Читать книгу: «Черный горизонт»

Дизайнер обложки ИИ Шедеврум

© Ярослав Демшин, 2025

© ИИ Шедеврум, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-7193-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Всё, что здесь написано – полная выдумка автора, не более чем игра его разума. Если читатель нашел совпадения с реальными событиями, то лишь потому, что грань между фантазией и действительностью тоньше, чем кажется. Эта книга полна сарказма, метафор и неожиданных сюжетных поворотов. Погрузитесь в эти истории, но будьте осторожны, в них, как в зеркале можете увидеть то, чего вовсе не ожидали.

Автор

Чёрный горизонт

3 марта 2010 Нигерия, г. Абуджа

Хорошо иметь свой зоопарк размером в тысячи квадратных километров, подумал Оладело Адебайо и посмотрел в бинокль, наводя резкость. Было видно, как три гепарда доедали детёныша антилопы, рядом ходили здоровенные грифы, дожидаясь своего часа. Он немного повернулся влево. Головы жирафов торчали выше деревьев, они наклонялись и отрывали верхние, самые вкусные листья, опасливо косясь на гепардов. Оладело подкрутил резкость – нет, это были не те жирафы, которых он видел на той неделе, на шее совсем другой рисунок. Оладело повернулся вправо, вдали, километрах в двух, поднималась пыль. Он пригляделся, да, действительно, опять эти белые туристы ехали на охоту – за редкой саванной, около небольшого озера паслось стадо слонов. Опять дядя разрешает белым живодёрам убивать этих величественных животных. Вот уже тридцать пять лет Оладело не может преодолеть в себе чувство трепета перед ними – перед этими здоровенными, вечными и умными слонами. И почему лев – царь зверей? Ленивое и тупое существо? Слон! Вот кто должен быть царем зверей! Оладело внимательно посмотрел на водопой, где плескались и пили слоны.

– Лопоухая! – тихо прошептал Оладело, глядя в бинокль. – Феми! Смотри, это же Лопоухая!

Феми Окоро, личный телохранитель племянника Президента, по совместительству лучший друг Оладело, взял бинокль и внимательно посмотрел на стадо слонов.

– Слишком далеко, – сказал он. – Не уверен, что это Лопоухая.

Оладело вытащил из кабины оптическую винтовку «МакМиллан пятьдесят» и поставил на капот джипа – здесь оптика была лучше. Он внимательно присмотрелся в мощный окуляр – точно! Самая большая слониха была с простреленным ухом! Это Лопоухая! Она водила своё стадо вот уже пять лет.

– Это она! – уверенно сказал Оладело и посмотрел на Феми. – Что будем делать?

Феми молчал, он знал, что это любимая слониха Оладело.

– Их слишком много, а я охраняю вашу жизнь, поедемте. Это никогда не прекратиться, ваш дядя очень любит деньги, чтобы запретить белым убивать животных.

– Я ценю твоё мнение, дорогой Феми, но их всего шесть человек, – он протянул ему бинокль. – Будешь моим направляющим.

Оладело прицелился по мотору бежевого джипа, который хорошо выделялся на фоне деревьев. Выстрел прозвучал, как хлопок. И через пару секунд из-под капота первого джипа пошел пар.

– Хороший выстрел! – прокомментировал Феми.

Около машин засуетились и забегали. Оладело прицелился, в перекрестье оптического прицела попала область бензобака второго джипа. Выстрел. Было видно, как на корпусе машине, образовалась маленькая черная дырка от пули, и сквозь неё стал вытекать бензин.

– Навылет, – прокомментировал Феми.

Около машин возникла тишина, кто-то схватил спутниковый телефон. Оладело перезарядил винтовку.

– Когда я учился в РУДН, мне каждый год дарили одну и ту же детскую книгу про Африку. Эти русские любят шутить! Странную фамилию этого русского писателя я сейчас не выговорю, но там было написано – не ходите в Африку… гулять … – Оладело задержал дыхание и сквозь глушитель винтовки прозвучал глухой выстрел.

Феми быстро приложился к биноклю – у человека со спутниковым телефоном подогнулись ноги и он упал плашмя. Оладело видел в перекрестье панику и ужас около машин. Один довольно рослый мужчина ловко вскинул винтовку и, приложившись глазом к оптическому прицелу начал водить по направлению выстрелов.

– Оладело! Он нас сейчас заметит! – прошептал Феми, четко видя в бинокль, как профессионально мужчина держит винтовку, явно военный.

– А вот когда я учился во Франции, то ездил в Тервюрн. И знаешь, Феми, что я там видел? – Оладело перезарядил винтовку и прицелился.

Выстрел. Мужчина с винтовкой вскинув руки, упал на спину.

– Попал! – крикнул Феми. – Нет, Оладело, не знаю.

Около машин возникла тишина, было видно, как оставшиеся в живых упали на землю и заползли за машины.

– Там я видел крупнейший в мире музей Африки. Всё, что вывезено этими белыми пиратами за пятьсот лет, перекуплено другими бандитами и выставлено на показ. И они до сих пор ещё не успокоились, а безнаказанно истребляют наших слонов! Они могли убить мою любимую Лопоухую! – Оладело посмотрел оптический прицел винтовки, около машин было тихо. – Поехали!

Подъехав, Феми подобрал винтовку, которая лежала около ещё хрипящего молодого спортивного телосложения мужчины. Кровь тонкой струйкой вытекала изо рта.

– Оладело, вы не попали ему в сердце! – сказал Феми и пошевелил винтовкой смертельно раненого. – Он ещё мучается!

– Ну, он же мечтал о приключениях! – ответил Оладело.

Рядом со смертельно раненым лежал второй, со спутниковым телефоном в руке. В трубке трещало и раздавались голоса. Оладело наступил на телефон и он хруснул у него под берцами. Он с Феми зашел за машины, где сидело четверо человек – трое мужчин и молодая женщина. Один был высок, с благородным лицом и лысой головой. Другой был толстый с короткими ногами и руками. Третий был молод, аккуратная борода красиво обрамляла розовое лицо. Молодая женщина была с большими губами и короткими волосами. Увидев двоих иссиня-черных людей с винтовками женщина дико закричала.

– По-французски понимаете? – спросил Оладело.

Все четверо испуганно закивали.

– Может, добьём их? – Феми передёрнул затвор винтовки, женщина завыла еще громче, а мужчины застонали и закрыли голову руками.

– Зачем? – усмехнулся Оладело. – Мы отдадим их Леопарду Нганга!

– А он ещё жив? – удивлённо спросил Феми.

– Этот жирный людоед ещё нами закусит! – улыбнулся белыми зубами Оладело.

– Встали! – громко сказал Оладело по-французски и махнул к своему джипу с кузовом. – Пошли к машине.

Четверо неуклюже поднялись и, оглядываясь, пошли к машине Оладело.

– А с этими что? Один-то ещё живой, – спросил Феми и кивнул в сторону раненого.

Оладело остановился и посмотрел в небо, там кружились два грифа. Двухметровые крылья отбрасывали большую тень на землю.

– Я их знаю. Это два брата с той стороны гор, – Оладело махнул рукой. – Они начнут клевать белого, пока у него ещё стучит сердце. Пошли быстрее, не будем портить им обед.

Грифы кружились и медленно снижались. Наконец, огромная птица села, пробежав по высокой сухой траве, и неуклюже попрыгала к раненому. Вторая также опустилась, но опасливо поглядывала на машины. Послышался небольшой стон и раненный взмахнул рукой, видимо пытаясь отогнать птицу. Молодая женщина закрыла лицо руками и зарыдала, видя, как после нескольких ударов клювом, гриф держал в нем внутренности. Он старался отрывать большие куски плоти, так как заметил стаю гиен, выглядывающих из желтых кустов. Надо было наедаться быстрее! Эти гиены обглодают все косточки! Гриф поднял голову, в клюве он держал глазное яблоко с кровавой длинной ниткой. Он закинул голову и проглотил его. Молодую женщину вырвало первой, за ней последовали трое остальных. Оладело и Феми только усмехнулись. Интересно, а что они хотели увидеть в Африке? Гиены противно завыли, заскулили и загавкали, но подойти ближе не решались из-за машин.

– Залазьте в кузов! – сказал Оладело

– Я никуда не полезу! – вдруг резко сказал бородатый.

Оладело молча выстрелил ему в колено. Окровавленные осколки костей разлетелись по сторонам, бородатый захрипел и упал. Оладело передернул затвор.

– Грузите его, – спокойно сказал он остальным и пошёл к машинам охотников.

