Читать книгу: «Срыв»

Часть I

Глава 1

Под жарким солнцем Судана на залитой кровью поляне Кеплер дал обещание умирающей монахине. И теперь, сдержав его, он задавался вопросом, что ему вообще ещё делать в Европе.

*****

Путь от Сент-Этьена до границы с Люксембургом занял у него чуть больше пяти часов. Он остановился на первой же придорожной зоне отдыха, которую увидел на территории Великого Герцогства. Во-первых, за этот день он проехал уже полторы тысячи километров, а во-вторых, с раннего утра ничего не ел.

Кеплер машинально жевал шницель, толком не чувствуя его вкуса, и так же неумолимо, как сгущалась темнота за окнами, таяла его уверенность в собственном будущем. К растерянности, вместе с чувством сытости, добавилась усталость. Поев и расплатившись, Кеплер сел в свою машину, откинул спинку сиденья и закрыл глаза.

Он резко проснулся три часа спустя и потянулся к пассажирскому сиденью, чтобы убедиться, что АВСМ по-прежнему надёжно лежит на своём месте.

Лишь тут он осознал, что находится не в Африке и сидит не в джипе.

Глава 2

На оставшиеся четыреста километров до Штайнфурта у Кеплера ушло чуть меньше четырёх часов.

Когда он добрался до родного города, над его крышами уже занимался рассвет. Ясный свет восходящего солнца казался ему не радостно-золотым, а каким-то блёклым.

Запах кофе на бабушкиной кухне и уверенность в том, что она там, всё же немного подняли Кеплеру настроение. Когда он вошёл в кухню, бабушка с чашкой в руке отвернулась от кухонного стола, посмотрела на него поверх очков, улыбнулась, поставила чашку и жестом предложила Кеплеру сесть. Прежде чем сделать это, он коротко прижал её к себе, а она погладила его по голове. Какое-то время они молча пили кофе и задумчиво смотрели в окно.

Затем бабушка вдруг смущённо посмотрела на Кеплера.

— Ах, Дирк, ты помнишь Катрин Эрлер?

Кеплер в крайнем изумлении перевёл взгляд на бабушку.

— Что?

— Я хотела сказать тебе раньше, — торопливо, как бы оправдываясь, пояснила бабушка, — но после твоего возвращения всё было так сумбурно.

— Неважно, — поторопил её Кеплер. — Что с Катрин?

— Она была здесь около года назад, — рассказала бабушка. — Сказала, что ты спас ей жизнь в Африке. Хотела узнать, нет ли от тебя вестей. — Она улыбнулась. — Очень милая девушка. Кто она?

Кеплер с удивлением задался вопросом, как Катрин смогла найти его дом. Затем вспомнил, что она видела его паспорт.

— У нас там кое-что было. — Он избёг слова «секс». — Но, думаю, это только потому, что я ей помог.

— Нет, — строго возразила бабушка. — Она действительно хотела увидеть тебя снова. Она очень расстроилась, что тебя не было. — Она укоризненно посмотрела на Кеплера. — Но, видимо, она именно этого и ожидала. Она кое-что для тебя оставила.

Она встала и подошла к шкафу, где хранила всё подряд: от таблеток аспирина до дешёвых ножниц, которые ей когда-то всучили на пороге. Порылась в ящике и выудила большой коричневый конверт. Протянула его Кеплеру и с любопытством на него посмотрела.

Полностью проигнорировав этот взгляд, он коротко поблагодарил её и ушёл в свою комнату. Там он сел на кровать и посмотрел на конверт.

Перед глазами мелькнули образы Катрин, всплыло полузабытое воспоминание о её коже — неуловимое, но щемящее и тоскливое. Он отогнал его и вскрыл конверт. Внутри лежали ДВД-диск и конверт поменьше, белый, на котором стояло его имя и пометка лично. Кеплер отложил диск в сторону и вскрыл маленький конверт.

«Привет, Дирк», — начиналось письмо Катрин, написанное прямым, резким почерком. — «Я хотела ещё раз сказать тебе спасибо за то, что ты спас мне жизнь. И за то, что сделал всё, чтобы я благополучно добралась домой».

Кеплер поднял голову, вспомнив Катрин в аэропорту Кадугли. Одинокую, беззащитную, с потерянным взглядом.

