Читать книгу: «Иван Царевич и серый морг»

Name: Иван Царевич и серый морг
Author: Янина Корбут
ISBN: 978-5-222-44843-4

Шрифт:

Предисловие

В мутной воде у самого берега проплывало корыто. Обыкновенное деревянное корыто, треснувшее сбоку, слегка разбухшее. Всё в нём было бы обыкновенным, если бы не лежавший там человеческий палец…

* * *

В тот день пары в меде закончились до обеда. Заскочив домой перекусить, я отправился на Центральный рынок. В подвале трёхэтажного здания находилась сапожная мастерская, куда меня привело давно данное деду Юре обещание отнести в ремонт его ботинки. В ноябре он всегда вспоминал о зимней обуви и начинал по-деревенски основательно готовиться к холодам. Лично я холода не любил, но конец осени в этом году выдался настолько серым, что скорое наступление зимы совсем не расстраивало.

Получив квитанцию, я вышел на улицу, огляделся и издалека заметил знакомую рожу. Лопатин по кличке Лопата жил со мной в одном дворе. Был он рыжим и вечно каким-то грязным. Хотя ему уже перевалило за двадцать, выглядел подростком-переростком. Его родители нещадно выпивали, и тот с детства выживал как мог. Лопата стрелял у меня сигареты, оттого на улице мы здоровались, перебрасываясь парой слов.

Подойдя ближе, я увидел, что он стоит на углу не просто так. Перед собой он выставил картонную коробку с копошащимися в ней щенками.

– Покупаем! Питбули! – орал он. – Самая модная порода. Перегрызут горло вашим врагам! Лучший охранник – не надо тратиться на сигнализацию.

– Кто ж возьмёт такого волкодава домой, к детям! – бабулька, торгующая рядом вязаными рукавицами и носками, укоризненно покачала головой.

– А ты не каркай, старая. Курить есть, Иван-карман? – по привычке спросил Лопата, пожимая мне руку.

Я полез в карман, нащупал пальцами в пачке две последние сигареты и угостил его. Сам я попробовал курить лет в десять, как все мальчишки девяностых, наверное. Помню, нашёл сигареты у деда: такие, что вырви глаз. В старших классах все курили, чтобы казаться взрослее. А теперь это было просто дурацкой привычкой. Я курил, когда был в компаниях, но легко обходился и без сигарет, если рядом не было провокатора.

– Не знал, что ты собак разводишь.

– Да какое развожу. Это так… – махнул рукой Лопата. – Короче, хорошие люди попросили продать.

Все на нашем районе поговаривали, что Лопата трётся с парнями, контролирующими рынок. Я не знал и не хотел знать, чем они там торгуют, кого прессуют и кто всё это покрывает. Кажется, такие вещи в нашем городе были вполне естественными, но находились как будто за стеклянной перегородкой: занимались этим какие-то особенные маргинальные личности, а себя я считал парнем из хорошей семьи.

От погибших много лет назад родителей мне досталась не только квартира, но и объёмная библиотека, а дед пристрастил меня к чтению. Конечно, я не был прилизанным интеллигентом со скрипочкой под мышкой, но выразиться книжно мог и любил. У меня и братья были такими же книжными червями.

Лопата не знал, что прерывает мои мысли, потому продолжил:

– Сегодня на рынок какой-то бессмертный сунулся. Хотел на нашей точке собаками своими торговать. Ну, ему объяснили, что так нельзя. А этих, – он брезгливо кивнул на лысых щенят, похожих на крупных крыс, – в качестве извинения оставил. Я бы их выкинул с удовольствием. Двоих уже купили, а эти…

– Почём щенки? – раздалось сзади, я обернулся и увидел складчатого даже лицом мужика с борсеткой. Он принялся дотошно выяснять, подойдёт ли такая собака для охраны загородного дома. Лопата не выглядел знатоком собак, и я вмешался. Постарался расписать породу в лучших красках. У меня дома справочник по породам, и в детстве я любил рассматривать в нём картинки. Если честно, мне просто стало жаль этих крысят. Зная Лопату, я бы не удивился, вышвырни он их в первый попавшийся мусорный бак.

Моя речь произвела впечатление на потенциального покупателя. Щедрый борсеточник достал купюру и ухватил за загривок тигрового кобелька, который жалобно заскулил. Бросив «сдачи не надо», он растворился в толпе.