Обойдя грифов, он залез под капот и вырвал навигаторы, по которым можно отследить маршрут. Оладело разбил все телефоны и фотоаппараты. В одной машине лежала разборная винтовка «Мэшем двадцать». Это была крупнокалиберная винтовка с оптикой. Оладело вытащил один патрон из коробки, он еле-еле помещался в его ладонь. На большой пуле были нанесены черно-красные полосы, это значило, что она была бронебойно-зажигательная. Если попасть такой пулей в слона, то она вначале разорвет ему сердце на сто частей, а потом вспыхнет внутри него огнем. Это было бы жестокое убийство. У дяди, который тоже любил поохотится на слонов в перерывах между изнасилованием двенадцатилетних девочек, были именно такие патроны – крупнокалиберные, бронебойно-зажигательные. Оладело не раз видел, как слон мечется от боли, бежит, ломая деревья, а потом падает, ломая бивни и ноги. Но это дядя, и он Президент этой несчастной страны. А это белые и они… И на Оладело нахлынули чувства горести и обиды, как когда он испытал их в тринадцать лет – его подружка, соседка по парте, большеглазая Хомма, вдруг исчезла. Её не было день, два, три, Оладело хотел было съездить к ней домой, и уже попросил своего дядю дать ему охрану и машину, но тот пошептавшись с начальником службы безопасности только покачал головой – нет! Только через неделю Оладело случайно узнал, что Хомма стала очередной жертвой дяди. Куда девала охрана Президента изнасилованных до полусмерти девочек, можно было только догадываться – искусственный пруд с крокодилами был прямо на территории дворца. Оладело сидел на краю метрового обрыва, откуда обычно кидали еду крокодилам и смотрел, как из мутной воды торчат три десятка глаз рептилий. Вдруг он заметил у самой кромки воды что-то знакомое, где-то он это уже видел. Он пригляделся… да это же… да это же… заколка! Это же заколка Хоммы! Он не раздумывая спрыгнул в воду схватил цветную заколку. Да! Это была она! Сколько раз он видел, как Хомма скручивает свои тугие и курчавые волосы этой заколкой. Крокодилы скосили глаза в сторону Оладело и медленно двинулись к нему. Он потер заколку и увидел с обратной стороны прилипший пучок волос. Крокодилы подплывали ближе, а Оладело душили слёзы. На мгновенье он решил кинуться к крокодилам, чтобы они разорвали и съели его, как Хомму, но сильные руки охранников мгновенно вытащили его из пруда. Начальник охраны долго ругали его, скалил свои зубы и корчил страшные рожи. Оладело плакал, но не от того, что на него кричали, а от того, что он точно знал, что больше никогда большеглазая Хомма не будет сидеть с ним за партой. Он до боли сжал заколку в кармане. С тех пор прошло двадцать три года, но заколку он всегда носил с собой. Такое же чувство безысходности овладело им и сейчас – он, один из немногих в Нигерии, кто владеет четырьмя языками, имеющий два престижных высших образования, он не может защитить свою страну даже от живодёра-дяди? Его прадед пас коз и ходил босиком, а дед мог пробежать всё саванну за три дня. А его отец уже умел летать на самолете и вертолете, сожалению, он погиб при полете. И он не может защитить свою любимую слониху Лопоухую? Что бы эти белые отпили у неё бивни? Оладело разозлился – на себя, что он не такой жестокий как дядя, на этих белых – что они приехали казнить его животных, на эту жару – которая никогда не кончается, как зима у русских. Он взял приклад винтовки «Мэшем двадцать» и без усилий пристегнул его к корпусу. Тяжелая крупнокалиберная винтовка, под сорок килограмм, била точно и разрушительно.

– Вот сейчас и проверим! – сказал Оладело и погрузил её на плечо, прихватив коробку патронов.

Грифы только ждали того, когда Оладело отойдёт и вновь запрыгали к телам растерзанных охотников. Он подошел к своему джипу, бородатый, похоже истекал кровью, толстый с высоким мелко тряслись, поглядывая на Феми с винтовкой, а молодая женщина стояла на коленях рыдала в голос.

– Прошу сообщить в посольство Англии… я поданный Её Величества… – пробормотал высокий.

– Ага… Учился я в вашем Оксфорде, – пренебрежительно сказал Оладело. – Ну и мерзкие же вы людишки! Хуже французов! Что же вы даже своему товарищу не поможете? Хоть бы ногу ему перетянули, а то вся кровь вытечет, то же мне, подданный!

Оладело вынул из кабины веревку, туго перевязал ногу бородатому на бедре и внимательно посмотрел на место ранения. Коленка была раздроблена и голень висела на коже и сухожильях. Оладело достал блестящее мачете и резким движением отрубил ногу бородатому, тот дернулся и громко замычал.

– Всё равно не пришить, а так возможно выживет, – флегматично сказал Оладело, и в этот момент толстый закачался и упал, потеряв сознание.

Не обратив на него внимания, Оладело установил «Мэшем двадцать» на сошках. До машин было метров пятьдесят. Он прицелился и выстрелили. Отдача была очень сильной. От взрыва первая машина перевернулась несколько раз и улетела, переворачиваясь в редколесье. Грифы от испуга разлетелись в разные стороны, а гиены рванули в чащу. Оладело прицелился и выстрелил во вторую. Раздался взрыв, машина перевернулась и одно колесо подлетело выше деревьев. Оладело увидел, как оно упало и укатилось с горки.

– И этим они хотели стрелять в слонов, – сказал он вздыхая.

Он встал перед женщиной, у неё видимо уже не хватало влаги в организме на слёзы и поэтому она сидела, вытирала сухие глаза, выла и мелко тряслась.

– Ты откуда, – спросил её Оладело, но женщина была в состоянии глубокого шока и не реагировала на вопросы.

Оладело хлестнул её по лицу, она завалилась на бок, но выть не перестала.

– Отвечай! Тебя спрашивает владелец этих земель и этого неба!

Он рванул на ней одежду. Затем медленно провёл острым мачете по нижнему белью, разрезая его и оставляя неглубокие порезы. Скинув с себя одежду, он принялся её насиловать, а когда она пыталась сопротивляться, то бил её по лицу.

– Феми! Теперь ты! – отдуваясь, приказал Оладело.

Феми ухмыляясь поднял её за волосы и бросил грудью на капот джипа, а сам подошёл сзади. Голый Оладело, блестящий от пота, мощный от своей молодости стоял перед лысым и держал в руках мачете.

– Значит, ты подданный Её Величества? – усмехаясь, спросил он, тот мелко затряс головой. – И ты думаешь, что Её Величество до сих пор хозяйка этой земли?

Лысый опять мелко затряс головой. Оладело приставил мачете к шее англичанина, тот зажмурился.

– Сейчас посмотрим, насколько вы благородная нация. Что ты выбираешь – благородство или свободу?

– Свободу…

Оладело брезгливо сморщился.

– Ну, тогда открой глаза и вставай на колени, – лысый мгновенно рухнул, Оладело подошел вплотную к его лицу. – А теперь бери!

Лысый открыл рот начал делать характерные движения.

– Я смотрю тебе это не в впервой! – усмехнулся Оладело. – Ничего! Скоро так будет делать вся Англия! Вся!

И он громко расхохотался, раскинув руки с мачете в стороны.

К домам, где жило племя Леопарда Нганга, Оладело подъезжал на закате. Ему навстречу то и дело выбегали многочисленные внуки, правнуки и невестки Леопарда Нганга. У него было сорок восемь детей от шестнадцати жён. Говорили, что такую силу старику дают варёные органы его врагов. Оладело вышел из машины и крикнул.

– Леопард Нганга! Это Оладело Адебайо! Сын твоего друга Намби Адебайо!

Из домика с соломенной крышей вышел, потягиваясь и зевая, старик, он был поджарый, с худыми руками большой оттопыренной нижней губой. Улыбнувшись большим беззубым ртом, он что-то долго говорил на непонятном языке, а потом обнял Оладело и Феми. Он перешел на наречие понятное для Оладело.

– Чего ты орешь! Словно дикий кот? Пойдем, моя младшая жена сделала новую брагу!

– Подожди, Нганга, я привез тебе подарки! – Оладело повел его к кузову джипа, где лежало четверо человек. – Вот этот англичанин умеет ублажать, вот эта француженка тоже, а вот с этими двумя сам реши, что делать.

Нганга подошел к женщине, лицо которой было в кровоподтёках и пощупал её за грудь, затем что-то громко крикнул. Из домиков выскочили двое коренастых подростков лет шестнадцати и подбежали к машине. Нганга потрепал их по голове и что-то проговорил им на своём наречии

– Любимые сыновья, – сказал он улыбаясь и показал пальцем на лежащую женщину.

Те схватив её под руки и радостно переговариваясь, потащили в домик.

– Я им сказал, чтоб вымыли её. А то больно грязная, хоть и белая. Пусть развлекаются… может, и я к ней зайду…

– У тебя шестнадцать жён! – усмехнулся Оладело

– Так эта же белая…

– Аааа… – захохотали Оладело и Феми

Затем он пощупал бородатого без ноги.

– Хоть и живой, но только на корм собакам.

– Нганга, а правда говорят, что ты такой плодовитый, и все жёны тобой довольны, потому что варёные органы мужчин ешь? – спросил Оладело и ударил бородатого между ног, тот замычал.

– Врут! – сказал Нганга и, выпятив нижнюю губу тоже ударил туда бородатого. – Я их ем сырыми!

На хохот повыглядывали из окон многочисленные дети и внуки Нганги. Он ещё раз пощупал бородатого и много значительно покачал головой.

– Собакам не все пойдёт, часть себе оставлю, – и он опять что-то гортанно прокричал, из домика вышла толстая старуха и, переваливаясь как гусыня, подошла к Нганге. Они долго махали руками и громко разговаривали, тыкая в бородатого. Наконец, она ушла в домик и вынесла большой тазик и нож.

– Оставайся, сейчас моя жена зажарит сердце этого белого и ещё кое-что! – сказал Нганга и похлопал бородатого по щекам.

Толстый пленник, лежавший рядом, неожиданно захрипел и от него неприятно запахло. Все переглянулись и громко захохотали. Нганга гортанно закричал и закашлялся, махая рукой перед носом. В тот же момент из домиков, как муравьи, выбежали с десяток разновозрастных ребятишек. Они тыкали пальцами на уделавшегося толстяка и громко хохотали.

– Знаешь, Нганга, мы поедем, – сказал Оладело, брезгливо скидывая на землю лысого и толстяка. – И ещё, вот.

Он протянул ему два навигаторы.

– Отнеси на ту сторону горы, чтоб никто не нашёл, – Нганга кивнул, подозвал к себе одного мальчугана лет десяти и начал ему что-то говорить.

Сунул в руки навигаторы и стал показывать на горизонт, где возвышалась гора.

Уже подъезжая ко дворцу Оладело спросил у Феми.

– Феми, а ты бы хотел поохотится?

