Читать книгу: «Быть гением»

Редактор Ахмед Новресли

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректоры Т. Редькина, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фото на обложке Ю. Невская

В оформлении книги использованы иллюстрации фотоагентств Bridgeman Images/FOTODOM, alamy.com и Legion-Media

© Зарина Асфари, 2020

© Репродукция картины Сальвадора Дали «Христос Святого Иоанна Креста» – CSG CIC Glasgow Museums and Libraries Collections

© ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Введение

У книги, которую вы держите в руках, замысловатая история, достойная, пожалуй, отдельной книги. Возможно, вы с этой историей знакомы и именно поэтому ждали выхода книги. Если нет – тем лучше, вас ждёт нечто абсолютно новое. Итак, история.

В 2015 году я узнала, что такое «зримое слово». Этот театральный жанр предполагает чтение актёром текста такой эмоциональной силы, что не нужны ни декорации, ни статисты: действо разворачивается в голове у зрителя. Таким образом, если обычно несколько актёров на сцене играют один спектакль, здесь один актёр рождает множество спектаклей – по количеству зрителей в зале. На «зримом слове» построен спектакль «Закрой глаза и смотри» театра «Арлекиниада», там я и познакомилась с жанром. Это спектакль-сериал: покупая билет, зритель не знает, какие исторические или мифологические персонажи выйдут на сцену сегодня.

А надо сказать, что я с детства люблю читать и рассказывать истории. Для меня мир соткан из этих историй, и вне их контекста мне сложно воспринимать и картины, и людей. «Зримое слово» не столько рассказывает историю, сколько создаёт эмоциональную связь с персонажем, о котором вы, может быть, ещё полчаса назад ничего не знали. А там, где есть эмоция, заложен прочнейший фундамент для информации. Ведь именно в отсутствии эмоционального фундамента кроется беда скучных книг и лекций: они нагружают мозг информацией, которая быстро улетучивается. Так рушатся дома, построенные на песке без какого-либо фундамента.

В «зримом слове» я нашла недостающий компонент: если предварять лекцию театрализованным знакомством с художником – героем лекции, гости запомнят намного больше, чем прослушав сухую историю.

Вместе с одним из актёров «Арлекиниады» мы начали вести «Живые Лекции» (так назвал этот жанр гость одной из первых лекций): основываясь на дневниках, письмах, картинах и собственном восприятии, я представляла себе, что хотели бы поведать сегодняшним нам, а о чём предпочли бы умолчать Гойя, Дали или Климт, и писала тексты в жанре «зримого слова». Актёр читал эти тексты, стоя у микрофона в луче прожектора, а зрители отгадывали, кто перед ними; после аплодисментов и игры в «угадайку» я знакомила гостей с жизнью и творчеством героя очередной лекции.

Гипотеза оказалась верной: даже спустя год после лекции люди радовались тому, как много они помнят, и присылали мне открытки из музеев. Эмоциональный фундамент прочно держал здание, построенное из историй.

Как выяснилось позже, мы не учли одного важного фактора: образ жизни и градус накала, связанные с этой работой и этим человеком, оказались невыносимыми для моей психики. Я провела несколько месяцев в психиатрической клинике, год на медикаментах и психотерапии и сделала из этого опыта два важных вывода: во-первых, я больше не работаю с актёрами и близкими мне людьми; во-вторых, попытки заниматься чем-то, что не приносит мне радости и ощущения полноты жизни, приводит к рецидиву и ещё месяцу в клинике.

Поэтому последние полтора года я читаю лекции об искусстве и веду блог на «Яндекс. Дзене». Как оказалось, театр – бонус интересный, но необязательный: на моих лекциях люди получают не только истории, но и переполняющие их эмоции и всё так же год спустя радуются тому, как много они до сих пор помнят, и привозят мне из музеев книги.

Постепенно я закрыла все окна в травматичное прошлое, осталось только одно – тексты в жанре «зримого слова». Они грустно лежали в «облаке» и время от времени попадались на глаза, робко напоминая о себе: неужели ты нас забыла? Я не забыла. Мой любимый друг и учитель Пауль Клее писал о картинах: «Я не успеваю за своими детьми, они рвутся на свободу». Тексты тоже рвались на свободу, да так усиленно, что воплотились в книге, которую вы держите в руках. Эту книгу нельзя в полном смысле назвать нон-фикшеном. Если вы любите художественную литературу и театр, а нехудожественной литературы опасаетесь (ведь сколько раз засыпали на третьей странице!), эта книга вас порадует. Она построена почти так же, как «живая лекция».

Для начала вы можете выбрать любого из десяти героев, навигатор в конце каждой главы приведёт вас к кому-то ещё. У героя нет имени, только номер. Он сам расскажет вам о себе, и к концу его монолога вы, может быть, догадаетесь, кто он. А возможно, чудо узнавания случится с первых строк, и тогда вы будете слушать рассказ не таинственного живописца, а старого друга. Если вам покажется, что его история далека от правды, загляните в источники: каждый текст имеет свою документальную основу. Захочется подробностей – пройдите по QR-кодам: они ведут к дополнительным статьям на «Яндекс. Дзене».

После знакомства, когда маска сброшена, следует относительно личная для меня история о художнике: с каждым из них меня что-то связывает, каждый из них – друг, возлюбленный, учитель, опора и поддержка, каждый жив и реален не меньше, чем мои облечённые в плоть друзья.

Затем следуют рассказы о двух картинах героя главы. В книге, как и на лекциях, я стремлюсь познакомить вас с не самыми затасканными и примелькавшимися работами; вы не найдёте здесь «Подсолнухов» Ван Гога, «Крика» Мунка или «Поцелуя» Климта. Вы наверняка в той или иной степени знакомы с героями этой книги, и моя цель – не провести вас в очередной раз по знакомым тегам, а расширить и углубить ваши представления о художниках.

Наконец, завершает главу ответ на вопрос «Как стать ближе?». Не знаю, как для вас, а для меня этот вопрос особенно актуален. Возможно ли соприкоснуться с душой художника, чьи картины поднимают ураган в груди? Оживить и очеловечить забронзовевшего гения? Прорастить, продлить прочитанное в собственной жизни, а не оставлять на страницах книги?

В моей семье есть хорошее правило: книги, которые читаешь, фильмы, которые смотришь, – всё надо связывать со своим личным здесь и сейчас. Я стремлюсь к тому же в этой книге и именно этому правилу посвящаю ответы на заданный вопрос «Как стать ближе?».

Приятного вам путешествия!