«И, может быть, ты сможешь спасти меня ещё раз. Дело в том, что я не знаю, что делать со своей жизнью. Я чувствую себя потерянной, словно моё существование лишилось смысла, временами я просто функционирую. Я не могу забыть тамошнюю жизнь, со всем её волшебством и всей её жестокостью; столько горя посреди красоты меняет человека. Я постоянно спрашиваю себя, по какому праву я могу безопасно переходить улицу и пить чистую воду, почему у меня вдоволь одежды и еды, а у тех людей — нет. Мне стыдно, как будто я веду эту хорошую жизнь за их счёт. Я постоянно думаю об Африке, и здешние проблемы кажутся мне второстепенными и бессмысленными. Моя семья и друзья говорят, чтобы я всё забыла и просто жила. Но я не могу. Я хотела показать миру, как там страдают люди, но мир лишь мельком взглянул на мои фотографии, сочувственно покачал головой — и вращается дальше. И я подыгрываю ему: фотографирую курортные райские уголки и моделей и даже хорошо на этом зарабатываю. Почти всё я жертвую для Африки, но от этого ничего не меняется».

Перед глазами Кеплера вдруг возникла первая разрушенная деревня, которую он увидел в Судане. Раздутые трупы возле убогих хижин, бродячая собака. Полтора дня он ждал — вдруг кто-то всё же выжил и вернётся. Затем он уехал обратно на своей гружёной Скании. В тот день его сердце, как и у Катрин, в оцепенении замерло. Последующие сражения, возможно, и были правильным делом, но они вообще ни к чему не привели. Зато он на этом даже разбогател. Но о том, чтобы помочь этими деньгами кому-то, ради кого он тогда готов был умереть, он и не подумал. А Катрин искупала вину, которой на ней не было.

«Ты, наверное, спрашиваешь себя, к чему вообще это письмо, — читал он дальше на следующей странице. — Что ж, мне стало легче после того, как я всё это написала, и потому что я знаю: ты меня поймёшь. Я чувствую такую сильную связь с тобой, как ни с кем другим. У меня больше никого нет, я ни с кем больше не могу найти общий язык. На ДВД-диске — фотографии, которые я сделала в Африке. Может, ты захочешь показать их своей семье, чтобы они поняли, как там всё обстоит. А тебе я хочу подарить кое-что, что всегда будет напоминать тебе обо мне. Это лежит в отдельной папке, которая предназначена только для тебя, её можно открыть только на ПК. Пароль — это то, на что мы смотрели ночью перед твоей хижиной в Судане. То, что находится в этой папке, не дало поблёкнуть моим воспоминаниям о тебе. Надеюсь, ты не погиб на этой безумной войне и скоро мне позвонишь. С любовью, твоя Катрин».

Под этой строкой были указаны два телефонных номера.

Впервые за долгие месяцы Кеплер почувствовал себя хорошо. Катрин была оправданием его поступкам. Он убивал ради неё, но за неё он пошёл бы и на смерть. Возможно, поэтому она не считала его плохим человеком. Сам он так не считал, но было приятно, что она думала иначе.

Кеплер отложил письмо, достал мобильник и набрал номер стационарного телефона. Тут же включился автоответчик: номер не существует. Удивлённый Кеплер набрал мобильный номер. Долгие гудки. Он уже хотел повесить трубку, когда наконец на том конце ответили. На секунду его сердце было готово разорваться от радости. Но затем снова сжалось в кусок льда: женщина на другом конце провода была не Катрин. И она не знала, кто такая Катрин. Этот номер принадлежал ей уже пять месяцев.

Его любовь, на мгновение оказавшаяся такой близкой, словно снова стала частью его самого, теперь была так же далека, как и год назад. Кеплер включил ноутбук. Третий по счёту номер на фамилию «Эрлер» с кодом 0431 в интернет-справочнике оказался номером родителей Катрин. Её мать сухо сообщила, что Катрин уже полгода в разъездах от организации Гринпис. Затем осеклась и спросила, кто звонит.

— Кеплер. Я знаю вашу дочь по Судану.

— Дирк Кеплер? — скептически переспросила женщина.

Теперь настала очередь Кеплера удивляться: своего имени он не называл.

— Да.

— Я... — женщина запнулась, прежде чем продолжить. — Я благодарна вам.

— За что? — озадаченно спросил Кеплер.

— За то, что вы защитили мою дочь.

