Читать книгу: «Беседы с дочерью об экономике»

Γιάνης Βαρουφάκης

ΜΙΛΏΝΤΑΣ ΣΤΗΝ ΚΌΡΗ ΜΟΥ ΓΙΑ ΤΗΝ ΟΙΚΟΝΟΜΊΑ

Εκδόσεις Πατάκη

Переводчик благодарит Тавифу Маркову (11 лет) за большой труд по редактированию перевода

Перевод – Александр Марков

Copyright © S. Patakis S.A. & Yanis Varoufakis Athens 2013

© Марков А., перевод, 2018

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2018

* * *

Предисловие

Эта книга обязана своим появлением просьбе издателя, Елены Патаки. Ей потребовался понятный любому подростку рассказ об экономике.

Я всегда думал, что если ты не можешь объяснить важнейшие экономические вопросы понятным подросткам языком, значит, ты сам их не понимаешь. В наше время экономический кризис стал главным вопросом, который всех волнует, и все говорят только о нем. Наше общество поляризовано. Поэтому просьба Елены стала для меня настоящим вызовом. Я ей сразу ответил: «Постараюсь написать такой текст». Если он удастся, наверное, он будет полезен и другим читателям, включая мою жену Данаю Страту и ее детей Никола и Эсмеральду Монферрату, и они сразу захотят его прочесть. Теперь книга издана, и любой может судить, удалась она или нет.

Мой положительный ответ на предложение Елены был обязан и другому обстоятельству моей жизни. Мне не так часто удается видеться с дочерью от первого брака, к которой обращены эти беседы: она живет в Австралии; и мы вместе считаем дни до каникул, когда она может приехать хотя бы на несколько дней, – чтобы потом опять месяцами не видеться. Когда я писал эту книгу и обдумывал, какие возражения на какие слова выдвинет мне дочь, я чувствовал, что она рядом. Она самый строгий мой критик, – и поэтому, надеюсь, я смог изложить вопросы как можно яснее, без лишних слов. Еще я задумался и о том, что эта книга, и это меня особо радовало, поможет ей лучше говорить по-гречески: ведь в Австралии она говорит и читает только по-английски.

Что до содержания, я решил не останавливаться на греческой повседневности последних печальных лет – на всех этих меморандумах, нищете, позоре, на всем, что мы переживаем с 2010 года. Я сосредоточился на больших вопросах большой экономики, которые касаются каждого из нас. Читатель сможет под другим углом посмотреть на продолжающееся разрушение нашей греческой экономики и понять, почему наши власти упорно отказываются принять необходимые меры, которые бы очень помогли Греции, Европе и всему миру.

Предисловие к русскому изданию

Я начал заниматься экономической теорией в 1970-е годы, когда верх над прочими убеждениями взяла новая идеология. Большинство ее знают и узнают под названием «неолиберализм». Жизнь на Западе необратимо поменялась, когда в Британии, где я тогда учился, Маргарет Тэтчер и в США – Рональд Рейган во всеуслышанье объявили о новой форме совершенно уже необузданного капитализма, постоянно усиливающего финансовый капитал (банковский сектор, хеджирование сделок, страхование предприятий и т. д.) и подрывающего при этом одновременно наемный труд и промышленный капитал. Я наблюдал за этими переменами одновременно с интересом и с испугом: новая идеология капиталистического режима, неолиберализм, имела не больше общего со старым капитализмом, чем прежний марксизм – с тем, что построили в Советском Союзе: а именно ничего!

Исчезновение красного флага над Кремлем в декабре 1991 года совпало с глобальной победой неолиберализма и концом марксизма. Не изменилось только одно: новая идеология, как и все господствующие идеологии, пестовалась новым правящим классом с целью легитимировать свои действия и свою политику. Настоящей целью было, конечно, продвижение интересов новых правителей – точно так же как правившие в СССР подмяли под себя и исказили марксизм, оправдывая им любые свои действия. Другими словами, экономическая теория просто скрывала интересы людей, «кто кого опередит», по бессмертному выражению Ленина. Более того, так называемые экономические эксперты устремились учить народ России, как все устроено в экономике «на самом деле», выступая от имени науки как от своего собственного.

Дорогой читатель! Эта маленькая книга создана из убеждения, что экономика – слишком важная вещь, чтобы доверять ее экономистам, вне зависимости, работают ли они на советскую власть или представляют интересы корпораций и различных олигархов. В этом смысле эта работа совсем не похожа на привычную научно-популярную литературу, пересказывающую достижения ученых.

Конечно, если нам нужно соорудить мост, лучше предоставить это дело знатокам – инженерам. Если нам нужна хирургическая операция, мы обращаемся к профессионалу. Да и вообще научно-популярная литература важна в вышедшем из берегов мире, где президент США начал открытую войну против науки, а наши дети зевают на научных лекциях, предпочитая нездоровую атмосферу бизнес-курсов, тренингов и разных воркшопов по пиару. Поэтому широкое признание науки – прекрасная защита научного сообщества, без экспертизы которого общество не выживет.

Я давно преподаю экономику и всегда считал, что если ты не можешь объяснить экономику, чтобы молодежь все поняла, то значит, ты сам ничего в ней не понимаешь. Со временем я понял и другое утешительное противоречие, лежащее в основе моей профессии, которое только подтвердило мое начальное убеждение: Чем научнее наши модели экономики, тем меньше отношения они имеют к действительно существующей экономике.

Итак, в экономике все не так, как в физике, инженерном деле и других позитивных науках, где чем изощреннее становится научное знание, тем лучше мы понимаем, как действительно устроена природа. Вот почему я убежден, что экономика – слишком важное дело, чтобы отдавать его на откуп «экспертам»-экономистам. Вот почему книга ведет читателей в противоположном направлении, чем популяризация науки, – она побуждает каждого из вас, читатели, взять экономику в свои руки. Мы должны научиться понимать хотя бы то, почему самозваные «эксперты» по экономике (называющие себя учеными-экономистами) всегда ошибаются!

Отнять у изолгавшихся экспертов их бизнес, право авторитетным тоном говорить об экономике – предварительное условие общественного благополучия и настоящей демократии. Подъем и спад экономики определяет нашу жизнь, воздействие экономики превращает демократию в розыгрыш, экономика лезет нам в душу, создавая за нас наши надежды и чаяния. Поэтому лучше держаться подальше от экономистов, а иначе все наши решения будут продиктованы только их прихотями.

Может быть, власть экспертов над нашими телами и душами была бы мягкой и более-менее приемлемой диктатурой, если бы они действительно лучше других разбирались в своем предмете. Но они ничего не понимают в экономике! Они лукавые, а иногда благонамеренные, но искренне заблуждающиеся люди – их объединяет то, что самоназначенный статус экспертов служит их личной выгоде. Они – сегодняшний извод монахов, богословов, кардиналов, испанских инквизиторов или революционных комиссаров, которые претендуют на прямую связь с божеством и на монопольное владение мудростью. Небезопасно вступать с ними в спор, но эта книга опасна для них.