Ваша Зарина Асфари,

Москва, 26 августа 2019 года

Первый герой

Здравствуйте, доктор! Ну и удивили вы меня, назначив встречу в поезде! Понимаю, понимаю, что у вас плотный график. Как вы и просили, я принёс свежие наброски¹. Вот, взгляните. Лаура бесстыдно позирует, демонстрирует упругие бёдра и змеиную линию талии. О, а вот Магда. Она свернулась кренделёчком и спит, её сорочка задралась до груди и будто нарочно зовёт меня бросить работу и впиться в её естество губами. А это Лея. Как видите, она молится. Чулки сползли до колен. Она ещё не успела одеться после того, как мы с ней… А здесь у нас Амелия. Вы бы видели эту чертовку! Она дразнит меня, проскальзывает в своё лоно пальчиками и будто бы не обращает на меня никакого внимания… Когда я войду в неё, она будет уже дурманяще влажной. Понимаете? Она якобы делает приятно себе и не думает ни о чём другом, но на самом деле это всё для меня, это всё с мыслью обо мне, о том, что спустя мгновенье я буду уже в…

Кхм, простите. Я увлёкся. Мы создаём красоту в уродливое время, доктор. Мы пробуждаем эту красоту. Обнажаем её. Ну да кому я рассказываю! Вы лучше меня знаете, что венское общество насквозь двулично и фальшиво. Все поголовно изменяют жёнам, но тайком. Женщины играют роль благовоспитанных куколок. Сыграть на фортепиано? – Пожалуйста! Прочитать стихи? – Всегда готова! Секс? – Ой, даже слова такого не знаю! Чувственность предназначается только для мужа, только тогда, когда он этого хочет, так, как он этого хочет…

Мы с вами открыли ящик Пандоры, доктор. Вы пишете о женской чувственности, исследуете её, возвращаете её женщинам как их законную собственность. Её давным-давно украли и присвоили мужчины – мужчинам, стало быть, и возвращать.

А я? – Я проявляю эту чувственность. Напоминаю своей сегодняшней возлюбленной о её подлинной природе. Она царица, она богиня… Каждая, каждая моя девочка! И они вспоминают, да, они раскрываются, сбрасывают с себя одежду, оставляют на моих пальцах свой сладковатый запах и смотрят мне прямо в глаза. Полуоткрытые губы, звериное бесстыдство, тонкие запястья в изящном изломе. Не важно, сколько им лет. Не важно, есть ли обручальное кольцо на пальце. Я ведь совсем не хочу надругаться над их доверчивостью. Я хочу подарить им их же телесность. Показать им, насколько они прекрасны… Как желанны… Как свободны любить, хотеть, быть самими собой, в конце концов!

Именно поэтому я пишу их обнажёнными. Даже для парадных портретов. Я потом их одеваю красками, сочиняю для них платья, закрываю их от хищных мужских взглядов так, что видны только руки и лицо. Но даже под этими золотыми орнаментами, под любым слоем краски чувствуется живое, обнажённое, совершенное женское тело.

Они все его видят, доктор. Их это возмущает! Ведь с такой женщиной надо договариваться! У неё, чёрт возьми, есть мнение! Она может быть выше вас. Она может доминировать. Она может смотреть на вас чувственно, но холодно. Она может сочиться желанием, но не к вам. Она вообще может отказаться от корсетов, надеть свободное платье, под которым отчётливо угадываются напряжённые соски, – и всё это очень даже может быть не для вас, а потому, что ей так хочется, ей так удобно!

Что тут у вас? А, этот набросок… Не знаю, как он вообще сюда затесался. Ему уже больше года. Это моя прелюдия к «Влюблённости»… Да, вы правы, это я, а в моих объятиях – нежная Эмилия. Она обычно предпочитает доминировать, но когда мы остаёмся наедине, она наконец позволяет себе расслабиться и нежно прильнуть ко мне, забывая обо всём, что осталось за пределами сплетения тел и рук.

Именно поэтому я пишу их обнажёнными. Даже для парадных портретов. Я потом их одеваю красками, сочиняю для них платья, закрываю их от хищных мужских взглядов так, что видны только руки и лицо.

Я писал эту картину год². Я долго ходил вокруг большого упругого холста. Примерялся, выискивал идеальный ракурс, подбирал подходящий эскиз. Я ласкал кистью мягкие губы Эмилии, я целовал перламутровой краской её прикрытые веки. Я покрыл её тело золотом и драгоценностями, и на её бедрах распустились цветы… А знаете, доктор, как создать эту золотую россыпь звёзд в космической глубине холста? Нужно обмакнуть плоскую жёсткую кисть в жидкое золото, поднести её к холсту – но не касаться его! – и подуть на неё. Чем мощнее поток воздуха, тем крупнее и ярче будут брызги звёзд. И обязательно нужно оставить эту… ммм… лёгкую незавершённость. Эдакое обещание продолжения, но потом, в другой раз. Мне понадобилось много лет, чтобы понять, как в искусстве важно вовремя остановиться. Буквально за пару штрихов до того, который вы бы назвали итоговым. Ну, взять хотя бы эти цветы у влюблённых под ногами! Конечно, их можно было довести до совершенства, обработать тончайшей кистью, обласкать вниманием головку каждого цветочка. Но эта незавершённость добавляет им чувственности и податливости, согласитесь!

Простите? А, на что я жалуюсь… Знаете, доктор, они меня преследуют. Мы с вами разбудили вулкан женской сексуальности, и вот я, кажется, оказался к этому не вполне готов. Если бы не моё глубокое уважение к вам, я бы вряд ли сел в этот поезд. Слишком чувственный способ передвижения, вы не находите? Этот ритмичный перестук колёс… А вход в раскрытое, манящее здание вокзала…

Кхм, кажется, я опять увлёкся. Я просто люблю их всех. Я желаю их всех. Наверное, если я попробую одновременно рисовать и заниматься любовью, меня хватит инсульт от этого чувственного фейерверка. Я вижу на улицах их совершенные тела сквозь одежду, я целые дни провожу в мастерской в окружении моих полуобнажённых нимф, но мне мало… я хочу прижаться губами к груди каждой венской красавицы…

С кем я живу? А какое это имеет значение, доктор? С мамой и двумя сёстрами. Отец умер, когда мне было 30. Я обещал заботиться о них… О, кажется, почти приехали. Заходите на днях в моё ателье! Я выставил там новое полотно, вам оно придётся по вкусу.

До свидания, доктор! Надеюсь, скоро у нас с вами будет возможность продолжить беседу! (Начинает уходить и возвращается, услышав оклик.)

Что? Эдипов комплекс? Это ваше новое открытие, доктор? Полагаете, это как-то мне поможет? Хм, я с большим интересом послушаю эту вашу теорию, но в другой раз, я обещал вернуться к ужину, мама расстроится, если опоздаю!

Хроника упомянутых событий

6 МАЯ 1856 ГОДА в Фрайберге (Моравия³) родился отец психоанализа Зигмунд Фрейд. В 1860 ГОДУ его семья перебралась в Вену.

14 ИЮЛЯ 1862 ГОДА в Баумгартене (нынешний Пенцинг, 14-й район Вены) в семье ювелира Эрнеста Климта и Анны Финстер родился второй из семи детей, Густав Климт.

В 1892 ГОДУ, вскоре после смерти отца, скончался Эрнст, брат Густава, тоже художник. Перед смертью Эрнст попросил Густава позаботиться о его жене Хелене Флёге и дочери. Густав стал опекуном девочки и с тех пор много времени проводил с семейством Флёге на озере Аттерзе.

В 1903 ГОДУ Климт отправился в путешествие по городам Италии. В Равенне его потрясли мозаики базилики Сан-Витале (VI век), которую можно сравнить разве что с константинопольским собором святой Софии. Раннехристианские мозаики оказали сильнейшее влияние на живопись «золотого периода».

