Читать книгу: «Нулевой пациент»

Поступок всегда важнее слов

Аль Пачино

“Многие из вас уже ознакомились с обстоятельствами пленения и заключения под стражу капитана Питера Стоуна в лагере для немецких военнопленных в Москве с начала мая 1945 года до середины сентября нынешнего года.

К настоящему времени он дал показания и рассказал историю его ареста на линии размежевания сил на окраине города Висмар в Германии, незаконном пленении и насильственном удержании на территории Советского Союза. Не могу начать нынешнее заседание, не выразив восхищения поведением британского офицера, с честью прошедшего через все муки советского плена…

А теперь перейдем к нашему недельному совещанию, главной темой которой будет…”

…Из протокола заседания Комитета начальников штабов армии Великобритании 30 сентября 1946 года.

От автора

Все известные эпизоды Второй мировой войны, информация о лагерях для военнопленных на территории СССР, фрагменты биографий исторических личностей, фразы из произнесенных речей, прямые и косвенные цитаты, вообще, все эпохальные материалы, – взяты в Интернете из открытых и общедоступных сайтов. А также из других приемлемых источников – музейных архивов, библиотек и изданных ранее специальных пособий для узкого круга исследователей и специалистов особых отделов. Более того, я признаю, что вся историческая и документальная часть романа вторична и не претендует на какую-то новизну. Моя фантазия распространялась только на художественные линии сюжета, и это право я оставляю за собой, как прерогативу свободного творчества, без ущемления чьих-либо прав – физических и юридических лиц. Некоторые внеисторические персонажи романа реально существовали, соприкасались с главным героем Питером Стоуном и имели отношение к его судьбе, другие – вымышлены и их сходства с кем-либо можно считать случайными.

Изначально я планировал писать художественный роман, но по мере продвижения и углубления в историческую суть, мне стало ясно, что без достоверной справки не обойтись. Тем более, что о некоторых фактах никогда ничего не публиковалось в советской и российской литературе, и не рассказывалось о периоде, описанном в этом романе.

Добавлю, что роман художественный, его главы дополнены документальными и историческими вставками, которые чередуются и дополняют друг друга. И потому его можно читать сначала до конца, что я и рекомендую делать. А можно просто опускать главы, касающиеся мировых событий, и идти просто по сюжету с главным героем и другими персонажами.

Предисловие – с чего всё началось

Почти четыре десятка лет назад я, волею судьбы, познакомился с главным героем данного произведения. Знакомство это в дальнейшем имело большое значение для меня и, спустя годы, побудило выучиться сценарному искусству и написать полномасштабный сценарий для художественного фильма. А еще через годы я решил написать военно-исторический остросюжетный роман на документальной основе. Вот что тогда произошло, во время той важной и поистине судьбоносной для меня встречи…

В октябре 1981 года я, солдат израильской армии, стоял у Западной Стены в Иерусалиме. Я не молился, а просто пребывал на месте, облокотившись одной рукой о древние камни, и молча возносил прошения небу о здоровье близких и родных. Для меня простое пребывание у святыни означало все: и молитву, и духовную связь с историей, возможность понять прошлое и почувствовать будущее. В какой-то момент я посмотрел в сторону и увидел в нескольких шагах от себя пожилого человека в такой же позе, как и я. Голова его была покрыта ермолкой, рубашка расстегнута, а с шеи свисала золотая цепочка с крестом. Это странное сочетание было не совсем обычным явлением у самой важной еврейской святыни. Он был высокий, худой и показался мне погруженным в свои мысли аскетом. Я вернулся к тому, ради чего приехал в Иерусалим, закрыл глаза и простоял так еще какое-то время. А через несколько минут моего странного соседа уже не было, и я направился к выходу.

Я пошел вверх по Via Dolorosa¹, дошел до конца улицы и вышел на небольшую площадь к Лютеранской церкви. Приезжая в Иерусалим, я иногда приходил сюда послушать органную музыку; чаще всего играли Баха во многих импровизациях. Солдат, охранявший территорию, проверил мои документы, велел вынуть магазин из автомата, и пропустил меня в церковь. Я сел в последнем ряду и, вдруг, увидел знакомую голову; он сидел в десяти метрах передо мной, и также, слушал концерт. Музыка закончилась, к трибуне вышел священник и начал что-то рассказывать по-немецки.

Я вышел на площадь перед церковью, сел в кафе, заказал кофе по-турецки и закурил. Личное оружие я положил рядом на землю, продев, для безопасности, ремень через ногу. Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд и услышал реплику о чистоте оружия. Повернувшись, я увидел «своего знакомого».

– Позвольте мне пригласить вас на чашку кофе, – сказал я.

– С удовольствием!

Мы обменялись любезностями и познакомились. Он сел за мой столик, и я знаками показал официанту, чтобы тот удвоил заказ. Моего нового знакомого звали Питер Стоун. Между нами состоялся самый удивительный разговор из всех, что были у меня когда-либо до сих пор. Мы пили кофе, курили и общались.

– Что вы сказали насчет оружия? – Спросил я.

– Я сказал, что неуважительно, когда ваше личное оружие лежит у ваших ног.

– У нас воюющая армия, и на такие формальности мы не обращаем внимания… Вы англичанин, а говорите на иврите…

– А может я Ole Hadash²…

– Я ценю ваше чувство юмора, но вы не Ole Hadash. Что вы делали у Стены плача?

– Молился, также, как и вы.

– С крестом на шее…

– Бог один для всех.

– А такой хороший иврит?

– Я учил иврит специально для того, чтобы читать Библию в оригинале. Все переводы – это не то, не отражают истинную суть и оттенки написанного.

– Библией вы называете Тору, то есть, Пятикнижие Моисея, Книгу пророков и Писания. Так?

– Совершенно верно! Я читаю и изучаю весь Танах.

– А арамейский?

– В арамейском нет необходимости, иврита вполне достаточно – ведь все тайны именно в нём.

– Сложно осваивать языки до такого высокого уровня!?

– Сложно! Но если хочешь докопаться до истины, путь один – читать все в оригинале, что я и стараюсь делать.

– Много ошибок нашли? – Спросил я, невольно заинтересовавшись этим странным человеком. Я еще не предполагал, какое воздействие это знакомство окажет на моё мышление и порядок принятия решений.

– Вот, например, самая наглядная из всех… В классическом искусстве Моисей олицетворяет Закон и его изображают старцем с каменными скрижалями. От его головы исходят два луча света, но иногда это самые настоящие рога. В эпоху Возрождения художники стали изображать Моисея не с сиянием, а с небольшими рожками на голове. Их можно видеть и на знаменитой статуе работы Микеланджело в церкви Сан Петро ин Винколи в Риме. Ошибка объясняется неточным переводом фразы текста из книги Исход: «Когда сходил Моисей с горы Синай, лицо его сияло лучами от того, что Бог говорил с ним». Тора была переведена на греческий и латинский с ошибками и вот одна из них. В латинском переводе Вульгаты вместо «сиять лучами» ошибочно применили слово “cornutam”, то есть не лучезарный, а рогатый. Дело в том, что слово “keren” на иврите имеет, как минимум, два значения: рог и луч. Переводчики, наверное, знали только одно значение; так и перевели. Однако подобная традиция изображения сохранилась. В дальнейшем рога на голове вождя еврейского народа трактовали, как символ мудрости и божественной силы, а позже их заменили на нимб.

– И именно это привело вас в Иерусалим?

– Еще Ньютон. Его работы хранятся здесь, а в них много интересного.

– Что же именно? – Спросил я с любопытством.

– Перед Второй мировой войной архив Ньютона был продан на аукционе Сотбис. Одну его часть приобрёл лорд Джон Кейнс, другую, большую – живший в Египте еврейский учёный Авраам Шалом Иегуда. Через некоторое время стало понятно, почему потенциальные покупатели шарахались от этих рукописей. Вскоре Кейнс опубликовал скандальную статью под названием «Другой Ньютон», в которой утверждал, что великий физик отрицал доктрину о Святой Троице. Он верил в Бога, но как-то по-своему, был христианином, но еще и мистиком, что порождало множество конфликтов с богословами, хотя сам он тоже был теологом. И потому отказался дать традиционную клятву на Библии при принятии в Кембридж. Ученого Авраама Иегуду интересовали новые идеи для изучения Библии. Он был знаком с работой Ньютона «Хронология древних царств» и надеялся найти в приобретённых рукописях материал для своих исследований. Он переехал в США, показал архив Альберту Эйнштейну, а потом решил, что архив великого учёного должен быть достоянием всех людей и попытался передать его Гарвардскому или Йельскому университету, но те ответили отказом. Даже авторитет великого физика не помог. Много лет спустя Авраам Шалом Иегуда передал скандальную монографию Израилю. Так, в конце 1960-х годов рукописи оказались в Национальной библиотеке в Иерусалиме.

– Что там такого интересного и магического, от чего одни со страхом отворачивались, а других это привлекало, как некая колдовская сила?

– Я полагаю, что Концепция абсолютного пространства и времени – это местопребывание Бога, форма существования его вселенского Духа. Благодаря божественному устройству Вселенной, любое воздействие мгновенно передаётся в любую её точку без участия материи. Такую форму передачи информации не исключают и современные физики, работающие с вакуумом и квантовыми механизмами.

Я был заинтригован общением со своим новым знакомым и осторожно спросил:

– Что еще интересного поведал нам ваш ученый?

– Ньютон считал, что в Священном Писании зашифровано послание о будущем мира и мечтал раскрыть тайны этих предсказаний. Этим он занимался всю жизнь, считая, что на него возложена миссия расшифровки. И на каком-то этапе вычислил дату конца света – 2060 год.

– Думаете, доживем!? – Попытался я пошутить.

– Увидим обязательно, если не в этой жизни, то в следующей. И так как я приезжаю сюда часто, то в назначенный срок непременно буду здесь! – Сказал он с некоторой долей пафоса, – вы ведь верите в бессмертие души!?

– С тех пор, как ознакомился с некоторыми трудами Филиппа Берга, жить стало спокойней и веселее.

– Простите!?

– Историк, раввин и каббалист, живет в США, один из немногих, кто популяризует Каббалу.

– И в чём его основная идея?

– Каббала для всех, именно в одной из его книг я прочёл о реинкарнации. Попробуйте посетить хоть одно занятие, возможно и в Лондоне есть филиалы.

– Вернусь домой и разузнаю – мне это интересно, особенно в каком ракурсе это пересекается с теорией Ньютона.

– Вы меня заинтриговали, – сказал я через минутную паузу, – непременно запишу в своем дневнике, чтобы на это время ничего не планировать. В какой гостинице вы обычно останавливаетесь?

– Кинг Дэвид.

– Значит, договорились! 31 декабря 2059 года вместе встретим наступление судьбоносной даты.

Мы обменялись рукопожатием и рассмеялись. Передо мной сидел увлеченный человек, и мне стало даже немного завидно, что можно с такой легкостью путешествовать по миру в поисках ответов на интересующие вопросы, искать и находить решения, удовлетворяя свое любопытство.

– Недавно я прочел книгу «Сердце мира», автор Ганс Урс фон Бальтазар, сказал он после паузы, – это швейцарский кардинал-иезуит, и в этой книге он пишет о плене ограниченности… Что человек рождается в плену: тело, душа, сознание, мышление. Все ограниченно. Окружающий мир делится на некое «то» и некое «это»; они отделены друг от друга и друг с другом не сочетаются.

– А в чем вопрос? – мое любопытство стало вновь разгораться.

Подумав немного, он ответил:

– Много лет назад я уже слышал нечто подобное от отца Оливера, настоятеля церкви, куда мы ходили всей семьей. Он говорил тоже самое, но это было пятьдесят лет назад, когда я был школьником.