Чтобы книга стала такой – небольшой, но опасной, – я выбрал простую стратегию: написать книгу как объяснение экономики для Ксении, моей тринадцатилетней дочери, без всяких умных слов, без ссылок на «авторитетных экспертов», без любых – измов (капитализм, социализм, коммунизм). Надеюсь, читатель, что она послужит и твоей пользе.

Глава 1
Как возникло неравенство?

Почему австралийские аборигены не вторглись в Англию?

Все младенцы рождаются на свет голыми. Весьма скоро некоторые уже ходят в самых дорогих и прекрасных платьях, купленных в лучших бутиках, хотя большинство довольствуется ношеными одежками и тряпками. Когда дети подрастают, первые, которых мало, воротят взгляд, когда родственники и друзья дарят им одежду (им нужны совсем другие подарки!), а вторые, которых очень много, мечтают, когда же, в один прекрасный день, они пойдут в школу не в дырявых ботинках.

Это только одно из проявлений неравенства, царящего в нашем мире. Мы больше слышим о неравенстве, чем видим его: ведь вместе с тобой в школу не ходят, к сожалению, дети, приговоренные к нищете, подвергнутые унижениям, а во всем мире таких подавляющее большинство. Ты знаешь хотя бы на словах, что большинство детей в мире живут не как ты и твои одноклассники. Недавно ты спросила меня: «Откуда взялось такое неравенство?» Но мой ответ не удовлетворил даже меня самого. Поэтому давай, я еще раз попытаюсь ответить на этот вопрос, который мучает и меня самого.

Сейчас ты живешь и растешь в Австралии, и на уроках в твоей сиднейской школе вам много рассказывали об аборигенах, как их преследовали, как уничтожали их культуру, как белые британцы переселяли их и лишали всяких прав два века, в какой нищете, к нашему стыду, они до сих пор живут. Но при этом никто не задал вопрос, почему британцы вторглись в Австралию, захватили всю землю и все имущество аборигенов, уничтожили весь их мир, почему было не наоборот? Почему не могло быть такого, что войска аборигенов высадились в Дувре, марш-броском дошли до Лондона и перебили всех англичан, осмелившихся выйти им навстречу? Уверен, что в вашей школе ни одному учителю даже в голову такой вопрос не придет.

Но этот вопрос задать надо. Если мы поторопимся с ответом, то будем и впредь ошибочно считать, что европейцы всегда были умнее и способнее. Но и другой ответ, что аборигены были всегда добрыми и просто не захотели быть жестокими колонизаторами, тоже никуда не годится. Ведь они смогли бы стать колонизаторами, только если бы построили большие морские суда, изобрели современное оружие и высадились на побережье Англии войском, достаточным для полной победы над англичанами. Можно было бы судить, что они добрые, если бы они не обратили англичан в рабство, не разграбили бы графство Сассекс, графство Суррей, графство Кент.

Чтобы ответить на заданный вопрос, нужно разобраться, откуда появилось неравенство между народами? Неужели одни народы умнее, а другие глупее? А если дело не в происхождении или генетике, почему в нашем городе не встретишь такую нищету, как на любой улице Таиланда?

Рынок и экономика – разные вещи

В обществе, в котором ты растешь, все по ошибке сводят экономику к работе рынка. Но что такое рынок? Это место, где происходит обмен. В супермаркете мы заполняем тележку товарами и «меняем» на деньги, которые потом обменяют на другие товары те, кто их заработает (это может быть владелец супермаркета, а может быть работник, получающий от него часть денег). Если бы денег не существовало, нам пришлось бы отдать продавцу что-то из нашего имущества. Итак, ты поняла, что рынок – место, где происходит обмен. В наши дни рынок бывает и цифровым: скажем, ты меня просишь покупать тебе приложения на iTunes и книги на Amazon.

Рынки существовали еще тогда, когда люди жили на деревьях и не умели пахать землю. Наш далекий предок принес соседу банан, потребовав за него яблоко, – это был обмен. Это уже был самый простой рынок: один банан стоил одно яблоко, и наоборот. Но это еще была не экономика. Чтобы возникла настоящая экономика, нужно было создать производство, а не просто охотиться, рыбачить или собирать бананы.

Два больших скачка: речь и избыток

Примерно 82 тысячи лет назад человечество совершило первый большой скачок. Люди научились употреблять голосовые связки не только для того, чтобы кричать, но и чтобы разговаривать. Через 70 тысяч лет после этого человечество совершило второй большой скачок. Люди научились обрабатывать землю. Речь и производство пищи, а не просто крик и не просто употребление даров природы, и создали то, что мы сейчас называем экономикой.

Через 12 тысячелетий после изобретения земледелия, мы можем сказать, что тогда произошло. Человек впервые перестал полагаться на природу с ее дарами, но научился, прилагая усилия, самостоятельно производить нужные ему вещи. Был ли человек этому рад? Конечно, нет. Единственное, что заставило человека возделывать землю – страх голода. Человек истребил многих диких зверей и птиц, на которых привык охотиться, устраивая ловушки и силки, а плодов деревьев не хватало для пропитания всех людей. Поэтому и пришлось изобретать обработку земли.

Нельзя сказать, что это был наш выбор – развивать технологии. Наоборот, технологии, земледельческая экономика создала нас самих! Благодаря земледелию сразу изменилось общество. Производство продуктов создало главный элемент настоящей экономики – избыток. Что такое избыток? Это продукт, которого хватает не только для пропитания и для нового посева («вклад» в землю), но и про запас. Его можно собрать и сохранить на будущее, скажем, сохранить зерно на случай неурожая или засухи. А можно это зерно высадить, в надежде собрать еще больший урожай, чтобы еще больше пополнить запасы. Так растет избыток.

Обрати внимание на две вещи. Прежде всего, охота, рыбная ловля или собирательство не могут создать избытка – выловленная рыба, пойманный заяц и собранные бананы скоро испортятся и сгниют. А вот пшеница, кукуруза, рис, ячмень сохранятся. Затем, производство сельскохозяйственной продукции произвело на свет все чудеса общественной жизни: письменность, долги, деньги, государства, войска, жрецов, бюрократию, технику и технологии и даже некое подобие биохимических войн. Но обо всем по порядку.