В 1904 ГОДУ Эмилия, Хелена и Полин Флёге основали модный дом «Сёстры Флёге». Климт декорировал демонстрационный зал и участвовал в создании некоторых моделей. В своих «реформаторских платьях» сестры Флёге несли дух свободы и больше чем на полвека опередили хиппи. Салон быстро стал местом встречи венских модниц – тех самых, чьи портреты мужья заказывали Густаву Климту. Модный дом закрылся после аншлюса в 1938 году.

1907–1908 ГОДЫ Климт посвятил созданию картины «Влюблённые», более известной как «Поцелуй». Полотно 180 × 180 см хранится в венском Бельведере.

6 ФЕВРАЛЯ 1918 ГОДА Густав Климт, незадолго до этого перенесший инсульт, скончался от пневмонии. Он похоронен на Хитцингском кладбище в Вене, где с конца XVIII века хоронят самых богатых и знаменитых сынов Австрии. Прежде чем отойти в иной мир, Густав успел произнести: «Пошлите за Эмилией».

Густав Климт

ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ФИЛОСЕМИТИЗМ НА ПЕРЕКРЁСТКЕ ИСТОРИИ

Густав Климт. Около 1909 года

Когда я добавила в книгу Климта, она, ещё не имея названия и обложки, мгновенно облеклась в целлофан и обзавелась клеймом «18+». Потому что с Климтом по-другому никак. Рассказывать о нём в формате «для детей» – значит кастрировать его жизнь и искусство. Мне говорили, что книги в целлофане, которые нельзя полистать в книжном магазине, тяжелее продаются. Что ж, Густав, ради тебя я готова пойти на эту жертву.

Я пишу эту главу по горячим следам – только что закончилась лекция о женщинах в жизни Климта. Перед лекцией, насмотревшись на его порнографические наброски, о которых с таким аппетитом рассказывает наш герой воображаемому Фрейду, один молодой человек сказал: «Видимо, чего-то ему не хватало в жизни…» Так наброски же с натуры! Всего ему хватало. С избытком. Недаром ему приписывают до 40 детей, а письма свидетельствуют о том, что слухи вполне оправданны. Неслучайно я устроила эту вымышленную встречу с отцом психоанализа: Зигмунд Фрейд был старше на 8 лет, жил в том же городе, работал на той же ниве чувственности и эротомании. Доподлинно неизвестно, были ли эти двое знакомы, но они, безусловно, в каком-то смысле коллеги, и их встреча хотя бы на страницах этой книги должна была состояться. И именно в поезде. Не только потому, что в его ритмичной качке, начитавшись трудов Фрейда и насмотревшись картин Климта, находишь нечто эротическое, но и потому, что железные дороги – один из важнейших символов Австрии рубежа веков. Стремительно разрасталась железнодорожная сеть, бурно развивалась империя, богатели венские промышленники – заказчики Климта.

По свежепроложенным рельсам Австрия катилась в светлое будущее, ещё не догадываясь о том, что за очередным крутым поворотом её ждёт аншлюс. Большая часть клиентов Климта и их наследников окажется в концлагерях, а те, кому повезёт, – в эмиграции. Его «Золотая Адель»⁴, портрет дочери председателя Восточных железных дорог Морица Бауэра, из апартаментов семьи Блох-Бауэр переедет в Бельведер, по пути утратив имя. На стене главной венской галереи она появится под поэтичным названием «Женщина в золотом» и обрастёт титулом австрийской Джоконды. Горькая ирония заключается в том, что волею судеб иконой австрийской красоты стал портрет чистокровной еврейки. Практически все модели Климта были представительницами этой национальности – в 1848 году началось смягчение законов, регламентирующих жизнь евреев в городе, в 1857 году император Франц-Иосиф приказал снести городскую стену, и в столицу хлынул поток людей, многие из которых вскоре составили цвет венского общества. За 20 лет население Вены удвоилось, так что для одной половины горожан аншлюс был триумфом, а для другой – смертным приговором.

Спустя 60 лет после Аншлюса Австрия решилась на повторную реституцию. То, что казалось признанием ошибок прошлого, не прошло проверку на искренность и обернулось популистским жестом. Роль лакмусовой бумажки сыграла Мария Альтман – пожилая еврейка из Лос-Анджелеса, которая заявила, что в Бельведере висит портрет её тётушки. Австрия легко рассталась с тремя климтовскими пейзажами из коллекции Блох-Бауэров, но «Золотую Адель» так просто не отпустила. Суды затянулись на несколько лет и вскрыли неготовность общества к реституции. Появление Марии Альтман стало двойным ударом: во-первых, жемчужину австрийского искусства хотят увезти за океан, во-вторых, австрийская Джоконда, икона арийской красоты, оказалась семитских кровей. Когда в 2006 году Мария выиграла суд, добавился третий удар: деньги, вырученные от продажи картины Новой галерее в Нью-Йорке⁵, адвокат Марии Альтман Рэндол Шёнберг отдал на расширение Музея холокоста в Лос-Анджелесе и на правовую поддержку наследников жертв холокоста в делах о реституции. Так шедевр «золотого периода» Климта открыл дорогу домой многим картинам, украденным нацистами у людей, которые наверняка водили знакомство с королём модерна. И что, может быть, важнее – помог сохранить память о том, что с ними произошло.

Проявляя чувственность

Когда художники эпохи Возрождения открыли для себя древнегреческие образцы, они обнаружили, что у Афродит и прочих Флор волосы растут только на голове. Оно и неудивительно: ведь речь идёт о бронзовых скульптурах и их мраморных римских копиях. Но с тех пор вступил в силу негласный уговор: за право живописать обнажённую натуру приходится платить игрой в божественность. Мол, мы изображаем не женщину, но богиню, добропорядочную женщину раздевать у нас нет ни малейших оснований, это в конце концов оскорбило бы христианскую мораль. Главное отличие богини от простой смертной подсказали всё те же эллины: у богини не растут «срамные волосы». Так и повелось, что в искусстве начиная с XV века господствует обнажённая женская плоть, но отсутствует сама женщина. Так продолжалось до XIX века, и даже после «Махи обнажённой» Гойи, после «Олимпии» Мане, после «Больших обнажённых» Модильяни прошло не одно десятилетие, прежде чем женское тело без античного «фотошопа» перестало шокировать публику.

Легенда гласит, что идеолог Братства прерафаэлитов Джон Рёскин, узрев в первую брачную ночь свою избранницу, был оскорблён в лучших чувствах: она совсем не похожа на Афродиту, и тело её вовсе не так гладко, как обещали художники последних столетий! Поговаривают, что Рёскин предпочёл вовсе отказаться от интимной жизни ввиду такой чудовищной несправедливости.

Густав Климт. «Невеста». 1918 год.

Холст, масло. Галерея Бельведер, Вена, Австрия

Эта история призвана эффектно подчеркнуть всю вопиющую скандальность климтовской живописи. Ему неинтересны богини, он предпочитает женщин. Простых, земных, несовершенных – и оттого особенно манящих. Картина «Невеста» из-за его скоропостижной кончины осталась незавершённой, и благодаря этому мы видим, что он действительно писал своих моделей обнажёнными и уже после одевал их, укрывая от хищных мужских взоров. Его прелестницы не носят удушающих корсетов – они свободны от любого рода условностей и поэтому не видят нужды играть в богинь. Они наслаждаются своей телесностью со всеми её мнимыми изъянами.