– Ну и лады! Спасибочки. А что делать с этой бракованной? – озадачился Лопата, любовно пересчитывая деньги и с недовольством поглядывая на последнего щенка.

– Чего она бракованная?

Лопата задумался, но быстро нашёл ответ:

– Ухо рваное, и вообще, вялая какая-то. Наверное, больная. Помрёт скоро, зуб даю. Выкину-ка я её, как думаешь? Скажу, что она того, – Лопата закрыл глаза и скривил лицо, высунув язык вбок. – Пошли, обмоем продажу.

Я глянул на дрожащего грязно-белого щенка и достал из кармана заначку на новые кеды:

– Давай её сюда.

Через полчаса мы сидели на берегу реки, молча пили пиво, наблюдая, как по воде скользят деловитые селезни. Глядя на них, становилось спокойнее: хоть кто-то точно знал, что надо делать и куда спешить. У меня за пазухой щекотно шевелился собачий крысёныш.

– Наверное, есть хочет. Надо идти домой, – заметил я.

– Ага, – равнодушно отозвался Лопата. Он никогда не спешил домой, потому что там его не ждала еда. Его вообще там не ждало ничего хорошего. При этом он непроизвольным жестом потрогал свой карман, и я понял: у него там кое-что припасено. Делиться он не хотел, да я бы и не согласился. Мой максимум саморазрушения ограничивался сигаретами и студенческими пьянками в общаге.

Я спустился к воде и вот тогда увидел корыто.

– Антоха! Гляди, что это? – крикнул я.

Лопата отставил бутылку и лениво спрыгнул ко мне. В следующее мгновение от его ленцы не осталось и следа. Он облегчил душу известным матерным словом и полез за сигаретами.

– Это же ч… человеческий палец? Надо в милицию… – неуверенно начал я, не в силах отвести глаза от ужасной картины.

– Ты больной? Валим отсюда. У меня в кармане статья на пару лет лежит, мне это ни к чему. Вцепятся сразу же и навешают по самое не хочу.

– Что, так просто свалим? – не верилось мне.

– Я уже начал. Ты хошь – оставайся. Вызывай ментов, рассказывай, что ты тут делал. Палец, вон, уже уплывает.

Корыто, уносимое течением, действительно уже порядочно отдалилось от берега. Мобильника у меня пока не было. Старую Васькину «моторолу» я разбил, а новый сотовый братья обещали подарить на Новый год – презент за поступление в медицинский. Но пока родственнички не приехали, я ходил без связи.

– Пока сбегаешь позвонить или добежишь до отделения, лоханка уже до Москвы доплывёт, – ехидно заметил Лопата.

– Так дай телефон! – я видел, что у него есть трубка – старая, перемотанная скотчем, но вполне рабочая. Наверное, её выдали Лопате «работодатели».

– Щас! Сказал же, мне эти проблемы ни к чему. Всё, считай, мы не виделись.

Он запахнул куртку и, забыв про недопитое пиво, деловито заспешил прочь. У меня под ветровкой снова завозился щенок.

– Хорош вошкаться, – пробурчал я, застёгивая куртку на замок. И пошёл догонять Лопату.

Он решил срезать свой путь через кладбище – огромное тихое поле, покрытое опавшими листьями. Пёстрое, даже нарядное. Все знали, что тут похоронены невостребованные тела. Сюда не добирались не то что дворники с метлой – сюда вообще почти никто не добирался. Вокруг не было ни души – только следы каких-то животных на тропинке. И много свежих ям. Горбатые и неаккуратные, они были похожи на захоронения, что выкапывают после особенно кровопролитного сражения.

Я вдруг подумал, что все эти невостребованные могилы – острова человеческого одиночества. Горького, некрасивого. Лопата, кажется, вообще ни о чём не думал. Да и не замечал ничего вокруг. Равнодушно и быстро удалялся от реки, игнорируя моё присутствие.

– Тебе даже неинтересно, что это за… палец? – попытался я подобрать приличное слово.

Он фыркнул:

– Ясно – какой-то криминал. Должника, небось, пытали. Палец мужской. Если б женский – можно и на маньяка подумать. А так…

– Офигеть…

– А ты что думал, в сказке живёшь? Мне рассказывал Тетерь, что раньше в группировке Уткина, когда они только начали с наркотиками…

– Кто такой Уткин? – перебил я его.