– И вы ищите ответы у Стены плача!? В чем разница между тем, что говорил ваш настоятель, и тем, что спустя полвека вы прочитали у швейцарского теолога?

– Практически никакой. Оба они рассуждали о том, что всё находится в плену: душа, тело, мысли, даже одежда. Кругом границы, заслоны; окна, двери, ворота, все за решеткой. И в этом мире мы живем, пробивая свой путь, через брешь раз за разом.

– И вы в это верите? – Спросил я с удивлением.

– Я ищу ответ.

– Я не знаком с работой этого теолога, господин Стоун, – сказал я. – Боюсь, что вы ошибаетесь. Нет никакого плена, не было и быть не может. Посмотрите на этих детей.

Мимо нас с шумом проходили школьники лет восьми-девяти: они весело общались, смеялись, две девочки гоняли по брусчатке небольшой камень, играя в разновидность классической игры. Я подождал, когда шум стихнет и спросил:

– Вы хотите сказать, что эти дети в плену? Кто их туда заведет, если не мы с вами, кто может иметь над ними власть, если не родители, кто повлияет на их судьбу, если не школа и улица? Мир принадлежит взрослым, старикам, это они владеют им и управляют теми, кто ниже рангом. Пьют особые вина, едят особые блюда, живут в огороженных усадьбах, куда не могут даже заглянуть те, кем они управляют. Нет никакого плена, это все иллюзии, которые создали те, кто хочет держать в плену нас.

– Меня нет, я свободный человек. Абсолютно!

– А кем тогда это придумано: «Смотри, но не трогай! Трогай, но не клади в рот! Клади в рот, но не разжевывай! Разжевывай, но не глотай!?» Одними, кому нужно иметь власть над другими, кого они загнали в плен. Теми, которые потом, имея власть, освобождают из плена и отпускают грехи, продавая индульгенции! Нет плена, мы сами его создаем.

Мой визави на минуту задумался и, как мне показалось, даже погрустнел. Но, спустя некоторое время, произнес:

– И как видите, я всегда нахожу здесь ответ!

– За год до армии я был в Лондоне и где-то в центре города случайно встретил на улице своего соседа: он, его супруга – англичанка и маленькая дочь стояли в очереди в Макдональдс. Мы разговорились. Было дневное время, и клерки из ближайших офисов вышли на ланч. Цепочка людей выходила на улицу и выстроилась вереницей вдоль тротуара метров на двадцать. Ожидающие своей очереди, стояли тихо, как и подобает истинным британцам, кроме дочери моих друзей. Она стояла рядом с родителями и играла с мячом; подбрасывала вверх, ловила и вновь побрасывала. На каком-то этапе поймать мяч не удалось, он упал на землю, покатился по тротуару, а потом и на мостовую. Девочка с возгласами: «Мами, мами, мой мяч!» бросилась ловить свою резиновую игрушку.

Мой собеседник ждал развязки обычной истории и посмотрел на меня с некоторым удивлением:

– В чем необычность этой истории?

– А в том, господин Стоун, что безмолвная очередь из двадцати или тридцати человек, которая до этого тихо и медленно продвигалась к входу в ресторан, вдруг встрепенулась в одном звуке «УУУ!». Вы понимаете, произошла сенсация! Почти абсолютную тишину лондонской улицы нарушила шестилетняя девочка, которой чужд тот самый плен! Плен отца Оливера и преподобного Бальтазара, которые придумали этот плен, это рабство, это отсутствие свободы, чтобы освобождать из него, спрятавшись за «божественным умыслом». Очередь по мановению дирижёрской палочки, как единый оркестр дружно повернулась влево и перевела свое внимание на нарушительницу покоя. Невероятно! Скандал! Маленькая девочка нарушила спокойствие чопорной улицы – опустошила переполненные сейфы Сити!

Моя откровенность создала некое напряжение. Мы помолчали, и Питер Стоун спросил через минуту.

– А вы русский!

Спросил он по-русски. И после этого мы стали говорить на двух языках, как того требовал мой беседчик. Я не возражал.

– Акцент! Он как предатель, всегда выдает.

– Не расстраивайтесь, – сказал мой собеседник, – ваш акцент почти не заметный.

– Вы меня удивляете! Иврит, чтобы читать Библию в оригинале, а русский для Пушкина и Достоевского? – Спросил я с удивлением.

– Нет! У меня, наверное, расположенность к языкам. Стоит услышать один раз и понять смысл, как я все запоминаю.

– И что вас вынудило слышать и понимать русский язык?

– Учеба и лагерь для немецких военнопленных в Москве… я там был с конца войны до середины сентября 1946. Вы были в Москве?

– Конечно! – И неплохо знаю город.

– Знаете, там есть памятник Гагарину, русские его называют Железный Юра. Так вот, там был наш лагерь, к югу от этого места. Там же мы и строили… Памятника Гагарину тогда не было, а лагерь был. Теперь есть памятник, а лагеря нет!

Я был поражен; рядом со мной сидел англичанин с кипой на голове, крестом на шее, который 40 лет назад воевал на стороне немцев и провёл, почти полтора года, в лагере для немецких военнопленных в Москве.

– Вы воевали на стороне немцев? – Спросил я осторожно.

– Нет, я воевал на стороне армии Его Величества, я воевал на стороне Англии, Великобритании.

– И что же случилось? – Спросил я осторожно.

– Vicissitudes of fate, – ответил он по-английски.

– Что это такое?

– Tricks of fortune, vicissitudes of life.

Я понял! Превратности судьбы. Мы долго сидели и беседовали, курили, пили кофе, и этот удивительный человек рассказал мне историю, предшествовавшую его пленению и заключению в лагере для немецких военнопленных в Москве в конце Второй мировой войны, радикальном выходе из драматической ситуации и о его дальнейшей судьбе. Позже, двадцать лет спустя, я побывал в этих местах и воочию увидел этот лагерь в десяти километрах от Москвы, который русские превратили в музей, и узнал, какой была в них жизнь…

Глава первая

Документальная хроника о лагере и военнопленных в Красногорске³

Главный герой, Питер Стоун, содержался более пятнадцати месяцев в Особом оперативно-пересыльном лагере для военнопленных № 27 (месяц в подмосковном Красногорске, но большую часть времени в его отдельном формировании в столице). Следует пояснить. Этот офицерский оперативно-пересыльный лагерь во многих отношениях был уникальным. Единственный, который подчинялся непосредственно центральному ведомству – НКВД СССР. Почти за девять лет существования через него прошло около пятидесяти тысяч человек, представителей 23 стран Европы, а также Японии, большинство из которых составляли высокопоставленные лица. А создан он был еще в начале 1942 года. Сюда направляли первых пленных немцев с позиций Западного фронта при их отступлении под Москвой.

Небольшая справка: после окончания Великой Отечественной войны в советских лагерях понесли наказание более четырёх миллионов военнопленных. Среди них было свыше 2-х миллионов 390 тысяч немцев, 640 тысяч японцев, 513 тысяч венгров, 187 тысяч румын, 156 тысяч австрийцев, 60 тысяч поляков, 49 тысяч итальянцев, 23 тысячи французов, 22 тысячи хорватов, тысячи и сотни испанцев, датчан, норвежцев, голландцев, финнов… И около пятисот англичан, воевавших на стороне нацистской Германии. Но среди этих британцев оказался один человек, который попал в плен совершенной случайно. Из-за роковой ошибки. Это реальная история, и о его драматической судьбе написана данная книга.

Хроникально действие романа занимает период с 1933 по 1946 год. Мирная жизнь главного героя в Англии, годы войны, пленение, выход из сложившейся ситуации. Красная линия сюжета – плен Стоуна, но сознание его блуждает по времени хаотично, из прошлого в настоящее и обратно. Так выстроена и структура романа, где каждый эпизод обозначен четкой датой. Все архивные материалы и документы строго соответствуют достоверным фактам. Читателям, наверное, будет интересно узнать, как складывался быт в Красногорском лагере, что, вообще, он из себя представлял? Кстати, здесь до сих пор действует лагерный музей, в котором можно увидеть интереснейшие сведения и артефакты того времени. Вот некоторые из них.

Красногорский лагерь начинался с трех жилых деревянных бараков, для утепления наполовину засыпанных землей. Вокруг – ограда с двумя рядами колючей проволоки и вышками по углам. К концу войны здесь содержалось уже 12 тысяч военнопленных, в распоряжении которых были баня, лазарет, мастерские, техническое бюро, кухня, склад, сапожная мастерская, клуб, три овощехранилища, конный парк. Были подведены вода и канализация. Большое хозяйство обслуживали 200 человек лучшего персонала. Например, светило советской медицины, хирург-травматолог Йозеф Роббинс. Был врачом в зоне и П. И. Харитонов, сын шеф-повара последнего царя Николая II.

В ходе войны, с увеличением числа пленных, лагерь рос и развивался территориально. Первое отделение располагалось на спуске холма к плотине, где ныне находится гостиница лыжной базы. Здесь размещались пленные генералы и старшие офицеры Вермахта. Второе отделение появилось на том самом месте, где сейчас располагаются дома микрорайона «Теплый бетон», рядом с Красногорским оптико-электронным колледжем. Это была рабочая зона, где содержались офицеры рангом пониже, унтера, фельдфебели. А третье отделение лагеря с числом пленных до 300 человек располагалось в Москве, на пересечении Воробьёвского и Калужского шоссе, нынешних Ленинского проспекта, улицы Косыгина и Вавилова (сейчас там школа № 198). Первое время они работали на стадионе «Динамо», облагораживали территорию, а потом строили жилье недалеко от лагеря.

Еще девять отделений были в Калининской, Тульской и Московской областях – в Люблино, Лыткарино и Можайске. Следует упомянуть и собственное подсобное хозяйство лагеря – его четвертое отделение в районе деревни Рыбушки под Ново-Петровском. Здесь пленные выращивали картофель и корнеплоды, содержали свиней и крупный рогатый скот.

История военнопленных до последнего времени оставалась закрытой страницей в летописи Второй мировой войны и фактически была запрещена к исследованию… Побежденные хранили молчание по вполне понятным причинам. Победителям раскрывать тайны плена тоже было, вроде бы, не с руки.

В самой же Германии к изучению этого вопроса подошли с чисто немецкой основательностью и педантичностью. Еще в 1957 году в ФРГ была создана научная комиссия по изучению истории военнопленных, выпустившая в свет, начиная с 1959 года 15 полных томов серии «К истории немецких военнопленных во Второй мировой войне», семь из которых были посвящены истории немецких военнопленных в советских лагерях. Единственным советским исследованием на эту тему была работа Александра Бланка – бывшего переводчика генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса во время нахождения последнего в советском плену.

В годы войны труд военнопленных в народном хозяйстве страны не имел большого значения, он стал значимым фактором лишь после её окончания. Нацистские преступники и их союзники участвовали в восстановлении разрушенных заводов, плотин, железных и автомобильных дорог, портов, домов и так далее. Также они активно использовались при возведении нового жилого фонда во многих городах СССР в отдалённых и труднодоступных районах, а также при добыче полезных ископаемых – урана, угля, железной руды.

Особый оперативно-пересыльный лагерь № 27 в Красногорске считался образцово-показательным, а пленные немцы чувствовали себя здесь почти как дома. За что же ему оказали такую «высокую» честь? Прежде всего, потому, что Красногорский лагерь стал центром становления и развития немецкого антифашистского движения военнопленных. Здесь в июле 1943 года на учредительном собрании был образован Национальный комитет "Свободная Германия". А газета с тем же названием была для военнопленных единственным источником информации на немецком языке. И не только. Йозеф Хендрикс, заключенный лагеря, в своих воспоминаниях с сарказмом пишет: «Она отлично подходила для скрутки сигарет с махоркой и среди курильщиков пользовалась большим спросом». С весны 1943 до 1950 года на базе лагеря работала Центральная антифашистская школа. Ее окончило более шести тысяч человек, пять тысяч из которых, составляли немцы. Кроме них, в школе учились венгерские, итальянские, румынские военнопленные, а также представители других стран.