Письмо

Археологи сообщают нам, что первая форма письменности возникла в Месопотамии. И что там записывали? Записывали количество зерна, которое каждый земледелец сдал в общие закрома (амбар, зернохранилище). В чем смысл? Одному землепашцу трудно построить себе хранилище, чтобы держать излишки. Лучше всем вместе соорудить общие склады, находящиеся под надзором распорядителя, чтобы каждый земледелец хранил там урожай. Но подобная организация хранения требовала, чтобы всем было видно, что, например, милостивый государь Набух положил столько-то тогдашних килограммов (или других мер веса) в амбар, ведь не будешь каждый раз ходить и пересчитывать. Действительно, письменность и была изобретена для того, чтобы вести всем понятный учет, чтобы можно было предъявить, сколько чего положено в общие закрома. Неудивительно тогда, что общества, не нуждавшиеся в развитии земледелия, довольствовавшиеся охотой и собирательством, как общества австралийских аборигенов или коренных жителей Северной Америки, добились больших успехов в живописи и музыке, но даже не стали изобретать письменность.

Долги и деньги

Учетная запись количества продуктов, например зерна, принадлежащего нашему любезному другу Набуху, и легла в основу и долговых расписок, и денег. Мы знаем, опять же благодаря археологическим открытиям, что многим работникам платили черепками, на которых были написаны числа – указание, сколько зерна начальник должен им будет выдать за работу. Зерно, в указанном количестве, может быть, еще и не было произведено, поэтому эти черепки по сути были долговой распиской начальника перед работником. Одновременно они стали первой формой денег: работники на эти черепки покупали друг у друга продукты.

Интереснее всего, что именно возникло с появлением металлических денег. Многие исследователи думают, что металлические монеты были созданы, чтобы быть надежнее в употреблении, не изнашиваться, проходя через множество рук. Но это не всегда было так. Например, в Месопотамии металлические деньги были просто формой записи, единицей учета, сколько зерна надлежит выдать; при этом монеты могли быть не выпущены, а только обозначены в записи! Поэтому мы можем предположить, что с какого-то момента запись прав собственности на зерно, хранящееся в общих закромах, приняла форму металлических монет. Мы не случайно употребили слова форма и единица. Действительно, делалась запись, что господин Набух получит зерно ценою в три металлических монеты – но самое смешное, что этих монет никто не видел. Их никто еще не чеканил, или чеканили изредка – регулярный выпуск монеты датируется несколькими столетиями позже – а если эти монеты и существовали, это были тяжелые железные болванки, которые было трудно носить с собой. Итак, сделки по излишкам урожая совершались не с помощью монет, а «в форме монет», образно или символически. А значит, эти названные символические единицы получили доверие, или как мы называем это по-латыни кредит, от латинского credere – веровать: люди поверили в то, что эти условные единицы имеют покупательную способность, и что можно работать за эти единицы.

Но чтобы такая вера стала действенной, должна была заявить о себе та неведомая сила, которую мы сейчас называем властью. Власть – это форма и формула закона, переживающая каждого отдельного начальника. Благодаря этой формуле каждый знает, что ему в урочное время выдадут положенную, принадлежащую ему часть урожая.

Власть, бюрократия, армия

Итак, в одном ряду идут долг, деньги, кредит и власть. Без записи долга невозможно правильно распределить излишек урожая. Но чтобы обозначить этот долг, нужны деньги. А чтобы деньги обладали ценностью, нужна власть, устанавливающая те законы, по которым деньги заслуживают доверия.

Власть существует только при условии, что она забирает часть излишков, потому что власть нуждается в бюрократии и в средствах наведения порядка. Например, власть учреждает суды, занимающиеся тяжбами вокруг долга в случае, если заимодавец и должник не могут договориться, как должен быть выплачен долг. Также нужна полиция, для защиты прав частной собственности. Наконец, нужны те, кто будет всем управлять, начальники, и начальники всегда требуют (пока мы не обсуждаем, хорошо это или плохо) для себя высокого уровня жизни. Чтобы все это работало, нужен довольно большой излишек, чтобы прокормить всех названных людей, не работающих в поле. Без излишка невозможно также собрать и обучить армию. А без хорошей армии никакие полномочия начальства, и вообще никакая власть не может долго существовать, потому что иначе большая часть страны и населения, достанутся соседям-завоевателям.

Жрецы

Все государства, возникшие из сельскохозяйственных обществ, весьма несправедливо распределяли излишки. Как нам расскажет любой историк, больше всего доставалось тем, кто сильнее, кто влиятельнее, у кого больше оружия. Но сколь бы ни были сильны эти люди, и как бы много у них ни было власти, они не могли противостоять подавляющему большинству обездоленных земледельцев, которые, если бы смогли договориться, за несколько часов не оставили бы камня на камне от угнетающего порядка.

Как же удавалось властителям осуществлять власть вопреки воле большинства, распределяя излишки в свою пользу, а не в пользу других? Очень просто: они разработали систему идей, которая убедила подданных в законности их власти. Они имеют право на излишки, потому что они благородны и мудры, потому что они избранники, само небо их избрало для того, чтобы распоряжаться земными делами, потому что милостивые боги так решили.

Если бы не этот новый закон, не эта, как мы говорим, господствующая идеология, начальники не смогли бы связать с собой надежду всего населения. Кто бы их стал почитать только за то, что они есть? Другое дело, если рядом с начальником стоит полномочный представитель богов и от имени богов утверждает его власть.

Пока земледельцы просто выращивали урожай, до изобретения аграрной экономики, они и не думали, что общество может быть как-то организовано. Но как только власть утвердила себя как переживающая целые поколения и века, полностью сохраняющая свою форму после смерти правителя, тут же понадобилась идеология: возникло жречество, сообщавшее откровения богов и совершавшее действа, которые утверждали непрерывность бытия этого общества, незыблемость его святынь и несомненность полномочий начальника. Возникновение религии нельзя объяснить только страхом смерти: если бы не существовало больших излишков урожая, тогда бы и не возникло пышного жречества, которое ничего не производит, а живет только на излишки.

Технология

Человеческий ум совершил несколько технологических революций еще до появления земледелия: человек овладел огнем и научился обрабатывать металлы явно до того, как стал обрабатывать землю мотыгой. Но производство сельскохозяйственной продукции дало огромный толчок развитию технологий, иначе и быть не могло. Прежде всего, люди со способностями изобретателей теперь были освобождены от необходимости охотиться на зверей и птиц, чтобы насытиться. Изобретатели смогли создавать орудия сельскохозяйственного труда, оружие для армии, украшения для правителя и выменивать их на излишки урожая. Более того, аграрное общество потребовало прежде неведомых технологических новшеств: так, понадобились плуги и системы оросительных каналов.

Биохимическая война

В собранном урожае заводятся смертельные бактерии. Как только впервые собрали тонны урожая в общие закрома и как только тысячи людей сошлись вместе в большие поселения, первые города, взяв с собой еще и скот, дававший молоко и мясо, перевозивший урожай, эта громадная биомасса невольно сделалась страшной биохимической лабораторией: в ней бактерии быстро эволюционировали, размножались, мутировали и становились страшными – по крайней мере в сравнении с теми, с которыми люди прежде сталкивались, когда трудились порознь.