– Неважно. Был у них там один, типа курьера, товар стал подворовывать. Так его вывезли на окраину и пальцы отрезали по одному, пока не признался. Ну и битой избили до полусмерти, но это так. Короче, не лезем в эти дела. Усёк, Иван-карман?

Возвращались мы той же дорогой, какой шли к реке. Я чувствовал себя трусливым пацаном, который годится только на то, чтобы цедить пиво и убегать от ответственности. Возле рынка мне бросился в глаза бомж, прилёгший на картонке. Рядом с ним сидела слепая старуха. Тихая, обречённая. Сегодня мне как никогда везло видеть неприглядную сторону мира, мрачную его изнанку, на которую обычно стараешься закрывать глаза, спеша утром на автобус или вечером с работы.

Я кинул бомжу последние монеты из кармана.

– Зря ты их жалеешь, – равнодушно бросил мне Лопата.

– Это ж бомж, у него и дома-то нет.

– А он, может быть, счастливее тебя. Не веришь? Батя рассказывал, в его родном городе как-то затопило подвал. Почти что кипятком. И бомж какой-то стал там плавать, как в джакузи. Аж пищал от радости. Бабки бдительные вызвали ментов да в больничку звякнули. Думали, обварился. Его забирать, а он кричит: «У меня всё хорошо, я тут плаваю!» И вообще, говорит, я моряк дальнего плавания. Учись, как надо жить! С огоньком!

– Да…

– Мы так не умеем.

Я молчал и думал, что, может, в бомжевании и есть какая-то романтика, но это не столько свободные люди, сколько несчастные. Не прижившиеся. Не принявшие условий игры девяностых. Именно тогда у мусорников стали появляться люди, и это было по-настоящему страшно.

Во дворе Лопата хлопнул меня по плечу и нырнул в подъезд. А я, полный новых впечатлений, направился в свою одинокую двушку. Мне предстояло отмыть, накормить и социализировать бракованную питбулиху. А ночью я снова отправлялся на ставшие уже почти привычными переговоры с мертвецами.

Иногда даже мёртвые говорят

За два месяца до…

Утро было чистое, сухое. Хотя листву уже потихоньку забрызгивало осенней краской – сентябрь разминался. Возле морга сегодня было многолюдно. Двухэтажное строение из кирпича с решётками на первом этаже казалось тюрьмой. Как будто покойники могли сбежать. Или решётки рассчитаны на работников, которым хочется улепётывать отсюда сломя голову?

Я не знал, как обычно бывает возле морга, но почему-то это место казалось мне приютом молчаливой тишины. В это же утро жизнь у железной двери кипела: кто-то требовал зажигалку, кто-то спрашивал номер Савельича, пробегавшая мимо дама в шапочке толкнула меня острым локтем и буркнула: «Ходят тут посторонние». Только сейчас я заметил, что стоявшие у двери мужики держат носилки, накрытые простынёй. Один из этих мужиков, с мясистым лицом, и домогался огонька, мечтая закурить.

Я окликнул его и кинул зажигалку.

– Ты кто? – видно, он заметил мой растерянный взгляд.

– Я Иван Царёв. Насчёт работы. Где найти Марину Геннадьевну?

– Жабу? – переспросил мужик, блаженно затягиваясь.

– М-м-м… не знаю. Может, и жабу. Я её не видел.

– Хрен его знает, Иван Царёв. Сегодня в больнице проверка, все на ушах. Бегает где-то… Или прыгает.

Он заржал, довольный своей шуткой, но его окликнул хиловатый товарищ, намекая, что сигаретой не худо бы поделиться. Мужики отошли в сторону и заговорили о своём.

– Хрень какая-то, ну и к кому здесь обратиться? – сказал я сам себе, усевшись на каменный выступ в полной уверенности, что сегодня не мой день.

– А что тебе надо?

– Уже сам не знаю. Утром собирался тут работать.

Сначала я ответил, и только потом до меня дошло, что это не мой внутренний голос. По крайней мере, раньше мне с самим собой общаться не приходилось. Тем более женским голосом.

Я вскочил и огляделся. Мужики стояли ко мне спиной, окно сзади было закрыто, и поначалу я ничего не заметил. Пока взгляд мой не упёрся в носилки, сиротливо брошенные у крыльца слева от меня.

– Ты пришёл в нужное место, – снова донеслось оттуда. А сердце моё со всего разбегу ударилось о рёбра. Первым порывом было подойти к носилкам и поднять простынь. Неужели это какой-то розыгрыш? Там что, живой человек?