Политическая активность подпитывалась материально. Антифашисты получали повышенные нормы питания, увеличенное табачное довольствие, новое обмундирование. Некоторые занимались политической работой, чтобы избежать физической. Многие хотели бороться с оружием в руках. Тем не менее, после тщательной оперативной проверки в списки добровольцев попали лишь представители рабочего класса и крестьянства.

Немного предыстории. Зимой 1941-го на Волоколамском направлении еще велись бои за Москву, а в пригород столицы уже свозили военнопленных. Первоначально это была обычная пересылка, прифронтовой этап, где проводилась фильтрация и распределение по тыловым лагерям. Но в 43-м, когда в Красногорск пришел первый эшелон с окруженцами из Сталинградского котла, назначение лагеря изменилось. Наряду с простыми армейцами, сюда, в обстановке секретности, были доставлены фельдмаршал Паулюс, генерал артиллерии фон Зайдлиц, генерал-лейтенант Винценц Мюллер, который летом 1944-го будет идти во главе колонны немецких военнопленных по Садовому кольцу в Москве. В Красногорском лагере содержались 174 гитлеровских генерала. «Сливки нацистского общества» размещались в специальной офицерской зоне – первом отделении лагеря. Но, чтобы там оказаться, высокий чин и заслуги зачастую не требовались, хватало громкой фамилии.

Сюда, к примеру, попал младший сын пушечного короля Германии Круппа Гарольд фон Болен унд Гольбах, а также правнук Отто Бисмарка – 20-ти летний лейтенант Люфтваффе граф Генрих фон Айнзиндель. Потомок железного канцлера зарекомендовал себя убежденным противником нацизма, за что и был избран вице-президентом комитета «Свободная Германия», боровшимся за прекращение войны.

Интерес в этом лагере представляли не только высшие офицеры с их военными тайнами, но и обычная масса. Просеивая людей через сито допросов, администрация лагеря находила готовых к сотрудничеству. В ходе войны произошел перелом, поражение под Сталинградом изменило мировоззрение фронтовиков. Антигитлеровские настроения среди них росли. Вот типичный пример. Пехотинец Йозеф Хендрикс прибыл в лагерь № 27 в тот же день, что и сталинградский генералитет. Вот, что он писал в своих мемуарах: «По территории лагеря прогуливались хорошо одетые, подстриженные и гладко выбритые господа, на них была униформа, расшитая золотыми кантами, они бодро дискутировали, поражая меня своим самоуверенным видом. Ходили они с высоко поднятыми головами, чем пробуждали во мне пошатнувшееся доверие к руководству нашего народа. Эти люди мне показались тогда жалкими пораженцами».

По мнению пленных, кормили их скудно. Однако с этим вряд ли бы согласились простые советские люди. Тем более, что шла война. Пищевой рацион выглядел так: 400 граммов тяжелого плотного хлеба на завтрак, черпак водянистого супа и столовая ложка пшенной каши в обед, на ужин – вода с капустой и чечевицей. От хронического недоедания Йозефа Хендрикса уберегло назначение на работу помощником библиотекаря.

Он пишет: «Я стал читать все подряд: от Толстого до Шолохова, от Карла Маркса до Йозефа Сталина. Прочитанное произвело на меня впечатление, и я ненадолго попал под ослепительное влияние утопии коммунизма. Но так как по сути своей я оставался колеблющимся, от должности библиотекаря меня на время отстранили, заодно лишив дополнительной порции супа, которая полагалась за эту работу».

Что носили заключенные лагеря? Во время войны по обмундированию и снабжению солдаты Третьего рейха, конечно, на целую голову превосходили противника. Малоизвестен тот факт, что линию военной униформы для них разрабатывал Хьюго Босс. В дизайнерскую одежду из прочной шерстяной ткани были одеты даже нижние чины. Советские бойцы, как известно, круглогодично носили х/б, что, впрочем, не помешало им победить. В холодный сезон солдаты «великой Германии» получали трикотажное нижнее белье и двухсторонние маскировочные куртки – зимою их надевали белой подкладкой наружу, летом носили навыворот, на серую сторону.

Пехотинцам полагался удобный кожаный ранец, обтянутая войлоком фляга с пластмассовой крышкой-стаканчиком (фактически термос), складные столовые алюминиевые приборы и прочие комфортные предметы. В том числе легкий бумажный «гроб», хранившийся в ранце, – предвестник нынешних черных пластиковых пакетов для трупов. Мертвые получали достойное погребение.

В отличие от других лагерей, в Красногорском администрация строго следила, чтобы конвоиры не отбирали у пленных их личные вещи – соблюдали конвенцию. В бараках поэтому можно было держать бритвенные приборы, туалетные принадлежности, музыкальные инструменты. Начальство старалось создать заключенным приемлемые бытовые условия; каждому выдавались спальные принадлежности (тюфяк, одеяло, подушка), две белые простыни, наволочка, полотенце. И хотя спали пленные на деревянных нарах в два яруса, а «удобства» и баня располагались во дворе, по русским меркам это было нормально.

Обитатели Красногорского лагеря исправно обеспечивались зимней и летней одеждой, нижним бельем, головными уборами, обувью. Это было солдатское обмундирование со складов Советской армии. Не все хотели в него переоблачаться, предпочитая донашивать «родную» форму. С питанием после войны тоже старались не обижать и уже в 45-м были утверждены повышенные нормы.

Теперь они предусматривали получение 600 граммов хлеба в сутки на человека, 150 г. мяса, 100 г. рыбы, 90 граммов крупы, 600 граммов картофеля, 300 г. овощей соленых и свежих. В пайке присутствовал чай, сахар, мыло, табак. Это ли не жизнь!?

Особая история связана с японскими военнопленными и с рационом их питания. Осенью 1945-го года с Дальнего Востока в Красногорск доставили первых пленных японцев, а также маньчжурцев и корейцев (был даже один интернированный, просидевший в немецком плену американец). Прожив несколько месяцев на образцовом пайке, они разболелись. Русская пища не подходила для самурайских желудков, поэтому для них пришлось разрабатывать особое меню. В него вошли: белый хлеб – 300 граммов на человека, 300 грамм риса, 600 граммов овощей, преимущественно моркови и лука, 150 грамм рыбы.

Летом 1945-го года в Красногорский лагерь начали прибывать новые персонажи. Так, интернированные с территории Польши аристократы князья Радзивиллы, Браницкие, Замойские, Красницкие неожиданно появились здесь вместе с чадами и домочадцами, любимыми кошечками-собачками. Это тоже факт. Высокородные семьи вывезли в СССР, чтобы князья не мешали устанавливать в Польше социалистический строй. Шляхту поселили отдельно от пленных на окраине города, в Брусчатом поселке в двухэтажных коттеджах. Правда, под неусыпной охраной. Осенью 1947 года все князья и княгини вместе с собачками уехали на родину, кроме Анны Радзивилл. Еще в феврале она умерла и была похоронена на Красногорском городском кладбище. Вообще же на кладбищах Красногорска похоронено около тысячи военнопленных, в том числе свыше пятисот немцев.

Здесь томились родственники фон Клейна и фон Папена, сын палача Нидерландов Зейс-Инкварта, фельдмаршал Ф. Шернер, венгерский генерал Ласло Деже, до войны работавший военным атташе посольства Венгрии в Москве, помощник военного атташе Германии в Японии Рудольф Петерсдорф, лично знавший Рихарда Зорге, офицер Вермахта художник Ганс Мрозинский, ставший после возвращения на родину преподавателем Дрезденской академии искусств. Сюда же попали почти все приближенные Гитлера: его личный адъютант, майор СС Гюнше, старший камердинер Линге, шеф-пилот генерал-лейтенант Г. Бауэр. Всего в «контингенте» было 530 генералов, тысячи офицеров, дети видных политиков и ученых, научная и творческая интеллигенция, дипломаты. Статус лагеря был настолько высоким, что его начальник назначался и смещался лично наркомом внутренних дел.

А осенью в лагерь привезли последнего китайского императора Пу И. Довелось ли ему пообщаться с командующим маньчжурской армией японским генералом Кейсаку Мураками, сидевшим там же, история умалчивает, но о его истории хочется рассказать немного подробней.

В 1931 году японская Квантунская армия захватила Манчжурию, в следующем году провозгласила независимость северо-востока Китая, назвав новообразовавшуюся страну Маньчжоу-Го. Главой нового государства назначили императора Пу И. Но в августе 1945 году в Манчжурию вошли советские войска, марионеточное государство распалось, Пу И подписал акт об отречении от престола и попытался бежать в Японию на самолёте, но был задержан в аэропорту города Шеньян и отправлен в СССР.

Почти шесть лет он находился в тюрьмах Хабаровска, Читы и Красногорского лагеря, пользовался привилегиями и особыми условиями содержания. Чекисты очень быстро склонили его на свою сторону, и марионеточный император стал давать свидетельские показания против японских военных командиров в токийском суде, утверждая, что стал руководителем Маньчжоу-Го по принуждению и что всё делал под давлением и по указке японцев.

Дважды Пу И письменно просил Сталина принять его в ВКП (б), указав, что во время заключения ознакомился с трудами Ленина и Маркса и находит их очень глубокими и производящими большое впечатление. Однако Сталин не удовлетворил его просьбу.

Узнав, что власть в Китае захватили коммунисты, Пу И написал письмо Сталину с просьбой не депортировать его в КНР. Он был уверен, что в Китае его ожидает смертный приговор. Однако Сталин и на этот раз не обратил на его просьбу внимания, и в 1950 году Пу И был передан китайскому правительству. Узнав о решении Сталина, Пу И попытался совершить самоубийство, но попытка закончилась неудачей. В Китае его отправили в тюрьму для военных преступников, сначала в город Харбин, а потом в Фушун, где он содержался под номером 981.

В декабре 1959 года Мао Цзэдун амнистировал Пу И, сказав при этом следующее: «Этот преступник пробыл в заключении почти 10 лет. В течение этого времени он прошёл преобразование физическим трудом и идеологически перевоспитался. Он действительно уже проявляет отказ от зла и стремление к доброте и может быть освобождён».

После освобождения Пу И устроили работать садовником в Пекинском ботаническом саду, а потом архивариусом в национальной библиотеке, где проработал до самой смерти.

У Пу И было пять жён, и ни от одной из них у бывшего императора не было детей. Умер он 17 октября 1967 года от рака лёгких. Тело его кремировали, а прах захоронили на пекинском кладбище Бабаошань. И на этом была поставлена последняя точка в жизни Айсина Гиоро Пу И, а с ней и история правления китайских императоров. Древняя культура и традиции, являющиеся душой каждой нации, в современном Китае заменили партийной культурой и коммунистической идеологией.

Победа внесла коррективы в деятельность образцово-показательного лагеря. Жизнь постепенно переходила на мирные рельсы. Нужно было восстанавливать разрушенную страну, и НКВД позаботился, чтобы в лагерь № 27 попадали лучшие мастера и специалисты, изобретатели, люди с высшим образованием. Где работали пленные? Парадоксально, но их труд широко использовался на так называемых номерных заводах и объектах силовых министерств.

Ярче всего таланты сидельцев проявлялись в лагерных мастерских, где выполнялись заказы эксклюзивного характера. Таковых было несколько. В механических ремонтировались все трофейные немецкие автомобили, в столярных изготавливалась дорогая мебель для правительственных учреждений. В швейных и в обувных цехах шили одежду и обувь для высших чинов МИДа и МВД, сотрудников газеты «Правда», артистов столичных театров.