Климта не любят феминистки. Упрекают в объективации женщины. А зря! В своём искусстве он ломает чопорную фальшь, против которой эти же феминистки и выступают. В конце концов он вернул женщине право на срамные волосы задолго до того, как компания Adidas сняла в рекламе кроссовок модель с нарочито небритыми ногами. И сделал он это куда изящнее, не низвергая женскую сексуальность, а, наоборот, превознося её на недостижимую для любой богини высоту.

Прелюдия к «Влюблённости»

Что-то кончается, что-то начинается. Личная трагедия вроде смерти брата может обернуться новой жизнью и переоценкой ценностей. Именно после раннего ухода Эрнста Густав совершил крутой поворот в своём искусстве, променяв лояльность заказчиков на собственный выразительный язык. Именно Эрнст, уходя, связал его клятвой с семьёй Флёге и в конечном счёте буквально приковал к Эмилии.

Эмилия была младше Густава на 12 лет и относилась к климтовскому типу женщины. Или сам этот тип родился из любви к Эмилии? Сейчас уже точно не скажешь, да это и не так важно. Эмилия была свободной во всём – её немыслимо было сковать тисками корсета или узами брака. Она не то что была далека от идеи замужества, то есть нахождения «за мужем», в позиции подчинения, смирения и послушания, – она не желала даже оставаться на равных. Она была выше любого мужчины. В случае с Климтом – ещё и физически (как, впрочем, большинство венских красавиц). Рядом с ней он смотрится неотёсанным медведем, каковым, в общем-то, и был, – это и пленяло светских дам, привыкших к вышколенным кавалерам. Возможно, эта простота, помноженная на животную сексуальность, прельщала и Эмилию. Вероятно, свой вклад внёс творческий симбиоз: он участвовал в «сочинении» платьев для её модного дома, она одевала его моделей (а заодно сшила льняной балахон, который он носил везде, где этикет не предписывал появляться исключительно во фраке и при высоком воротничке). Наверняка было что-то ещё, что связывало этих свободолюбивых, непохожих и будто созданных друг для друга людей.

Когда я смотрю на их общие фото и на этот набросок к «Влюблённости», я думаю о том, что её холодная возвышенность над мужчиной была скорее защитной маской, реакцией на затхлый воздух светской Вены со всем её двуличием и отрицанием права женщины распоряжаться своим телом и своими чувствами. Климт разделял её взгляды и так же, как и она, ратовал за свободу женщины от гнёта устаревшей морали. Оставаясь наедине, они могли отбросить все условности, раствориться друг в друге и не думать о том, кто выше. Хотя её лицо исполнено щемящей нежности, а руки стремятся обхватить его могучую спину, хотя она буквально на наших глазах, расслабляясь, опадает в его крепких объятиях – он не доминирует над ней, он поглощён мгновением, когда два «я» сливаются в «мы». Посмотрите на этот набросок и повторите вслух расхожую фразу: «В их отношениях не было интимной близости, это особая платоническая связь». Вы в это верите? Я – нет.

Густав Климт. «Стоящая пара влюбленных, вид сбоку». 1907–1908 годы.

Графит, красный карандаш, золотая краска. Альбертина, Вена, Австрия

Как стать ближе к Климту

Теория невероятности⁶ гласит, что, возможно, мой читатель – ювелир. Если так, поздравляю вас, вы весьма близки к Климту. Если же нет, посетите ювелирный мастер-класс. Сейчас можно найти творческое развлечение на любой вкус, даже создать своими руками золотой кулончик.

Климт – сын ювелира. В юности он помогал отцу в мастерской, и этот опыт пророс в его «золотом периоде». Эти картины будто сотканы из золота и инкрустированы эмалями и драгоценными камнями. Если вы перед мастер-классом ещё и пересмотрите картины Климта и постараетесь создать нечто по их мотивам, соприкосновение с душой мастера вам гарантировано!

Женщины – не божественные, а самые что ни на есть земные – доминируют не только в искусстве Климта. Этим же отличается творчество седьмого, восьмого и последнего героев.

Второй герой

Любите ли вы театр так, как люблю его я? Самозабвенно и безгранично, разбивая, разбирая собственную оболочку, втирая театр себе под кожу, впрыскивая в вены, выворачивая себя – и окружающий мир заодно – наизнанку, так, что уже решительно непонятно, где внутри, а где наружа, и я это стою на сцене или вы сидите в зрительном зале моей души. Вы, пожалуйста, располагайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома: я ведь не привык строить заборы между внутренним и внешним. Вы только осторожнее, бережнее, ладно? Не затопчите мою хрупкую детскую душу своими взрослыми разумными сапожищами, мне от них делается больно, а вам от них никакого проку – этот спектакль надо смотреть сердцем, дайте своей голове отдохнуть, а? Ну, хоть сегодня! Ну, как в театре! Во-о-от. Спасибо вам, спасибо!

Я, как видите, совсем ещё ребёнок. Отец учит меня игре на скрипке, а бабушка подсовывает коробку цветных карандашей. Папе это не нравится: трёхлетка и так вечно отвлекается, а тут ещё эти карандаши! Но бабуля ужасно упёртая, и спорить с ней, конечно, бессмысленно, а я пока успешно совмещаю рисование с игрой (ой-ой-ой), уже в городском симфоническом оркестре!

Вот мне четыре, и в складках скатерти в дядюшкином ресторане я вижу гнусную морду, которая, очевидно, надо мной глумится. Вот мне 15, и я прихожу к выводу, что в музыке после Моцарта и Баха делать решительно нечего – ими сказано всё, что стоило сказать. Вот мне пять, и маленькие дьяволята с моих картинок с рёвом уносятся в окно, а мама почему-то отказывается в это верить. Вот мне 60, и я медленно умираю от склеродермии⁷, мумифицируясь заживо. Вот мне 18, и я решаю посвятить свою жизнь живописи, ибо здесь, в отличие от музыки, сказано не всё: вы сами видите, какой назрел разлом, кризис поиска новых форм, новой выразительности, новой реальности. Какая, в сущности, разница, сколько мне лет? В моём внутреннем театре я сотни раз умирал и сотни раз рождался, я вечный старец и вечный ребёнок.

Мне три года, я вываливаю из коробки на стол первые в своей жизни карандаши. Беру один и ставлю точку на листе. С неё-то всё и начинается в нашем с вами театрике, а заодно и в театре космоса, вселенной, мироздания. Очутившись в пространстве сцены, точка, как и любая другая актриса, приходит в движение. Её космогонический танец чертит перед вами линии: смотрите, смотрите, вот они уже сплетаются в плоскости, в объёмные формы, в эмоции, в горы, города, людей, детей, в целый микрокосм отдельно взятого спектакля.

Спектакль моего бытия, начавшись в точке рождения 18 декабря 1879 года, идёт без антрактов уже 140 лет до сего дня, и даже смерть – не повод прерывать наше шоу, верно?