Внутри бушевали противоречивые мысли. Это я вчера перебрал или просто начал сходить с ума? Слуховые галлюцинации? И тут же пришёл ответ – друг мой, Суслик! Это он, паскуда, притащил на вечеринку стыренную у отчима водку. Всем известно, что тот алкаш: пьёт всё, что горит. А вдруг палёная попалась? Сам Суслик не пил, а нам предложил, гад. Может, я вообще сижу дома на диване, а мне всё это мерещится?

Я попробовал пощипать себя за руку, но не пришёл ни к каким определённым выводам. И решил всё-таки поинтересоваться:

– Ты кто?

– Труп.

– А, ну если так… И как дела? – осторожно спросил я, не придумав ничего лучше. Раньше мне не доводилось болтать с покойниками, так что начать решил с нейтральных вопросов.

– Ещё спрашиваешь! Разве не видно, что дела мои совсем плохи?

– В смысле, ты в раю или в аду? – поспешно конкретизировал я.

– Ещё не знаю, – уже спокойнее ответила покойница. – Просто все эти мысли меня уже заколебали. И поговорить не с кем. Оказывается, после смерти тебя никто не слышит. Ты первый, кто отозвался.

– Отозвался? Вообще-то, я думал, что просто перебрал…

– Почеши пятку, будь другом. Левую. Я ноги натёрла. Знала же, что не надо новые босоножки обувать, но они ж красивущие, сил нет! У Шурки, кстати, за полцены урвала. Вот и надела – теперь мозоли на всю ногу, а между пальцами и на пятках жутко чешется.

Словно заворожённый, я сделал шаг к носилкам. В животе скрутился тугой узел, я всё ещё плохо соображал. Белая кисть руки с поломанными ногтями была вывернута ладонью вверх, и я увидел на ладони едва заметный отпечаток. Словно что-то долго вдавливали в кожу. Как будто бы две палочки, образующие крест. Приподнять простыню? Глянуть?

Покойница торопила меня визгливым голосом, и я уже почти поддался на уговоры, когда на плечо мне опустилась тяжёлая рука. Вздрогнув, я обернулся.

– Иван Царёв, ты что, больной? С кем ты тут болтал? – спросил мужик, что хохмил про жабу.

До меня дошло, что санитары уже какое-то время разглядывали меня с нескрываемым любопытством. Наверное, я говорил вслух.

– А… а кто там?

– Ты про тело? Девушку нашли около леса. Кто-то её задушил, у дороги бросили, – тут он указал на хилого товарища, докуривающего его сигарету: – Оказалось, Колькина бывшая одноклассница. Тесен мир. Говорит, красивая была в школе девка. Во судьба, да, Колька? А ты давай, Иван, топай отсюда.

Я послушно развернулся, мужики ухватились за носилки, но задушенная не собиралась сдаваться так просто:

– Иван, постой! У меня была назначена встреча с клиентом. А этот козёл меня задушил. У меня дома дочка, маленькая совсем…

– Ты знаешь, кто тебя задушил? – всё-таки не удержался я от вопроса, осознав, что мог бы прямо сейчас раскрыть заведомый висяк. Но дверь в морг уже закрывали.

– А-а-а-пчхи…

Неприятное чувство в животе теперь перекочевало в область горла. Я сглотнул комок жалости и сильно стиснул документы, которые держал в руке.

Сева

В тот день я так и не нашёл заведующую и ушёл, потому что жутко разболелась голова. Висок буквально выворачивало. Когда на следующее утро пришёл снова, меня всё-таки провели в кабинет к Жабе. То есть, конечно, к Марине Геннадьевне.

Уже потом я узнал, что Жабой её называют все подчинённые. И было за что. Моя будущая начальница – дама предпенсионного возраста, коротко стриженная, седая, с несуразно большими выпученными глазами. Набрякшие веки прикрывали их наполовину. Взгляд её не сулил ничего доброго: сразу видно, жизнь ближним она портила с удовольствием, достойным лучшего применения.

Первым делом, попав внутрь морга, я подумал, что здесь пахнет болью и измученными телами. Но в кабинете заведующей не было заспиртованных сердец или плавающих в растворе кистей рук. Обычный кабинет с серой плиткой на полу. Белый стол, два стеллажа с папками. Жаба выжидающе уставилась на меня, словно на комара. И я забормотал:

– Учусь в меде, на первом курсе. Меня рекомендовал Павел…

– Неинтересно, – перебила она меня. – Что мне действительно интересно, так это чтобы ты хорошо делал свою работу. Работа в морге – это не так весело, как может показаться. Нам сейчас нужен ночной дежурный.