Так начались эпидемии, мучительные и губительные для множества людей, и число их жертв было огромно. Но постепенно аграрные общества и экономики стали вырабатывать в себе устойчивость к бактериям холеры, тифа и вирусу гриппа. Люди становились носителями миллионов этих смертельных микроорганизмов, не претерпевая от них никакого вреда. Поэтому, когда люди из аграрных обществ приходили к племенам, не знавшим сельскохозяйственного производства, для истребления этих племен им не требовалось ни мечей, ни стрел. Просто гибли все, кто вставал близко к ним. И в Австралии, и в Америке большинство аборигенов вымерло под действием бактерий, которые принесли на себе вторгшиеся европейцы, а вовсе не от пушек, пуль и мечей. В иных случаях европейские захватчики сознательно употребляли это биохимическое оружие. Например, есть сведения, что в Америке одно из индейских племен было полностью истреблено, когда европейское посольство подарило им одеяла, на которых намеренно была оставлена слюна с бактерией тифа.

Итак, почему же все-таки британцы победили аборигенов, а не наоборот?

Пора вернуться к жестокому вопросу, с которого я начал: почему британцы вторглись в Австралию, а не аборигены – в Англию? Почему все империалистические сверхдержавы возникли в Евразии, и с недавнего времени – в Северной Америке, благодаря навыкам, перенесенным из Европы? Почему сверхдержавы не возникли ни в Африке, ни в Австралии? Генетика здесь ни при чем. Правильный ответ мы уже дали.

Любая сильная власть начинается с избытка урожая. Без избытка урожая невозможно ни вооружить армию, ни управлять распределением урожая, ни научиться писать, ни внедрить новые технологии, ни создать порох, ни построить морские суда…

Мы увидели, что аграрные общества создали даже биохимическое оружие, способное уничтожать охотников и собирателей, например австралийских аборигенов.

Мы увидели, что в таких землях, как Австралия, где всегда хватало еды (три или четыре миллиона людей, благодаря щедрости природы, имели исключительный доступ ко всей флоре и фауне материка, по размерам равного Европе), не было никаких причин изобретать сельскохозяйственные технологии для сбора и хранения урожая.

Мы сейчас знаем (и хотя ты мала, ты уже это выучила), что у аборигенов была поэзия, музыка и мифология огромной культурной ценности. Но у них не было средств, чтобы нападать на другие народы или защищать собственный народ. Напротив, англичане, как участники событий в Евразии, самим ходом вещей были принуждены к тому, чтобы образовывать излишки урожая и все сопутствующее им: от морских кораблей до биохимического оружия. Поэтому, когда первый англичанин ступил на берега Австралии, у аборигенов не осталось никакого шанса на выживание.

А как же Африка?

«А африканцы? – ты сразу спросишь меня. – Почему не возникло могущественной африканской державы, которая угрожала бы Европе? Почему рабов везли только в одну сторону? Неужели африканцы не были так умны, как европейцы?»

Опять дело не в качествах людей. Посмотрим на карту и сравним очертания Африки с очертаниями Евразии. Прежде всего Африка оказывается растянутой: начинается со Средиземноморья, тянется на юг до экватора и уходит далее в Южное полушарие. Одним словом, африканская земля проходит через совершенно разные климатические зоны: пустыня Сахара, субтропики вокруг Сахары, чисто тропический климат на экваторе и умеренный климат Юга Африки. Посмотри теперь на Евразию. В отличие от Африки, тянущейся с севера на юг, Евразия идет от Атлантического океана на восток до берегов Китая и Вьетнама на Тихом океане. Евразия – континент-крепыш, если так можно сказать.

Что это означает? Когда мы движемся из одной области Евразии в другую, мы сталкиваемся лишь с небольшими различиями в климате – в отличие от Африки, где если мы проведем черту от Йоханнесбурга до Каира, она пройдет через множество климатических зон.

А почему это значимо? По той простой причине, что африканские общества, создавшие аграрную экономику (как сейчас в Зимбабве), не могли дойти до Европы, потому что их земледельцам пришлось бы сначала завести хозяйство севернее, но на экваторе, а уж тем более в Сахаре это невозможно. Тогда как народы Евразии после создания сельскохозяйственного производства могли легко перемещаться на Запад или на Восток, вторгаться в чужие области, присваивать чужие излишки и культуру завоеванных народов, перенимая их технологические достижения и создавая могущественные державы. В Африке все это было невозможно по географическим причинам.

Итак, как возникло неравенство?

Если говорить о всемирном распределении благ, то порабощение европейцами Африки, Австралии и Америки вполне объяснимо географически. Географические условия закономерно привели к нынешнему положению аборигенов Австралии, туземцев Америки и большинства жителей Африки. Ты видишь, что дело здесь не в цвете кожи и не происхождении. Причина одна – умение хранить излишки сельского хозяйства и сравнительная легкость географического распространения земледелия. Итак, с хранения урожая в общих закромах начинаются огромные державы, готовые распространить свою власть на весь мир – как мы называем их, империалистические.

Но есть и другой уровень неравенства – внутри развитых обществ. Я тебе говорил, как начальники и жрецы в первых государствах распределяли урожай в свою пользу, потому что правильное хранение урожая требовало сосредоточения власти и богатства в руках немногих. Это неравенство, при неравенстве политических возможностей, начинает подпитывать само себя, и постоянно только нарастает.

Доступ к собранному урожаю давал экономическую и политическую (а также культурную) власть, которая позволяла получить еще большую часть будущего урожая. Или, говоря просто, легко заработать миллион, если у тебя уже есть миллион. А если у тебя ничего нет, даже о тысяче ты можешь только мечтать.

Итак, неравенство действует на двух уровнях. Всемирный уровень объясняет, почему некоторые страны вступили в XX и в XXI век нищими, тогда как другие пользуются всеми преимуществами силы и богатства, во многом за счет разграбления бедных стран. А на уровне отдельной страны неравенство может быть сколь угодно большим: мы знаем, что в самых бедных странах немногие их богачи богаче многих богачей богатых стран.

Я тебе рассказал о том, как неравенство коренится в производстве экономического излишка после первой технологической революции в истории человечества – появления земледелия. В следующей главе я расскажу, как неравенство увеличивается после последующих промышленных революций, таких как появление атомной энергетики и компьютеров, и как мы пришли к тому обществу, которое ты видишь каждый день вокруг себя. Только смотри, никогда не поддавайся искушению оправдывать то неравенство, которое ты сама сейчас признала нежелательным.