В те годы было принято регулярно посылать подарки в Кремль. В этом деле учреждение № 27 всегда было изобретательнее других лагерей. Чего стоил, например, столик тонкой работы с инкрустацией по дереву и надписью: «От немецких антифашистов лучшему другу немецкого народа». Но самым грандиозным даром генералиссимусу стало творение японских пленных из Красногорска. Они написали письмо Сталину на шелковом полотне длиной 26 метров и весом полторы тонны, вышив 14 тысяч иероглифов.

Мастерили, вытачивали, рисовали красногорские пленные чуть ли не поголовно. Вместо холста использовали картон и вафельные полотенца. С помощью осколков стекла вырезали из дерева шкатулки, широко использовали выловленные в супе кости. Особой популярностью пользовалась картина Шишкина «Утро в сосновом лесу», видимо потому, что репродукция этого полотна висела в кабинете Лаврентия Берии. Лагерные «Шишкины» воспроизводили картину по памяти, поэтому количество медведей на копиях варьировалось от трех до шести.

Был среди военнопленных и врач Конрад Лоренц, впоследствии великий австрийский ученый. Его детские книжки о повадках зверей и птиц до сих пор читаются с большим интересом. Это был удивительный человек, основоположник совершенно новой науки о поведении животных – этологии. А свою первую научную книгу «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества» он начал писать именно в Красногорском лагере. В последствии, в 1973 году за эту работу он получит Нобелевскую премию.

А вот румынскому инженеру-танкостроителю Балабану не повезло. Он долго и безуспешно пытался реализовать свои идеи протезов, хотел помочь искалеченным солдатам. Бывший сотрудник лагеря Евгений Ермаков позже вспоминал: «Ему предлагали работать на вооружение, он отказался. Я доставал ему краски и бумагу, он сделал много невиданных тогда моделей: кисть руки двигалась, на пальцах были окошечки – чтобы чувствовать. Эту руку возили в Москву, но дело не пошло».

Много народа было задействовано на стройках. В Красногорске военнопленные сооружали дороги, жилые дома, пристройку к школе им. Пушкина, стадион «Зоркий». За городом – пионерский лагерь, в Опалихе коттеджный поселок, дачи для партийной и армейской номенклатуры. Объектом особой важности являлось здание архива НКВД. Сейчас в нем расположен Всероссийский архив кино и фотодокументов.

В образцовом труде заключенные видели шанс побыстрее вернуться на родину. Одни рисовали, другие пели, третьи играли в оркестре, четвертые репетировали в драмкружке. Женские роли в спектаклях исполняли мужчины. Но плен оставался пленом.

Освобождение немецких военнопленных из лагерей началось два года спустя после окончания военных действий. В первую очередь оно коснулось раненых и больных. Массовая депортация пришлась на 1949 год. Бывшим узникам возвращались личные вещи, часы, деньги, драгоценности. С этого времени лагерь № 27 стал важнейшим пунктом подготовки судебных процессов против военных преступников. В 1950 году Красногорское учреждение опустело, 10 тысяч человек были осуждены и отправлены по этапам в спецлагеря и тюрьмы. Война давно закончилась, надежда на свободу у пленных таяла. Душевное напряжение тех, кто ожидал суда, достигло апогея.

А что же произошло с героем романа? Всё по порядку, как говорится, в свое время, следуя законам жанра… Офицерский состав был откомандирован в отдел кадров ГУПВИ⁴ МВД СССР, ликвидация лагеря закончена 5 января 1951 года, все материальные ценности переданы полностью, довольствующие органы к лагерю претензий не предъявляют».

Последние эшелоны с железнодорожной станции Павшино отбыли через город Брест во Франкфурт-на-Одере. Лагерь № 27 прекратил свое существование… Однако вернемся к Питеру Стоуну и его драматической судьбе, полной приключений «в голливудском стиле», но предельно реальной. Жизнь сильнее вымысла. И порой она преподносит нам такие сюжетные коллизии, которые невозможно нафантазировать.

Глава вторая

Москва, Белорусский вокзал, 22 мая 1945 года, утро

Всю весну Москва торжественно встречала победителей в Великой Отечественной войне. Об этом уже много написано. Но в то же время в столицу СССР почти каждый день прибывали и другие эшелоны. С военнопленными. Встречали их не оживленные радостные лица и цветы, а хмурые взгляды и мрачные силуэты конвойных войск НКВД. Люди, находящиеся в теплушках, точно также прошли все мытарства войны, пережили ужас и боль, близость смерти, а теперь еще и многодневный плен, бессонную тряску в зловонных вагонах и мучительную обречённость впереди. Потому что никто не мог поручиться за их жизнь в дальнейшем. Поскольку они были не победителями, а побежденными, и это решало всё, всю будущую судьбу. Но насколько же было обидно тому, кто оказался среди этой растерянной жалкой толпы случайно, несправедливо, волею трагических обстоятельств? Об этом мог знать и чувствовать лишь он сам…

Из всей однородной массы немецких военнопленных, вывалившихся по команде из теплушек и выстроившихся в два ряда на дождливом перроне, переминавшихся с ноги на ногу под охраной автоматчиков, выделялся один человек. Нет, не высоким ростом, хотя и этим тоже. Имелись тут и повыше. Всякие были в этой настороженной обреченной километровой очереди за неизвестной пайкой судьбы. Длинные, как сухие изогнутые жерди в плетне, короткие, словно нарубленные полена для костра, круглые, будто опустошенные бочонки с остатками пива. Физиономии, в общем-то, совершенно разные.

Это только кажется, что люди в толпе сливаются в одну цельную массу, в большое темное расплывающееся пятно. Заблуждение. Глаза, взгляд не спрячешь. Он или испуганный, конченый, сдавшийся. Или растерянный, или затаённый, решительный. Или сосредоточенный. Или же, как говорится, не от мира сего. Этим один человек и отличается от другого. Вот почему толпа никогда не бывает однородной. Хотя почти всегда бездумно единодушна. Она многолика, многорука, многоголоса, а когда приходит час и возвращается личностный разум, распадается на отдельные островки. На уцелевшие в мясорубке человеческие души.

Человек, стоявший в первой шеренге, сдавливаемый с обеих сторон невольными товарищами по несчастью, даже в таком положении выглядел одиноко, держался как-то особняком, словно белая ворона среди черной стаи. Худой, бледный, аристократичный. Подчеркнуто независимый. Да и одет он был, если присмотреться, несколько не так, как все остальные. Форма – да, военная, обношенная, грязная. Но не солдата или офицера Вермахта. Хотя похожа. Но кто будет всматриваться? Пленный немец, и всё. Точка.

Разбираться будут потом. Когда довезут в грузовиках до особого оперативно-пересылочного лагеря для военнопленных № 27 в подмосковном Красногорске. Так было объявлено при выгрузке из теплушек на перрон. По крайней мере, у него на это была вся надежда. Вот это и не давало человеку окончательно пасть духом. Ведь не может же быть так, чтобы роковая случайная ошибка не была исправлена. Пусть не сразу, но зато неизбежно, законно и справедливо. Вера в это только и согревала душу. Как птенчик за пазухой. Он знал, что они должны, обязаны и будут разбираться, что запустят веретёна, знакомые ему из прошлой жизни. Знал, что офицеры ответственны и не проявляют малодушия, знал, что инициатива поощряется. Но он ничего не знал о русском мироздании, не знал, что это отдельная сфера, другая стихия и не понимал тех, кто принимает решения в этом, быстро меняющемся мире.

На вид ему можно было дать тридцать лет. Может быть, больше, но никак не меньше этого возраста. А впрочем, определенно сказать было трудно, ведь война редко кого молодит, только уж совсем отмороженных убийц и садистов, находящих в ней особую сладость. Всех же остальных нормальных людей старит, сжигает отпущенные им земные годы столь быстро и неумолимо, что один день на войне идет за десять. Да прибавить сюда еще и почти трехнедельный плен, который вынес этот человек, аристократ, англичанин, если уж приоткрыть тайну его происхождения, душевную сумятицу, вынужденное одиночество и замкнутость среди недавних врагов.

Питер Стоун стоял в первой шеренге и осматривался. Фуражки и пилотки все держали в руках. Мысли его были далеко отсюда. Конечно, война уже закончилась, но только не для него. Его главная задача теперь – донести всю правду до русских офицеров и ждать принятия решения. Правильного решения. Должны же среди них быть нормальные разумные люди, которые разберутся. Конвойные, рядовые и младшие офицеры – он уже имел возможность убедиться в этом, – его не понимают и даже не хотят понять. И теперь главное – любой ценой выжить в этой новой битве за жизнь… Ни в коем случае не сломаться, не сдаться, не плыть по воле волн, как потерпевший кораблекрушение сапиенс. И при любых обстоятельствах сохранять честь и достоинство.

А навес над перроном, крышу вокзала, водостоки и ветви деревьев в этот ранний час облюбовали черно-серые вороны. Такие же, как в Лондоне, только там они просто черные. А эти, московские, жили тут всегда. Вокзал – их родной дом. Утренние поезда встречали крикливым каркающим хором. Днем улетали, растворялись по окрестностям. А ночью возвращались к навесам. Когда после Великой Победы на Белорусский вокзал стали приходить эшелоны с советскими солдатами и офицерами здесь гремели марши, праздничная музыка, звучали торжественные речи, многие окрестные жители думали, что стаи ворон исчезнут навсегда; не по ним весь этот шум. Но не тут-то было. Ворона – птица умная, облюбованное место не бросит. Чувствует себя хозяином. И злопамятная. Если представится случай, отомстит человеку за нанесенную обиду или беспокойство.

Вот и сейчас стая черно-серых птиц вдруг сорвалась с навеса и стала кружить над военнопленными и автоматчиками, оглашая воздух громким синхронным карканьем. Один из солдат что-то выкрикнул скороговоркой, взмахнув кулаком. Кто-то в шеренгах засмеялся. Вороны продолжали кружить. И тут одна из птиц метнулась вниз и, резко спикировав, почти задела клювом чью-то голову, крылом – другую, а потом тотчас же взмыла вверх и присоединилась к своим подругам. Всё это произошло за секунду.

Голова, выбранная для вороньей «вражеской атаки», сидела на плечах того самого аристократа, одетого в непохожую на остальных военнопленных форму. Стоящий слева от него унтер-офицер участливо спросил по-немецки:

– Клюнула?

Питер Стоун не ответил. Даже не посмотрел на соседа. Немецкий язык он знал, но намеренно не вступал в контакт ни с кем из военнопленных за время своего вынужденного «путешествия» из Германии в Советский Союз. Но про себя подумал: «Кажется, нет, не клюнула». Он ощупал заболевшее вдруг темя. Но это могла быть нервная боль, фантомная.

– Это дурной знак, предвестник беды, – продолжил разговорчивый унтер-офицер. – Мою лысину она не задела. По всем мистическим канонам – к долгой жизни. Я изучал Каббалу.

– Мы все рано или поздно умрем, – сердито сказал кто-то в шеренге.

– Так-то оно так. Но я имею в виду другое.

– Что именно?

– Близкую смерть. А не смерть вообще, как неизбежный итог жизни.

– От вороны это не зависит, – заспорил с ними еще кто-то. Молча стоять в шеренге скучно. – Всё это суеверие. И потом: что такое «близко» и что «далеко»? Особенно теперь, в нашем положении. Да в любом тоже. Вы знаете ответ? Тогда вы очень счастливый человек.

– О, да. Потому что война кончилась. По крайней мере, для нас. А русским еще воевать и воевать, поверьте моему слову. Союзники скоро сами передерутся.

– Возможно. Только не сразу. Надо еще на Тихом океане разобраться. А без Сталина американцам с японцами не справиться.