– Вы же знаете, что я не люблю убивать животных.

– Ну а если эта охота была бы, например, в Германии или Англии?

– А какие животные там водятся?

– А разве я сказал про охоту на животных? – Феми удивлённо посмотрел на Оладело. – Именно, Феми, именно. Охота на белых людей! Только для начала надо дядю скормить его любимы крокодилам!

10 сентября 2013 г. Польша, г. Кельце

Перестрелка длилась всего две минуты, выстрелы на старом заброшенном складе слились в один треск. Никто уже не понимал, кто из сторон начал первый, пули рикошетили от стен и металлических балок. Отлетали крошки бетона и извести. Автомобили стоявшие позади стрелявших, прошивались пулями насквозь, стёкла разлетались в крошку. Колёса с шипением лопались. Крики и стоны утонули в стрекоте автоматной очереди, человек метнулся к ящику с боеприпасами. На бегу открыв его, он схватил горсть патронов и спрятался за балку, заряжая патроны в отстёгнутый магазин. Пристегнув патронник, он выпустил очередь наугад, как тут же поймал две пули и упал. Стрельба резко прекратилась с обеих сторон. По бетонному полу медленно растекались лужи крови. Красные ручейки достигли нескольких армейских зелёных ящиков стоявших на полу. Стон и хрип, раздававшийся около металлической балки, затих. В полной тишине продырявленная пулями сумка упала из открытого багажника джипа, из неё торчали пачки денег.

Солнце вставало, сквозь разбитые стёкла. Оно осветило утреннюю картину на старом складе: восемь трупов, пар, поднимающийся от тёплой крови, зелёные армейские ящики без маркировки, некоторые были открыты, в них было оружие и патроны, две чёрные машины, на которых не было живого места, около одной лежала большая спортивная сумка, из которой выпали купюры. Всю эту картину увидел шеф полиции города Кельце Эржи Ясеневич. Ещё не зная, что доложить в Варшаву, он ходил, зло пиная гильзы и переступая через трупы. Криминалисты и опера работали во всю, хотя, что они тут найдут, опять разборки каких-нибудь албанских мафиози с ирландскими националистами. Он смотрел на сумку с деньгами, и подумал – вот же сволота! За всю свою карьеру он не заработал и трети той суммы, а эти…

– Шеф! Никаких совпадений по отпечаткам! – доложили ему на второй час работы. – Оружие также нигде не проходит!

– Ну почему у меня? Нельзя им было пострелять себя где-нибудь в Лодзи или Люблине? – пробурчал Ясеневич.

– Что шеф?

– Ничего, работайте дальше! Доложите, что по машинам!

– Работаем!

– Плохо работаете! – Ясеневич был зол, если разборки начались, то их не остановить, скоро опять где-нибудь что-нибудь подобное случится. Хорошо бы не в пределах его территории. Он прекрасно помнил, как он был молод, как он гонял этих дилеров и контрабандистов, и как он брал их, и как заламывал им руки, и как вел допросы, и бывало с пристрастием. И главное – был результат! И он любил свою работу, но вот мир изменился. Границы стёрлись, появились какие-то права у преступников и бандитов. А эти адвокаты! Хуже преступников! Всё это выбивало из рабочей колеи и тем более не способствовало рабочему настроению. Но успокаивало только одно – через год пенсия. Пенсия и внуки. Вот где он отдохнёт. Уж он воспитает из этих сорванцов настоящих мужчин, а не каких-нибудь толерантных …, он не мог подобрать приличного слова. Его мысли прервал опер:

– Шеф, машины не польские.

– А откуда?

– Судя по номерам на двигателе – из Португалии.

– Откуда? Из Португалии? Ехать через всю Европу чтобы купить десять «калашей»?

– Уж не знаю, шеф, что у них за дела были, только зарегистрированы все машины в Португалии.

– Ясно. Пойду, доложу наверх.

В Варшавском Управлении национальной полиции даже и слушать не хотели о передачи дела к ним.

– Разбирайтесь своими силами! Никакая это вам не международная мафия! Местная разборка, проверьте ещё раз! Наверняка, местные цыгане не поделились с сербами или того хуже, с русскими!

– Понял, проверю, – мрачно сказал Ясеневич и отключил связь.

Он длинно выругался, чуть-то – сразу цыгане и русские! Он и сам был не в восторге от этих румын, сербов и албанцев, которые держали рестораны и магазины, но вот так вот всё вешать на них – это просто не профессионально! Наконец, к вечеру пришла экспертиза, кто-то из оперов проверил убитых по наколкам, и, как оказалось, у четверых были тату, которые носят действительно сербские мафиози. Других четверых так и смогли определить.

– Это не цыгане, – сделал заключение Ясеневич. – Сербы с цыганами оговорились бы, а с русскими так вообще обнялись и водку сели пить! Это они нас – поляков – перестреляли бы. Ищите дальше!

7 января 2015 Франция, Париж

Марион Марель проснулась приподнятом настроении, ещё бы! Сегодня она со своим любимым Шарбонье приглашена на приём в Плаза-Центр! И именно сегодня, когда выйдет его новый номер журнала! Телефон приятно булькнул. Не вставая с постели, она схватила его. Ого! Да «Шарли Эбдо» всё выложили в твиттере! Все карикатуры, все рисунки! Не стали дожидаться выхода журнала! ЭмЭм – как её звал Стефан Шарбонье, а она его Шарб- сидела и листала ленту твиттера, затаив дыхание. Какие же они всё-таки смелые, эти «Шарли»! А-ха-ха-ха! Даже про Багдади карикатуру нарисовали! Марион закатилась от смеха. Глянув на счетчик просмотра, она открыла рот – ого! Почти сто тысяч за три минуты! И цифры росли прямо на глазах. Нда… мне до такой популярности ещё далеко…

Через два часа, как только она перешагнула порог Парижской штаб-квартиры Евроньюс, к ней подбежала её помощница Клэр, потрясая мобильником.

– Нет, вы видели?! Марион! Нет, вы скажите! «Шарли» – это свобода слова! – молодая помощница, выпускница университета, свято верившая в феминизм и либерализм, стояла, гордо подняв телефон.

– Наверное, нет никого, кто бы не читал сегодня твиттер, – сказала с улыбкой Марион. – Кстати, а сколько там уже просмотров?

– Пять миллионов! – гордо сказала Клэр. – И растут по миллиону каждые полчаса.

Марион только покачала головой и пошла на своё место. Её догнала Клэр и шёпотом спросила

– А правда, что у вас отношения со Стефаном? Ну, с этим художником из «Шарли»? Который нарисовал Багдади?

Клэр показала Марион экран мобильника, где была нарисована неприличная карикатура на террориста номер один. Марион сделала загадочное лицо

– Ну… допустим…

– И какой он? – не отставала Клэр.

– Симпатичный, – хохотнула Марион. – Но ты-то у нас не по этому делу? Ты то у нас… феминистских кровей, так?

– Знаете, ради Стефана я готова изменить своему феминизму и лейсбизму!

Марион внимательно посмотрела на молодое, но неухоженное лицо Клэр – она никогда не пользовалась косметикой, редко мыла голову и точно не ходила на маникюр.

– Если ты сегодня немного наложишь на себя тоника, подведёшь глаза, накрасишь губы и подпилишь обгрызенные ногти, то я представлю тебя Стефану Шарбье. Приходи сегодня вечером в Плаза-Центр.

Клэр радостно открыла рот и закивала

– И голову помой обязательно! Стефан не любит неопрятных женщин! – Клэр провела рукой по своим сальным волосам, затянутым в тугой хвост, впрочем, с другой причёской её никто никогда и не видел.

– Хорошо, – проговорила она, вздохнув.

Марион села за компьютер и погрузилась в работу – надо перевести целую колонку технического текста, написать комментарии к трём видео с Ближнего Востока и проверить, правильно ли Клэр перевела послание ЮНЕСКО. Марион быстро стучала по клавиатуре, иногда быстро отвечая на звонки и время от времени поглядывая в твиттер. Ух ты! Уже двенадцать миллионов просмотров сегодняшнего выпуска «Шарли»! Она была рада за Стефана и всё-таки немного ему завидовала. Но вот сегодня вечером! Когда они будут вместе! Она представила, как их фотографируют в Плаза-Центре и где Стефан будет главной звездой, а она… а она будет держать его за руку и мило улыбаться, как она это умеет. И вот тогда она точно попадёт на все фото! Вот тогда… Её мысли вдруг прервал звонок. От Стефана? Вообще-то они давно договорились не звонить друг другу во время работы: во-первых, это непрофессионально, во-вторых… Она схватила телефон

– Шарб, Шарбик, – нежно произнесла она. – Что такое, я ещё на работе…

– Алё! Марион! – раздался испуганный голос Стафана. – Алё! Тут стреляют!

– Что? Кто стреляет? – не поняла Марион.

И тут вдруг на большом телевизоре на стене, на котором шли круглосуточные новости без звука, появилось изображение улицы Николя Акпера, как раз где была редакция «Шарли». Изображение было то ли с крыши, то ли с балкона и показывало идущих к дверям редакции двух боевиков с автоматами. Было видно, как один выпустил очередь в полицейского. Голова полицейского разлетелась на куски. Вся редакция вскрикнула от такой кровавой картины. Марион трясущимися руками поднесла телефон к уху.

– Стефан… ты там? – на её голос повернулись все, кто был в офисе.

– Марион на линии с кем-то из «Шарли»! – громко крикнул кто-то.

Через секунду телефон оказался в руках у главного редактора французского отдела Евроньюс. Он нажал кнопку громкой связи и положил рядом свой телефон, включив его на запись.

– Алло! Стефан? Это Жорж Морэ! Евроньюс! Через тридцать секунд вы в прямом эфире! Что у вас происходит?