– Могу предложить свою кандидатуру.

– Мне вчера сказали, что ты странный. Сам с собой разговариваешь. Ты, часом, не наркоман?

– Нет-нет, точно не наркоман. Даже ни разу не пробовал.

Почему-то я принялся оправдываться. И чем больше уверял её в том, что я не наркоман, тем пристальнее она всматривалась в мои глаза. А мне стало казаться, что я и в самом деле странный. Пора было заткнуться, но я всё-таки добавил:

– От меня не воняет, я не буду брать работу на дом, я не псих и не некрофил.

– Ладно, – проворчала Марина Геннадьевна. – Раз сам Сафронов готов поручиться… Он мою племянницу два года назад в хирургию устроил. Ты что, его родственник?

– Почти. Он друг моего отца. Покойного. Отца уже давно нет, и матери… Они в аварию попали.

– Сирота?

– Меня дед растил, мамин отец, – вздохнул я и тут же подумал, что никогда не чувствовал себя сиротой. У меня были дед и старшие братья. Когда-то были ещё бабушка с дедом по отцовской линии, правда, те жили далеко, ездил я к ним редко, а потом не стало и их.

Марина Геннадьевна, прищурив глаза, полазила в нижнем ящике стола и достала какие-то бумаги.

– Вот, прочитай трудовую инструкцию. Санитария и охрана труда у нас превыше всего. Сейчас я позову Севу, он тебе всё расскажет.

Она громко выкрикнула имя, которое только что назвала, не удосужившись даже встать со стула. Через три секунды, словно он дежурил под дверью, в кабинет влетел парень. По виду лет двадцати пяти. На нём был халат, мятый и грязный, назвать его белым мог только большой оптимист. Голова у Севы была почти что бритая, зато брови это компенсировали – кустистые и подвижные. Глаза с дурнинкой, будто ему хочется засмеяться, но он сильно сдерживается. Сева выслушал начальницу, кивнул и поманил меня на улицу. Мы устроились на лавочке, и он сразу же поинтересовался:

– Чего тебя сюда принесло?

– Работа нужна. Тут она нескучная, ночная, не мешает учёбе. И платят вроде нормально, для студента хорошая практика.

– А отдыхать когда?

– На парах отосплюсь.

Сева неодобрительно покачал головой:

– Поначитаются… Поверь, ничего романтичного здесь нет.

Я усмехнулся:

– Ага, говорят, вы там трапезы устраиваете за одним столом с трупами.

– Совсем псих? На шуточках долго не протянешь. Вокруг тебя постоянно будут кучи трупов бомжей, наркоманов, алкашей и других элементов. Часто бывают гнилые. Иногда совсем.

– Упс. Я примерно понял, бро, – снова пошутил я.

– И в этом всём нам нужно сохранить своё здоровье и доработать до пенсии, бро, – перекривлял меня Сева. – Так что едим мы в специально отведённом месте, куда в рабочей одежде даже не заходим. Для перекуса есть время. Снимаешь грязную одежду, перчатки, несколько минут моешь руки по локти. Да-да, как хирург в кино. И только потом идёшь трескать свои сардельки. Понял?

Мы помолчали. Сева достал из кармана фляжку и что-то отхлебнул.

– Это зверобой, а не то, что ты подумал. Пью, потому что у меня с желудком проблемы. А алкоголь у нас не приветствуется.

– Ты молодец, – решил я наладить контакт с будущим коллегой. Тем более он сам поднял тему. – Я, на самом деле, думал, санитарами чаще алкаши работают.

– Алкаши, кстати, санитарами долго не работают, – возразил Сева. – Тяжёлый физический труд алкаш не потянет, а постоянное общение с людьми не допускает перегара. После пары жалоб тебя просто турнут. Наша Марина Геннадьевна за этим следит. У нас тут, по сравнению с другими моргами, образцовый порядок. Даже трупы ни разу не пропадали. Ладно, давай спрашивай, что тебя интересует по работе.

– Меня вообще-то всё интересует.

