Читать книгу: «Тело человеческое»
Глава 1. Человек, у которого было все
Утро у него начиналось с просмотра уведомлений на экране его телефона!
Тот лежал на тумбочке, черный, плоский, как еще один орган, без которого он уже давно не мог нормально проснуться. Алексей открыл глаза в 6:12, не потому что выспался, а потому что организм привык подниматься раньше будильника. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок, потом нащупал телефон и провел пальцем по экрану.
Двадцать три письма.
Три сообщения от финансового директора.
Два — от юристов.
Одно — от женщины, имя которой он не сразу вспомнил.
Он открыл сначала письма.
Пока чайник на кухне грел воду, он застегивал рубашку, а мир уже требовал от него решений. Где-то завис платеж. Где-то партнеры снова тянули с подписанием. Где-то подрядчик сорвал сроки и теперь пытался объяснить это погодой, людьми, логистикой и еще какой-то ерундой, которую Алексей даже дочитывать не стал.
Он отвечал коротко. Почти всегда без приветствий.
«Переделать».
«Срок до вечера».
«Меня не интересуют причины».
«Созвон в 9:30».
Он не считал себя жестким человеком. Просто давно заметил: если говорить мягко, люди начинают путать вежливость со слабостью. А слабость в его мире стоила дорого. Иногда — очень дорого.
Квартира была большая, тихая, слишком аккуратная. В ней все стояло на своих местах так, будто здесь не жили, а поддерживали выставочный порядок для редких визитов комиссии. Светлые стены, темное дерево, стекло, металл, дорогая техника, ни одной случайной вещи. Даже чашки в шкафу были расставлены по размеру.
Когда-то одна женщина сказала ему: — У тебя дома красиво,но ощущение что как буд то в хорошем частном медицинском центре.
Он тогда усмехнулся. — Это комплимент или оскорбление?
— Это диагноз, — ответила она.
Он не обиделся. Он вообще редко обижался. Для обиды нужно, чтобы чужие слова куда-то попадали, а у него внутри давно уже все было обшито чем-то плотным и практичным.
На кухне он выпил воду, потом кофе. Есть не хотелось. Последние годы он завтракал скорее по необходимости, чем по желанию, но сегодня и на необходимость не было времени. Водитель должен был подъехать через двенадцать минут.
Пока он надевал пиджак, телефон снова завибрировал.
На экране высветилось: Мать.
Алексей посмотрел, как будто имя было написано на чужом языке. Звонок шел, настойчиво, долго. Он сбросил. Почти сразу пришло сообщение:
«Леша, ты обещал заехать на неделе. Мне нужно с тобой поговорить».
Он прочитал, убрал телефон в карман и вышел, не ответив.
Не потому что не любил мать. Просто любой разговор с ней неизбежно скатывался в одно и то же. Она спрашивала, когда он начнет жить как человек. Он отвечал, что как раз этим и занимается. Она вздыхала. Потом говорила про возраст, одиночество, давление, нервы, про то, что деньги — это не все. Он смотрел на часы и обещал заехать в выходные. Иногда даже приезжал. С фруктами, лекарствами, новым тонометром или дорогим пледом, который она не просила.
Ему казалось, что этого достаточно.
Лифт спускался медленно. Алексей смотрел на свое отражение в зеркальной стенке кабины. Пятьдесят два. Хороший костюм. Подтянутое лицо. Седина на висках даже шла ему. Он выглядел как человек, который умеет держать жизнь в руках. Такие лица любят журналы про бизнес, банки и частные клиники.
Только глаза в последнее время стали какими-то чужими.
Он не смог бы объяснить, что именно изменилось. Просто иногда, обычно по утрам или поздно ночью, когда вокруг становилось слишком тихо, ему вдруг казалось, что он все время куда-то идет, но место, в которое он так упорно идет, давно уже никому не нужно. Даже ему самому.
На улице было прохладно. Город еще не проснулся до конца, но уже шумел — машинами, редкими голосами, хлопаньем дверей, утренней спешкой, в которой каждый человек выглядел так, будто опаздывает не на работу, а участвует в гонке за жизнь.
Водитель вышел из машины, открыл заднюю дверь.
— Доброе утро, Алексей Сергеевич.
— Доброе.
— Сразу в офис?
— Нет. Сначала на объект.
— Понял.