– Морэ! Послушай! Здесь стрельба на первом этаже! Я её уже слышу! Почему нет полиции?

– Полицейский убит! Говори, что у вас происходит? Это из-за карикатур? Как ты думаешь?

– Морэ! Морэ! Послушай! Дай трубку Марион!

Марион стояла рядом, и вся тряслась от неверия в происходящее – на экране телевизора и в телефоне одновременно слышались сухие выстрелы. От штаб

– квартиры Евроньюс на Елисейских Полях до редакции «Шарли» на Николя Акпера было час неторопливой ходьбы. И Стефан иногда гуляли с Марион по этому маршруту – от одной редакции до другой.

– Стефан! Сейчас не до Марион! Говори! Ты в прямом эфире Евроньюс!

На экране телевизора появилась красная полоса – спец выпуск из Парижа, и фотография Стафна Шарбье – молодого интеллигентного мужчины в тонких модных очках.

– Они поднялись уже на второй этаж! Я их вижу! Я слышу выстрелы! – и из телефона раздались сухие и короткие очереди стрельбы, послышался крик.

В прямом эфире на экране телевизора было видно, как по улице завывая, несутся полицейские машины.

– Стефан! – Морэ наклонился к телефону. – Говори, что ты видишь! Ты в прямом эфире!

– Они убили старину Филиппа… – прошептал Стефан. – Они идут ко мне! Морэ дай мне Марион!

– Нет! Стефан! Что ты видишь? Говори! Ты в прямом эфире!

Из телефона послышалась арабская речь и выстрелы. Телефон отключился. Морэ схватил свой телефон и произнес

– Только что мы с вами слышали, как был убит Стефан Шарбье! В прямом эфире!

В офисе стояла тишина, все смотрели на Марион, у которой дрожали губы и текли слёзы. Она с ненавистью посмотрела на Морэ и с силой ударила его по лицу. У него мотнулась голова и, потеряв равновесие, он упал. Морион взяла в руки телефон и молча водила пальцем по экрану. Затем она начала чаще всхлипывать и вдруг заревела, прижав руки с телефоном к груди. Она боком упала на кресло и продолжала кричать.

– Террористам удалось скрыться на машине, при задержании было убито двое полицейских. Сейчас местоположение нападавших на редакцию неизвестно… – донеслось из телевизора на стене.

Марион прекратила кричать, взяла небольшой стационарный телефон со стола, и перешагнув через Морэ, который всё так продолжал лежать на полу и что-то писать в телефоне, молча подошла к телевизору и начала лупить по экрану. С каждым ударом трещин на экране становилось всё больше и больше. Наконец, он погас, слетел со стены и повис на проводах. Рыдая, она побежала к редакции «Шарли Эбдо».

8 февраля 2015 Нигерия, г. Абуджа

Оладело сидел в своей небольшой резиденции и пил виски. Он смотрел новости без звука, где второй день показывали кадры нападения во Франции. Французский Президент, как казалось Оладело, был даже рад такой трагедии, он еле сдерживал улыбку при траурных речах, часто поправлял очки на упитанном лице и пытался изобразить на нем скорбь всего народа. Его рейтинг резко шёл вверх. Этот бездетный глава государства был доволен убийством своих граждан. Но не это злило Оладело, а то, что уговор был нарушен. И не первый раз! Уговор тихой и незаметной миграции и накопления оружия. Миграции крепких мужчин северной Африки и оборудованием схронов. У Оладело были уже сотни агентов во всех столицах Европы. Но нет же! Два года назад, когда он связался с этими сербскими мафиози, которые подрядились перевезти всего-то пятнадцать калашей, они чего-то не поделили с албанцами! Даром, что каждый ствол на счету, так ещё и потеря денег! А вчера, ему позвонил из Сирии Али аль-Хасан, который согласился предоставить квартиры на год-другой его агентам в Париже и Берлине и даже склад для оружия. Оладело щедро заплатил ему, но с условием, что его бойцы, живущие в Европе, ни под каким предлогам не возьмут ни пули из его тайного арсенала! И вот Али, за полчаса до нападения на редакцию звонит ему по спутниковому телефону. И с усмешкой, даже не извинившись перед ним за нарушение договора, сказал, что двое его боевиков воспользовались тайником Оладело, и пусть он смотрит новости из Парижа и не ругает ни его, ни его праведных братьев. Оладело и не предполагал, что Али аль-Хасан, которого так уважает и почитает в Сирии местная оппозиция, нарушит договоренность неприкосновенности оружия Оладело и будет распоряжаться им по своему усмотрению. Нет, ему совершенно не жалко этих художников-карикатуристов, тем более, что за свои слова надо отвечать. Ну а если ты поднял руку на святое, то… Ну вот на кого теперь положится? Только на себя. Оладело выключил новости и допил остатки виски. А ведь я уже не молод, мне сорок лет, хотя моему дяде за семьдесят, но что-то он помирать и не собирается. Надо ему в этом помочь. Как-то он уже давал такое себе такое обещание пять лет назад, но… пока накапливал капитал, пока находил нужных людей и строил планы – время прошло. Хорошо, что дядя и его окружение слабо разбираются в финансах – уже два года как никто не может заметить в бюджете дыру в два миллиарда. Этих денег как раз должно хватить на планы Оладело. Ну, и когда же начать их осуществлять? Прямо сейчас!

– Феми! – крикнул Оладело.

Потолстевший охранник Оладело появился перед ним, потирая глаза – спал.

– Мы сильно обросли жирком, пора вернутся к боевому состоянию. Принеси мне листолаза.

Феми открыл рот и расширил глаза, сон с него слетел в одно мгновенье

– Листолаза? – переспросил он

Оладело кивнул.

Феми помрачнел, поймать эту маленькую желто-красную лягушку было не просто. Взять её в руки было нельзя – одно прикосновение и через десять секунд вся кровь будет густая как кефир, а ещё через десять секунд сердце разорвется, не в состоянии прокачать эту жижу. Раньше ядом листолаза смазывали копья, достаточно было царапнуть им буйвола, как через двадцать шагов он падал и уже к вечеру его мясо можно было спокойно жарить и есть – яд разлагался. Листолаз водился далеко от сюда – за землями племени Леопарда Нганга, около Мёртвого озера. Туда даже животные не ходили на водопой. Чтобы поймать эту маленькую лягушку, требовалось умение, проворство и это был смертельный риск.

– Поедешь один. За три часа до восхода, пока все спят, чтобы никто не видел.

Феми кивнул и вышел.

Мне никто не нужен – ни сербы, ни арабы, я сам всё сделаю, один. А мои дети продолжат моё дело— подумал Оладело и его настроение поднялось.

14 февраля 2015 Франция, Париж

Марион уже неделю не ходила на работу, не отвечала на звонки и почти ничего не ела. Она перепутала день с ночью, иногда вставала по ночам и смотрела в окно на огни Парижа. Ну кому может нравиться эта дурацкая башня? – думала она, глядя как огни на ней моргают то красным, то белым светом. После того, как Стефана не стала, она перестала любить этот город. Ей он казался неуютным и холодным, все её раздражали, особенно мигранты, которые даже по центру города ходили толпами и иногда задирали прохожих. Марион стояла у окна и встречала рассвет. А ведь сегодня День Святого Валентина – подумала она, два года назад она познакомилась с Шарбье в редакции журнала «Фигаро», куда пригласили лучших обозревателей и корреспондентов года. Он ей показался таким обаятельным и остроумным, что она на следующий же день ушла от Себастьяна, с которым строила отношения больше года, и переехала в эту квартиру. На следующий день они встретились опять, потом опять, через полгода Стефан ушёл от жены и обещал переехать к ней, но как-то всё не получалось. Они встречались, проводили время вместе, и вот, на это четырнадцатое февраля, Стефан обещал сделать сюрприз. Марион глубоко вздохнула и посмотрела на столик, там стояла рамка с фотографией Стефана, на которую она приклеила косую черную полоску. Мельком взглянув на телефон, она увидела двадцать пять пропущенных – в основном это была Клэр, остальные были знакомые, подруги и из редакции. Она подумала и набрала Клэр. Там мгновенно ответили

– Марион! Марион! – закричала Клэр, на заднем фоне был слышен шум и музыка, хоть ты и феминистка, а по клубам ходить-то любишь, усмехнулась Марион. – Марион! Тебя повысили! Срочно приходи в редакцию! Срочно!

Звонок оборвался, Марион удивлённо вскинула брови? Повысили? Она так думала, что её уже уволили и даже перебирала в голове новые места работы.

Без косметики и пышной причёски – как это она любила – она пришла в штаб- квартиру Евроньюс. Холодно кивнув коллегам, она быстро прошла через редакцию, избегая вопросов. За большой стеклянной стеной Жорж Морэ о чем-то эмоционально разговаривал по телефону. Увидев Марион, он положил трубку и махнул ей рукой. Морион увидела, как к ней бежит Клэр – явно с вопросами. Морион зашла в кабинет к шефу и тот опустил жалюзи. Клэр остановилась около стеклянных стен шефа и скривилась

– Мало того, что не слышно, так теперь еще и не видно! – и она легонько ударила по звуконепроницаемым перегородкам кабинета шефа.

Морэ посмотрел на Марион, будто хотел узнать в этой молодой женщине с туго завязанными волосами ту веселую красавицу. Даже не поздоровавшись, не поинтересовавшись делами и самочувствием, он достал папку с документами.

– Ты назначена заместителем атташе нашего Сирийского дипкорпуса, – он открыл папку перед удивленной Марион.

– Заместитель атташе? – проговорила она. – В Сирии?

– Утверждено на самом верху, – он поднял палец и указал на портрет Президента, висевшей за спиной Жоржа Морэ.