Бог с вами, умирать ещё рано, я молод, поговаривают, что даже красив и, вне всякого сомнения, ещё и талантлив. Я учусь у мастеров модерна, жёсткими и хлёсткими линиями передаю настроение и характер натурщицы в частной школе живописи, но с живописью у меня, честно говоря, не ладится. Понимаете, мой путь, начавшись с точки, так и вьётся линиями, изо дня в день, из рисунка в рисунок, и я, конечно, говорю, что краски лишь декорируют пластическое впечатление, но вы же знаете басню про лису и виноград. И что я, по-вашему, должен говорить, если краски мне не даются, я их не чувствую и не понимаю? Нет-нет, не смотрите, не надо, пожалуйста, вы правда не найдёте здесь ничего интересного! Лучше послушайте, как я играю на скрипке в нашем студенческом квинтете!

Какая, в сущности, разница, сколько мне лет? В моём внутреннем театре я сотни раз умирал и сотни раз рождался, я вечный старец и вечный ребёнок.

Вот и на холсте мелодическими линиями проступает героический удар смычка, прямые стен и потолка покрываются тайнописью нотных знаков, а толку-то? Картины не продаются, даже подслащённая пилюля моих гротескных карикатур не привлекает публику, которая хочет комедии, а не сатиры. Она хочет смеяться – так пусть смеётся, только в чьём-нибудь другом театре!

Вот вы. К кому вы пойдёте, когда станет совсем плохо, когда линия вашего развития прервётся в азбуку Морзе? Место, откуда вы пришли, всё ещё там, и лучший выход, как по мне, найти точку входа, так что я возвращаюсь к родителям, в Берн, забираюсь раненым зверьком на чердак и вместе с ящиками отжившего свой век барахла покрываюсь пылью…

Но знаете, знаете, какое сокровище иной раз можно найти в груде мусора?! Я нашёл целую коробку детских рисунков! Моих детских рисунков!⁸ Скандинавские сказки, сонмы ангелов и коронованных особ… О-о-о, вот она, вот моя точка входа! Я бережно вырезаю самые ценные фрагменты, наклеиваю на дорогой картон, нумерую, подписываю, начинаю с этого складывающегося в нарядный пазл богатства свой персональный каталог. Я самого себя собираю по кусочкам, понимаете? Мудрого, счастливого, трёхлетнего себя.

И вот уже в крошечной мюнхенской квартире, где рисовать можно разве что на кухне и разве что миниатюрные акварельки, раздаются звуки пианино и заливистый детский смех. На фортепиано играет моя жена Лили, она даёт уроки музыки, чтобы прокормить нашу презабавную семью, а смеёмся мы с Феликсом над очередной придумкой, историей, которых у нас хватит, поверьте, на тысячу театров! Феликс – мой сын и мой лучший друг. Мы с ним ровесники, вместе играем, вместе учимся, вместе растём, сплетая линии жизни и фантазии в замысловатые формы. Вот, вот, смотрите! Из вывороченной розетки, глины и старых тряпок рождается электрическое привидение, кусок моего рабочего халата становится плащом для моего кукольного альтер-эго. Мы с ним смотрим на мир огромными, в пол-лица, глазами, какие бывают только у детей и египетских погребальных масок. Вместе с Феликсом рождаются два дневника – дневник младенца и дневник художника, такого же ребёнка, так же нуждающегося во внимании, терпении и уходе.

Такая забота, конечно, не остаётся без награды, и подрастающий художник уже летит с друзьями-экспрессионистами в Тунис в поисках новых сюжетов и источников вдохновения, а находит нечто куда более ценное – цвет. Видели бы вы сады Сен-Жермена, терракотовые дома и зелёно-красно-зелёно-жёлто-зелёные тропические заросли! Ооо, эта пульсация цвета, который уже мощным неостановимым потоком льётся в мои картины и из них – в мир внешний и внутренний, в меня, в доселе графичное пространство моего персонального театра! Цвет… Цвет наконец-то овладел мной. Мне больше не нужно гнаться за ним. Он овладел мной навсегда, я знаю. Вот он, смысл счастливой минуты: я и цвет едины. Я – художник. Я художник!

Ооо, эта пульсация цвета, который уже мощным неостановимым потоком льётся в мои картины и из них – в мир внешний и внутренний, в меня, в доселе графичное пространство моего персонального театра! Цвет…

Обо мне пишут книги, меня разбирают на цитаты, меня мифологизируют и канонизируют, приглашают открыть персональную выставку, зовут преподавать в «Баухаус»⁹ и практически сразу нарекают Буддой «Баухауса». Я, как и он, не трачу лишних слов на громкие споры о смысле и сути искусства, увлечённо преподаю теорию формы, переношу музыку на холсты, растворяясь в гармонии тонов и оттенков, в ритмике линий и плоскостей. Творческое безмолвие исходит от меня, как от солнца. Студенты смотрят на меня со священным трепетом, видя во мне человека, познавшего день и ночь, ад и рай, небо и море, жизнь и смерть. Я, конечно, и об этом не говорю: ведь наш язык слишком беден, чтобы говорить о таких вещах. Напряжённое присутствие, чувство верного пути, распахнутые глаза устремлены в окно, и с улицы, заглядывая в мою профессорскую квартиру, меня легко принять за призрак. Я беру в руки кисть и с колумбовым спокойствием и воодушевлением отправляюсь к новым берегам. Мой внутренний театр полон музыки и поэтики нового, сию минуту творимого мира.

И со временем я неизбежно замыкаюсь в стенах этого театра, не желая о чём-то договариваться с новой реальностью, созданной явно без моего участия. На политической арене Гитлер плюётся обвинениями в адрес авангардного искусства, связывая его с разрушительными социально-экономическими процессами последних десятилетий. Меня клеймят дегенеративным художником и подозревают в еврействе и сочувствии коммунистам, дома проводят обыски, а картины, изъяв из музеев, экспонируют на выставке-посмешище¹⁰ вперемежку с детскими рисунками и портретами душевнобольных. Простите, доктор, а кто из нас здоров?! Да бог с вами, доктор, я не буду ничего вам доказывать, я просто уйду в глубину сцены в моём внутреннем театре и уж, извините, не приглашу вас занять место в партере.