Машина тронулась. Алексей открыл планшет. На экране были цифры, графики, таблицы, фотографии стройки, сметы, письма, замечания, согласования. Все это было ему понятно. Даже приятно. Цифры не врут, если их не трогать руками. Бетон либо залит, либо нет. Контракт либо подписан, либо сорван. Деньги либо пришли, либо кто-то сейчас будет очень жалеть, что они не пришли.
С людьми было сложнее.
Он давно заметил, что почти все проблемы в бизнесе начинаются там, где проявляется человечность. Чьи-то амбиции. Чьи-то страхи. Чья-то обида. Чья-то жадность. Чья-то любовь, из-за которой сотрудник вдруг решает уехать в другой город. Чья-то болезнь. Чей-то развод. Чья-то усталость.
Люди все время ломали систему тем, что были людьми.
Иногда ему казалось, что именно поэтому он и добился всего, чего добился. Он научился принимать решения как машина основываясь только на расчеты и цифры. Все мягкое. Все дрожащее. Все то, из-за чего другие начинали сомневаться, тянуть, жалеть, уступать.
Он отметал. Не жалел. Не уступал.
Именно это и принесло ему деньги, имя, связи, уважение и ту особую форму одиночества, которую окружающие почему-то принимают за силу.
На объекте его уже ждали.
Двое в касках, один в дорогом пальто, еще один с папкой, как будто папка могла защитить его от разговора. Алексей вышел из машины, не торопясь, и сразу почувствовал, как все вокруг чуть подтянулись. Он это знал и к этому привык. Люди всегда меняются, когда рядом появляется тот, от кого зависит их зарплата, карьера или спокойный сон.
— Доброе утро, Алексей Сергеевич, — первым заговорил человек в пальто. — Мы как раз хотели обсудить…
— Обсудить можно было вчера по телефону, — перебил Алексей. — Я приехал смотреть, что сделано.
Тот кивнул, быстро, почти благодарно. Когда человек понимает правила игры, с ним уже легче.
Они пошли по площадке. Ветер тянул сыростью и цементной пылью. Где-то гудела техника. Рабочие внизу перекрикивались, не разбирая слов. Алексей слушал вполуха, смотрел внимательно. Он замечал все: где не убрано, где криво, где сроки уже поползли, хотя ему еще пытались улыбаться и рассказывать, что «в целом динамика положительная».
— Какая динамика? — спросил он, остановившись у недоделанного участка. — Это должно было быть готово три дня назад.
— Там поставщик подвел, — начал человек с папкой.
— Меня не интересует, кто кого подвел. Меня интересует, почему это до сих пор не сделано.
— Мы решаем.
— Нет. Вы заговариваете мне зубы, а не решаете.
Он говорил спокойно, даже негромко. Но именно от этого люди начинали нервничать еще сильнее.
Человек с папкой сглотнул и открыл рот, но Алексей уже пошел дальше.
Иногда ему нравилось это ощущение — когда пространство вокруг собирается в точку, когда все ждут именно его слова, его решения, его оценки. В такие моменты он чувствовал себя не просто успешным человеком, а чем-то вроде центра тяжести. Будто без него все это рассыплется.
И, может быть, именно поэтому он так долго не замечал, что внутри у него самого уже давно что-то рассыпается.
Когда они поднялись на временную площадку наверху, ветер ударил сильнее. Алексей машинально взялся за перила и вдруг на секунду почувствовал странную пустоту в голове. Не боль. Не головокружение даже. Скорее короткий провал, как будто кто-то на мгновение выключил звук в мире.
Он моргнул.
Все вернулось.
— Алексей Сергеевич? — осторожно спросил кто-то рядом.
— Нормально, — сказал он.
И сам удивился, что голос прозвучал чуть хрипло.
Он отпустил перила, выпрямился и посмотрел вниз, на город. Серый, огромный, равнодушный. Машины ползли по дорогам, как кровь по сосудам. Люди шли по своим делам, не зная друг о друге почти ничего, кроме того, что все куда-то спешат и все однажды закончатся.
Странная мысль.
Ненужная.
Он поморщился, будто отогнал ее, и повернулся к остальным.
— Продолжаем.
К одиннадцати он уже был в офисе.
Офис занимал два верхних этажа стеклянного здания, где все было устроено так, чтобы человек с порога понимал: здесь дорого, быстро и без сантиментов. Светлый камень, темные панели, матовое стекло, тишина, в которой даже шаги секретаря звучали как часть системы.
На ресепшене ему улыбнулись сразу две девушки. Он кивнул, не замедляя шага.