Марион невольно подняла глаза – Президент ласково смотрел на неё блеклым взглядом сквозь очки и немного улыбался. Она относилась к нему с брезгливостью и уж тем более не воспринимала его как мужчину. Особенно после того, как по всем каналам прошло видео, где он приходит к своей любовнице в мотоциклетном шлеме, чтобы скрыть лицо. И также через десять минут уходит. Она хмыкнула – десять минут! Как же измельчали французские мужчины! Морэ открыл папку – сверху лежал дипломатический паспорт, под ним – авиабилеты. Марион полистала паспорт. Красивый, свежий, еще пахнущий краской. Ого! Даже визы проставлены! На год вперед! Н-да… как же он хочет от меня избавиться… А фотографию взяли самую неудачную. Марион криво улыбнулась, глядя на своё фото в паспорте. Морэ перебирал документы, наконец он вытащил листок.

– Вот это без тебя не смогли заполнить, – и он протянул ей два листка.

– Согласие… – она быстро прочитала – никто ни за что не отвечает, если с ней что- то случиться. – Однако…

Второй документ был ведомостью. На счету Марион лежала приличная сумма, более чем в три раза превышающая годовой доход в Евроньюс. Морэ протянул ей банковскую карту.

– Надо активировать в банке и сумма зачислится, – сказал он, не глядя на неё

Немного помолчав, он добавил

– Вылет завтра утром. Не проспи.

Марион хотела что-то сказать и уже набрала в грудь воздуха, но Морэ прервал её.

– Не обсуждается! – и еще раз ткнул пальцем в портрет Президента.

Затем встал и вышел. Марион сидела и смотрела на папку с документами. Вздохнув, она распихала все документы по карманам и встала

– Сирия так Сирия!

Она посмотрела на портрет и показала ему язык, но выходя повернулась, показала ему средний палец и негромко произнесла.

– Вялый тухляк!

«Вялый тухляк» – такое прозвище он получил среди журналистов еще год назад, за свои скучнейшие интервью и нудные выступления.

– Клэр! – позвала Марион, проходя по офису.

Она тут же появилась из-за перегородки, которой были отделены рабочие места сотрудников штаб-квартиры Евроньюс.

– Держи! – и Марион отдала ей ключи от своей квартиры. – Завтра можешь въезжать!

И, не попрощавшись ни с кем из коллег, и оставив Клэр с открытым от удивления и восхищения ртом, глядящую то на ключи, то на уходящую стройную фигуру Марион, вышла из здания. Она пошла к своему любимому кафе, в котором они со Стефаном Шарбье любили засиживалась до закрытия.

15 февраля 2015 г. Польша, г. Кельце

Эржи Ясеневич дремал, лежа на диване в маленькой комнате отдыха, которая была смежной с его кабинетом. Еще три недели – и всё, думал он. Ещё три недели – и пенсия! Ох, я и высплюсь! Ох, я и отдохну! Лишь бы эти бюрократы из Брюсселя не успели издать никакой гадости, что и так сокращает небольшую пенсию офицера полиции в отставке. Пусть теперь всеми жуликами занимается кто-то другой, а с него хватит! Он потянулся и сморщился. Всё чаще стало болеть простреленное бедро, шрамы от ножевых ранений стали неприятно зудиться и чесаться. Да и в ушах после двух сотрясений за время длительной службы стало шуметь чаще. Он сел на диван и почесал два шрама на груди с правой стороны.

– Еще три недели – и всё! – проговорил он и привел себя в порядок.

За дверью раздался шум, голоса и к нему без стука и разрешения заглянул его зам – молодой капитан Вольц.

– Шеф! – сказал он громко.

Какая невоспитанная нынче молодёжь, подумал Ясеневич, наглая, циничная, все как один карьеристы. Видимо, капитан уже был в курсе, что Ясеневич порекомендовал его на своё место. Слова благодарности от таких не дождёшься! Ясеневич налил кофе и повернулся к нему спиной. Обидно, очень обидно, что он вот так заканчивает свою службу. Начальство оттирает его от важных дел, от важной информации, перестали звать на совещания, зам врывается к нему в кабинет, как к себе. Я просто сбитый летчик, причем старый. Ясеневич вздохнул, допил кофе и прошел к себе в кабинет, сильно толкнув плечом зама, как бы не заметив его. Капитан немного растерялся

– Что хотел? – спросил Ясеневич, надевая большие очки.

– Шеф… – начал было Вольц.

– Забыл, как по Уставу обращаться, капитан? Враз у меня вылетишь из отдела! Пойдешь работать в Бохоники! А я попрошу принять на мое место кого-нибудь из дальнего повята!

Капитан переменился в лице и вытянулся по стойки смирно. Бохоники – это был эмигрантский район, и полиция там была не в чести. Даже скорая помощь туда не приезжала! И справится с этим криминальным районом никто не мог. Один раз туда ввели гвардию, после жестокого убийства местной девочки, но прочесав весь район, они не нашли никого, кроме нескольких женщин. Мужчины же как будто растворились – не нашли ни одного. Власти хотели обнести эту территорию забором, но поднялся такой вой правозащитников, что мэрия сразу отступила в своем решении перед демонстрацией либералов. Ясеневич подождал, пока капитан Вольц осознает, что он также легко может и отозвать свои рекомендации насчет него. И если Ясеневич и вправду не порекомендует Вольца на своё место, то тогда ему еще придется постараться сработаться с новым начальником, оставаясь опять на вторых ролях. До капитана, видимо дошла эта мысль и он доложил по форме

– Пришли результаты экспертизы по стрельбе в Париже, автоматы, найденные на месте из той же партии, что и у нас два года назад.

Ясеневич нахмурился и пробежал глазами отчет экспертизы баллистиков, поданный Вольцем.

– Что за черт! Причем тут Париж и мы? – он вопросительно поднял глаза на капитана.

– Дело в том, что эти автоматы, из которых расстреляли журналистов в издательстве Шарли, из той же партии, что были найдены на складе два года назад. Помните, шеф, эту перестрелку?

Ясеневич кивнул – не четко, но помнил. Да-да-да… что-то было такое – на каком-то складе две ОПГ завалили друг друга. Вот! Даже память стала подводить! Пора, пора на пенсию! Насколько он помнил, то дело так осталось не раскрытым, а вел его как раз он. Ну вот, надо и закончить! Ясеневич еще раз перечитал отчет экспертизы, уже внимательно. Он не любил журналистов и старался с ними не общаться, но, чтобы вот так… всех в упор…

– Оставляй документы, – коротко сказал он. – Я сам посмотрю в архиве.

Он спускался по ступенькам в подвал, где был расположен архив и помещение для хранения улик. Архив был открыт, за решеткой никого не было. Ясеневич кашлянул, привлекая внимание – тишина, никого. Ну, всё! Выговор этому… этому… Он посмотрел на график дежурств – так, сегодня тут… сержант Скшинский! Этому Скшинскому! Ну ты попал, Скшинский! Ох и попал! Ясеневич прошел в архив и нашел дело двухлетней давности. Когда-то, будучи студентом юридического университета, он полгода проходил здесь практику и как всё устроено, и где лежат дела он прекрасно разбирался. Ясеневич сел за стол, за которым должен был сидеть Скшинский и начал листать дело. Так… так… так… его внимание привлекла фото сумки. Точно! Вот что тогда привлекло его внимание в этом деле! Сумка полная наличных! Им овладела злость, злость и чувство мщения. За свою неоцененную работу, за ненавистных либералов, за журналистов, которые сами подставились, а теперь из них делают мучеников! Он прекрасно знал, как совершить преступление и никогда при этом не попасться. Нету тела – нету дела! Он усмехнулся и прислушался – никого, никто не спускался в архив. Ясеневич взял ключ от хранения вещь доков и зашел в помещение. Запах там был конечно еще тот! Он не без труда нашел большой ящик, на котором было написан номер дела, еще раз сверив с делом из архива, он сорвал пломбу и поморщился. В коробке лежало две дохлых мыши. Они уже высохли и превратились в мумии. Каких-то сорок лет назад за такое могли выгнать со службы, а сейчас? Он вытащил небольшую сумку и аккуратно раскрепил пломбу. Ого! Так это его подпись! Это он сдавал её в архив! Он уже и забыл. Стряхнув пыль, он расстегнул замок и… – деньги были на месте! У Ясеневича даже заболела голова от такого. Он еще раз прислушался – тишина. Он огляделся – на соседнем ящике вещь доков стоял большой пакет с одеждой, которая была в крови – еще один висяк. Он быстро прошел в архив и нашел папку с документами. Это было как раз про пакет с этими вещами

– Поножовщина с летальным исходом… тело не опознано… – он полистал материалы дела. – Так! ТО что надо!

Он вернулся в помещение с вещь доками и высыпал деньги на пол, достал из пакета вещи и положил в сумку. Деньги он положил в пакет и прикрыл сверху грязной тряпкой. После этого он аккуратно заклеил бирки на пакете и на сумке. Закрыв крышку на ящике, он огляделся – очень хорошо. Немного поправив пакет с деньгами на полке, он хмыкнул и почему эти уголовники всегда попадаются? Потому что у них нет терпения и ума. Только эти два качества делают преступника неуловимым, уж он то знал точно. Ясеневич положил дело о поножовщине на место и сел за стол Скшинского. Он читал документы о той перестрелке, да, именно тогда он впервые задумался о пенсии. Этот преступный мир перерос его и в новой реальности ему уже нечего делать. Послышались шаги и негромкое насвистывание. Скшинский не ожидавший увидеть начальника в архиве, открыл рот и побледнел. Ясеневич встал и ни слова не говоря дал ему со всей силы под дых. Скшинский согнулся и присел.

– О своем должностном преступлении доложишь моему заму, капитану Вольцу. Пусть он решает, что с тобой делать.