Питер Стоун безучастно прислушивался к разговору вокруг него, слева, справа и во второй шеренге. Всего этого он наслушался за последние дни так много, что становилось тоскливо.

– Не думаю, – возразил справа некий обер-лейтенант. – Вобьют Японию бомбами в море, как Дрезден в землю, да и утопят. Вот и вся финита.

– Теперь им всё позволено, – согласился с ним кто-то. – Мне даже немного жаль этих желтомордых и узкоглазых. Они еще не знают, что их ждет.

– Сами напросились, – ответил унтер-офицер. И добавил: – Как и вы.

– А вы?

– Что – я?

– Себя не вините?

Обер-лейтенант махнул рукой:

– Пустой это разговор.

Потом, помолчав немного, представился:

– Рихард Кох.

На вид ему было лет пятьдесят пять. Лицо интеллигентное, умное. Страдальческое.

– Ганс Шнитке, – отозвался унтер. Этот немец выглядел каким-то неунывающим рубахой-парнем. Около тридцати пяти.

– А хотите, докажу, что я прав? Насчет вороны и смерти!?

– Как?

– А вот спрыгну сейчас с перрона и рвану по шпалам.

– Наперегонки с пулей?

– Хотя бы.

– И получите очередь в спину!

– Разумеется. А теорема будет доказана.

– И тем не менее очередь людская и живая лучше автоматной и свинцовой, – усмехнулся Кох.

На его аскетическом лице виднелся небольшой шрам.

– Ваша теорема, вернее, аксиома, за уши к доказательству привязана. Это уже не мистика будет, а просто свободное волеизъявление человека. Причем слабоумного. Не фаталиста даже, а упёртого осла-каббалиста. Уж извините за столь нелестное сравнение.

– А я всё равно убегу. Только не сейчас. Меня в Гамбурге жена с дочками ждут.

– Всех ждут. Потерпите. Рано или поздно отпустят. А где же это вы изучали Каббалу? Это ведь талмудическая ересь.

– Ну и что? Да все высшие нацистские бонзы из Каббалы вышли. Гимлер вообще в ней плавал, как щука в озере. С прочими карасями. Вы слышали что-нибудь об Аненербе? Об обществе Туле? Как-нибудь расскажу. У нас еще будет время, плен долгий.

– Тут вы правы… Если не расстреляют сразу.

– Смотря что натворили.

– Мы все выполняли приказы.

– Вот-вот. Этих слов и держитесь…

«Эти двое нашли друг друга», – подумал Стоун, приглядываясь к ним. Но в разговор не вступал, хотя они переговаривались слева и справа от него. Стоявший напротив них автоматчик грозно прокричал:

– Прекратить разговоры! Молчать!

Эти русские слова все поняли без переводчика. Подобные приказы в разъяснении не нуждаются. Все замолчали. В ответ конвоиру с навеса раздалось лишь громкое карканье, а в свинцовое небо вновь взметнулась стая черно-серых птиц. Что толку сотрясать воздух людской речью, когда торжествует лишь вороний грай?

Стоун уже давно ни с кем не говорил, даже просто не общался. По крайней мере, с начала мая. Когда попал в плен. Теперь он думал об одном: неужели унтер-офицер и обер-лейтенант правы, и его заключение будет столь же долгим, как бесконечная болтовня обо всём и ни о чем? Или того хуже – расстрел? Не может такого быть. Выход всегда есть. Даже из самой безысходной ситуации. Выход через ворота, створки которых – надежда и вера. Так его учил в детстве отец Оливер. Можно сказать, семейный священник, старинный друг его родителей. Господи, как давно это было!..

Через полчаса томительного топтания на перроне часть военнопленных погрузили в несколько крытых грузовиков и машины тронулись в сторону подмосковных пересылочных лагерей. Некоторым заключенным предстоял дальнейший переезд в теплушках за Урал. Три военных грузовика отправились в Красногорск. Стоун, Шнитке и Кох тряслись во втором. Держались за деревянные борта, сверху донизу обтянутые брезентом. В конце кузова сидели два автоматчика. Они покуривали и переговаривались. Питер неплохо понимал русский язык, но эти раскатистые звуки были ему незнакомы. Какие-то среднеазиатские наречия.

– Эх, жалко Москву не видно, – задумчиво произнес Кох. – Дома, улицы… А так хотелось бы посмотреть. Ждал этого часа еще с университетских времен. Я ведь изучал русскую литературу. Дырку, что ли, в брезенте проделать?

– Чем? – усмехнулся Шнитке. – Пальцем?

– Что на неё смотреть, ослы? – грубо спросил один из немцев, трясшийся рядом. Тяжелый такой, грузный, с застывшей в глазах ненавистью ко всем. Майор Вермахта.

Ему никто не ответил. А тот продолжил:

– Вот ты, обер, говоришь: жаль, Москву не видно… А что на неё смотреть? Дрянь город. Хуже любой нашей дыры на окраине Рейха. Я стоял тут в сорок втором, нагляделся.

– В бинокль, – съязвил Шнитке. – А вот русские сейчас – в центре Берлина. И Рейхстаг видят воочию, точнее то, что от него осталось.

– Ну и что? Это временно. А всё из-за предателей. Таких, как ты! – грузный майор не унимался, полыхал гневом. – Трусы. Пораженцы. Свиньи.

Унтер-офицер слегка отодвинулся от него, хотя двигаться тут, в такой тесноте, было, в общем-то, некуда.

– Что, не нравится? – засмеялся, брызгая слюной майор. – А ты слушай, слушай! Если бы мы не сдали Берлин, война покатилась бы вспять. А в Арденнах мы англосаксов погнали. Ну, почти. Я был там, знаю. Горючего не хватило. И если бы не предатели в Генштабе. Это говорю тебе я, Фридрих Рёске, артиллерист, награжденный рыцарским железным крестом за храбрость. Всюду изменники и трусы. Подлые свиньи!

Тут он неожиданно замолчал, хотя, похоже, готовился сказать что-то еще – уже открыл перекошенный рот, но прошло полминуты – тотчас же и захлопнул его. Лишь с горечью махнул рукой и вперил неподвижный взгляд в Стоуна. Словно выбрал себе новую жертву и готовился теперь обрушить свой гнев на неё. А к атаке надо собрать силы.

– Не обращайте на него внимания, – тихо сказал Шнитке. – Его можно понять, человек не в себе.

– И таких много, – согласился с ним ещё кто-то. Стоун по-прежнему молчал.

– Странная у вас форма, – обратился к нему унтер-офицер. – Не пойму никак. У нас цвет «фельдграу» – полевой серый, с зеленым пигментом, и у вас почти тот же, с полынным оттенком. А всё же не то. И взгляд не такой, как у всех нас. Проигравших. Взгляд с другой стороны фронта. Вот в чем дело. Как так?

– Долго объяснять, – выдавил из себя Стоун по-немецки, давая понять, что разговор окончен.

Дальнейший путь до Красногорска проделали молча. Рёске всё равно помешал бы нормальной беседе… А воспоминания уносили Питера далеко-далеко, туда, где не было ни войны, ни плена. Ни смерти.

Вспоминает и рассказывает Питер Стоун – поток сознания

С чего начать? Память возвращает меня в прошлое, разум окутывает туман, плоть плохо борется с предназначением и обстоятельствами судьбы… Я устал. Картины мелькают, как в калейдоскопе, затуманенная радуга над горизонтом, там – будущее, а где оно?.. И вдруг – удар, огонь, боль, крушение…

Второго мая моя рота из четырех взводов, а это почти сто двадцать человек, располагалась на западной окраине практически опустевшего немецкого города Висмар, приближаясь к линии разграничения зон огня с союзниками и готовилась войти в город. Мы начали свой путь от берега в Нормандии одиннадцать месяцев назад, почти без потерь прошли северную Францию, Бельгию, приняли бой в Арденнах, вошли в Германию, и дошли до этого чертова города в западной Померании. Последняя болевая точка в моей войне. До полудня начнем вхождение и за два дня очистим его – времени нет. Где-то там, далеко за восточными окраинами города должны быть русские. Теперь, я знаю, что разграничительные линии огня между советскими и англо-американскими ВВС и сухопутными силами постоянно корректировались по мере продвижения союзников в глубь Германии и были больше похожи на передвижную демаркационную границу, которую пересекать нельзя. Мы продвигались с Запада, русские – с Востока. Посередине – немцы. Зажаты в тиски. Иногда мы не встречали противодействия и проходили через населенные пункты напролом, как стрела через тело кролика. Иногда немцы при поддержке французов-Вишийцев сопротивлялись отчаянно. А нам, англичанам и русским, наступавшим на них с двух сторон, главное было ненароком не задеть друг друга. Вот чего я боялся больше всего. Чтобы в этой жуткой неразберихе не подстрелить кого-нибудь из Красной Армии и не войти потом с ними в боевое столкновение. А такое, как рассказывали очевидцы, тоже случалось.

Так с чего же начать? С мирной жизни в Ричмонде? С учебы в Оксфорде? С любимой девушки? С дружбы с Джесси, моим названым братом? Как давно это было! Хотя прошло всего десяток лет, а может пятнадцать. А кажется, была совсем иная жизнь, чужая. Война напрочь изменяет твои временно-пространственные координаты, делает из одного человека двоих, а то и троих. Вот и живут в тебе несколько похожих на тебя людей, как в плену, а ты с ними то споришь и воюешь, то заключаешь перемирие. Но согласия нет. А наступит оно только в старости, перед смертью; она мирит всех.

Может быть, начать надо с апреля 1941 года, когда шли бомбардировки Лондона, а я вместе с Джесси Оуэнсом, защищал английское небо из зенитных орудий? Или с тех мест, где мне приходилось биться не на жизнь, а на смерть – в Африке, во Франции, в Бельгии и Германии?.. Где удалось выжить. Нет, главное во все времена, все-таки, не война, а любовь. Но не все это понимают. А может быть, не любовь, а любимое занятие? А было ли оно у меня, кто знает…

Последние дни войны… Но раз уж удалось преодолеть их и победить, то я знаю, что выдержу и эту тюрьму – в советском плену. Гораздо страшнее плен души, чтобы душа была свободной. А время, проведенное в лагере, станет тернистой полосой, по которой мне необходимо пройти, чтобы я мог начать разгадывать тайны жизни. А их много. По крайней мере, мне кажется, сейчас, что именно заключение, неволя дает сакральное мистическое осознание бытия. А пока хочется ясно осмыслить минувшие события, чтобы разобраться в прошедшем, понять настоящее и не потерять уверенность в будущем. Грядущее зависит от того, насколько ты познал прошлое. Жаль, не могу пообщаться с Ньютоном!

Однако начать лучше всего… с самого начала. С главного. Ведь что главнее твоего появления на свет? Я родился 9 января 1916 года в Ричмонде, предместье Лондона. В состоятельной семье, гордящейся своей родословной, но не слишком богатой. А вот мой друг Джесси Оуэнс рос в обычной интеллигентской семье, потом в сиротском приюте в одной из типичных улочек Сити, пока его не усыновили мои родители. Моя мать всегда занималась филантропией и курировала этот приют, а отец даже немного был знаком с родителями Джесси, врачами, не слишком близко, но они вместе посещали спортивные состязания по автогонкам, пока однажды не произошла трагедия. Одна из машин вылетела с трассы и врезалась в толпу. Погибло несколько человек, в том числе и родители Джесси. Сам гонщик чудом остался жив. Пострадал и мой отец, он провел в больнице около двух недель. А когда вышел, узнал, что случилось с мальчиком. И они с мамой, не сговариваясь, решили забрать его в наш дом.