— Э-э... Вам не за что меня благодарить, госпожа Эрлер.

— Катрин страшно по вам скучала. Она так надеялась, что вы вернётесь. — Мать Катрин помолчала. — Но вы не звонили. А она была совершенно разбита с тех пор, как вернулась оттуда. — Её тон был полон отвращения ко всему, что было связано с Африкой, в голосе слышались слёзы. — В какой-то момент Катрин просто перестала с этим справляться. Потому она уехала.

— И с ней не связаться?

Мать Катрин на мгновение замешкалась.

— Послушайте, Дирк... — она запнулась. — Она кое с кем познакомилась. И он сделал для неё то же, что и вы — только по-другому. — В её голосе звучала мольба, словно она хотела оправдать Катрин. — Она наконец-то нашла покой, Дирк.

Кеплер беззвучно выдохнул.

— Он хорошо к ней относится?

— Да. — Голос матери Катрин вдруг потеплел. — Они помолвлены.

— Она его любит? — это было единственное, что ещё хотел знать Кеплер.

— Да.

Возможность снова увидеть Катрин, ещё пару минут назад казавшаяся такой осязаемой, дала Кеплеру понять, что он всё ещё любит её. И насколько сильно он её любит. Но с того самого момента, как он впервые её увидел, он хотел лишь одного: чтобы она была свободна и счастлива.

— Пожелайте им обоим всего самого наилучшего от меня.

Мать Катрин с облегчением вздохнула.

— Спасибо, Дирк.

Кеплер повесил трубку, собрал листы письма и положил их в один из ящиков своего письменного стола. Несколько минут он сидел неподвижно.

На мгновение в нём зародилась крупица надежды, что он смог обвести судьбу вокруг пальца. Как тогда, когда он познакомился с Абуди.

И так же, как он хладнокровно застрелил генерала, сейчас Кеплер убивал свою любовь к Катрин.

Но на этот раз отпустить было сложнее, и он сам этому поразился. В Судане у них с Катрин не было будущего. Здесь оно, возможно, и было бы осуществимо, но обстоятельства не позволили. Да так оно было и лучше. В Судане ситуация была экстремальной. Хотя там они и стали очень близки друг другу, в нормальных условиях этого оказалось бы недостаточно для прочной связи. Это превратилось бы в дилемму, в которой Катрин пострадала бы ещё больше, причём сильнее, чем он сам. Теперь у неё был шанс справиться со своей травмой. У самого Кеплера такой возможности не было, но он не испытывал по этому поводу разочарования. Если ты чётко осознаёшь свои варианты — а он получил блестящую подготовку именно в том, чтобы распознавать свои варианты, — любую боль при некоторой сноровке можно отключить. И тогда становится неважно, насколько сильно ты чего-то хотел. Если ты этого не получал, то всё равно не было больно — это закаляло. Возможно, это было неправильно, и уж точно обрекало на одиночество. Но к одиночеству Кеплер привык. Таким, как он, просто не суждено получать любовь. Или уметь её удержать. Или отвечать на неё должным образом.

Его бесчувственность была божьим даром, он смог отпустить Катрин. Его память, напротив, которую он непрерывно тренировал с самого детства, не всегда была благословением.

Поэтому забыть Катрин — Кеплер просто не мог.

Глава 3

В отличие от Кеплера, Йенс всегда умел извлекать из перемен в своей жизни что-то хорошее. Последняя принесла ему счастье. Его мир всегда был очень маленьким, он включал в себя только Сару, бабушку и работу. Теперь он расширился за счёт маленького существа, которое оттеснило на задний план всё остальное в восприятии Йенса. Он просто растворялся в своём сыне. Он рассуждал о том, что мужчины в семье теперь оказались в большинстве, и бросал на Сару многозначительные взгляды, намекая на желание продолжить в том же духе. Сара смотрела на него как на маленького ребёнка, качала головой и отдавала ему Роберта, чтобы он поменял ему подгузники. Йенс, в отличие от любого другого мужчины, которого знал Кеплер, с радостью брался за эту задачу, чтобы затем — добровольно — дать малышу бутылочку и уложить его спать. Как только он выходил из комнаты, Сара и бабушка удовлетворённо улыбались друг другу, а затем сверлили Кеплера взглядом до тех пор, пока он не уходил.