— Доброе утро, Алексей Сергеевич.
— Утро.
В приемной его уже ждала Марина, помощница. Ей было около сорока, она работала с ним шесть лет и знала о нем больше, чем многие люди, считавшие себя его близкими.
— В двенадцать у вас совет по инвесторам, — сказала она, идя рядом. — В час созвон с Питером. В два юристы. И еще звонила ваша мама.
— Я видел.
— Сказала, это срочно.
— У всех все срочно.
Марина не ответила. Она вообще умела молчать в нужный момент. За это он ее и ценил.
В кабинете было прохладно. Огромные окна, длинный стол для переговоров, рабочий стол без лишних бумаг, шкафы, экран на стене, город внизу. Алексей снял пиджак, бросил его на спинку кресла и только тогда почувствовал, что усталость пришла слишком рано. День еще толком не начался, а в затылке уже сидела тупая тяжесть.
Он сел, открыл ноутбук, просмотрел сводку, подписал два документа, ответил на письмо, потом еще на одно. На третьем поймал себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку уже в четвертый раз.
Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Секунд на десять.
Не больше.
Когда открыл, на столе уже стоял стакан воды.
Марина.
— Давление? — спросила она.
— Нет.
— Вы побледнели.
— Это свет такой.
— Может, врача вызвать?
Он посмотрел на нее так, что другой человек сразу бы отступил. Но Марина только чуть приподняла брови.
— Я похож на человека, которому нужен врач?
— Сегодня — немного да.
Он взял стакан, сделал глоток. Вода была холодная, почти ледяная. На секунду стало легче.
— Отменять ничего не будем, — сказал он.
— Я и не предлагала. Я предложила врача.
— Марина.
— Поняла.
Она вышла, прикрыв за собой дверь.
Алексей посмотрел ей вслед и вдруг вспомнил, как три года назад она так же спокойно сказала ему, что он зря увольняет одного из директоров. Не потому, что тот был незаменим, а потому, что Алексей в тот момент наказывал не за ошибку, а за то, что человек посмел с ним спорить.
— Вы сейчас не правы, — сказала тогда Марина.
— Вы забываетесь.
— Нет. Просто вы злитесь не на него.
Он тогда действительно разозлился. Но директора не уволил.
С тех пор он иногда думал, что Марина — единственный человек в его окружении, который не боится его до конца. И, возможно, именно поэтому между ними никогда не было ничего, кроме работы. Для близости нужна иллюзия. А она слишком хорошо видела и знала, из чего он сделан.
Совет по инвесторам прошел жестко.
Один из партнеров пытался продавить перенос сроков, другой — сократить расходы за счет качества, третий говорил слишком много и по существу почти ничего. Алексей слушал, задавал вопросы, резал лишнее, возвращал разговор к цифрам. В какой-то момент он заметил, что один из присутствующих смотрит на него с плохо скрываемым раздражением.
Молодой еще, лет тридцать пять. Новый. Из тех, кто считает, что мир можно перестроить энергией, презентациями и правильной интонацией.
— У вас есть возражение? — спросил Алексей.
Тот чуть выпрямился. — Есть ощущение, что вы не оставляете пространства для обсуждения.
— Если обсуждение ведет к результату — оставляю.
— А если у людей есть другое мнение?
— Тогда им стоит подкрепить его расчетами.
В комнате стало тихо.
Молодой усмехнулся. — Не все измеряется расчетами.
— В бизнесе — почти все.
— А в жизни?
Кто-то неловко кашлянул. Марина, сидевшая сбоку с планшетом, даже не подняла глаз.
Алексей посмотрел на молодого человека спокойно.
— Мы сейчас не жизнь обсуждаем.
Наступила гробовая тишина.
Обычно в такие моменты Алексей ставил человека на место быстро и холодно. Но сейчас почему-то не захотел. Может, потому что в затылке снова пульсировала тяжесть. Может, потому что вопрос, брошенный почти с вызовом, задел что-то неприятное.
Он чуть наклонил голову. — Когда вы построите хотя бы один объект в срок и без убытков, тогда поговорим о жизни. А пока давайте вернемся к теме, в которой вы хотя бы теоретически полезны.
Кто-то усмехнулся. Молодой покраснел и замолчал.
Совещание пошло дальше, но осадок остался. Не у молодого — у самого Алексея.
«А в жизни?»
Смешной вопрос.
Поздний.
Ненужный.