Неравенство как выращивающая себя идеология

Когда мы говорили о роли жрецов, я заметил, что они вырабатывали идеологию, призванную узаконить неравное распределение урожая: чтобы все, имущие и неимущие, признали такое распределение высшим законом. Они просто создавали некоторый комплекс убеждений, который мы называем мифологией; и мифы способствовали как увеличению производительности, так и росту неравенства. Если подумать, ни одно убеждение не воспроизводится так хорошо, как мысль, что принадлежащее тебе принадлежит тебе по праву. С раннего детства ты убеждаешь сама себя, как и все дети, что твои игрушки, твоя одежда, твой дом по праву тебе принадлежат. Наш мозг автоматически отождествляет наличие собственности и право собственности. Такова психологическая основа, на которой и держится идеологическое убеждение, что властители и имущие (обычно это одни и те же люди) «по праву», «достойно» и «заслуженно» имеют много, а остальные столь же законно имеют мало.

Не надо считать всех нас злонамеренными. Просто мы слишком легкомысленно убеждаем самих себя, что существующее распределение благ, особенно если мы от него не слишком пострадали, «логично», «естественно» и «справедливо». Когда ты чувствуешь, что в тебе бродят такие мысли, вспомни, что мы говорили в начале: все дети рождаются равными, но одним предначертано одеваться в дорогие одежды, а другие осуждены на голод, эксплуатацию и нищету. Ты никогда душой не примешь такого положения дел, никогда не скажешь, что это «логично», «естественно» и «справедливо».

Глава 2
Цена вместо ценности

Два вида достояния

На Эгине вечереет. Середина лета. Ты сидишь на веранде и наблюдаешь, как пламенеющее солнце погружается в море. Если я подойду к тебе и начну излагать, что мне на ум взбрело, ты рассердишься, что я испортил тебе лучшую минуту жизни.

Другим летним вечером, в Марафоне, мы ужинаем компанией. Твой друг Парис привлек всеобщее внимание. Он рассказывает анекдоты, и все мы смеемся, даже ты, хотя тебя рассмешить не так просто. Вдруг капитан Костас, причаливший со своим рыболовецким судном недалеко от таверны, просит о помощи. Якорь ушел на глубину, и цепь порвалась от большого напряжения. «Прошу тебя, – обратился он к тебе, – так как ты умеешь нырять, можешь сейчас нырнуть и продеть эту веревку через скобу якоря? Я бы нырнул, но у меня ревматизм, спина болит». «Да, конечно», – говоришь ты, чтобы не упустить шанса стать героиней дня; и у всех на виду ныряешь в море.

Итак, ты помнишь закат, ты помнишь шутки Париса, ты помнишь свою радость, после того как нырнула, чтобы помочь капитану Костасу. Три вещи были прекрасными, были добром, были благом. Но они не были товаром.

В чем различие между благом и товаром? Товары – это блага (например, твой iPad), но блага – не обязательно товары. Товары – это блага, которые производятся на продажу. Закат на Эгине, анекдоты Париса и ныряние ради капитана Костаса невозможно выставить на продажу.

Не знаю, обращала ли ты на это внимание, но в обществе, в котором мы живем, все чаще смешивают блага с товарами. Чем дороже какой-то товар, тем более желанным он становится. Конечно, с товарами это так, потому что благодаря этому поддерживается производство: чем больше мы готовы заплатить за iPad, тем больше этих устройств готова производить фирма Apple. Но об анекдотах Париса мы так никогда не скажем. Если мы предложим заплатить Парису, чтобы он рассказал побольше анекдотов, это будет выглядеть странно. Скорее всего, как только мы ему заплатим, он начнет рассказывать их совсем не смешно. То же самое, если бы капитан Костас решил заплатить тебе за ныряние: твой подвиг сразу бы обесценился, ты не почувствовала достоинство смелости, азарт приключения, свободу нырнуть просто так, по дружбе.

Если Парис, когда вырастет, станет профессиональным комиком, а ты решишь выучиться на профессиональную ныряльщицу, тогда анекдоты и ныряния станут товарами. Вы будете их продавать за деньги: они приобретут рыночную стоимость. Цена товара соответствует меновой стоимости блага, выставленного на продажу; другими словами, соответствует ценности тех вещей, которые ты могла бы приобрести, предложив какому-то покупателю анекдоты или ныряния.

Но жизненная ценность ныряния, заката и анекдота – совсем другое. Все три вещи могут иметь огромную жизненную ценность и не иметь меновой ценности, меновой стоимости – закат ты не продашь. И напротив, можно рассказывать анекдоты без всякого удовольствия (особенно со сцены) и получать за это большие деньги.

Итак, две ценности, жизненная и меновая, – совсем разные. Но зачастую в современном обществе признаются только меновые ценности. Что не имеет цены, что нельзя выгодно продать, то считается лишенным значения. И наоборот, в наших обществах ошибочно считают, что если какое-то благо стоит дорого, если его меновая стоимость большая, то тогда это благо и полезнее всего для общества. Если мы говорим об iPad, то он очень полезен. Но не всякое благо имеет цену.

Рынок крови

Во многих странах кровь сдают бесплатно: доноры-добровольцы считают своим долгом помочь собратьям, жизнь которых в опасности. В других странах доноры получают плату за сданную кровь. Где, как ты думаешь, больше сдается крови? Где доноры получают плату за то великое благо, которое они жертвуют, или где не получают платы?

Думаю, ты угадала правильный ответ. Давно отмечено, что в тех странах, где доноры получают деньги за сданную кровь, собирают крови гораздо меньше, чем в странах, где кровь сдают добровольно и бесплатно. Плата отвращает многих из тех, кто хотел бы сдавать кровь добровольно, по порыву души, а не ради собственной пользы; а привлекает плата не многих.

Те, кто смешивает понятие блага с понятием выгоды, не могут понять, что сдача крови уменьшается, когда донорам начинают платить. Они спрашивают, почему же это доноры отказываются сдавать кровь, когда им собираются заплатить. Они не понимают, что жизненные ценности перестают что-то значить, если их оценивают выгодой!

Сейчас для тебя это уже просто: ты вспоминаешь, как нырнула по просьбе капитана Костаса. Он просто тебя попросил вечером нырнуть, чтобы помочь с якорем, и радость от вклада в общее дело и чувство, что ты поступаешь хорошо и «героически», пересилили страх перед темнеющим морем и неприятное ощущение, когда соль оседает на волосах. Вполне вероятно, что если бы он сказал: «Вот тебе пять евро, чтобы ты нырнула», ты бы не стала это делать. Подсознательно тебе бы не понравилось, что твой вклад, твой героизм и твоя радость стоят всего лишь пять евро. Ты бы даже сочла, что этих денег недостаточно, в сравнении с тем, что ты можешь наглотаться соленой воды, а потом будешь сохнуть. А вот твою безвозмездную радость, что ты нырнула, чтобы с удовольствием помочь капитану Костасу, уже ни на что не променять.