*****

Кеплер от всего сердца радовался за Йенса, познавшего радости отцовства. Но у него было чувство, что сам он теперь оказался за пределами мира своего брата. С тех пор как Йенс держал в руках новую жизнь, убийство в целом и профессия Кеплера в частности стали для него совершенно неприемлемы. И он сам, как бывший наёмник, судя по всему, тоже. Йенс никогда ничего не говорил, но и не скрывал своего неприятия. Однажды за обеденным столом бабушка решила расспросить Кеплера об Африке; Йенс не просидел и двух минут, встал и ушёл с уязвлённым и брезгливым выражением лица. Кеплер смирился с тем, что теперь он имел для брата значение лишь из-за их биологического родства.

На самом деле Кеплеру было всё равно: с подобным отношением он сталкивался не в первый и уж точно не в последний раз. Неважно, за что солдаты проливали кровь, их всегда в этом обвиняли, даже если это была их собственная кровь. Многие на этом ломались или меняли свои убеждения на прямо противоположные. Для самого себя Кеплер такой опасности не видел, просто ему впервые было непривычно с этим справляться, потому что неприятие исходило от его собственного брата. Но на самом деле ему было всё равно.

Потому что бабушка по-прежнему, несмотря ни на что, любила его безоговорочно.

И потому что Сара его тоже любила.

*****

Но, судя по всему, она опасалась, что неприязнь Йенса могла быть обоснованной.

В одну из тёплых суббот она устроила семейный обед с грилем в бабушкином саду. Кеплер и Йенс при этом, как обычно в последнее время, избегали друг друга, но день всё равно выдался хорошим. После того как бабушка ушла спать, Сара отправила мужа с малышом домой, а сама осталась с Кеплером. Какое-то время они неспеша пили пиво, затем Кеплер закурил сигарету. Сара сморщила нос, потому что дым потянуло в её сторону.

— Дирк? — нерешительно начала она. — Что ты на самом деле делал в Африке?

Кеплер посмотрел на неё и, поддавшись внезапному порыву, начал рассказывать. Он начал с того, почему ушёл из Бундесвера, как произошла та драка и как он работал на Ворлд Вижн. Он рассказал, что при этом чувствовал, о своём негодовании и чувстве бессилия, которое всё сильнее съедало его изнутри.

— Я не могу этого понять, — перебила его в какой-то момент Сара.

Она сказала это виновато, но вместе с тем недоверчиво и с непониманием. Катрин была права: если ты там не был, то не сможешь этого осознать.

— Думаю, я смогу тебе это показать. — Кеплер встал. — Подожди немного.

Тихо и осторожно, чтобы не разбудить бабушку, он пошёл в свою комнату. Но под дверью бабушкиной комнаты он увидел свет и услышал её тихий голос, вот только слов разобрать не смог. Он удивлённо остановился, пока не вспомнил. Перед сном бабушка молилась, как делала всю свою жизнь.

Кеплер взял ноутбук и ДВД-диск Катрин и вернулся обратно. Потребовалось некоторое время, чтобы компьютер загрузился и открыл диск.

В меню были сотни фотографий и одна папка. Кеплер развернул первое фото на весь экран, посмотрел на него и придвинул свой стул к стулу Сары.

— Вот, может, так тебе будет понятнее.

В силу своей профессии Кеплер был очень хорошим наблюдателем, и в Африке он пробыл гораздо дольше, чем Катрин, но некоторые вещи он никогда не воспринимал так, как удавалось ей. Только теперь он понял то, что тогда лишь видел.

Например, глаза старой женщины-нуба, смотревшей мимо объектива куда-то вдаль. Хотя её лицо частично скрывала тень от хижины, Кеплер разглядел в них радость от полученной малости денег и уязвлённую гордость от того, что она в них нуждалась; надежду на то, что белый человек поможет ей и её народу; глубокую решимость сделать это самой и бессилие от невозможности это осуществить. Или глаза девочки, которая, должно быть, впервые в жизни смотрела в фотокамеру. В них читалось детское любопытство — и понимание жизни, которого никогда не должно быть в глазах шестилетнего ребёнка.

Катрин умела запечатлевать на плёнке душу мгновения: честно, без прикрас, прямо. Словно она обладала магическим взглядом, способностью видеть правду, скрытую за сюжетом — и показывать её. Её фотографии производили неподдельное впечатление, потому что не были постановочными. Катрин замечала то, что оставалось скрытым от других. Но в Африке это скрытое было не только прекрасным, и с этим Катрин не смогла справиться. Поэтому её душа кровоточила и отчаянно кричала. Магия Катрин стала её проклятием.