Мне было тогда десять лет, Джесси – на год старше, но с тех пор мы росли вместе. И никаких сословных различий между нами никогда не было. Мои родители хоть и были аристократы, но вполне демократичные люди. И воспитывали нас обоих в том же ключе. Вначале отец хотел, чтобы Джесси носил его фамилию, но потом передумал, так как посчитал, что это будет неуважением к памяти его отца, и оставил всё, как есть. Но все равно мы были как братья. И ближе друга у меня не было.

Можно сказать, что мы были неразлучны всегда. Вместе поступили в Оксфорд, правда, на разные факультеты. Да и любили одну и ту же девушку – Мэри Леннокс. И в армию пошли вместе. Нам так хотелось повоевать всерьез, а потом встретить победу и насладиться спокойной мирной жизнью в Ричмонде, рядом с великолепным парком. Но почему-то Джесси чувствовал, что нас обоих убьют. И говорил мне об этом на полном серьезе; уж слишком кровопролитная и беспощадная предстояла война. Верю ли я сам в предчувствия? Нет. Ни о каком плене даже мыслей не было. Но случилось то… что случилось… Дальше – тишина. Как сказал гениальный Шекспир устами моего любимого Гамлета… А из всех литературных персонажей я хотел бы походить именно на него. Он сумел всё преодолеть и победить. Пусть даже ценой собственной жизни…

Красногорский Особый оперативно-пересылочный лагерь военнопленных № 27, 22 мая 1945 года, день

Три военных грузовика миновали шлагбаум и въехали на территорию лагеря, опоясанную колючей проволокой и невысоким сеточным забором. Военнопленных выгрузили и выстроили на плацу. Около часа они напряженно ждали, когда же, наконец, заработает советская бюрократическая машина. Но работала она издевательски медленно, со скрипом, хотя основательно и надёжно. А пока можно было осмотреться.

По периметру и на углах стояли металлические вышки, в каждой из которых зорко дежурил солдат-охранник, вооруженный винтовкой Мосина. Центральное место во дворе занимал большой каменный двухэтажный дом – «Комендатура лагеря № 27». Так было написано крупными буквами на русском и немецком языках на прибитой к стене над входом доске, а сзади от нее две дюжины длинных деревянных бараков, выкрашенных в ядовитый зеленый цвет. Рядом с ними росли деревья, но их было немного. В основном, чахлые березки с редкой листвой. Наверное, тоже считали себя заключенными под стражу, потому и не развивались как надо. В отличие от их сестер по ту сторону колючей проволоки. Узницей может быть и растение в цветочном горшке.

Справа и слева от комендатуры виднелись другие здания, всего не разглядишь. Вообще, территория лагеря была довольно обширной и тут давно функционировали библиотека, кухня, столовая, спортивная площадка, баня, лазарет и кинозал. Но это уже совсем непозволительная роскошь для побежденных немцев. Хотя кто их поймет, этих русских! Так, должно быть, думали вновь прибывшие военнопленные.

Они тревожно переминались с ноги на ногу на плацу перед комендатурой. У многих из них за спиной висел походный ранец с личными вещами. У Питера Стоуна, как у некоторых, его не было. Выстроенные на плацу военнопленные ждали уже довольно долго. С любопытством оглядывали место своего вынужденного временного обитания. Мало интересного, лагерь как лагерь. Хотя с чем сравнивать? В прошлом ни у кого из них ничего подобного не было. Однако в неволе твое внимание привлекает любая мелочь, и всё ранее привычное ты видишь и осознаешь по-новому. И внезапно понимаешь, что тебя касается не только то, что нас окружает и происходит в этом мире, но также и то, чего нет и не видно, но может произойти.

– Сейчас посмотрим, – отозвался Питер, вскрывая крышку.

На свет явилось чучело черного ворона. Того самого, которого когда-то подстрелил в солнечный полдень Питер. Таксидермист постарался придать ему безобидный вид.

– Какая прелесть! – Воскликнула юная жена.

Молодой муж ничего не ответил. Он был другого мнения; чучело таило какую-то мистическую угрозу.

Красногорский лагерь, 22 мая 1945, вечер

После ужина заключенных развели по баракам, или, как их здесь иногда называли сами русские – казармам. Барак № 3, в который попал Питер Стоун и некоторые другие военнопленные из вновь прибывшей группы, представлял собой длинное, как скамейка, жилое помещение с двумя рядами двухэтажных дощатых коек с этажерками для личных вещей на торцах. С кроватей, застеленных матрасами, кое-где свисало и сушилось что-нибудь из одежды, полотенца, куски тряпок. На тумбочках внизу лежала посуда. На одной из них даже находился трофейный аккордеон. В конце барака, как и в начале, были установлены чугунные печи с выведенной наружу трубой. И хотя лето только начиналось, и до зимы было еще далеко, но днем и ночью помещение слегка подтапливалось. Старожилы-заключенные не ожидали скорого освобождения и готовились к холодам…

Питер Стоун занял свободную нижнюю кровать напротив Коха, слева от него разместился Шнитке. Для англичанина пришло время познакомиться по-настоящему, представиться, обменяться рукопожатиями. Хотя первым руку ему протянул обер-лейтенант.

– Кох, Рихард Кох.

– Питер Стоун. Вы говорите по-английски?

Кох ответил на этом языке:

– Да, я говорю по-английски. А вы по-немецки?

– Раньше больше понимал, но в последние несколько недель у меня была неплохая практика.

– Спасибо русским?

– Косвенно, да, спасибо русским, а если прямо, то вашему брату; не думал, что немцы столь болтливы.

В разговор вмешался Шнитке:

– Я заметил вас еще на вокзале, когда мы прибыли… Ведь на вас английская форма?

– Да, была… А теперь она лежит на полу, источая зловоние.

Стоун посмотрел на свою рабочую одежду, как бы удивляясь новому обличию. Наверное, только змеи радуются, когда линяют и меняют шкуру. Люди привыкают с трудом.

– Мы все здесь источаем зловоние время от времени, – сказал кто-то из старожилов с соседних нар. Разговор теперь велся на немецком языке.

– И что здесь вообще происходит, как проходит быт, вы что-нибудь узнали? – Спросил у него Стоун.

– Каким он может быть? Очень скудный, не для того нас сюда привезли, чтобы украшать нашу жизнь, – ответил старожил.

– А всего остального хватает, даже в избытке, – добавил еще кто-то, – хотя можно было ожидать худшего.

Питер устало произнес:

– Ну я к этому особого отношения не имею и поэтому задерживаться здесь не собираюсь.

– Искренне вам верю, – сказал Кох.

А кто-то из старожилов назидательно произнес:

– А пока нам всем надо приготовиться к тому, что завтра у нас будет обычный день арестанта, такой же, каким он был вчера и позавчера и месяц назад у всех других заключенных, оказавшихся тут прежде нас. Спите.

– Это разумно, – согласился Кох. – Успеем наговориться. А сейчас я просто валюсь с ног. Спокойной ночи.

У Стоуна уже смыкались глаза, и он ничего не ответил. А сон был радостный, из прошлого Рождества…

Глава третья

Лондон, Ричмонд. 1938 год, Рождество

Отец Питера – сэр Мэтью Вильям Стоун был давним другом отца Мэри Леннокс – Гумберта. А жены обоих высокопоставленных лордов – Анна и Грейс – также приятельствовали с незапамятных времен. Так что бракосочетание их любимых отпрысков стало логическим завершением негласного обоюдного стремления родовитых семейств и началом новой ветви генеалогического древа. Жили они также по соседству. Этот район издавна славился не только великолепной утонченной архитектурой, но и обширными, обрамляющими зданиями, зелёными зонами. Здесь было множество аллей, дорожек, тропинок, троп – пеших, велосипедных и конных. Это были любимые места отдыха и занятий спортом молодых членов семейств Стоунов и Ленноксов, наконец-то породнившихся, как того долго чаяли некоторые коренные ричмондцы. А чуть дальше, в Richmond upon Thames располагался боксерский клуб, на открытом первенстве которого вот уже третий год подряд главный приз в своей категории брал молодой Питер Стоун. К недовольству родителей.

Перед Рождеством он в очередной раз одержал победу. И на следующий год должен был состязаться в первенстве Англии. Хотя Мэри и возражала. Ей этот вид спорта никогда не нравился.

– Это самый умный вид спорта и единственный, где обязательно надо иметь голову, – говорил Питер.

– Почему? – Наивно спрашивала Мери.

– А потому, моя дорогая, она нужна для того, чтобы было по чему бить.

А пока все Стоуны и Ленноксы готовились к Рождеству. Этот семейный праздник решили провести все вместе. Да еще пригласить отца Оливера, когда он закончит службу в викторианской церкви, где венчались Питер и Мэри. Ну и Джесси Оуэнс, понятно. Он уже давно был полноправным членом семьи, жил в доме и имел свою комнату также, как и Питер в холостяцкой жизни.

Любой англичанин, считает Рождество сугубо семейным праздником. Стоуны и Ленноксы накануне двадцать пятого декабря весь день занимались торжественными приготовлениями, украшали комнаты в обоих поместьях (решили справлять праздник в обоих домах по очереди), наряжали ёлки, упаковывали подарки, готовили рождественские блюда. Грейс Леннокс, отдавая дань традиции, готовила вместе с кухаркой индейку с крыжовниковым соусом и большого гуся. На Анну был возложен сладкий овсяный пудинг, с запеченной внутри монеткой на удачу, и огромный пирог. Мужчины отбирали вина из погребов, готовили ингредиенты к пуншу, репетировали в уме остроумные тосты. В этот, и на следующий день, традиционно поздравляли и одаривали подарками не только родных и близких друзей, но и тех в округе, кого знали постольку-поскольку – почтальонов, продавцов, дворников, помощников по хозяйству, а также нищих и обездоленных.

Каминный зал был украшен красивой ёлкой, на верхушку которой была посажена голубая звезда – напоминание о Вифлеемском светиле. А вокруг самой красавицы разложены главные атрибуты праздника: красные носки, украшенные узорами, небольшие венки со свечами, ветки остролиста и плюща. А на столе рядом, кристингл – апельсины с насаженными в них свечами, карамельные трости и, конечно, рождественское печенье для Санты.

Конечно, погода в Ричмонде в Рождество как обычно была сырой, пасмурной и дождливой, но ближе к полуночи и она чуть смилостивилась и порадовала чистым небом с яркими звездами. Все высыпали во двор. Возле парадного входа, рядом с бюстами Веллингтона и Наполеона началась настоящая феерия, украшенная салютом и фейерверком.

Мэтью, Гумберт, Грейс, Анна, Питер, Мэри, Джесси и отец Оливер стояли полукругом, обнимались, смеялись и что-то говорили друг другу. Это было последнее мирное Рождество, которое им доведётся встретить. Пройдет еще много времени, долгих восемь лет прежде, чем всего один человек, из всех здесь собравшихся, возвратится к этому месту перед парадным входом в Стоун-холл. Принцип веры, помогавший ему пройти суровый горестный путь, по-прежнему будет с ним…

Красногорский лагерь, 23 мая 1945 года, утро

После того как колокол известил о побудке, военнопленных выстроили на плацу, началась проверка. Затем все занялись личной гигиеной и водными процедурами и всех вернули в бараки; интернированные занялись уборкой помещений, кто хотел – делал зарядку. Среди них оказался и Питер Стоун. К восьми тридцати всех под конвоем отправили в столовую. Здесь же обедали и ужинали. Обычное длинное помещение со столами и стульями. В торце два окошка, через которые получают еду.

Стоун получил свою миску с кашей, кружку чая, и сел на свободное место. Рядом с ним оказались Кох и Рёске напротив. Еще трое немцев с разных сторон молча кивнули ему. Один из них протянул для знакомства руку, представился. На столе стояла общая тарелка с хлебом и блюдце с кусочками масла. Кох вытащил ложку из нагрудного кармана и принялся за еду. Питер вспомнил, что позабыл взять у раздатчика пищи казенную ложку, встал и направился в торец столовой. Его остановил один из конвойных. На неплохом русском и с помощью жестов англичанин объяснил, что ему нужно. Солдат велел стоять на месте и сам принес ложку.