И Ясеневич вышел из архива. Через час к Ясеневичу заглянул Вольц, он был немного обескуражен поведением Скшинского и не знал, что с ним делать.

– Завтра отправь его в патруль, на окраину города, на полгода. А сегодня так и быть, пусть в тепле досидит, – порекомендовал он, Вольц кивнул и вышел.

К концу рабочего дня Ясеневич затребовал у дежурного дело о поножовщине с неопознанным телом.

– Доставить материалы дела вместе с вещь доками! – сказал Ясеневич

Из архива ему доставили тот самый пакет со спрятанными деньгами. Он переложил деньки в свой портфель и набил пакет заранее приготовленными тряпками и бумагой.

– За семь лет не раскрыли, и еще за двадцать не раскроют… – проговорил он, листая документы. – Особенно такие, как Вольц.

Он закрыл дело – всё! Хватит комбинировать! Сильно хорошо – это подозрительно.

– Дежурный! – крикнул Ясеневич. – Отнеси обратно в архив.

Дежурный взял пакет и дело, и не торопясь пошел в архив. Завтра Скшинский поедет на полгода патрулировать окраины Кельце и то, что он выдал это дело и вещь док дежурному – точно никогда не вспомнит, да и вряд ли он записал это в журнал выдачи.

– Вольц! – зам появился в кабинете. – Отнеси это дело в архив. Как было висяком, так и осталось. Ну… или раскручивай.

Ясеневич положил перед ним папку с делом о стрельбе двухгодичной давности. Вольц помотал головой

– Висяк, так висяк, шеф, – и зная отношение шефа к журналистам, уходя добавил. – Мне эти журналисты тоже… не нравятся.

– Людей убили, болван! – резко пресек Ясеневич фамильярный тон Вольца.

Домой он поехал поздно. Ещё немного полежав на диване в комнате отдыха и посмотрев небольшой телевизор, он разгонял тоску, которая начинала его грызть. Но нет – не с чувством досады, которую не мог объяснить, он спустился на парковку и сел в машину. Нет, не совесть его грызла, а именно досада. Он ехал медленно, вспоминая события сегодняшнего дня. Ему начали сигналить на светофоре – он задумался и не увидел зеленый свет. Ясеневич понял, что проехал поворот домой. Он усмехнулся, похлопал рукой по портфелю, полному наличных и медленно тронулся.

– Посмотрим, кто кому ещё посигналит, – сказал он и повернул налево на перекрестке.

Он понял, что отвлекся на свои мысли и забыл включить левый поворот. Быстро нажав его, он вдруг увидел, как справа летит здоровый мусоровоз. Водитель не ожидал, что машина Ясеневича повернет налево без предупреждения и не сбросил скорость. Он начал резко тормозить, но поздно. Дороги были мокрые, с тонкой наледью, Ясеневич резко нажал на газ – но было поздно – тяжелый мусоровоз налетел на машину Ясеневича. Он буквально раздавил её. Последнее, что видел Ясеневич – это сминающуюся крышу автомобиля, и пузатый портфель с деньгами, который вылетел с осколками разбитых стёкол.

15 февраля 2015 Франция, Париж, аэропорт Ле-Бурже

Марион встала в четыре утра. В квартире была чистота – вчера она весь вечер мыла полы и протирала мебель.

– Надеюсь, феминизм Клэр не помешает ей поддерживать порядок, – сказала она, выходя из квартиры с большим дорожным чемоданом.

Было прохладно, такси то и дело заносило на скользких дорогах. Она смотрела в окно и видела, как небольшие группы эмигрантов, в основном это были крепкие молодые мужчины, ходили по улицам Парижа, громко хохотали и разговаривали.

– Пропал Париж, – проговорила она тихо. – И будет еще хуже.

Она приехала в аэропорт Ле-Бурже за час до посадки. На стойке регистрации долго вертели её билет и что-то проверяли в компьютере. Наконец менеджер мило улыбнулась и произнесла

– Вам надо проехать пункт икс.

– Куда? – переспросила Марион

– Ну… это военный аэродром в пяти километрах от нас. Военная база, – прошептала она тихо. – Только такси туда не пускают.

И немного засмущавшись, спросила

– Вы же та самая Марион Марель?

Марион нахмурилась

– Какая… та же самая?

– Ну… подруга журналиста из «Шарли».

– А вы меня… откуда знаете? – удивленно проговорила Марион.

– Про вас говорили во всех новостях. Это правда, что вы последняя, кто с ним говорила?

Марион кивнула. Неловкое молчание затянулось.

– Я вам помогу! – сказала менеджер и долго говорила по телефону.

Положив трубку, она сказала.

– Через десять минут ко входу подъедет машина с военными номерами и доставит вас на базу. Удачи!

Через полчаса Марион сидела в железном кресле большого военного самолета. Запах раскаленного железа, громкий шум винтов и отсутствие свободного пространства приводил Марион в состояние паники.

– Мадемуазель! – услышала она сквозь гул. – Пройдемте!

Между ящиками до потолка стоял высокий военный с загорелым лицом. Он кивнул в направлении кабины и протянул ей руку. Протискиваясь между каким-то скрученным брезентом и ящиками, Марион оказалась в кабине пилотов. Она была довольно просторной, с удобными креслами. Военный указал на свободное кресло и протянул наушники. Сам он тоже надел наушники и вытянулся в соседнем кресле.

– Спасибо! – громко крикнула она

Военный показал на микрофон, прикрепленный с одной стороны наушников. Надев их, Марион погрузилось в тишину, гул самолета был почти не слышен.

– Спасибо! – еще раз громко сказала она.

Как тут же услышала в наушниках негромкий голос военного.

– Марион, вас прекрасно слышно, – сказал военный и улыбнулся.

– Ой… – проговорила она. – Я больше не буду кричать…

– Аллен Шеро, лейтенант. Приказано доставить вас до места. Извините, что не встретили. Приказ поступил за полчаса до вылета, – и он протянул ей свою крепкую руку.

– Спасибо… – проговорила Марион и пожала её.

– Может музыку? – спросил лейтенант.

Марион кивнула. Аллен пощелкал выключателями и покрутил ручки на приборной панели. В наушниках раздались звуки аккордеона. Танго! Она любили его. Потянувшись, она тихо сказала «спасибо, Аллен» и закрыла глаза. Самолет разогрел двигатели, разогнался и плавно взлетел.

– Ой… – Марион вжалась в кресло.

Она открыла один глаз и взглянула на лейтенанта – тот уже спал, скрестив руки на груди.

– И я буду спать, – сказала она и закрыла глаза.

Марион икнула от того, что самолет качнулся и заснула. Лететь предстояло восемь часов.

15 февраля 2015 Нигерия, г. Абуджа

Оладело сидел большой приемной своего дяди, а заодно и Президента – Чибуке Огундипе. В руках он держал большую шкатулку. На входе во дворец он открыл её и показал охране два больших алмаза, лежащих в шкатулке.

– Хочу сделать подарок своему дяде, чтобы отпустил меня в Европу, – равнодушно сказал Оладело личному телохранителю Чибуке.

Тот кивнул и ушел, и вот больше часа Оладело торчит в этой душной приемной. Наконец из кабинета Президента Нигерии вышли трое врачей и две медсестры. Одна катила две капельницы со множеством пустых бутылок. Они шли и о чем-то перешептывались. Оладело усмехнулся – здесь белые врачи могут лечить только его дядю и ближайшее окружение. Остальные лечатся у шаманов и знахарей. В дверях появился личный телохранитель и кивнул головой. Да… вот так приглашают теперь племянника Президента – кивком головы, ни по имя, ни по фамилии. Оладело поправил очки и прошел в огромный кабинет. Все стены были завешены головами носорогов, слонов, антилоп, тигров и львов. Будто бы животные пробили головами стену и смотрели на тебя неподвижно и не моргая. Давно он не был у дяди, лет пять – трофеев стало больше, гораздо больше. На одной стенке висели сабли, топоры и позолоченные кинжалы, украшенные драгоценностями с алмазных копий. Чибуке полулежал в огромном кожаном кресле из крокодиловой кожи и на длинное приветствие только еле кивнул головой на толстой шее. Оладело хотел было подойти ближе, но охранник положил ему на плечо руку.

– Нет. Ближе нельзя, говори отсюда, – тяжелая рука охранника крепко держала его за плечо.

Чибуке только усмехнулся своими толстыми губами. Он отдал шкатулку личному охраннику.

– Прошу, дядя, прими эти алмазы в честь благодарности за твоё великодушие, которое ты проявишь ко мне, – Оладело поклонился.

Дядя скривился – если он пришел просить за кого-нибудь – то это ему категорически это не нравилось! Сейчас кого-нибудь пощади, потом кому-нибудь отмени смертную казнь… Что же это за власть такая получается – где самые жестокие решения не доводятся до конца?

– Ну, – проговорил он недовольно. – Что там у тебя?

– Дядя, прошу отпустить меня в Англию. Со всей семьёй. Насовсем.

У Чибуке вздернулись брови вверх и открылся его большой рот. Он смотрел на Оладело и молчал, вероятно ждал, что он попросит что-нибудь ещё.

– В Англию? – переспросил он через какое-то время.

– Насовсем, – кивнул Оладело и опять немного поклонился.

Лицо Президента медленно расплылось в огромной улыбке. Его новые белоснежные зубы, кажется, осветили и так светлый кабинет.

– Ну конечно! – обрадовался он. – Конечно!

Он еле вытащил из кресла своё тяжелое тело и пошел своей кургузной походкой к Оладело. Дядя обнял его толстыми руками и противно поцеловал в щеку.

– Езжай! – радостно проговорил он.