Место, откуда вы пришли, всё ещё там, и я возвращаюсь в Берн доживать отпущенную мне пару лет, мумифицироваться заживо, рисовать демонов, что с рёвом уносятся в окно, не дожидаясь последнего мазка, выплёскивать на бумагу тревогу за исторгнувшую меня Германию, затеявшую страшный, безумный спектакль, в который уже вовлечена вся Европа, и земля уже сочится кровью, по капле покидающей мой организм, и вот уже вторая тысяча работ за всего-то 14 месяцев устилает пол в моей мастерской, и я уже не принадлежу ни мёртвым, ни живым… Как, впрочем, не принадлежал никогда…

Понимаете, меня невозможно заточить в «здесь и сейчас». Ибо мой дом среди мёртвых в той же степени, что и среди нерождённых. И я уже ближе, чем когда-либо, подобрался к сердцу мироздания. Но пока недостаточно близко. Мои картины становятся точкой слияния двух миров, потустороннего и посюстороннего, отпугивают вас своим демоническим ужасом и манят меня ангельским сиянием, приглашая ступить в пространство холста, пока я ещё способен двигаться. И вы уже видите, как я сам превращаюсь в точку на горизонте, уносимый ангелами туда, где клетка мумифицирующегося тела не помешает мне творить…

И, покидая вашу реальность, я спрошу ещё раз: любите ли вы театр так, как люблю его я? Самозабвенно и безгранично, разбивая, разбирая собственную оболочку, выворачивая себя наизнанку, так, чтобы сам дьявол не разобрал, где внутри, а где наружа, а Бог, не желая оставаться в стороне, снизошёл с небес через окно одной из моих картин и занял лучшее место в зрительном зале? Тогда добро пожаловать на сцену. Поставьте точку в пространстве и наблюдайте, как из неё произрастают новые миры…

Хроника упомянутых событий

18 ДЕКАБРЯ 1879 ГОДА в Мюнхенбухзее под Берном (Швейцария) в семье учителя музыки Ганса Вильгельма Клее и певицы Иды Марии Фрик родился второй ребёнок – Пауль Клее. С раннего детства он учится играть на скрипке и рисует (с подачи бабушки Анны Фрик). В старшей школе Пауль играет в Бернском симфоническом оркестре.

В 1898 ГОДУ он сдаёт выпускные экзамены и решает стать художником. Поступает в частную рисовальную школу Генриха Книрра в Мюнхене (здесь господствует стиль модерн), играет в студенческом квинтете. В 1900-М учится в Мюнхенской академии художеств у Франца фон Штука.

В 1899 ГОДУ Пауль Клее знакомится с пианисткой Лили Штумпф (она старше на три года), В 1906 ГОДУ они поженятся, она переживёт его на шесть лет.

В НАЧАЛЕ 1900-Х Клее пробует работать в жанре сатирического рисунка.

30 НОЯБРЯ 1907 ГОДА – день рождения единственного сына художника, Феликса. Он станет режиссёром кукольного театра.

В 1911 ГОДУ Клее начинает составлять каталог своих работ, который будет вести до самого конца. Каталог открывают детские рисунки.

В АПРЕЛЕ 1914 ГОДА Пауль Клее, Август Маке и Луи Муалье на две недели отправляются в Тунис, откуда Клее вернётся с изменившимся восприятием цвета.

В 1920 ГОДУ открывается первая ретроспективная выставка (362 работы) и выходят первые монографии.

С 13 МАЯ 1921-ГО ПО 1931 ГОД Клее преподаёт теорию формы и участвует в работе разных мастерских в школе «Баухаус».

ВЕСНОЙ – ЛЕТОМ 1933 ГОДА Клее создаёт 250 рисунков, обличающих национал-социализм. 23 декабря он с женой возвращается в Берн.

В 1935 ГОДУ появляются первые признаки склеродермии.

В 1937 ГОДУ в Германии искусство Пауля Клее признают «дегенеративным», 102 его работы изымают из коллекций немецких музеев, 15 работ экспонируют на выставке «дегенеративного искусства».

1939 ГОД – самый активный: написано 1253 работы.

29 ИЮНЯ 1940 ГОДА Пауль Клее умирает в клинике Святой Агнессы в Муральто (юг Швейцарии).

Пауль Клее

КАК ПАУЛЬ КЛЕЕ ОТКРЫЛ МНЕ ХХ ВЕК

Пауль Клее. «Призрак гения» (предполагаемый автопортрет). 1922 год.

Бумага, трафарет, акварель. Шотландская национальная галерея современного искусства, Эдинбург, Шотландия

Институтская преподавательница истории зарубежного искусства была женщиной не в меру увлечённой и в меру безумной. Она показывала нам фотографии лестницы работы Микеланджело в Ватикане и с озорным огоньком в глазах и нескрываемой гордостью в голосе рассказывала, что лестница эта – не для простых смертных и туристам виден лишь её кусочек, но она пробралась мимо охраны и успела сделать фото до того, как её заметили и выпроводили с запретной территории. Фото, как и все прочие иллюстрации, выводилось на экран с помощью проектора, только не с компьютера, а со слайдов. Шторы были плотно задёрнуты, в воздухе был разлит запах исповеди: свои записи мы освещали свечами, чаще всего церковными.

…История искусства для нас закончилась на постимпрессионистах, и в ответ на мой резонный вопрос: «Как же ХХ век?» – Вера Львовна сказала, что ХХ век не любит и оставляет нам для самостоятельного изучения. Я получила авторитетное подтверждение того, что после Ван Гога жизни нет, и с чистой совестью вычеркнула всех этих вот из списка сколько-нибудь значимых художников.

Спустя несколько лет меня неисповедимыми путями занесло в PR-отдел Пушкинского музея. Вопреки расхожему мнению, сотрудники музея каждый день приходят в этот самый музей не на свидание с прекрасным, а на обед. На прогулки по Греческому дворику не хватает времени. И только за день до открытия выставки, поздним вечером, после проникновенных речей директора музея и швейцарского посла, когда VIP-персоны и журналисты перетекают из того же Греческого дворика в Галерею искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков, можно неспешно пройтись по полупустым залам и впасть в глубокое недоумение.

Сегодня открылась выставка работ швейцарско-немецкого художника Пауля Клее «Ни дня без линии». Я прохожу по шести залам минут за 10 и выношу суровый вердикт: у нашего музея глубокий кризис. Вот из этого целое событие раздувают.

Пару дней спустя мне как бы мимоходом предложат проводить на этой выставке экскурсии. Не хватает, мол, экскурсоводов. Я, к своему удивлению, соглашусь. Затаите дыхание: это один из поворотных моментов в моей жизни. Потому что благодаря Вере Львовне я полюбила импрессионистов. А Клее… Клее открыл мне путь в ХХ век, стал и ключом, и проводником одновременно. Я перевернула все книжные магазины, включая букинистические. Я искала всё, что с ним связано. Я, кажется, наизусть выучила всё, что написано на стенах выставочных залов…

Первая экскурсия уложилась в 15 минут вместо положенных 30. Чуть больше двух минут на зал. Я молилась всем богам: «Пусть только они не задают вопросов!» Они задавали. Мне было страшно.

Я стала всё свободное время проводить на экспозиции. Я всматривалась в его картины, постепенно раздвигая железные засовы разума, чтобы открыть наконец путь напрямую к сердцу, минуя доводы логики и привычных представлений о прекрасном. Я погрузилась в его жизнь так, что только уши торчали. Где-то в точке соединения его личной истории и картинок с выставки вспыхнула искра – и разгорелось пламя. Я не помню, как и когда мы перешли с ним на бессловесный язык детства, театра, музыки и любви. «Самого главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце». Из зерна, ещё в детстве посаженного «Маленьким принцем», Клее взрастил что-то невообразимо нежное и прекрасное.

Я теперь проводила экскурсии по 2,5 часа и молилась всем богам: «Побольше, побольше вопросов!» Мы застревали в последнем зале ещё на полчаса с вопросами и эмоциями взахлёб, и я была абсолютно счастлива.