То же самое действительно и для донорства. Многие доноры радуются уже тому, что сдают кровь безвозмездно. Когда им предлагают за это деньги, они уже как бы не вносят свой вклад в общее дело, а получают частное возмещение, что разрушает радость от соучастия в общем деле. А для них радость важнее, чем трата времени и сил при сдаче крови и боль от донорской иглы.

Если мы проанализируем, что произошло в двух случаях, в случае ныряния по просьбе капитана Костоса и в случае сдачи крови, получится, что, когда меновая стоимость блага поднялась с нуля до некоторой положительной отметки, его жизненная ценность стремительно упала. В результате никто не хочет делать за плату то, что с удовольствием делал даром!

Оскар Уайльд определил циника как человека, который всему знает цену, но не знает ценности чего-либо. Наше общество в таком случае становится с каждым годом все более циничным. И нет никого циничнее того экономиста, который скажет, что нет никакой ценности кроме меновой и что мол жизненные ценности не востребованы в современном обществе, которое обо всем судит по рыночной стоимости. Но каким образом меновая ценность взяла верх над жизненной?

Экономия или экономика?

Представь такую сцену: мы празднуем Пасху. Весь день мы едим праздничные блюда. Мы, старшие, два дня трудились, чтобы приготовить еду, привести дом в порядок и накрыть на стол. Вечером я прошу тебя немного прибрать в доме. А ты уставшая, говоришь: «Сколько тебе заплатить, папа, чтобы мне не мучиться? Хочешь, я разобью копилку и заплачу тебе?» Как, ты думаешь, я это восприму? Вряд ли ты придумаешь, чем заплатить, чтобы смягчить мой гнев.

В семье или в команде каждый делает работу за другого. Это тоже можно назвать обменом, в некотором смысле, но это не торговый обмен. Когда мы помогаем друг другу поддерживать порядок в доме, такой обмен помощью больше всего напоминает обмен дарами, гостеприимство, а не рынок. На рынке обмен товарами и услугами идет безлично, на основании только меновой стоимости.

Но многие блага производятся и сейчас вне оборота торговых сделок, напоминая, скорее, то, как ведет дела семья, напоминая порядок в доме. От греческих слов экос (дом) и номос (закон) и происходят слова экономия и экономика. Семья земледельцев производила сама и хлеб, и сыр, и сласти, и мясо, и одежду. В благополучные времена, когда удавалось произвести больше необходимого, можно было обменять излишки (плоды или зерно, которые самим не съесть) на продукты других производителей, которые самим изготовить не получается, например зерно на топоры, а помидоры на абрикосы. В тощие годы, когда следует затянуть пояса и терпеть лишения, торговый обмен сходил на нет – ведь не оказывалось тех излишков, которые можно было бы обменять на другие продукты.

За последние два или три века наши общества совершили большой скачок. Все больше созданные нами продукты превращаются в товары, и все меньше мы производим что-либо для собственного пользования, для нашей собственной жизни или выживания. Загляни в шкаф на кухне, и ты увидишь, сколько продуктов там, произведенных ради их меновой стоимости – мы бы всей нашей семьей никогда не смогли бы их все сделать.

Такое превращение всего в рынок, победное торжество меновой ценности над житейской ценностью, развернулось прямо у нас на кухне. Когда-то земледельцы сами производили для себя весь материал: корм для скота, дрова или семена. Сейчас они все это закупают по большей части у международных компаний, располагающих необходимыми технологиями: новейшие корма позволяют коровам быстрее расти и набирать вес, дрова давно уступили место продуктам переработки полезных ископаемых, а семена прошли такой отбор, что теперь они устойчивы к жаре, холоду и химическим ядам против насекомых, которые, кстати, производят те же самые международные компании. Все эти компании заказывают научные исследования и после получают исключительное право на результаты исследований. Они охраняют свои права собственности на те виды семян, которые производят. Итак, рынок теперь проник и в микромир, и молекулы наследственности тоже получили меновую стоимость.

Постепенно все превращается в рынок: компании покупают и продают друг другу новые виды зерна и даже новые виды скота. Женская утроба получила меновую стоимость: по закону женщина может сдать ее в аренду, став суррогатной матерью, и в ней человеком станет эмбрион, зачатый в лабораторной пробирке. Скоро начнут торговать и космическими телами, и всемогущая власть рынка распространится на всю Вселенную: меновую стоимость получит все, от элементарных частиц до галактик.

Итак, ты видишь, что в наши дни экономика никак не связана с законами дома? Поэтому лучше было бы называть ее агораномикой, то есть рынкономикой, если бы это слово не имело в греческом языке другого значения: государственного контроля над качеством продуктов на рынке.

Мир, не подчиняющийся рынку

У Гомера, как ты знаешь, герои Троянской войны сражались, проливали кровь и отдавали жизнь ради таких благ, как слава, добыча (трофеи), блеск, благоволение Агамемнона и т. д. Ахилл, как рассказывает нам Гомер, оскорбленный решением Агамемнона отнять у него трофей, женщину, которую он считал своей священной добычей, перестал участвовать в войне. Хотя Агамемнон прекрасно понимал, что на войне он не сможет обойтись без помощи Ахилла, ему бы и в голову не пришло предложить компромиссное решение, например заплатить деньги взамен отнятой добычи. Если бы он предложил выкуп, Ахилл бы почувствовал себя еще более оскорбленным.

Не только древнегреческие поэты отождествляли действительные блага с купеческими товарами, называя все это добром. Овидий (римский поэт, желавший быть продолжателем Гомера) рассказывает о споре Аякса и Одиссея из-за доспехов погибшего Ахилла – доспехов исключительного качества, созданных лично Гефестом по просьбе матери Ахилла. Согласно Овидию, греческие военачальники решили послушать о деяниях претендентов и потом решить, кто более достоин носить доспехи погибшего полубога. Деяния хитроумного строителя Троянского коня оказались важнее деяний неустрашимого воина.

Насколько это непохоже на то, что мы наблюдаем сейчас! Наверное, сейчас доспехи достались бы тому, кто предложил бы за них большую цену.

Но почему мы не можем представить, чтобы доспехи были выставлены на продажу? Потому что эти доспехи интересовали Аякса, Одиссея и любого греческого военачальника не своей меновой стоимостью (они же не собирались их дальше продавать) и не простой утилитарной ценностью (они не собирались их использовать в бою). Они обладали для них огромной ценностью в смысле достоинства, в смысле святыни. Эта ценность была чисто символической, то есть жизненной.

Действительно, в древние времена только меньшая часть продуктов выходила на рынок. Конечно, это не значит, что в древности, в Средние века или в европейских колониях не было купцов, торговли, а значит, меновой стоимости. Все это еще как было. Древние финикийцы, греки, египтяне, китайцы, меланезийцы и другие преодолевали тысячи километров, рисковали жизнью, чтобы доставить разные товары с одного края земли на другой, и тем самым обращали в свою пользу разницу в меновой стоимости. Все общества с самого начала обзаводились своими рынками.

