Читать книгу: «Ego»

Ego

Вступление

-Вот, садись сюда.

-А ты?

-А я… сейчас подойду.

Россия села на полутвердую кушетку электрички, поближе к окну, и отвернулась от уходящего попутчика. Пейзаж снаружи уже тронулся, но пока неспешно, утренним ленивым движением. Кусты за окном подтверждали всеобъемлющую медлительность шести часов утра, перебирая ветвями с завидной плавностью. И плавностью же, будто отливом в северном море, было затянуто все вокруг.

Россия про себя задалась вопросом, откуда в голове взялась такая ассоциация, которую если положить на язык и долго-долго смаковать, то будет появляться вкус постоянного присутствия и неясной этимологии и больше почти ничего, не считая мелких привкусов, включающих принадлежность всем людям, но только во сне и прочее. Ответ, как и все ответы на фундаментальные вопросы, нужные человеческому существу, не нашелся, но проявился сам собой, вылез на поверхность скрюченным подснежником.

Для России все четыре времени дня, по своей продолжительности и тягучести имели вес, причем разный, варьируемый от ее личных предпочтений, мировосприятий в конкретный момент жизненного пути. Но какое бы отношение и понимание у нее не возникало ко дню, к вечеру или ночи, утро, с самого детства России, ощущалось необычайно одинаково. Да, утро, несомненно, было наидлиннейшим из всех времен дня, даже если делить их поровну, на шесть часов. Утро в ее жизни являлось гостем редким, в отличии от трех остальных, и, возможно, поэтому с ним складывалось такое взаимодействие. Чаще России приходилось вставать ближе к полудню, когда утром уже не пахнет. И эти дни, начинающиеся в полдень, за ее некороткую жизнь наложились друг на друга, став уже не каждый новым, а просто трафаретом. Но утро, в силу своей редкости, еще не успело задеревенеть в хитросплетенных закоулках мозга. Потому, встав сегодня в пять утра, и через час уже сидя в этой электричке, следующей до Заволжья, Россия все видела гораздо расторопнее, за присутствием приставки «не».

Помимо всех вкусов и привкусов, у ассоциации – вполне может быть, что не у нее, а просто у затуманенных ранью рецепторов, путающихся в пудре органолептических свойств – имелось также послевкусие. Оно пощипывало мелкими пузырьками по стенкам горла; когда же пузырик лопался, из него вырывалось пение, декларирующее русские стихотворения про природу и все эти звуки до ужаса сильно коррелировались с органом чувств, под названием глазное яблоко, ибо в миг, в который Россия смотрела на проплывающую мимо березу, пение затягивало: «Белая береза…». Когда другой пузырик взрывался, вытесняя лишний воздух из горла, на место пения приходил обычный голос, шепчущий прямо в уши, минуя пространство вне тела, проходящий сквозь ткани. Голос, тоже на удивление вязко, чуть дородно, растягивая безударные «о», говорил: «куда пошел твой попутчик, Россия? Не кажется ли тебе, что он тебя оставил навсегда? Ты опять доверилась, значит, опять можешь быть обманута».

Мысль, в противопоставление всему происходящему рядом с ней, не замедлилась. И, так как Россия была филологом по образованию, следующая созданная мысль возникла в форме пятиконечной звезды, на концах которой, будто париками, болтались волосы разных цветов. В основном все они были с оттенками седины. То – форма. Что касается содержания, его составляли стройные, параллельные, идентичные друг другу, как ходы в шахматном дебюте, конструкции. Они то сливались воедино, образуя жирную комбинацию букв, то опять расслаивались.

Россия посмотрела на чуть помутненное стекло окна, где грязный налет вывел слова: «нет, этот не обманет. Не бывает так, чтобы меня обманули, который раз подряд». И дыхание ее успокоилось.

Россия продолжала ехать в электричке, уже набравшей достаточную скорость, наслаждалась неторопливым ходом времени. Ждала возвращения своего товарища.

«Но, а если все-таки обманет? Что тогда?», - все не унималось послевкусие, и сейчас складывалось впечатление, что пол поддакивает ему.

-Тогда я больше никогда никому не поверю, - вполне громко и уверенно говорит Россия, и все пассажиры вагона, а их было ровно ноль, оборачиваются.

Россия ухмыляется сама себе, производя еще одно сложное размышление где-то в красивой голове и в очередной раз отмечает то, как долго тянется время – табло под потолком сообщает, что прошло всего пять минут с отправки состава.

Впрочем, двадцатисантиметровая отвертка, проткнувшая Россию насквозь, поперек всего туловища, порвав мягкие ткани, повредив почку, печень, кишечник, перикард, кажется самым быстрым мгновением, бывшим в ее жизни. И это откровение становится крайним взбрыкиванием рьяно гаснущего сознания России.