Закатив глаза, Сева принялся читать мне лекцию:

– Санитары привозят труп, мы должны проверить все документы. Не забывай про направление. Если на теле что-то есть, записываем это всё в журнал и складываем в пакеты. Потом отдаём родственникам под подпись, когда те приволокут одежду. Часто всё снимают ещё дома или милиция, так что у нас только одежда. Она не выдаётся обратно.

– Зачем она нам?

– Носить! Шутка. Зачем – потом расскажу. Труп принимаем, на теле зелёнкой или йодом пишем фамилию и время. Надёжнее, чем бирка: она может оторваться, а зелёнка не сотрётся. Сопроводительные документы клеим на скотч и кладём труп в угол.

Пока мы беседовали, я услышал, как кто-то недовольным голосом требует накрыть его, потому что боится сквозняков.

– А там что? – кивком указал я на соседнюю дверь. – Комната отдыха для персонала?

– Там у нас кадавры. Ещё не принятые, так сказать. Недообработанные.

Он повёл меня внутрь, приоткрыл дверь, и я убедился, что в комнате нет никого. В смысле, никого живого.

«Значит, голоса. Опять начались эти глюки, а ведь вчера ничего не пил», – подумал я.

«Ты, конечно, извини, – пробормотал мой внутренний голос, – но если это глюки, то с какой радости они приключаются с тобой только в морге?»

Короче, работу я получил. Мне бы радоваться, но… Бредя домой, я размышлял, что со мной не так. В чудеса я не верил, хотя в детстве мне часто снились очень странные сны. Иногда, проснувшись, я не мог понять, по какую сторону реальности нахожусь. Лёжа в кровати в темноте, я воображал, что разговариваю с невидимыми деду сущностями. Иногда мы с ними даже препирались. Но я, честно, был уверен, что так делают все одинокие дети. Звериного языка я не понимал, во сне не ходил, огонь из пальца не выпускал и по стенам не бегал. И вот на тебе, со мной беседуют трупы.

Когда я уселся на лавочку возле дома покурить, ко мне тут же вразвалку подошёл жирный соседский кот. Просканировал презрительным взглядом, убедился, что у меня нет ничего съестного, и развернулся задом.

– Эй, блохастый, как поживаешь? – зачем-то заговорил я. – Не знаю, с чего начать беседу, но ты это… Ты поговори со мной. Как тебе кошка нашей дворничихи с первого этажа? Ну такая, беленькая, в фиалках всегда сидит, в окно смотрит. На тебя, между прочим.

Кот повернулся, насмешливо хрюкнул и поспешил прочь от странного меня.

Харон наших дней

Вечером мы с моим единственным близким другом Сусликом (вообще-то, он Вовка Суслопаров, но все звали его исключительно Сусликом) сидели на крыше его дома, потому что далеко отлучиться он не мог. Его отчим снова напился до белой горячки и гонял мать – тощую замученную женщину с вечно красными глазами.

У Суслика был ещё брат – «мелкий засранец, весь в отчима». Суслик утверждал, что не имеет с младшеньким ничего общего, но всегда самоотверженно защищал его от кулаков родного папаши. Вот и в этот раз Вовка после учёбы уже успел закинуть малого бабке, пока предки выясняли, кто куда тратит свои получки.

Короче, жизнь у Вовки была не сахар. Оттого он рано повзрослел и иногда ворчанием напоминал моего деда. Зато у Суслика был мотоцикл. Раньше, правда, он был у отчима, но так как тот постоянно пил, за руль почти не садился. И Вовка катал на «Яве» мамку на дачу, а иногда под шумок брал тарахтелку для своих нужд, например покатать девчонок. Правда, с девчонками ему пока не очень везло, так что чаще всего катал он меня. Дед всегда шутил по этому поводу, называя Суслика моим неутомимым другом Савранским. Он часто смотрел фильм «Покровские ворота», и я тоже что-то смутно помнил о человеке-призраке или «мотокентавре», который неразлучен со своим «железным конём».

Сейчас я за пивом объяснял Суслику разницу между анатомическим и судебно-медицинским моргом.

– Первый расположен при больницах. Туда попадают все тела из больницы и из других медучреждений, где нет своего морга, и иногда привозят трупы умерших от болезней вне больницы. Привозят тех, к которым нет вопросов у органов.

– А ваш, судебно-медицинский? – еле выговорил длинное определение приятель.

– Сюда везут всех криминальных, всех, кто умер при невыясненных обстоятельствах, короче, всех-всех-всех. Милиции нужно заключение эксперта, чтоб закрыть дело или открыть его.