Вот и решилась проблема сама собой – подумал Чибуке. Сам уезжает! А то он уже начал подумывать как извести этого наследника Нигерии.

– Смотри, дядя, какие алмазы! Это тебе!

Президент взял своими толстыми пальцами алмазы и начал их рассматривать. Он радовался, как ребенок новой игрушке. Подкидывал на руке, смотрел сквозь них на свет и даже нюхал.

– Сумуси, смотри! – дядя подозвал личного охранника к себе. – Нет, ты смотри! Иди подержи!

Охранник вздохнул, но подошел и нехотя взял алмазы.

– Да, господин Президент, они действительно великолепны, – равнодушно сказал он.

– А! Чтоб ты понимал! У тебя еще что-то? – спросил дядя у племянника. – Езжай, я отпускаю тебя! Или у тебя еще что-то?

– Да, дядя, вот это, – Оладело снял очки. – Не поможешь?

Чибуке и охранник наклонились над очками Оладело, и в то же мгновенье тот резко выдернул дужку очков, внутри которой оказалось острое лезвие. Оладело молниеносно воткнул его в горло охраннику, как раз в ярёмную вену и тут же вытащил, затем воткнул еще раз, уже глубже, вытащил и воткнул еще раз. Кровь толстой струёй пульсировала из шеи. На лице охранника было написана не боль, а удивление – он просчитался. Сумуси схватил Оладело за горло и зарычал, выплёвывая кровь. В его глазах было видно, что он прекрасно понимал, чем это закончится, буквально через минуту. Но пока он жив… и он сильнее сжал горло Оладело. Когда ты убиваешь своего врага – выколи ему глаза, тогда он не сможет вернуться из загробного мира и отомстить, потому что не увидит пути назад – вспомнил Оладело советы своего отец. Оладело стоял неподвижно и наблюдал, как из охранника уходит жизнь, его хватка слабла. Он хладнокровно ударил охранника лезвием в глаза. Тот закричал, забрызгивая кровью Оладело и схватился за лицо. Кровь обильно заливала зелёный мундир охранника, наконец, он упал. Оладело повернулся к дяде. Тот попятился и запнувшись завалился на спину, как мешок. Оладело молча положил окровавленные очки на стол и в полной тишине, прерываемой частым и сиплым дыханием дяди открыл потайное дно, где сидела маленькая желто-красная лягушка – листолаз.

– Тебе придется помучится, как тем слонам, у которых в сердце взрываются пули, – Оладело вытряхнул из коробки листолаза прямо на лицо своего дяди.

Тот вскрикнул и хотел смахнул её, но не смог, лягушка квакнула и перепрыгнула с лица на шею. Оладело смотрел, как дядя машет руками и хватается за сердце. Чибуке, выпучив глаза, смотрел на маленькую лягушку, которая прыгнула ему с толстую шеи на лоб и запрыгала по кабинету, громко квакая. Его начали бить конвульсия, толстое тел содрогалось и дрожало, кровавая пена обильно побежала изо рта, лицо его скривилось в гримасе, и через минуту он затих. Оладело снял со стены кинжал, который висела как украшение и начал медленно отрезать голову охраннику дяди. Оладело, с окровавленным лицом и руками он высунулся по пояс из окна.

– Власть сменилась, – громко сказал он солдатам, которые стояли у входа. – А кто будет против – пойдет вслед за своим начальником!

Он швырнул отрезанную голову к их ногам. Охрана, открыв рты, смотрела на голову их начальника, от кудрявых волос которого ещё шёл приятный аромат дорогого одеколона. Оладело свистнул и около входа появился Феми с небольшим отрядом. Все они держали автоматы на перевес, направленные на охрану. Через секунду ближайший молодой солдат вытянулся по стойке смирно перед Оладело и отдал ему честь.

– Как твоё имя? – спросил Оладело у солдата.

– Рядовой Бамейни, – сказал он срывающимся голосом.

– Теперь ты… генерал и командир охраны, – сказал Оладело. – Будут беспорядки, поступай вот так же!

Оладело показал на отрубленную голову.

– Ну, это тебе по плечу?

– Да! – улыбнулся Бамейни.

И новоиспеченный генерал тут же достал пистолет и выстрелил в голову двум солдатам, которые стояли рядом с ним. Те упали, как подкошенные, не издав не звука. Оладело удивленно посмотрел на него.

– Они говорили про вас гадости… господин Президент!

Оладело одобрительно покачал головой

– Молодец, генерал Бамейни! К обязанностям приступил сразу! Можешь взять себе из гарема пять женщин.

Он кинул позолоченный кинжал с алмазами к ногам Бамейни.

– Это тебе за бдительность! К вечеру вместо дворца должен быть пепел! И еще… дети моего дяди должны быть… – он указал на отрезанную голову. – Даже внебрачные. Убедись, что бы они не смогли вернуться после смерти.

Бемейни улыбнулся.

– Я понял вас, господин Президент! – он повернулся к солдатам, которые еще пребывали в небольшом шоке. – За мной! Я знаю где они!

Пробегая мимо Феми он остановился и отдал честь.

– Какой смышлёный молодой солдат… вернее генерал, – усмехнулся Феми и отдал честь в ответ.

Из кабинета, где прыгал листолаз и громко квакал, были слышны стоны и крики.

– Ну? – спросил Оладело у генерала Бамейни, когда тот вышел из дворца со своими солдатами.

– Всё в порядке, господин Президент! – и он показал окровавленный подарок Оладело – кинжал. – Они не вернутся из загробной жизни! Поджигай!

Когда здание полыхало, Оладело вздохнул

– Листолаза жалко, – и повернувшись к Феми, сказал. – Готовь отправку наших ребят на белый континент… Миллион… Слышишь, Феми? Миллион наших братьев!

– Да, господин Президент…

01 октября 2018 Сирия, Дейр-эз-Зор

Марион стояла на берегу Евфрата и рыдала. Чувства, обуявшие её она не могла передать. Здесь, вот на этом самом месте, на этом берегу, может быть, даже вот здесь, где она стоит, начиналась история человечества. История цивилизации. Она сполоснула руки в мутной воде, вытерла лицо и направилась на территорию военной базы. Марион оглянулась и посмотрела на мирно текущий Евфрат. Ей показалось, что тайны, которые он видел, уносятся с его водой и растворяются в Персидском заливе. Она вздохнула, успокоившись, и поднялась по разрушенной лестнице.

Город Дейр-эз-Зор, был частично разрушен, но то и дело, то тут то там местные разбирали завалы или натягивали шатры для ночевки. Русские называли этот город Дозор. Слово было звонким и запоминающимся. Ох уж эти русские солдаты! Марион еще не встречала таких весёлых и разговорчивых мужчин. И хоть по-французски изъяснялся только Сергей, командир взвода, остальных бойцов она, как ей кажется, она понимала прекрасно. Российский военные располагались в полуразрушенном большом доме в пяти кварталах от французской военной базы. Марион называла Сергея «Серж», а он её «Машка», «мадемуазель Машка». Ей понравилось это имя – мягкое и приветливое.

Марион шла на базу и повторяла

– Машшшка, Машшшка. Серж, капитан Серж…

Неделю назад она напросилась с вертолётом в Дейр-эз-Зор, на французскую военную базу, как раз в центре Сирийской пустыне. Да и побывать на берегу Евфрата она мечтала, как приехала в Сирию. Из Тартуса, где располагалось французское представительство, в Дейр-эз-Зор они летели восемь часов, постоянно садились посреди пустыни, резко взлетали, по ходу меняя маршрут.

– Для безопасности, – коротко ей бросил командир.

Марион так мутило от жары и воздушных ям, что она уже сто раз пожалела, что навязалась. Когда военный вертолет очередной раз приземлился среди гор, командир разрешил всем выйти на полчаса. Бойцы взвода, с которыми она летела быстро повыскакивали и закурили. Ей даже не помогли спуститься по крутой железной лестнице. Эмансипация, сами за неё боролись – читалось в глазах бойцов. Стала немного прохладно и она отдышалась. Марион достала телефон и начала снимать окрестности и солнце, которое садилось. Было тихо, будто никакой и войны-то нет.

– Срочно по местам! – неожиданно крикнул командир. – Пылевая буря!

Все обернулись – и вправду, среди темно-серых высоких гор сложно заметить эту стену из песка до неба. Все начали быстро грузиться в вертолет. Один боец толкнул Марион в плечо, другой в спину, и она выронила телефон.

– А! – громко крикнула она. – Мой телефон!

Она пошарила под ногами, но его не было – бойцы, бежавшие мимо неё, пнули или втоптали его в песок.

– Что там у тебя? – зло крикнул командир.

– Телефон… – растерянно проговорила Марион, упала на колени и начала шарить руками по песку. – Потеряла…

Она сунула руку в песок, надеясь найти телефон, как вдруг около её руки возник скорпион. Он был большой, чёрный, с загнутым хвостом и шевелил клешнями. Марион дико закричала и неуклюже поднялась, подвернув ступню. Её схватили и волоком затащили в уже взлетающий вертолет. Ей ободрали грудь и ноги об острый борт и небрежно бросили на какой-то брезентовый мешок. Вертолет резко взлетел и её вырвало прямо на командира. Он выругался и кинул ей бутылку воды

– Вот не хотел же тебя брать! Хуже нет, чем гражданский на борту, да ещё и баба!

Командир что-то негромко сказал своим бойцам и те громко заржали.

Она отошла только на третий день пребывания на базе. Марион постоянно пила воду и спала. Иногда она просыпалась от боли в подвернутой ступне. Ей всюду мерещились скорпионы и змеи. К ней пришёл фельдшер, померил давление и температуру. Пожав плечами, он порекомендовал пить побольше воды.