1

Оставив Россию в одиночестве, Вадим вышел в тамбур электрички, постоял в нерешительности у обшарпанных дверей, мельком глянул обратно, на спутницу, и поспешно прошел в следующий вагон, с трудом раздвинув шарнирный проем.

Объявление на стене гласило, что туалет находится через один пролет. Мужчина ускорил шаг, все желая обернуться, но в последний момент ловя себя на этом бессознательном движении и останавливая непослушный шейный порыв.

Электричка покачивалась из стороны в сторону, как задетая минуту назад неваляшка. Вадим придерживался за края спинок, попутно всматриваясь в лица пассажиров. В отличии от вагона, где осталась Россия, здесь людей было несколько: двое подростков, с сонными очертаниями щек, сидящие вповалку, потом женщина в возрасте, спрятавшаяся подбородком за громоздкой сумкой, в конце – мужчина, на вид ровесник, но сходства на том заканчивались, ведь грузный топот Вадима колебаниями подбрасывал его худые ботинки, а светло-русые, блестящие на попадающем в окно свете волосы отражали густые черные пряди сидящего.

Туалетная кабина была не занята. Вадим втянулся внутрь и прикрыл за собой дверь, не поворачивая замка. Тесное пространство занимал рукомойник, над которым, неодобрительно косясь, висело зеркало. Мужчина включил воду, полившуюся тонкой струйкой, одновременно рассматривая свои мрачные черты. Они содержали в себе следующее: словно грязной губкой промокнули мирскую скорбь, а после – пропитали ей каждый изгиб, каждую морщинку, каждый волос лица. Зеркальную рябь составляло то, что осталось от некогда существовавшего Истомина В., натурально запечатленного только в памяти тетрадной обложки, – плода тактильной любви шариковой ручки и страницы. Потускнелые губы, брови и сам цвет кожи были под цвет поверхности, а не наоборот, как бывает обычно. Не отнимая взгляда от вибрирующего зеркала, он стоял под звук сочащейся воды. Внутри него клекотало ожидание. И смутное, неосознанное ощущение, чем-то отдаленно напоминающее желание улыбнуться, горько и смиренно, бултыхалось на дне этого клокотания.

Из отстраненной задумчивости его вывели руки, самостоятельно протянувшиеся к крану. На правом запястье туго держалась черная шелковая лента и, когда Вадим увидел ее, то будто бы весь собрался, вернувшись в осязаемую реальность.

Смачно намочив руки и зачерпнув небольшое количество (две жмени – приблизительно шестьдесят грамм) воды в ладони, мужчина окропил голову, активно поднимая и опуская веки, чтобы глаза больше не застлало непонятным туманом дум. Мимо туалета прогрохотали чьи-то ноги, и на секунду Вадиму показалось, что сейчас дверь откроется и за ней объявится обладатель шумной походки. Впрочем, ничего такого не произошло: шаги, уже гораздо тише, удалились дальше, в сторону, противоположную стороне, откуда пришел Вадим. Он подождал достаточно для того, чтобы человек не обратил на его выход внимания, но при этом он сам смог бы в подробностях рассмотреть фигуру уходящего. Дверь с тихим звуком открылась, вовлекая на время описывания дуги в поездную качку еще сильнее, чем чувствовалось прежде. У Вадима сложилась картина такая – он и поезд, являясь одним целым, сначала плавно качаются, идя по рельсам со скоростью около восьмидесяти, затем они уже не просто качаются, они едут в самый шторм, и вот-вот волной собьет поезд и его самого с рельс…

Вадим отпустил ручку. Даже спины прошедшего уже не было видно – по крайней мере, в ближайшем от него проходе. Про себя выругавшись, мужчина заспешил обратно к России. Минуя тех же пассажиров второй раз, он отметил неизменность их количества и то, что позы у них поменялись незначительно, ничьи ботинки больше не подпрыгивали.

Россия сидела также, как и при нем. Приближаясь к ней, Вадим с каждым шагом ступал все тяжелее, судорожно перебирая в голове всевозможные сценарии. «А вдруг?..»

Но нет, Россия была мертва, и голова теперь как-то неестественно лежала на плече, приоткрытый рот не дышал, а на просматривающихся мелких зубах виднелись красные прорези. Двусторонняя рана вытягивалась муравьиной вереницей крови на сидение; ниже – под него. Вереница, правда, уже застыла, надолго оставив свой маршрут чуть ниже сумки-бананки, четко вкрапив замысловатый узор в светлые тона одежды.

Вадим сосредоточенно вдохнул и выдохнул. Все произошло именно так, как он рассчитывал. Оставалось только окончить начатое, направить давно запущенный механизм в бездну.

Взгляд, уже целенаправленно, остановился на запястье правой руки, на черной ткани, до боли сжимающей кожу и одновременно душу.