Кеплер посмотрел на Сару. Ещё час назад она смеялась и подкалывала его, а теперь в её глазах блестели слёзы. Сара взяла его за руку. Она сжимала её всё сильнее по мере того, как смотрела фотографии. Закончив смотреть, она откинулась на спинку стула и несколько раз глубоко вздохнула с закрытыми глазами.

— Эти фотографии просто ошеломляют. Когда я на них смотрю, я вижу... — она подыскивала подходящие слова, — саму жизнь. Я её не понимаю и не осознаю, но я её вижу.

— У меня то же самое, — с благоговением ответил Кеплер. — Я видел то же, что и Катрин, но никогда так не воспринимал.

— Нет, — возразила Сара. — Воспринимал. Своим сердцем. Просто для твоих глаз всё происходило слишком быстро, и у тебя нет навыка это осознавать. — Она слегка улыбнулась. — Я бы и с оптикой промазала, а для тебя ничего не стоит поразить цель на расстоянии тысячи метров. Это тоже искусство.

Кеплер покосился на неё.

— Не-а. Я всего лишь злой, ловкий ремесленник.

— Но фотография — это тоже ремесло.

— Только не это, — возразил Кеплер. — Катрин — корифей. Мне нужно знать и рассчитывать. А она способна увидеть это сразу, за долю секунды.

Сара улыбнулась. Казалось, его безоговорочное признание и восхищение мастерством Катрин были приятны Саре, словно она принимала их от её имени. Словно она чувствовала духовную связь с Катрин, хотя никогда её не видела. За это Кеплер был бесконечно благодарен своей невестке.

— Кто такая эта Катрин, Дирк?

Кеплер на мгновение замешкался.

— Пожалуй, самое прекрасное воспоминание в моей жизни.

Сара прищурившись посмотрела на него; она знала его более чем хорошо.

— Да она любовь всей твоей жизни, идиот. Она — яркая звезда, озарившая твоё жалкое существование.

— Она ею была, Сара, — ответил Кеплер. — Всё давно в прошлом.

Сара покосилась на него.

— Ещё чего. Ты просто утешался с другими, вот и всё.

— Не ищут утешения, когда не в чем утешаться, — нравоучительно произнёс Кеплер. — В лучшем случае — просто отвлекаются.

— Это заявление — лишь попытка красноречиво замаскировать твоё отчаянное самовнушение, — набросилась на него Сара.

— Ты же помнишь про мою бесчувственность? — напомнил ей Кеплер.

— Я говорю серьёзно, — одёрнула его Сара.

— Я тоже. А что мне ещё остаётся делать?

— Встань и иди искать её, ты, циничный бетонный чурбан!

— Я сделал. Но она уже нашла свою истинную любовь.

— И поэтому ты выбросил её из головы? — допытывалась Сара.

— Ясное дело, — сказал Кеплер, пожал плечами и кивнул.

— Окончательно? Ты в этом абсолютно уверен? — переспросила Сара.

— Эй, мышонок, я годами таскал с собой устройство для окончательных решений длиной метр сорок. Если кто здесь и понимает в слове «окончательно», так это я.

По его тону Сара поняла, что он не намерен больше говорить ни о Катрин, ни о чувствах; всё уже было сказано, если вообще было что сказать. Но Сару интересовала и вся его история в целом.

— И что ты делал с этим самым устройством окончательности, кроме того, что таскал его с собой?

Кеплер продолжил свой рассказ. Сара больше его не перебивала. Видимо, теперь она понимала, почему он отчаялся от невозможности помочь, почему отбросил бóльшую часть того, чему его учила бабушка, почему убивал ради того, чтобы позаботиться о нуждающихся людях. Кеплер ничего не утаил. Он не гордился своими поступками, но с его помощью у людей были мир и перспектива. А затем всё это исчезло из-за нескольких лишних долларов, и он был не в силах этому помешать. Рассказав о том, почему он убил Абуди, он прикурил сигарету. То, как Коби выследил его, и бой с пиратами он описал всего в нескольких словах.

— Скольких людей ты убил, Дирк?