– Переутомление… – сказал он, сделал перевязку ноги и ушел

На третьи сутки она, наконец-то, выспалась и почувствовала себя в форме. Не смотря на жару, в казарме было прохладно и свежо – кондиционеры работали на полную. Она посмотрела на своё исхудавшее лицо и фигуру в небольшое зеркало.

– Детокс лучше, чем в швейцарских клиниках Шенот Палас, – усмехнулась Марион.

Приведя себя в порядок, она бесцельно похромала по военной базе и погоревала о своем потерянном телефоне. Наконец, её пригласил командир военной базы.

– Обратно не хочешь? – вместо приветствия спросил он Марион.

Та помотала головой.

– Ну, смотри, – вздохнул он. – С тобой возится никто не будет, если что.

– Что «если что»? – напряженно переспросила Марион.

– То! У нас тут не лазарет для маленьких девочек, которых на вертолёте укачивает! – жёстко проговорил он, и помолчав добавил. – В душ будешь ходить после всех. Отдельно для тебя мы строить ничего не будем! Не хватало мне тут еще, что бы моих ребят обвинили в изнасиловании. Скажи спасибо, что комната у тебя отдельная. Всё что будешь писать – вначале покажешь мне. А то наотправляешь всякой всячины… И вообще, меньше показывайся на глаза моим ребятам – они люди простые, могут и не понять. Каждый день под смертью ходят. Да и сама не выходи за пределы базы, а то я за тебя отвечать не буду, если тебя на улицах прирежут.

Марион всё это слушала молча и на глазах наворачивались слёзы. Так отчитывать её за профессию! Она уже собиралась уйти, как командир, усмехаясь, добавил

– Бронежилет носить круглые сутки! И каску не забывай надеть!

– И что, даже ночью?

– Конечно! А ты надеешься на торжественные похороны? – командир противно улыбнулся.

Марион шла к себе вытирая слёзы и всхлипывая – вот так! Носить круглые сутки! Этот командир просто хочет от нее избавиться! Он её уже и похоронил! Она сыпала проклятия в его адрес и решила, что с первым вертолётом покинет Дейр-эз-Зор, вот только к Евфрату сходит… Зайдя к себе к себе в комнату, она обнаружила каску и тяжеленный бронежилет. Надев его на себя, она поняла, что не пройдет и сто метров с такой тяжестью на плечах. Она рухнула на кровать и зарыдала. Нигде она не нужна! Ни во Франции, ни здесь, в Сирии…

Он стоял на берегу и курил, глядя на неё. Марион обернулась, почувствовав на себе пристальный взгляд. Увидев военного, она усмехнулась – ну вот, ещё и следить за мной отправил! Она уже не злилась на командира базы, но и простить его не могла. Хромая, она поднялась на берег, поправив на голове большую каску, сказала

– Пошли!

У военного брови вскинулись вверх и он что-то проговорил на непонятном языке. Марион остановилась в удивлении и уставилась на него. Ну да… форма не такая, как на базе, каску не носит, как все французские военные… и вообще, какой-то он не такой…

– Мадам? – проговорил он удивленно.

– Мадемуазель, – невольно поправила Марион.

Военный широко улыбнулся и захохотал. Он опять что-то затараторил на непонятном языке, потом махнул рукой и перешел на французский. Он сносно говорил по-французски, с большим акцентом и делал ошибки в произношении, но понять его можно было вполне.

– Так вы с «Мистраля», мадемуазель?

– Откуда?

– Так французская военная база называется. А вы не знали?

– Нет… Ну да, оттуда. Журналист, Марион Марель. Третий день как приехала.

– Ишь ты! Журналист! А я капитан Сергей Ерёменко, спецназ, – он снял тактическую перчатку и протянул руку. – Где подстрелили?

Он кивнул на ногу, на которую она хромала.

– От скорпиона убегала, – проговорила она напряженно и пожала его руку.

Рука была твердая, мозолистая, вся в мелких шрамах и ссадинах.

– Вы русский? – вдруг догадалась Марион.

– Так точно! – и он похлопал себя по нарукавной нашивке, где был российский флаг.

Марион стояла в замешательстве – он совсем не походил на монстра, этот русский солдат, как она себе их представляла и как про них постоянно говорили – он был спокоен и приятно улыбался. Именно улыбался, а не натужно скалился, как она привыкла видеть, да и сама так делала постоянно. Ещё и бегло разговаривает на французском!

– Ну, что, пошли?

– Куда? – Марион испуганно отстранилась.

Сейчас затащит меня в первое разрушенное здание и изнасилует! Мелькнула у ней мысль.

– К вам на базу. У меня и машина есть. Лучше хорошо ехать, чем плохо идти! – он махнул рукой на бронеавтомобиль, стоявший неподалёку. – Как раз к вам в гости еду.

Марион немного подумала и спросила

– На базу? Никуда не сворачиваем?

– Угу, – проговорил Ерёменко.

– Что значит «угу»?

– Это значит «уи»! – усмехнулся капитан.

Марион еще раз посмотрела на обветренное лицо Ерёменко, и усмехнулась – нос облупился от солнца и лицо было такое… мальчишеское, весёлое. И от прищура длинные морщинки от глаз…

– Хорошо, но вы дадите мне интервью! – сказала Марион и шагнула к машине.

– Ишь ты… интервью… – Ерёменко почесал макушку и вытряхнул песок из волос.

И это невольное движение успокоило Марион.

– Хорошо, едем, – сказала она и захромала к бронеавтомобилю.

Ерёменко неожиданно подхватил её на руки и понёс. Марион ойкнула и невольно обхватила его за шею. На руках её несли первый раз в жизни. Даже Стефан Шарбонье ни разу не носил её на руках – подумала она с грустью.

– Да ладно… чего ты… так быстрее, – проговорил капитан. – А чего такой тяжелый бронежилет носишь? Есть же облегчённые.

– Командир базы заставляет, – проговорила Марион и крепче схватилась за шею Ерёменко.

Когда он поставил её около машины, оттуда раздались удивленные возгласы и свист. В машине она увидела ещё двух бойцов и какого-то араба в грязной одежде.

– Не, ну командира никуда нельзя отпускать – даже среди пустыни девку найдет! – захохотал один.

Боец улыбнулся во весь рот – двух передних зубов не было. Ерёменко коротко объяснил – это Марион, французская журналистка, всем вести себя прилично, не ругаться и не выражаться. Беззубый протянул руку и представился.

– Заяц, – Марион пожала руку.

– Федот, – представился водитель и махнул рукой.

– Командир, – Заяц обратился к капитану. – Так она же не поймёт ничего!

– Сержант Зайцев! У вас еще зубы лишние есть? – с усмешкой проговорил Ерёменко. —Федот! Поехали!

Машина остановилась около блокпоста французской базы, Ерёменко перекинулся несколькими словами с патрульным и прошел блок-пост. Араб шел следом. Они скрылись в палатке командира, а Марион осталась около бронемашины, не зная, как их поблагодарить. Заяц болтал без умолку и подмигивал Марион. Затем прикурил сигарету у караульного и продолжил весело разговаривать. Наконец он умолк, внимательно посмотрел на Марион, немного подумал и сказал.

– Ты что, правда ни фига не понимаешь по-русски? – и добавил. – Ну ты хоть парле ли франсе? Мадам?

Марион открыла рот от удивления, а потом закатилась смехом. Она хохотала так, что закашлялась, все дурацкие мысли, от которых у неё начала уже болеть голова враз исчезли. Наконец она, закончила хохотать, подошла к Зайцу, вытерла его пыльную щеку и поцеловала. У сержанта открылся рот и он выронил сигарету. Водитель, сидевший за рулем вышел из машины и присвистнул

– Ого! Заяц! Ну ты блин и даёшь!

Марион подошла к водителю, обняла его и тоже чмокнула его щёку.

– Мерси, – сказала она бойцам и пошла через КПП.

– Да это вам мерси, мадам! – весело крикнул Заяц, потирая щёку.

– Мадемуазель! – крикнула Марион и засмеялась.

– А какая разница? – спросил Заяц, поворачиваясь к водителю.

– Я тебе, умнику, потом объясню, – усмехаясь сказал тот.

Через два дня Заяц пытался объяснить Марион, что значит «игра в карты на раздеванье». Марион пожимала плечами, весело смеялась и кивала головой. При этом она всё время смотрела на Ерёменко, который полулежал на камнях полуразрушенного дома и пил крепкий чай. Он смотрел и улыбался, видя, как Заяц путается в игральных картах и беспомощно смотрит на Ерёменко.

– Командир! Ну переведи! – просил он.

На что тот сказал вначале на русском, потом на французском

– Любовь, Заяц, не имеет языковых преград. Сам объясняй.

Марион хохотала, слушая объяснения Зайца и пила чай. Она посмотрела на Ерёменко и произнесла, поднимая кружку с чаем

– Са сдаровье, Серж!

Ерёменко поднимал кружку в ответ

– Бон апети, мадемуазель Машка!

В дверном проёме появился как тень, тот араб в грязной одежде. Ерёменко подошёл к нему и они долго шептались. Араб водил пальцем по измусоленной и грязной карте. Ерёменко нахмурил брови, ещё раз внимательно посмотрел на карту и сказал

– Заяц, снимаемся. Через полчаса выступаем в деревню яковитов. Отвези Машку до базы и пулей обратно!

– Ну, пока, Марион! Даст Бог – свидимся! – он махнул ей рукой и исчез с арабом в развалинах.

Марион открыла рот, хотела что-то сказать в ответ, но проговорила только

– Серж… Серж…

Лицо Зайца изобразило недовольную гримасу и он быстро собрал вещи.

– Пардон, Машка, но сегодня сеанс обольщения француженок закончен! Прыгайте в авто!

Марион села на заднее сиденье и тоскливо уставилась в окно. Нога у неё уже не болела.