После совета он закрылся в кабинете и минут пять просто сидел, не включая компьютер. За окном медленно ползли облака. На соседней крыше рабочие что-то чинили, один из них курил, глядя вниз. Алексей вдруг поймал себя на том, что завидует этому человеку. Не жизни его, конечно. Не зарплате, не условиям, не перспективам. А вот этой простой способности стоять посреди дня, курить и смотреть в пустоту без ощущения, что каждая минута должна приносить пользу.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз звонил Игорь.
Они дружили еще с института, если это вообще можно было назвать дружбой. Скорее, Игорь был одним из немногих людей, кто помнил Алексея до денег, до кабинетов, до водителей и помощников. Когда-то они вместе снимали квартиру, пили дешевый коньяк, спорили о будущем и были уверены, что жизнь вот-вот начнется по-настоящему.
Потом у каждого началась своя.
— Да, — сказал Алексей.
— Живой? — спросил Игорь вместо приветствия.
— Пока да.
— Уже хорошо. Слушай, ты сегодня приехать сможешь вечером?
— Зачем?
— У меня день рождения, если ты вдруг забыл.
Алексей помолчал. — Не забыл.
Он действительно забыл.
— Посидим спокойно, свои будут. Без пафоса. Приезжай хоть на час.
— Посмотрю по времени.
— Леша.
— Что?
— У тебя никогда нет свободного времени. Я тебя не на совет директоров зову.
— Игорь, у меня работа.
— Никуда она не денется. Просто приезжай.
Алексей потер переносицу. — Ладно. Если освобожусь — буду.
— Это в переводе на человеческий значит что?
— Это значит: если освобожусь — буду.
Игорь хмыкнул. — Ты вообще когда-нибудь разговариваешь нормально?
— Иногда. Но редко с удовольствием.
— Вот поэтому ты и один.
Фраза прозвучала легко, почти шуткой. Но попала точно.
Алексей ничего не ответил.
— Ладно, — сказал Игорь уже мягче. — Не бесись. Просто приезжай. Тебе полезно иногда видеть живых людей.
— Я их каждый день вижу.
— Нет, ты видишь сотрудников, подрядчиков и тех, кто от тебя чего-то хочет. Это не одно и то же.
— До вечера.
Он сбросил звонок и несколько секунд смотрел на погасший экран.
Потом встал, подошел к окну и вдруг понял, что правая рука как-то странно онемела. Не сильно. Словно он просто неудобно на нее оперся. Он сжал пальцы, разжал. Вроде нормально.
Наверное, усталость.
Или шея.
Или давление, как сказала Марина.
Он вернулся к столу, но сосредоточиться уже не получалось. Буквы расплывались не буквально, а как-то внутренне — смысл ускользал, внимание цеплялось за мелочи, раздражение росло быстрее обычного.
В два пришли юристы. Один говорил слишком тихо, другой слишком уверенно. Алексей слушал их минут десять, потом резко перебил:
— Вы можете объяснить по-человечески, в чем риск?
Они переглянулись.
— Мы как раз объясняем, — осторожно сказал один.
— Нет. Вы прячетесь за формулировками. Мне нужен ответ: это можно подписывать или нет?
— При определенных условиях…
— Да или нет?
— Скорее да, но…
— Значит, да. Дальше.
Он видел, что они недовольны. Видел, что один из них считает его грубым, второй — опасным, а оба вместе думают, что он невыносим. Раньше это его не трогало. Сегодня почему-то раздражало сильнее, чем обычно. Будто все вокруг стали говорить на полтона громче, двигаться на полсекунды медленнее и дышать слишком близко.
Когда юристы ушли, Марина снова зашла без стука.
— Я перенесла созвон с Питером на завтра.
— Почему?
— Потому что вы сейчас не в состоянии никого слушать.
— Это вы так решили?
— Да.
Он поднял на нее взгляд. Обычно после такого люди начинали оправдываться. Марина нет.
— У вас рука дрожит, — сказала она.
Алексей посмотрел на правую руку.
Действительно дрожала. Совсем чуть-чуть, но заметно.
— Кофе, — сказал он.
— Нет.
— Что «нет»?
— Это не кофе.
Он хотел ответить резко, но в этот момент телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя, которое он не видел уже месяца четыре.
Елена.
Он смотрел на экран дольше, чем следовало. Марина молча вышла.
Алексей ответил не сразу.
— Да.
— Привет, — сказала Елена.
Голос был тот же. Спокойный, низкий, без лишней мягкости. Когда-то именно это его в ней и зацепило — она никогда не старалась понравиться.