Поблагодарив, Стоун вернулся к столу и тут убедился в том, что ни хлеба, ни масла в тарелках больше нет. Зато перед Рёске лежат сразу два куска. Скрысятничал, так сказать, в открытую. Видно, тем самым хотел показать презрение и ненависть к затесавшемуся среди них англичанину. Питер не стал нервничать и громко возмущаться, хотя можно было бы обратиться к дежурному офицеру, лениво наблюдавшему за пленными внутри столовой. Он сказал Коху следующее, выбрав его посредником в урегулировании зреющего конфликта:

– Наверное, этот человек очень голоден. Спросите, пожалуйста, мистер Кох, так ли это?

– Рёске, верни Питеру Стоуну его хлеб и масло, – бросил в сторону толстяка Рихард.

– Нет, нет, я ведь не просил вас принимать участие в решении моих проблем, – возразил Стоун. – Я просил вас только перевести с английского на немецкий. Или же я сам буду говорить на плохом немецком языке. Кох привстал со своего места и, обращаясь к Рёске, дословно перевел слова Стоуна:

– Ты очень голоден? Так ли это?

– Свинья! – Пережевывая пищу, отозвался Рёске.

Питер начал отвечать ему по-немецки, четко выговаривая каждое слово:

– Не сказал бы, что рад познакомиться с вами, но представлюсь еще раз. Меня зовут Питер Стоун, и я надеюсь, что в дальнейшем вы не будете лишать меня аппетита своим присутствием.

– Английская свинья! – Взорвался Рёске, бросив ложку на стол.

– Это я уже понял, – спокойно произнес Стоун. – Но английской свиньей вы быть никак не можете, даже если очень постараетесь. А если вам так уж хочется обозначить свое происхождение, то добавьте к этому другую приставку, типа: баварская, саксонская или вестфальская.

За этим столом, да и за ближайшими к нему, интернированные перестали есть. Все взгляды были прикованы к Рёске и Стоуну, ожидали развязки инцидента. Тревога нарастала. Кох опустил голову, было видно, что ему стыдно за происходящее. А Рёске покрывался испариной, ему становилось трудно дышать. Наверное, он страдал одышкой. А тут еще нервное напряжение… Черт знает, чего можно ждать от этого англичанина… Парень он крепкий. Ну ладно, потом разберемся, не сейчас… Будет еще время.

Через минуту, видя, что Рёске вновь принялся за еду, Стоун произнес по-немецки, обращаясь ко всем сразу – кто его мог слышать:

– А вам, господа, я хочу сказать, что сожалею, что вам пришлось увидеть и услышать всё это. Я никак не предполагал, что мой первый завтрак в лагере пройдёт таким образом.

И сев за стол, принялся за трапезу.

После завтрака, улучив минутку, Кох тихо сказал Стоуну:

– Питер, хотел вас предупредить, чтобы вы были поосторожнее с Рёске. У него погибли все вожаки и ему теперь не за кем идти. Как бешеному волку, оставшемуся без стаи. И он сейчас готов свалить все свои проблемы на первого встречного. А в качестве мишени выбрал именно вас.

– Но почему? Считает, что я виноват в том, что он оказался здесь? А ведь ему следовало бы винить в этом тех, кому он был так фанатично предан.

– Или хотя бы русских, – согласился Кох. – Но ведь они для него теперь недосягаемы, а вы рядом. Один и без защиты.

– Я всё-таки хотел бы переговорить с ним, объясниться.

– Не советую, не поможет, – сказал Кох. – Он до самозабвения уверен, что вы его смертельный враг и ненавидите немцев.

– Это не так, – отозвался Стоун после некоторого молчания. – В моей семье не было злобы и враждебности, мой отец не учил меня ненавидеть кого-либо. Он учил меня другому: любить Англию, Британию.

Красногорский лагерь, 23 мая 1945 года, вечер

Перед сном было свободное время, и многие заключенные прогуливались возле своих бараков, разбившись на группки, либо в молчаливом одиночестве. Стоун, Кох и Шнитке составили «свою» троицу и вели тихую и неторопливую беседу. Ознакомительную, так сказать. Но она несла в себе еще и тяжесть воспоминаний. Хотелось расслабиться после долгого замкнутого в себе вынужденного молчания. Скоро должен был зазвонить колокол, означающий сигнал к отбою.

В бараке поговорить бы не удалось. Кто-нибудь рядышком мог притворяться спящим, подслушивать. Доносчиков всюду хватает. Но если это было и так, то навряд ли он мог услышать что-либо тайное, запрещенное или опасное для советской власти. Впрочем, порой достаточно любой мелочи. А чтобы мысли заключенных шли в правильном направлении, в каждом бараке в проходе на тумбочках дежурными были заботливо разложены газеты, издававшиеся антифашистским Национальным комитетом «Свободная Германия». Таково было лагерное правило. Пусть просвещаются и перековываются.

А тихий разговор у этой троицы шел об Арденнской операции, в которой все они принимали непосредственное участие, правда, по разные стороны фронта. Двое – против одного. Как во время сражений. А это и было, в какой-то степени, «бессильное продолжение войны».

– Согласитесь, что сильнейший удар Вермахт нанес по англосаксам между 44-м и 45-м годами, – доказывал Шнитке. – И вы еще могли проиграть эту войну. Вы в Арденнах, и русские на Балатоне!

– Я так не думаю, – возразил Кох. – Мы были обречены изначально.

– Это другое, а я говорю именно о той операции. По-своему гениальной. Как только у Гитлера мозгов хватило.

– Не спорю, это был самый мощный удар по союзникам, – кивнул Стоун. – Ваше наступление оказалось для нас полным сюрпризом. Замысел, действительно, смелый, хотя и авантюрный. На третий день боев – 19 декабря – вы вплотную подошли к огромному складу горючего около Ставело.

– А это более десяти тысяч тонн, – вставил Кох.

– Упустили инициативу, – вставил Шнитке. – Я не большой стратег, но, даже рядовому солдату ясно, что после высадки в Нормандии, когда в конце 1944 года вы приближались к Рейну, повели себя пассивно. Похоже, вы рассчитывали на быструю капитуляцию Германии, или на сепаратный мир с нами, что тоже вероятно.

– Конечно, подобное за спиной России вызвало бы в мире бурю протестов и возмущения, но ваши боссы всегда умели произносить успокоительные речи для народа. Вот только Сталин не поверил бы ни Черчиллю, ни Рузвельту, – продолжал Кох. – Правда и то, что Рейх отнюдь не собирался еще сдаваться. И фельдмаршал Рундштедт 16 декабря 1944 года нанес удар в направлении на Льеж. Фронт англосаксов вскрыли очень быстро, и мы готовились к полной ликвидации его северного крыла.

– Сепаратный мир с нами, англичанами!? После бомбежек Лондона и других городов? Потом еще и ракетами Фау!? Это невозможно, ни при каких обстоятельствах. И с американцами он вряд ли мог быть реализован.

– Я скажу, как очевидец, – вставил Кох. – Картина была ужасной, напоминала полный разгром.

– Это правда, – признался Стоун. – В Северной Франции слабо, но в Бельгии вы нас немного потрепали, Вермахт показал себя с лучшей стороны. Скажу, как очевидец. В тот вечер 16 декабря все было, как обычно. 75 тысяч союзных солдат и офицеров от Эхтернаха до Моншау отошли ко сну. А ночью началось светопреставление. Вы начали наступление при массированной поддержке Ваффен-СС – я такого еще не видел. Это был шаг отчаяния, как будто надеялись на чудо. В среде солдат была даже паника, я такого не ожидал.

– Наши танковые войска, участником которых я был, прорвали вашу линию обороны в пятьдесят километров. И пехота, «во главе» с нашим доблестным унтер-офицером Гансом Шнитке, хлынула в этот прорыв, как вода во взорванную плотину. И по всем дорогам, ведущим на запад, вы бежали, сломя голову.

Немного помолчав, Стоун произнес:

– Это было тактическое отступление, временное. Мы ценим жизни наших солдат, и победа любой ценой не является нашим главным принципом. Ведь потом все изменилось. Авиация начала наносить бомбовые удары по вашим войскам и коммуникациям.

– У нас катастрофически не хватало горючего, наступление иссякало, и погода сыграла на вашей стороне.

– Это Промысел Божий, только и всего, – подытожил Стоун.

Они помолчали.

– А настоящий перелом я почувствовал только в апреле – моральный перелом, – констатировал Кох. – Фитиль погас, и ратная работа закончилась. Но для того, чтобы это стало фактом, вовсе необязательно воевать до последнего дня войны. А порой – и после него. Как артиллерист Фридрих Рёске.

– А ведь если бы не русское наступление – катиться бы союзникам от Арденн до Парижа и дальше, – добавил Шнитке. – В море бы их не сбросили, но вряд ли союзники смогли бы тогда продвинуться в Германии так далеко, как они продвинулись.

Потом, когда тема Арденн иссякла, унтер-офицер спросил:

– Ну, и как вам в новой обители?

– Зловонно, как говорит Питер, – коротко охарактеризовал Кох. И добавил: – Впрочем, быт как быт. Тяжко, правда. Я вздрогнул, когда зазвонил колокол. Теперь он будет нас будить, призывать к трапезе, сообщать о начале рабочего дня, напоминать об отбое. И всегда по его сигналу мы аккуратно построимся внутри казармы или на плацу.

– Вестник лагерной сутолоки, – сказал Стоун.

– Верно, – согласился Кох. – А вскоре мы начнем относиться к колокольному звону, как к условному рефлексу и выделять слюну. Мы ведь приучены к дисциплине. И это нас спасает.

– Рихард прав, колокол – это порядок, а без порядка мы, немцы, словно младенцы без матери, – вставил Шнитке. – К вам, Питер, это не относится… Но и вы скоро приспособитесь. Кстати, я узнал, что в библиотеке есть очень ценный человек – Хендрикс. Может достать зубной порошок, консервы… Правда, только по воскресеньям.

– Что еще может этот человек? – поинтересовался Кох.

– Не знаю, но думаю, что много, так говорят старожилы. В каждом лагере или тюрьме есть такой человек. Умелый. Его обязанности – снабжать из воздуха людей самыми элементарными и необходимыми вещами в любых условиях.

– Фокусник, одним словом. Тогда надо с ним познакомиться, он действительно может быть нужен.

– Вот, и я о том же. В воскресенье пойдем.

Глядя на облепивших ветви деревьев птиц, Питер Стоун вдруг произнес:

– А вороны здесь те же, что и повсюду. Идут по следу, как у Эдгара По в его знаменитой поэме!

Never more, – согласился начитанный Кох.

– Они мне напоминают эсэсовцев среди других птиц. Не только черным цветом, но и повадками, хотя здесь у них другой окрас.

Стоун хотел добавить, что, как и героя этой загадочной поэмы американского классика-мистика преследовал черный ворон, каркая всякий раз: «Больше никогда!», так и за ним с некоторых пор неотступно следует вещая птица, убитая им из винчестера много лет назад в родовом поместье в Ричмонде. Той самой, из которой потом таксидермист сделал чучело по воле Джесси Оуэнса. И пришло это ощущение с началом войны с Гитлером. Почему? Неужели наличие и проявление потусторонних сил напоминают людям, что жить надо по-другому, а значит, все их земные дела находятся под пристальным вниманием. Так или иначе, но природа заставляет задуматься человека о том, что в жизни всё не так просто, как кажется, на первый взгляд.