– Фигас-се… А дальше?

– Для санитара разницы в работе вроде нет. Правда, в анатомичке чистенькие больные, чаще старички, а у нас, в судебке, все подряд. Бомжи, нарики с гниющими конечностями, разложившиеся подснежники, бывшие зэки. У многих туберкулёз, СПИД и ещё букет всего, – процитировал я Севу и добавил: – Так что работа грязная. Зато интересная.

– Не понимаю, на фиг ты туда попёрся. Ну поспорил с девчонкой, что устроишься в морг, разве оно того стоит? Хата у тебя есть, стипуха, дед помогает, брательники что-то да подкинут.

– Поспорил, это да. Но потом подумал, что работа не помешает. Дед с пенсии не сильно разгонится. Ему самому на лекарства надо. У брательников семьи, да и не хочу я попрошайничать. А мне деньги нужны. И вообще, Суслик, вот ты когда-нибудь задумывался, сколько людей умирают, а настоящую причину их смерти так никто никогда и не узнает?

– Для чего мне эта муть? Я и так хреново сплю.

– Муть… Эксперты – они же по крупицам собирают картину смерти! Тут царапинка, там гематомка, там ещё что. Так и раскрываются преступления. Как по мне – это искусство. Я, может, после универа тоже пойду в судмедэксперты. Как раз пока попрактикуюсь.

Суслик поёжился, с жалостью глядя на меня. Он был крепышом, но всегда закатывал глаза при виде крови, и даже прививки в школе давались ему тяжело.

– Да ладно тебе, – утешил я товарища. – Зато от меня будет польза. Мне Сева рассказывал, у них случай недавно был: мужика привезли, он типа упал с высоты своего роста на угол тумбочки, а вскрытие показало, что его сначала ударили, а потом он уже упал. Следак к ним приходил, рассказывал, что убийцу из-за этого наблюдения нашли и срок ему впаяли.

– Чётко, – цыкнул приятель.

– Санитар морга – это же как Харон наших дней! – всё больше воодушевляясь, заявил я.

Суслик задумался. Потом спросил:

– Харон – это рыба такая? Хищник, наверное.

– Ага, семейство щучьих. Неуч ты, Суслик. Говорила тебе наша классуха: иди в десятый класс, а ты попёрся в свой педколледж на физкультурника.

– С моими предками не до учёбы, – отмахнулся он. – Так быстрее работать пойду, хоть в школу, хоть на тренерскую. У нас острый дефицит квалифицированных кадров.

Он так смешно это сказал, явно повторяя услышанное где-то в педколледже выражение. И, заметив мою ухмылку, добавил обиженно:

– Ты меня позвал, обещал что-то интересное, а сам обзываешься.

– Обещал, обещал.

Я замялся. Если по дороге к Суслику меня распирало от желания рассказать приятелю всё о напасти, что настигла меня у морга, то сейчас я начал сомневаться. Теперь происходящее казалось нереальным, может, это воображение сыграло со мной злую шутку? Всё-таки не каждый день идёшь работать с трупами.

– Короче, тут такое… Только слово дай, что не будешь ржать.

– Ну, чего? – он всё ещё дулся из-за «неуча».

– Со мной вчера трупак разговаривал.

– Пф-ф…

– Да! Натурально, как я с тобой. Я спрашивал – она отвечала.

– А только ты… слышал? – уточнил Суслик, приглядываясь ко мне.

– Я не мог её слышать, это было всего лишь порождение моего мозга.

– Серьёзно?

– Наверное. А иначе я не знаю, как это объяснить. И мне не по себе.

– Ну так… Надо проверить!

– Как?

Суслик мгновенно придумал способ:

– Пойдём на кладбище. Там много мертвецов, ты попробуешь наладить с ними контакт, а я на шухере постою.

– Слушай, я же не совсем больной. Я тебе как другу…

– Так и я со всей душой. Ты представляешь, какие перспективы? Тебя по телику покажут, станешь знаменитым! Возьмёшь меня помощником? Или хоть в охранники?

Мы заржали. За что я любил Вовку: его было сложно чем-то удивить, но при этом он был наивен как дитя. Охотно поверил бы и в американскую мечту, и в вечную любовь, и в дракона с мохнатыми ушами. Посовещавшись ещё немного, мы пришли к выводу, что кладбище пока можно отложить. В ближайшие дни на работе мне и так придётся выяснить, реальных ли покойников я слышу или всё это только придурь, отголоски моего похмелья.