…Потом картинки с выставки уехали обратно в родной Берн. А Клее успел подружиться с моим внутренним ребёнком, так что решил остаться. И вслед за ним из-за железных ворот разума аккурат в зоркое сердце перебралась весёлая братия художников рубежа веков.

Цвет овладел мной

В жизни любого художника есть Путешествие. Густав Климт отправился в Италию и нашёл там византийские мозаики (так начался «золотой период»). Анри Матисс приехал в Россию¹¹ и открыл для себя иконопись. Пауль Клее замахнулся на Африку, и это перевернуло его искусство. Или, скорее, расставило в нём всё по местам. «В духе Кайруана. Умеренно» – характерная для африканского цикла и, на мой вкус, одна из лучших работ Клее. Картину нужно воспринимать как нотную запись: здесь указано название произведения – «В духе Кайруана» – и динамика – умеренно¹². Клее часто соединяет музыку с живописью¹³, и, чтобы читать его картины, достаточно запомнить одно правило: линии передают ритм, а краски – мелодию. «В духе Кайруана» создаёт мягкую, нежную музыку, наполненную полутонами пустыни, песчаной африканской архитектуры, знойного солнца… Фигуративность больше не нужна: всё это присутствует на полотне, хотя на нём вроде бы нет ничего, кроме кружочков и четырёхугольников. В этом отличительная черта Клее: его пытались приписать к сюрреалистам, экспрессионистам, пуантилистам и едва ли не всем -истам XX века. Он никуда не вписывается, хотя со всеми соприкасается, у кого-то что-то берёт, а кому-то что-то даёт. Вот и с беспредметностью то же. Хотя Клее и дружил с автором первой абстракции Василием Кандинским, хотя он и писал картины, на которых вроде бы ничего не изображено, он не абстракционист. От бездны беспредметности его отделяет тонкая грань названия. Кандинский называет свои картины «Композиция №…», а у Клее – «В духе Кайруана. Умеренно», «Гармония северной флоры», «Классическое побережье», «Пасторальные ритмы»… Название связывает картину с реальностью (и с музыкой) и позволяет нам узнать источник вдохновения художника.

Пауль Клее. «В духе Кайруана. Умеренно». 1914 год.

Акварель, карандаш, бумага, картон. Центр Пауля Клее, Берн, Швейцария

Точка слияния двух миров

В романе «Степной волк» Герман Гессе вывел важнейший для искусства межвоенной Европы образ: театр. Чтобы попасть в этот театр, нужно расстаться с разумом. Для Пауля Клее всё творчество – театр. В его труппе множество кистей, и у каждой свой характер. Для каждой картины Клее подбирал актёрский состав, исходя не только из художественных задач, но и из характера актёров: ведь если хотя бы две кисти конкурируют друг с другом за звание примы, ничего не выйдет. Самого себя Клее называл «инструментом»: он не был режиссёром в своём театре и ставил себя не выше кисточки или холста.

В его театре представление никогда не заканчивается. Оно лишь замирает в ожидании благодарного зрителя: перед ним картина оживёт, линии придут в движение… Какой спектакль ждёт лично вас? Не думаю, что Клее знает ответ на этот вопрос. Я тем более не знаю. Я могу лишь рассказать о том, как его картины раскрывались передо мной и перед теми, кто ходил со мной на выставку в Пушкинском.

К примеру, «Пленника» по-разному воспринимают дети и взрослые. Взрослых он отталкивает своей мрачностью, детей привлекает светом. На первый взгляд всё плохо. Даже название об этом говорит! Вот пленник, заточённый в клетке с жёсткими и толстыми прутьями. Вот ночная синева неба. Но для детей, в отличие от взрослых, картина сразу приходит в движение. Дети моментально замечают, что из космических высот льётся сияние… Клее срывает покровы с предметов, он показывает не привычную оболочку, а сущность. Что останется от ангелов, если лишить их облика крылатых людей? Останется чистый свет. И этот свет протекает не где-нибудь, а по дороге между мирами: ведь открытый глаз соединяет нас с материальным миром, а закрытый знаменует отказ от этого мира в пользу внутренней или высшей сюрреальности (потому-то фотографы-сюрреалисты и шокировали когда-то публику тем, что снимали моделей с закрытыми глазами или вовсе повернувшихся спиной к камере). Пленник Клее ломает границу между мирами, открыв один глаз и закрыв другой. И потустороннее сияние заполняет клетку, ломает её изнутри – и приносит ему долгожданную свободу.

Пауль Клее. Без названия («Пленник»). Около 1940 года.

Масло, клеевые краски, джут. Фонд Бейелера, Риен/Базель, Швейцария

К концу жизни больной склеродермией Пауль Клее сам стал пленником в собственном теле – он едва мог двигаться. Эта картина – метафора умирания, и этим она отталкивает взрослых. Но она же – знак примирения со смертью и радостного облегчения человека, освобождённого из тесной клетки и уносимого ангелами за горизонт. И этим она нравится детям.

Как стать ближе к Паулю Клее

Наверняка вы в школьные годы собирали гербарии. Гербарии Пауля Клее были для него неисчерпаемым источником вдохновения и сегодня хранятся в его музее в Берне. Так что кое-что вас с Клее уже роднит. Если хочется большего, попробуйте рисовать с закрытыми глазами. Клее называл это художественным автоматизмом: в 1914 году он одним из первых попытался передать видимое «мысленным взором», закрыв глаза, чем предвосхитил искания сюрреалистов.

Клее не единственный герой этой книги, которого в нацистской Германии заклеймили как «дегенеративного художника». То же самое произошло с третьим, четвёртым и седьмым героями. А вот первый герой чудесным образом этого избежал.

Третий герой

Меня интересует множество вопросов. Например, почему люди не любят людей? Почему у парижских художников глаза, как у загнанных лошадей? Зачем Бог придумал выставки и торговцев картинами? Кому, кроме меня, провинциальный бордель напоминает сельскую школу? И верно ли то, что после смерти жизнь только начинается?

Ну, судите сами: в чём смысл жизни, если не в том, чтобы стать собой? Настоящим собой. И поверьте, эта миссия сложнее, чем кажется. Ведь подавляющее большинство ваших знакомых живут не свою историю и даже об этом не догадываются…

Мой брат не прожил и дня, а мне в наследство от него достались внешность, имя, роль старшего из шести детей… Довеском шли тяжёлый взгляд и ещё более тяжёлый характер. Я сын священника и сам был священником. Пока меня не выгнали из церкви за чрезмерное человеколюбие.

Я любил свою паству – шахтёров, несчастных, забытых Богом людей, в сущности, очень похожих на меня. Я жил их жизнью, спускался с ними в шахты, делился деньгами и едой. Ведь им месяцами не платили зарплату, а никакая молитва не накормит голодного ребёнка и его безутешную мать!

Я думаю, что чем больше человек любит, тем сильнее он хочет действовать: любовь, остающуюся только чувством, я никогда не назову подлинной любовью. Разве не так думал и Христос? Единственный из философов и магов, кто утверждал как главные истины вечность жизни, бесконечность времени, небытие смерти, ясность духа и самопожертвование – необходимое условие и оправдание существования. Он прожил чистую жизнь и был величайшим из художников, ибо пренебрёг и мрамором, и глиной, и краской, а работал над живой плотью.

