь могла так поступить? Ирен чувствовала себя замаранной, словно вывалялась в грязи. Мало ей несчастий? Арлена вскочила, кинулась на Одетту, ударила ее изо всех сил, сестры покатились по полу, сцепившись, как кошки, Ирен крикнула, Хватит! Вы меня слышите? Хватит! Старшая победила. Ирен, забыв свои высокие принципы, принялась хлестать по щекам Арлену – та защищалась как могла, прячась за Одетту, которой тоже досталась оплеуха, потом забилась под стол. Ирен выплеснула все, что накопилось, – боль, отвращение, ужас, бессилие, злость из-за предательства дочери, предательства Жоржа, злость на эту подлую войну, разбившую их жизни. Иссякнув, она остановилась, а Арлена вся сжалась, уклоняясь от ударов.

– Больше никакой школы, дорогая моя. Завтра я пойду к начальнице, и ты станешь помощницей в отделе перчаток и шляп, нравится тебе это или нет.

– Я не пойду туда работать! Папа поможет мне, потому что он меня любит, он тебе не позволит испортить мне жизнь, я не хочу продавать перчатки и шляпы.

– Даже не мечтай, твой отец не вернется. Он на небесах.

– Так вот с небес папа тебе и помешает.

* * *

Двадцать третьего сентября 1943 года, в ночь на четверг, четырехмоторный бомбардировщик «Авро Ланкастер» Королевских военно-воздушных сил на борту поднялся с базы Ист-Киркби на юго-востоке Англии. Его сбила немецкая противовоздушная оборона, когда он пролетал над Парижем, один из семерых членов экипажа выпрыгнул с парашютом, упал на крышу музея Лувр и разбился, самолет задел каминные трубы на улице Сент-Оноре и врезался на полном ходу в «Большие универмаги Лувра» – после чудовищного взрыва в центре образовалась огромная воронка, и гигантский пожар уничтожил все здание, кроме фасада со стороны улицы Риволи.

Останки семи солдат, английских, канадских и австралийских, были захоронены на военном участке кладбища Клиши.

Тысяча двести тридцать пять сотрудников в одночасье оказались выброшенными на улицу, а «Большие универмаги» открыли свои двери только после Освобождения. Когда потрясенная Ирен в половине шестого вернулась домой и рассказала дочерям об этой невообразимой катастрофе, Арлена просто ответила, Разве это не знак судьбы?

* * *

Поступление Арлены в старший класс лицея имело одно косвенное, но досадное последствие. Однако никто, кроме мадам Надии, не предвидел бы такого. Арлена объявила месье Раймону, что больше не может сопровождать его на остров Фанак, чтобы стоять на страже, она должна много заниматься: ее поджидают мальчики и преподаватели, Мне придется вкалывать, чтобы там учиться. Но вот Одетта могла бы меня заменить, ей уже двенадцать, а дело несложное. За два года я только раз дунула в манок, и то зря, там гуляла парочка. Я поговорила с сестрой, она согласна.

К сожалению, это предложение не устроило папашу Марсьяля. Он тоже заметил, что сельская полиция не суется на остров, кроме тех случаев, когда его затапливает и надо оценить ущерб. А так тишь да гладь. Если он будет ловить один, не придется делить улов с девчонкой Шарден, он сможет оставлять часть себе и супруге, а остальное продавать по хорошей цене, что он и делал с самого начала, уж покупателей-то всегда хватает, Ох, не хочется мне подставлять малышку, всякое может случиться, время неспокойное, надо беречься, я пока один половлю, но ты не бойся, я все равно буду давать вам рыбу.

И месье Раймон ходил на рыбалку один, очень довольный, рыбы было так же много, как и клиентов. Он сплавлял Ирен карликовых сомиков, которых никто не брал. Однажды по пути домой он натерпелся страха, когда на улице Шапсаль едва не угодил в лапы милиции – в последний момент спрятался между машинами, и сердце чуть не выскочило из груди, – но в пятницу он снова попал впросак: задремал с удочкой в руках. Сколько он проспал? Неизвестно. Да и нет такого рыбака, которого не сморило бы на рыбалке. Когда он проснулся, стояла темная ночь, не видно было даже стрелок на часах, закапал дождик. Он спрятал снаряжение в шалаше, как обычно, и отправился домой с богатым уловом. И на спуске с моста Жуанвиля его подловил немецкий патруль. Мост всегда был опасной зоной – ты на виду, спрятаться негде, идти по нему шестьдесят метров, а с большим ведром, до краев наполненным водой и рыбой, не побегаешь. Месье Раймон влип серьезно – он нарушил комендантский час, который давным-давно наступил, а его объяснения не внушали доверия. Его отправили на улицу де ля Помп, он просидел под арестом четыре дня, с ужасом узнал, что считается заложником вместе с еще одиннадцатью заключенными. Почему? Ему ничего не объяснили, несмотря на протесты, отнекивания и предложения услуг; ни с того ни с сего он сдал имена двух рестораторов, которым продавал улов, соседа, который слушает «Радио Лондон», и еще двоих – продавца обуви с улицы Эглиз (тот никогда ему не нравился) и хозяина бистро, которого он считал участником Сопротивления.

Утром во вторник его перевели в форт Мон-Валерьен и после полудня расстреляли как спекулянта с черного рынка. Перед залпом Раймон Марсьяль поднял кулак и крикнул: «Да здравствует Франция!»