Все началось, как мы говорили в начале, с того момента, как один человек сказал другому: «Дай мне одно яблоко, а я дам тебе один апельсин». Но это еще не было рыночное общество. Иначе говоря, оно не руководствовалось правилами рынка, как это происходит сейчас. Это было общество, познакомившееся с рынком. Чтобы понять различие между рыночным обществом и обществом, в котором есть рынок, достаточно задать два вопроса:

Первый вопрос: Чем объясняется успех испанских торговцев в Латинской Америке и британских и голландских торговцев веком позже на Дальнем Востоке?

Второй вопрос: Чем объясняется успех японской автомобильной промышленности в США в 1970-е годы и позднее?

На первый вопрос легко ответить, приняв во внимание вооружение испанского флота и громадное военное превосходство конкистадоров (испанских завоевателей) над майя и другими жителями Америк.

То же самое можно сказать и о британском и голландском господстве на Дальнем Востоке: торговцы действовали при полной поддержке военного флота в Индийском и Тихом океанах. Итак, на первый вопрос мы ответили.

Но на второй вопрос уже нельзя дать ответ, просто указав на военную мощь и на военно-морские силы. Нам придется рассуждать только в экономических терминах, которые позволят понять устройство японской промышленности, возможность увеличить производство без увеличения расходов, высокое качество произведенных автомобилей, технические характеристики и т. д.

Проще говоря, господство европейских торговцев на Дальнем Востоке и в Америке до XIX века не требует экономического анализа для объяснения: по той простой причине, что тогда еще экономика не подчинилась логике рынка, не возникло рыночное общество, а просто рынок был частью экономики. А современные общества – рыночные общества, и единственный способ их понять – понять экономические законы, по которым они существуют. Но такими общества стали только в последние века, а никогда раньше такими они не были.

Сейчас надо ответить на вопрос: как и почему из общества, имеющего в своем составе рынок, возникает рыночное общество? Что при этом происходит с самим обществом?

Как возникло рыночное общество?

Для производства любого продукта требуется соблюдение трех условий: нужен человеческий труд, нужны инструменты или какие-либо механизмы и нужна, наконец, земля или какой-то землеотвод (это может быть канал или комната в офисе), чтобы было где что-то производить. Еще раз повторим, для производства нужны Труд, Средства Производства (их часто называют просто: Капиталом) и Земля.

В древних обществах ни одно из этих «условий производства» не было товаром. Оно было благом, «добром», «наградой», но не товаром. При феодализме крестьяне работали в поле до изнеможения, но они не продавали свой труд феодалу и не одалживали свой труд. Просто феодал забирал у них, применяя насилие, большую часть собранного ими. Также и мастерские, производившие средства производства, не продавали свой труд и свою продукцию: они обменивали продукцию на урожай крестьян, тем самым оказываясь в зависимости от того же феодала. Эта экономика больше всего напоминает питание в складчину, когда каждый приносит что-то на стол. Землю тоже нельзя было продавать: землевладельцу она досталась от предков, и ему бы даже не пришло в голову продавать наследие предков, а крестьяне работали на земле хозяина, и приобретать землю им было не на что и не у кого.

Рыночные общества возникают тогда, когда все три условия производства получают рыночную цену. Как мы говорим, они приобретают меновую стоимость! Все начинает покупаться и продаваться свободно: работники ищут работу на «рынке труда», ремесленники продают изготовленные ими инструменты на рынках продажи средств производства, наконец, земля получает меновую стоимость в ходе продажи и аренды.

Как же все три условия производства превратились в товар? Что именно дала нам та промышленная революция, которая началась в середине XVIII века в Британии и в Голландии, изменив весь мир и превратив всю планету в глобальное рыночное общество?

Ты понимаешь, что это очень долгая история, и, если я буду рассказывать ее во всех подробностях, мы устанем. В общих чертах, все началось с развития мореходства в Европе, появления компаса (который изобрели китайцы) и общего прогресса в технике навигации. Все это помогло европейским морякам открыть новые маршруты, охватившие весь мир. Испанцы, голландцы, британцы и португальцы грузили на корабли шерсть из Англии и Шотландии и выменивали ее в Китае на китайский шелк, а его могли выменивать на японские мечи в Йокогаме и затем отправиться в Бомбей и обменять мечи на специи, привезти специи и обменять их в Европе на гораздо большее количество шерсти, чем было в начале. И вновь, уже на бо́льших кораблях с бо́льшим числом шерсти, отправиться тем же путем.

Итак, различные продукты: шерсть, шелк, стальные мечи, специи – превратились в товары, имеющие международную стоимость: в товары, стоимость производства которых все больше отстает от меновой стоимости. Торговец или производитель быстро богатеет, когда продает товары на новом рынке.

В какой-то момент землевладельцы Англии и Шотландии, посмотрев на толпы крестьян у ворот своих замков, решили, что стоит лучше употребить новые возможности, предоставленные международной торговлей, чтобы еще больше разбогатеть. «Зачем нам столько крестьян, растящих лук и свеклу? Разве продашь на международном рынке свеклу? Конечно, нет!»

Они подумали, что шерсть гораздо ценнее и поэтому лучше заменить грядки крестьян на пастбища для овец: овцы и послушнее, и дают больший доход! Что и было сделано. В Англии была совершена одна из наиболее жестоких трансформаций общества, этот процесс затем назвали огораживанием. За несколько десятилетий вид Британии изменился полностью. Был совершенно разрушен мир крестьян, которые веками жили благополучно на одном месте, под властью одного и того же феодала, как жили их далекие предки, и этот спокойный порядок казался непреложным.

Как только в ускоренном порядке феодалы выкинули крестьян на улицу, заменив их овцами, Британия сразу стала превращаться из общества, имеющего свой рынок, в рыночное общество. Почему? Прежде всего, изгнание крестьян превратило и труд, и землю в товар! Представь, что бы мы делали, если бы тогда нас вдруг взяли и выкинули на проселочную дорогу? Мы бы пошли в ближайшее селение, постучались в первую дверь и сказали: «Мы готовы выполнять любую работу за кусок хлеба и крышу над головой». Это и есть первый шаг к регулярной оплачиваемой работе.

Так и происходило. Бывшие крестьяне бродили по большим и малым дорогам и предлагали всем единственный товар, который у них был: рабочую силу. В отличие от своих отцов и дедов, которые работали, но не получали оплаты за свой труд (хотя им давали землю и орудия труда), бывшие крестьяне были вынуждены торговать трудом, своим собственным трудом. Трагедия состояла в том, что многие десятилетия, пока рыночное общество не встало на ноги, на этом новом рынке предложение тысячекратно превышало спрос. До создания предприятий ни один купец не смог бы нанять такие большие толпы работников; из-за чего они голодали, болели и бродяжничали.