Я иду по его стопам, и люди отворачиваются от меня. Местный пастор запрещает крестьянам мне позировать – я, мол, богоотступник, в меня, мол, вселился дьявол. Да это в вас вселился дьявол, господа, если вы отделяете себя от народа кафедрой, рясой и финансовым благополучием! Уверен, Христа привела бы в негодование и наша церковь, и христианская литература, и эта страшная разделённость, разобщённость людей.

И вот он, такой простой ответ на эти поиски собственного пути: позволить себе любить то, что любишь. Каким излишним кажется этот призыв и в какой огромной степени он тем не менее оправдан!

Я с головой ныряю в живопись, рисую крестьян и шахтёров, сеятелей и прядильщиц. И мечтаю, чтобы мои картины висели в их домах, а не в богато обставленных гостиных и уж тем более не в картинных галереях! Понимаете, я ненавижу такие понятия, как «приятность» и «продажная ценность», – по-моему, они хуже чумы. Торговцы картинами убивают искусство: ведь художники стремятся угодить публике и продать себя подороже и этим закрывают себе путь к себе.

Я не знаю, куда меня приведёт это опасное путешествие, недаром многие прячутся от зеркал, только бы не встретить в них подлинных себя, но я сделал свой выбор и смело ступаю на путь, где меня не поддержит никто, кроме Бога и родного брата. Тео – соавтор всех моих картин, ведь без его деятельной любви я не создал бы и 20 работ, я бы умер под этим нестерпимо тяжёлым бременем бытия самим собой. В общем, этим-то всё и кончится, но прежде я создам более трёх тысяч рисунков, эскизов, гравюр, картин, а продам не больше пары десятков.

Мои работы – честное продолжение меня, так что немудрено, что вам они не нравятся. Как? Нравятся? Поразительно, как смерть способствует популярности художника! Конечно, ведь спустя 130 лет после моей кончины¹⁴ так удобно творить мифологию, ту самую мифологию, которая так увлекает толпу.

И это ли не парадокс, друг мой? Человек вместе с кожей и мясом соскребает с себя родительские проекции, социально приемлемые сценарии, чужие надежды, ожидания и проклятия, чтобы стать наконец подлинным собой, таким, как его задумал Бог! Вот он, акт творения длиной 37 лет, и результат – не мрамор, не глина и не краска, а живая плоть, которой так больно дышать этим отравленным разобщённостью воздухом, что судороги, депрессии, нервные приступы и волны беспричинной ярости запускают неизбежный и страшный механизм саморазрушения. И вот я уже отрезаю себе мочку уха, заворачиваю её в носовой платок и несу в увеселительный дом – а куда же ещё? Вы слышите стук и, конечно, удивляетесь, кого нелёгкая принесла этой глухой беззвёздной ночью, и вот уже вы видите на пороге бледного меня, а за плечом моим – ангела Смерти, и толком неясно, кто из нас протягивает вам этот носовой платок и пересохшими губами говорит: «Вот. Это на память».

Да, да, я утверждаю и буду утверждать, что я реалист, что единственный смысл жизни художника в том, чтобы документировать реальность; так откуда же тогда весь этот бред сумасшедшего? Откуда этот густой и вязкий воздух моих полотен, откуда эти сюрреальные завихрения света в звёздной ночи, когда ну совершенно очевидно, что звёзды светят совсем иначе?!

И это ли не парадокс, друг мой? Человек вместе с кожей и мясом соскребает с себя родительские проекции, социально приемлемые сценарии, чужие надежды, ожидания и проклятия, чтобы стать наконец подлинным собой, таким, как его задумал Бог!

Да кто вам сказал, что реальность всего одна и все видят её одинаково? Какой смысл в существовании семи миллиардов людей, если все они видят одинаковый плоский мир? В том-то и дело, что эту реальность создаёт каждый из вас, и от этой ответственности вы не спрячетесь нигде, ибо мир населён тем, что вы видите, слышите, чувствуете. И я действительно вижу рядом с собой этого ангела, чувствую этот вязкий и липкий воздух, слышу звон этих невообразимых звёзд… И вот спустя 115 лет космический телескоп «Хаббл» изучает вихри облаков, пыли и газа вокруг удалённой звезды, а видит там… мою «Звёздную ночь»! Просто эта неуловимая для учёных турбулентность просочилась в вашу реальность из моей, безумной и распадающейся на атомы…

И может быть, все до одного гении – всего лишь помешанные, и безгранично верить в них и восхищаться ими способен лишь тот, кто сам помешан. Что ж, если так, я предпочитаю собственное помешательство вашему благоразумию.

И вот он я, не самое удачное, но определённо завершённое творение Господа Бога. Безумный старик 37 лет от роду с не то седой, не то рыжей бородой и невыносимо тяжёлым взглядом. Как тут не вспомнить Андерсена, который именно так изобразил дьявола в своей сказке про красные башмачки? И вам, конечно, кажется, что я опять противоречу себе, но нет, просто картины, необходимые современности, должен писать не один художник¹⁵, и, видимо, я всё-таки зачем-то нужен этому миру, да так нужен, что для создания меня свои усилия объединили два величайших творца, забыв на время о своей непримиримости.

Но этот конфликт между дьяволом и Богом стал в итоге моим внутренним конфликтом, и согласитесь, едва ли возможно сохранить рассудок, если ад и рай находятся между твоими ушами. И я ни за что не пожелаю вам ощутить, каково это, когда между рёбрами вместо сокращений сердечной мышцы происходят разрушительные взрывы.

Что ж. Я заплатил жизнью за то, чтобы стать собой, и это стоило мне половины моего рассудка, это так. Но разве гусеница не умирает, чтобы стать бабочкой? И вот я беру свой мольберт и шагаю между пшеничными полями, которые так люблю. А возвращаюсь в гостиницу с простреленным животом. Ну надо же было утихомирить наконец эту войну внутри! Теперь мне остается лишь дождаться брата, обнять его, прошептать «Печаль будет длиться вечно» и навсегда покинуть это измученное болью тело…

Но не отказаться от жизни, нет! Ведь после смерти жизнь только начинается. И это существование художника-бабочки будет протекать на каком-нибудь из бесчисленных светил, которые не более недоступны для нас после смерти, чем при жизни чёрные точки, символизирующие города и селения на географической карте. Ведь предполагалось же когда-то, что Земля плоская, а теперь все мы знаем, что она круглая. Так с чего вы взяли, что жизнь плоская и ограничена рождением и смертью? Она ведь тоже круглая и своей протяжённостью и объёмом намного превосходит ту сферу, которая вам пока известна. И если однажды, спустя много лет, путешествуя между мирами, вы увидите эти странные мерцающие завихрения и услышите, как звенят звёзды, не стесняйтесь заглянуть в гости. Здесь оглушительно стрекочут кузнечики, рождаются и умирают новые галактики, и только кузнечики всё те же, что и во времена так любившего их Сократа. Так что стрекочут они, конечно, на древнегреческом языке…