— Привет.
— Не отвлекаю?
— Отвлекаешь. Но говори.
Она тихо усмехнулась. — Ты не меняешься.
«Если бы», — подумал он.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Нет. Просто сегодня разбирала вещи и нашла твои часы.
— Оставь себе.
— Мне не нужны твои часы.
— Тогда выброси.
— Ты всегда так разговариваешь, когда нервничаешь?
Он помолчал. — Я не нервничаю.
— Леша, я тебя слишком давно знаю.
Он сел в кресло и вдруг почувствовал, как усталость навалилась резко, почти волной.
Елена была одной из немногих женщин, с которыми у него могло бы что-то получиться. Наверное. Если бы он умел быть рядом не только телом и деньгами. Они прожили вместе почти два года. Она не устраивала сцен, не требовала невозможного, не лезла в его работу. Просто в какой-то момент сказала:
— Я рядом с тобой все время, но меня не покидает ощущение что мы чужие люди друг для друга.
Он тогда не понял.
Точнее, сделал вид, что не понял.
— Я могу отправить курьером, — сказала Елена.
— Не надо. Я сам заберу.
— Когда?
— Не знаю.
— Понятно.
Снова пауза.
— Ты как? — спросила она.
Обычный вопрос. Самый простой. Но именно на него он всегда отвечал хуже всего.
— Нормально.
— Врешь.
— А ты зачем звонила? Из-за часов?
— Нет.
Он ждал.
— Просто вдруг подумала о тебе, — сказала она. — И мне стало тревожно.
Он усмехнулся. — Поздновато для интуиции.
— Может быть.
— У меня все нормально.
— Хорошо.
Но по голосу было слышно, что она не поверила.
— Тогда пока, — сказала Елена.
— Пока.
Он положил телефон и несколько секунд сидел неподвижно. Потом попытался встать — и в этот момент мир вдруг качнулся.
Не сильно. Но так, будто пол под ним на секунду стал мягким.
Алексей схватился за край стола.
Дверь открылась почти сразу.
— Что с вами? — Марина уже была рядом.
— Ничего.
Слово вышло смазанным.
Он сам это услышал.
Марина тоже.
— Алексей Сергеевич.
— Все нормально, — повторил он, но язык вдруг стал тяжелым, чужим.
Она нажала кнопку на внутреннем телефоне. — Вызовите скорую. Срочно.
— Не надо, — сказал Алексей и хотел добавить что-то еще, но правая половина лица будто перестала ему принадлежать.
Марина уже держала его за локоть.
— Сядьте.
— Я сказал…
Он не договорил.
Слова рассыпались.
Это было самое страшное — не боль, не слабость, не головокружение. А то, что привычный, послушный, выстроенный мир вдруг перестал подчиняться. Он хотел сказать одно, а выходило что-то вязкое, жалкое, не его. Правая рука повисла тяжелее, чем должна была. В виске ударило тупо и глубоко.
Марина говорила что-то еще, быстро, четко. Кто-то вбежал в кабинет. Потом еще кто-то. Алексей видел лица, но уже не сразу понимал, кто есть кто. Молодой парень из службы безопасности. Девушка с ресепшена. Кто-то из юристов. Все двигались слишком резко, слишком суетно.
Он ненавидел суету.
Он попытался встать сам, показать, что контролирует ситуацию, но ноги не слушались. Мир накренился, и если бы его не удержали, он бы, наверное, упал лицом в собственный стол.
— Не трогайте меня, — хотел сказать он.
Получилось что-то невнятное.
И вот тогда впервые за очень много лет ему стало по-настоящему страшно.
Не за бизнес. Не за деньги. Не за репутацию. Не за то, что кто-то увидит его слабым.
Страшно от того, что внутри него что-то ломалось прямо сейчас, а он не мог это остановить.
Скорая приехала быстро. Или ему так показалось. Время вдруг стало рваным, как пленка с вырезанными кусками. Вот его ведут хотя скорее несут по коридору. Вот кто-то держит дверь лифта. Вот Марина говорит в телефон: «Да, инсульт под вопросом, везут». Вот холодный воздух улицы. Вот носилки. Вот белый потолок машины, который дрожит от движения.
— Как вас зовут? — спрашивает кто-то.
Он знает ответ. Конечно знает. Но язык ворочается медленно, как чужой.
— Алексей, — выталкивает он наконец.
— Фамилия?
Он называет.