Кеплер выдохнул дым и посмотрел на Сару.

— Почти четыр... — Он осёкся. — Очень многих.

— А ты кого-нибудь казнил?

— Некоторых.

— Кого? — потребовала ответа Сара.

— Коби, пиратов, двух наркоторговцев.

— И того мальчика...

— И мальчика, да, — прямо сказал Кеплер. — Я всадил ему в грудь девять пуль, ещё до того, как он упал на землю.

— Сколько ему было лет?

— Может, тринадцать.

— И он был ребёнком-солдатом?

— Да.

— Ты когда-нибудь убивал мирных жителей?

— Никогда, Сара, — твёрдо ответил Кеплер. — Я солдат, а не мясник; я убивал, но не совершал убийств. Вы с бабулей научили меня, что правильно, а что нет. Я застрелил Абуди, чтобы не пришлось убивать невинных.

— И думаешь, его преемники оставили людей в покое?

— Нет, — зло ответил Кеплер. — А что, что бы ты сделала на моём месте? — Сара отвела взгляд и промолчала. — Я верил, что замысел Абуди сработает, и ради этого был готов умереть, — тихо сказал Кеплер. — Без цели моя жизнь не имеет смысла, но и моя смерть тоже никому бы не принесла пользы, а я не хотел выбрасывать свою жизнь на ветер ради пусть и благородной, но бессмысленной причины. — Он посмотрел на Сару. — Каждую ночь мне снится, что мне не нужно было стрелять в Абуди, что он не сделал бы этого. А потом я просыпаюсь. — Воспоминание о роковом дне в миссии в очередной раз сдавило ему грудь. — Иногда меня это мучает. Не то, что я убил, а то, что в конечном счёте я ничего не добился. — Он опустил глаза. — Наверное, мне лучше было бы остаться там. Тогда я был бы сейчас мёртв, и мне не пришлось бы об этом думать.

Сара с сочувствием посмотрела на него.

— Никогда больше такого не говори. Ты не потерпел неудачу. Насколько я поняла, на территории Абуди было безопаснее и лучше, чем где-либо ещё в стране. В этом была и твоя заслуга. Ты не виноват в том, что Абуди изменился. Ты кое-кому помог. — Она положила свою маленькую ладошку на плечо Кеплера. — Вспомни о Катрин.

— Мысль о ней заставляет меня жить дальше. Вот только не знаю, надолго ли меня ещё хватит.

Они молчали, пока на них опускалась темнота. Кеплер смотрел на остывающие угли в гриле и хотел лишь одного — найти своё избавление.

— Тебя ранило? — спросила Сара, указывая на жилет.

После возвращения Кеплер снова пришил эмблему Крысиной бригады на жилет, в нескольких сантиметрах от отверстия, оставленного пулей, которая попала в него в миссии. И хотя Кеплер добросовестно зашил дыру, женщина всё равно такое замечала.

Сара испуганно посмотрела на него, когда Кеплер сказал, что в него попала пуля из АК. Он успокоил её, сказав, что от этого остался лишь чудовищных размеров синяк. Сара спросила, был ли это единственный раз. Кеплер ответил отрицательно, вспомнив, что если бы в Судде он повернулся в другую сторону, то, вероятно, пуля не задела бы его руку. Но в конечном счёте это было неважно — он остался жив.

— Было больно? — спросила Сара.

— Не особо.

— Можно посмотреть на рану?

Кеплер снял жилет и рубашку. Шрам был едва заметен в тусклом свете настольной лампы, падавшем в сад из окна. Сара протянула руку и дотронулась до молочно-белой кожи. Её маленькие пальчики осторожно и нежно скользнули по ней.

— Я рада, что ты вернулся, Дирк, — просто сказала Сара. — Кеплер удивлённо уставился на неё. — Что такое? — спросила она.

— Я всегда легко справлялся с осознанием того, что совершил. Но на самом деле это было извращением, потому что у меня не получалось творить добро иначе, кроме как с пушкой в руках. По этой причине я прекрасно понимаю Йенса. — Кеплер перевёл дух. — А вот тебя я не понимаю. Ты выслушала меня и всё равно не выгнала из дома. — Он посмотрел на невестку со всей любовью, на которую был способен. — Спасибо тебе.

Сара взяла его за руку и посмотрела на него.

— Я ведь люблю тебя, мой малой, — прошептала она.