Но Стоун выбросил эти мистические мысли из головы. А тем более не стал их высказывать вслух. Это было бы недопустимо. Всё равно, что жаловаться вчерашним врагам на какой-то фантом, призрак, демонстрируя малодушие. Нет, англичанину это непозволительно. Аристократу тем более. А тайные мысли пусть и остаются наедине с ним, в его сокровенном уголке сознания. И если рассуждать здраво, всё это лишь тяготы неволи, когда ты порой опираешься не на трезвый рассудок и реальность мира, а ищешь утешение в потустороннем и зыбком, словно больше неоткуда взять силы.

Однако всегда существуют какие-то знаки, от которых нельзя отмахиваться. Возможно, это и есть главный путеводитель в нашей жизни. И нужно лишь приложить усилия, чтобы понять то, что предсказывает судьба. Но с кем здесь поговорить об этом? О таком предмете, как область сверхъестественного и мистического в жизни человека? Теме сложной, загадочной, таинственной… Разве что с Кохом… Ведь рано или поздно каждый серьезный, задумывающийся о смысле мироздания и бытия человек, приходит к ней, пытается постигнуть всё необычное и не поддающееся обыденному разуму. А кроме Эдгара По, есть и Оскар Уайльд с его «Портретом Дориана Грея», русский Гоголь и многие другие писатели, собравшие в своих произведениях немало случаев проявления загадочного и необъяснимого?

– К черту ворона! – Просто сказал Стоун. И потер лоб, словно выбрасывая из себя все эти мысли.

А Рихард Кох, который, несомненно, представлял здесь одну из редких интеллектуальных фигур, пристально посмотрел на него и произнес, как бы угадывая то, о чем он думал:

– А вы знаете, что еще в Средние века в единственном экземпляре существовал трактат некоего Фомы Эвбия «Пустая опочивальня черного ворона», запрещенный Ватиканом и хранящийся предположительно где-то в его сверхсекретных архивах? Его еще безрезультатно искали адепты Гитлера. Но так и не нашли.

– Вы к чему это?

– К тому, что не только Эдгар По обострил наше внимание к этой породе птиц. В том трактате, возможно, открыты многие тайны сверхъестественного. Эта тема до того сложная, что никакому научному объяснению не подлежит. Но у нас еще будет время поговорить об этом. А в конце концов, сама человеческая жизнь – это уже настоящее чудо. И если уж человек родился, то должен жить по человеческим законам и не превращаться своими действиями и делами в чёрта.

– Согласен.

Они помолчали. А Шнитке напоследок неожиданно спросил:

– Питер, вы женаты? Дети есть?

Ответа не последовало. Унтер-офицер деликатно не стал настаивать.

Тут как раз и начал бить колокол, а зловещий звон его стал разноситься по всему лагерю.

Англия, Оксфорд, 3 сентября 1939 года, день⁵

В одном из читальных залов Бодлианской библиотеки, уступавшей по фондам и значению лишь Британской, Мери и Питер проводили большую часть свободного времени. И дело даже не столько в том, что нужные для учёбы книги забрать с собой было невозможно – ими разрешалось пользоваться только здесь, их манили тишина и уединение. Не могли, что ли, насладиться этими благодатными дарами у себя дома, в Южном Ричмонде, как законные муж и жена? Но тут было их излюбленное место, среди шороха страниц и шепота любви. Молодежная жизнь в Оксфорде, дословный перевод которого «бычий брод», кипела всегда, но здесь она выпускала пар. Быки, переходящие через реку знаний, умолкали…

Другим их счастливым местом была Кларендонская лаборатория. Там они ничего не делали, даже не целовались, просто внимательно и чуть робко, сидели, держась за руки, и прислушивались к негромкому электрическому колокольчику, который безустанно благовестит с 1840 года. Почти сто лет. Для Питера и Мери это был голос вечности. Сакральный звон, обещавший то одно, то другое, то третье. Надо было лишь вслушаться, понять и предугадать будущее.

Никто точно не знал, как именно он устроен, этот загадочный колокольчик. Физики поясняли, что он работает на принципе электростатики, и для его бесперебойной работы требуется лишь небольшое количество энергии. А силовые компоненты питания для звенящего устройства были установлены еще при его сборке и герметично залиты расплавленным затвердевшим веществом. С тех пор агрегат никто не трогал, не вскрывал, хотя желающих посмотреть, что там происходит внутри, было много. Питер и Мери также трепетно относились к его звукам и обсуждали работу самого длительного механического элемента в истории, и понять принцип его работы им было крайне интересно и любопытно.

Вот здесь, возле Кларендонской лаборатории их и разыскал Джесси Оуэнс. Одет он был, как и большинство студентов, включая Мери и Питера, в академическую мантию – оксфордский «мешок». Только шарфики у всех разные, по цвету колледжа. У Джесси – медицинский, у них – гуманитарный.

– Бежим скорее, король будет говорить. По радио. Через пять минут начнет.

– А что случилось? – Встревожилась Мери.

– Как, вы ничего не знаете? Вот уж точно говорят: любовь сильнее смерти.

К репродуктору в холле, где собралась масса студентов и преподавателей, они успели вовремя. Как раз прозвучали первые слова Георга VI-го:

– «В этот суровый час, быть может, судьбоносный в нашей истории, я обращаюсь ко всем и каждому из моих подданных в метрополии и в доминионах. Я обращаюсь преисполненный глубоким чувством к каждому из вас, как будто бы переступил ваш порог, и лично говорю с вами.»

В холле наступила тишина, хотя до этого кое-где еще и перешептывались.

– «Многие из вас уже во второй раз услышат сообщение о войне. Снова и снова мы пытались прийти к мирному решению, преодолев противоречия между нашим народом и теми, кто теперь стал нашим недругом. Но все усилия оказались напрасны. Мы были втянуты в серьезный конфликт, и наши принципы обязали нас принять брошенный вызов, ибо торжество зла стало бы фатальным для цивилизованного порядка во всем мире.»

Питер нашел руку Мери и сжал её ладонь в своих пальцах.

– «Это зло, не прикрытое никакой личиной, оно признает законной примитивную доктрину, что сила всегда права. Во имя сохранения всего, что нам дорого, мы считаем недопустимой саму возможность отвергнуть этот вызов. И во имя этой высокой цели, я сейчас призываю мой народ здесь, дома, и мой народ далеко за морем, считать эту волю своей собственной.»

Джесси что-то шепнул на ухо Питеру, но тот не расслышал.

– «Я прошу всех сохранять единство и выдержку, и спокойствие в этот час испытаний. Задача эта нелегка, впереди у нас горькие дни и война сейчас выйдет далеко за поля сражений, но мы должны поступить так, как считаем правильно и благоговейно вручить нашу судьбу в руки Господа. Если все как один, мы станем твердо двигаться по этому пути, тогда с божьей помощью мы одержим победу! Да благословит и сохранит Он нас всех».

После нескольких минут сурового молчания, студенты и преподаватели стали расходится. Теперь они громко переговаривались, обсуждая не только речь своего короля, но и предстоящую войну. Новость не была столь неожиданной, не рухнула на головы внезапно, как гром среди ясного неба. Еще в августе был издан королевский «Акт о чрезвычайных полномочиях», который предоставлял правительству расширенный карт-бланш на время войны. А первого сентября английский король подписал «Указ о мобилизации армии, авиации и военно-морского флота».

Чуть позже полномочия правительства были ещё больше расширены: оно получило право вводить чрезвычайное положение, запрещать забастовки, стачки, демонстрации протеста и массовые шествия. А также заключать в тюрьму на неограниченное время без объяснения причин любого иностранца, проживающего на территории королевства. Эта мера была направлена, главным образом, против граждан тех стран, которые находились в состоянии войны с Великобританией. И, разумеется, все доминионы практически тотчас же последовали её примеру, иногда опережая метрополию в принятии судьбоносных решений. К примеру, Канада опередила Великобританию в объявлении войны Японии, а вице-король принял решение за всю Индию, ни с кем не посоветовавшись. По сути дела, вся Британская империя и Британское Содружество наций, от острова Вознесения до Фолклендских островов, присоединились к метрополии. И только Ирландия, совсем недавно получившая независимость, объявила нейтралитет, хотя в течении всей войны её посольство в Берлине продолжало представлять интересы короля Георга VI. Нет, видимо, необходимости добавлять, что ирландцы и англичане всегда жили как кошки с собаками…

Питер, Мери и Джесси вышли наружу и выбрали свободную скамейку перед колледжем и тесно уселись на ней.

– Ну что? – Спросил ворчун, потрясая пачкой свежих газет. – Читайте. «Вчера английское правительство поручило своему послу в Берлине Гендерсону ультимативно потребовать от Германии прекращения военных действий в Польше и отвода германских войск. Выполняя эти инструкции, Гендерсон вручил 3 сентября ультиматум Германии. Английская нота гласит: «Наступление Германии на Польшу продолжается. Вследствие этого имею честь сообщить Вам, что если сегодня до 11.00 часов по английскому времени правительству Его Величества в Лондоне не поступит удовлетворительный ответ, то начиная с указанного часа, оба государства будут находиться в состоянии войны». Теперь повоюем? А я что вам говорил? А ты, Мери, всё возражала: «не будет, не будет»!

– Знаете, что я вам скажу? Теперь Георг VI станет символом нации, – отозвалась она. – А как хорошо говорил, хоть и медленно, но все четко и ясно! Превосходно и ни одного лишнего слова.

– И ведь совсем не заикался, – заметил Питер.

Некоторое время они молчали. Потом Джесси сказал:

– Война с Польшей идет уже третий день, а мы всё тянем. Немцы вовсю бомбят Варшаву, Краков, Данциг…

– А я вот что думаю: война не будет представлять для нас реальной опасности, – произнес Питер. И начал рассуждать вслух: – Почему? Отвечу. Гитлер не захочет воевать с нами всерьез. Британия ему не по зубам. Да, Польша, скорее всего, будет разгромлена. Но в большой политике свои законы. И это всего лишь взаимное маневрирование Гитлера и Чемберлена для получения выгодных позиций при заключении разумного компромисса.

– Между кем и кем? – возразил Джесси. – Компромисс с этим скорбным? Ты говоришь, как наш шизоидный Освальд Мосли. Это на тебя Мери так влияет, она всегда была за Невиля Чемберлена. Это он ей обещал «вечный мир на целые поколения». А что вышло? Нет, Черчилля надо звать в премьеры, только его.

– В тебе говорит пролетарий, – огрызнулся Питер. – Лишь бы повоевать. Да аристократов под гильотину пустить. А у нас, между прочим, семья. Я о Мери должен думать, прежде всего. И о будущем ребенке. Но воевать, конечно, пойду.

– Идиот он, твой Мосли! Геббельс с Гитлером лично поздравляли его на свадьбе и пили с ним на брудершафт. Джесси грустно вздохнул, но после паузы спросил Мери: – Ты беременна?

Мери только слегка кивнула головой. Тема не подлежала обсуждению.

– Ну и хорошо. Ладно, поглядите, что пишет в сегодняшней «Daily Mail» ваш Чемберлен, – он раскрыл свернутую газету и зачитал: – «Мы стремимся создать новую Европу, новую не в смысле перекройки старых карт и границ в соответствии с волей победителей, а в том смысле, чтобы Европа была проникнута новым духом и чтобы все населяющие её нации подходили к существующим между ними трудностям с чувством доброй воли и взаимной терпимости». Это слова Гитлера, только наоборот. А суть одна.

– Чемберлен меня тоже раздражает, и его пустые ничего не значащие слова, – согласился Питер. – Но у нас есть король. И он хорошо сказал в своем радиообращении, твердо и ясно: «это судьбоносный час нашей империи, надо сохранять единство и выдержку, мы одержим победу и да благословит нас Господь!» Тут Мери права. Это сейчас символ нации. С ним – победим!