Теперь посмотрим, как земля стала товаром. Как только крестьяне были изгнаны с земли, сразу же земля была выставлена на рынок. Землевладельцы, променявшие крестьян на овец, поняли, что земля имеет меновую стоимость, а не только полезность и жизненную ценность и что меновая стоимость, хоть и опосредованно, но очевидным образом определяется на международном рынке. Чем больше растет меновая стоимость шерсти на мировых рынках, тем больше стоимость и гектара земли, способного вместить определенное количество овец. Но чем гуще трава растет на этом участке, тем больше овец может на нем пастись, а значит, тем больше шерсти может быть на нем произведено. Так меновая стоимость шерсти создала и меновую стоимость земли!

И вот как-то раз один лорд, у которого были необработанные поля, получил стимул сдать их в аренду некоторым бывшим крестьянам, за плату. Эти бывшие крестьяне, а теперь работники, были вынуждены продавать шерсть на рынке и из доходов платить за аренду.

Заметь, что крестьяне превратились в торговцев в тот самый момент, когда земля их предков стала товаром. До того как их согнали с земли, сохранялся феодальный порядок. Крестьяне принадлежали земле, а земля принадлежала господину. Крестьяне работали на земле, а господин получал оброк. В таком производственном процессе не было ничего рыночного. Продукция крестьян, сама земля и их труд имели лишь жизненную ценность, и все это делили крестьяне с феодалом в зависимости от того, насколько милостив или жесток был последний к первым.

После изгнания крестьян с земли все изменилось, и большинство населения было вынуждено отправиться на рынок. По большей части крестьяне устремились на рынок труда, предлагая всем собственный труд. Некоторые крестьяне продолжили работать на земле феодалов, но в совершенно другом качестве: как арендаторы, – и бремя арендной платы зависело от стоимости шерсти на мировом рынке. Если их родители заботились лишь о том, чтобы господин не забрал у них слишком много, чтобы они не голодали зимой, новые арендаторы переживали о совсем другом: «Сможем ли мы продать шерсть на рынке и достаточно заработать, чтобы заплатить хозяину арендную плату и купить хотя бы кукурузу на прокорм детей?» Иными словами, они волновались о меновой стоимости своего труда, думая о том, сколько им придется затратить усилий во время работы, а значит, о меновой стоимости шерсти, которую они производили как арендаторы земли.

Фабрики: мрачные мастерские истории

Итак, Британия стремительно превращалась из общества, имеющего рынок, в рыночное общество. Переход завершился во второй половине XVIII века, когда над городами и селами нависли мрачные бесчеловечные здания, с высокими трубами, день и ночь извергающими черный дым. В цехах этих заводов неустанно работали паровые машины, изобретенные шотландцем Джеймсом Уаттом.

Ты меня спросишь: почему это все было в Британии? Почему одновременно промышленные революции не произошли во Франции или в Китае? Было две основных причины. Во-первых, в Британии вся земля перешла в руки немногих землевладельцев. Во-вторых, у этих землевладельцев не было сколь-либо заметной военной силы, в отличие от других стран Европы или Китая, где феодалы располагали большими собственными армиями. Не имея в своем распоряжении военной силы, они были вынуждены искать другие способы увеличения своего богатства, кроме грубого военного вторжения и грабежа. Когда мореходы открыли пути всемирной торговли, британские землевладельцы получили возможность богатеть, увеличивая производство товаров, востребованных во всех странах. Так как земля находилась в руках немногих феодалов, массово согнать крестьян с земли (что и послужило толчком к созданию первого рыночного общества) удалось без особого труда – ведь для этого не нужно было добиваться согласия многих, а хватило молчаливого одобрения немногих.

Представим тогдашнюю Британию. Это огромный котел, в котором варятся сотни тысяч оставшихся без земли безработных. И там же множится золото в лондонских банках, горы которого приносит международная торговля и британские колонии (особенно Карибы, где рабы из Африки обрабатывают земли британских хозяев). Теперь прибавь к этому паровую машину, которую изобрел господин Уатт. Соедини все это вместе, и что у нас получается? У нас получается фабрика!

Бывшие крестьяне и их потомки находят работу (впервые в истории!) как промышленные рабочие. Но промышленность потребовала новых паровых механизмов.

А как возникла идея фабрики? Кто придумал, что нужно строить фабрики? Купцы и некоторые аристократы заметили, что отдельные товары очень востребованы на международном рынке: шерстяные изделия, одежда, металлические вещи. Они поняли, что, если научатся производить это быстро и с наименьшими затратами, они еще больше разбогатеют. Они видели толпы безработных бывших крестьян, готовых вкалывать за кусок хлеба, и сначала их труд считали самым дешевым. Но вдруг они услышали, что некий господин Уатт изобрел машину, способную заменить тысячи работников. Вот и все! Возникновение фабрик было вопросом времени.

Великое противоречие

Триумф ценностей торговли над ценностями производства изменил весь мир. И к лучшему, и к худшему – одновременно!

С одной стороны, продажа всех продуктов земли и ремесел на рынке положила конец рабской привязанности к месту, немыслимым суевериям, мракобесию и слепому доверию. Возникла идея свободы, стала реальностью перспектива отмены рабства, а техника предвещала производство множества благ для всех людей.

С другой стороны, она стала бедствием в череде последующих бедствий: возникли новые формы совершенной нищеты, новые виды действительного рабства. В рыночном обществе бывшие крестьяне, лишенные возможности обрабатывать землю и оставшиеся без всего, превратились либо в промышленных рабочих, либо в новых арендаторов земли у землевладельцев. В обоих случаях они стали свободными работниками, в том смысле, что их никто, как при феодализме, не заставлял работать. Они сами выбирали, работать им или умирать с голоду, и были освобождены и от внешнего принуждения, и от любых средств производства – они в буквальном смысле все оказались на улице. Они могли в любой момент уйти с работы, если только абсолютная нищета и отсутствие крыши над головой могло им чем-то помочь – ведь земли и дома у них не было. Продавая свое тело и ум, они приобрели товарный вид на рынке труда, который, в свою очередь, стал зависеть от всемирного спроса и всемирного предложения произведенных товаров.

Те из них, кто нашел себе работу, трудились по 14 часов в сутки в удушливых цехах Манчестера или на рытье каналов в Уэльсе. Газеты того времени сообщали о десятилетних детях в Англии и Шотландии, день и ночь стоявших за станками, не имея разрешения отойти. Беременные женщины трудились на рытье каналов в Корнуолле и иногда вынуждены были рожать сами, без всякой помощи, прямо на дне лодки. В это же время в колониях, например на Ямайке, но также и на севере США, производство в основном опиралось на труд рабов, которых европейские работорговцы захватили в Африке, и лишив родины, продали по меновой стоимости.