— Сколько вам лет?
Пятьдесят два.
Или уже нет?
Он отвечает не сразу. Медик смотрит внимательно, слишком внимательно.
— Когда началось?
Алексей хочет сказать: «Я не знаю». Но в голове вдруг вспыхивает странная мысль: началось не сейчас. Началось давно. Просто он не заметил.
В машине пахло пластиком, лекарствами и чем-то металлическим. Молодой врач светил ему в глаза, просил улыбнуться, поднять руку, сжать пальцы. Правая рука слушалась плохо. Правая щека будто сползала вниз. Алексей чувствовал это и одновременно не чувствовал.
— Давление высокое, — сказал кто-то.
— Сознание ясное.
— Время фиксируй.
— Родственникам сообщили?
Марина. Наверное, Марина сообщит.
Мать.
Почему-то именно о ней он подумал в этот момент. О том сообщении утром. «Мне нужно с тобой поговорить».
Он закрыл глаза.
Перед внутренним взглядом вдруг всплыло совсем не лицо матери и не кабинет, не стройка, не цифры.
Кухня в старой квартире.
Лето.
Ему лет десять.
Мать режет хлеб, а отец еще жив и что-то чинит у окна, ругаясь вполголоса на сломанный карниз. И в этой сцене нет ничего особенного, ничего великого, ничего такого, что стоило бы помнить через сорок лет. Но именно она почему-то всплыла сейчас — с запахом пыли, теплого хлеба и солнечной полосой на полу.
Он открыл глаза резко, почти зло.
Нет.
Не сейчас.
Не надо.
Он не любил память, которая приходит без спроса.
В приемном покое было ярко. Слишком ярко. Его быстро катили по коридорам, задавали вопросы, перекладывали, подключали, снимали, надевали, снова спрашивали. Он всегда ненавидел больницы. За запах, за беспомощность, за то, как быстро в них любой человек превращается из имени и статуса в тело на каталке.
— Контраст был? Аллергии есть?
— Нет данных.
— Родственники едут?
— Пока нет.
— Документы?
— Помощница везет.
Он хотел сказать, что документы у него в портфеле, в левом кармане, но не был уверен, что слова снова не предадут его.
Над ним склонилась женщина-врач лет пятидесяти, собранная, усталая, с лицом человека, который видел слишком много чужих концов, чтобы тратить силы на лишние интонации.
— Алексей Сергеевич, вы меня слышите?
Он кивнул.
— Хорошо. Сейчас главное — не сопротивляться и делать, что говорят. Поняли?
Он снова кивнул.
— Очень хорошо.
Ему хотелось спросить: «Насколько все плохо?»
Но он не спросил.
Потому что впервые в жизни не был уверен, что хочет услышать ответ.
Его повезли дальше. Потолок плыл над глазами белыми прямоугольниками света. Колеса каталки стучали на стыках пола. Где-то рядом пищал аппарат. Кто-то быстро шел, кто-то говорил, кто-то открывал двери.
Алексей смотрел вверх и вдруг с пугающей ясностью понял одну простую вещь: все, что он так долго строил, все, что держал, контролировал, собирал, защищал, могло в один день отойти от него так же легко, как сейчас отходит чувствительность от его правой руки.
Без переговоров.
Без уважения к заслугам.
Без отсрочки.
Он всегда жил так, будто с миром можно договориться, если быть достаточно умным, жестким и быстрым.
Но, похоже, были вещи, которые не вели переговоров.
Перед дверями в кабинет томографии каталка на секунду остановилась.
Молодой врач что-то уточнял у медсестры. Алексей слышал слова, но не сразу складывал их в смысл. В голове шумело. Тело было одновременно тяжелым и ненадежным, как будто его собрали наспех из чужих деталей.
Он повернул голову чуть влево.
В конце коридора кто-то стоял.
Сначала ему показалось, что это просто человек в темной одежде. Один из родственников, случайно оказавшийся не там. Или врач. Или посетитель. Но фигура стояла слишком спокойно. Не ждала, не суетилась, не смотрела по сторонам. Просто стояла и смотрела на него.
Лица он не видел.
Только ощущение.
Странное, холодное, не похожее на страх и все же страшнее страха.
А потом каталка снова тронулась, и фигура исчезла из поля зрения.
Алексей закрыл глаза.
Наверное, показалось.
Наверное.
Но впервые за весь этот день ему стало ясно: то, что началось, не закончится больницей.
И это было только начало.