Скажи кто-нибудь, что буквально завтра я буду готов не просто остаться один в морге ночью, но ещё и с восторгом соглашусь отдежурить за другого, я бы долго смеялся. Никогда не знаешь, что подкинет тебе судьба.

Душнилы

И время быстро зашуршало листками календаря, который мне повесил на стену заботливый дед. Выбор настенного отрывного календаря, который он почему-то называл численником, всегда носил ритуальный характер.

Мой старик придирчиво изучал весь предлагаемый ассортимент и выбирал нужную тематику, следуя только ему понятной логике.

Когда я учился в школе, а мы ещё жили вместе, к деду как-то зашла соседка и начала рассказывать про своего сына. Навсегда запомнилась её фраза: «Он у меня такой умный. В календаре десять ошибок нашёл». Помню, в ту ночь я лежал и пытался представить себе придурка, который сидит и выискивает в календаре ошибки: орфографические или фактические – уж не знаю.

Понедельник – пятница – снова понедельник. Листики летели в мусорку, потому что даже перевернуть и прочитать, что там сзади, было некогда.

Работа отнимала всё свободное время. Моей задачей было принимать трупы, которые относились к нашему моргу. Самым главным было не накосячить с документами. Я вешал бирку или подписывал покойника по методу Севы. После чего труп убирал в холодильник.

Коллектив у нас был маленький, но дружный, так что всегда было у кого спросить совета. Сам я трупы не вскрывал, но часто наблюдал за работой других. Я понимал, что рано или поздно мне всё-таки придётся делать это по учёбе, потому морально подготавливал себя к худшему. По правде говоря, чем больше смотришь на трупы, тем равнодушнее становится взгляд. Но если сам вид человеческой мёртвой плоти я переносил, то волны острой жалости и приступы чувства вины очень досаждали. Я часто ощущал стеснение в груди, будто мог сделать для мёртвых что-то большее, но не делал.

И к рабочему графику поначалу привыкнуть мне было сложно: иногда ночи выдавались тяжёлыми, я не спал по многу часов, а потом клевал носом на парах. У меня были дежурства сутки через двое, но иногда приходилось меняться сменами, прикрывать кого-то. Здесь было принято идти навстречу коллегам, и я старался влиться в коллектив. Конечно, платили не очень много, но большую часть времени я был предоставлен сам себе. Мог спать, смотреть телик, читать учебники. Раз в два-три часа могли привезти труп. Если, повторюсь, ночь не выдавалась бурной. Там уже если покатило – только держись.

Правила я соблюдал и вечеринок в морге не устраивал, но иногда приглашал Суслика попить пива, посмотреть «Бригаду» или просто посидеть на лавочке под окнами. Вовке после его постоянных скандалов дома тишина в морге казалась усладой для ушей. Пару раз ко мне на работу напрашивались девчонки из группы, как-то я даже провёл им экскурсию. Правда, долго никто не выдержал и все попросились на воздух.

Красный день календаря застал меня дома. Я подумал, что два месяца в морге пролетели незаметно. Правда, в первых числах ноября у меня появилась питбулиха. Я об этом уже рассказывал. Теперь ответственности прибавилось. Она боялась оставаться одна, по ночам скулила, из-за чего я получал от соседей постоянные жалобы. Я не видел более трусливой собаки. На улице она боялась всех котов, а при виде другой псины, даже какого-нибудь клоунского пуделя, тут же делала лужу. С перепугу я сводил её к ветеринару, но тот только проверил ей уши, выписал лекарство от глистов и добавил:

– У животного стресс. Когда она почувствует себя спокойно, станет вести себя нормально.

Про стресс я знал хорошо. Потому что сам его испытывал почти регулярно. Но дело даже не в трупах и не в отрубленном пальце, что мелькнул и пропал, – его я попытался выбросить из головы как можно быстрее, так же быстро я научился забывать и лица покойников. Когда видишь их регулярно, психика находит защиту. А вот эти голоса… Если каждый день слушаешь болтовню мёртвых, веселее от этого не живётся.

Вы бы знали, какую чушь они городят. Нет бы указывали на своих убийц или передавали родным какие-то прощальные послания в духе фильма «Привидение». Ничего подобного. У всех мёртвых мгновенно портился нрав, иначе я это объяснить не могу. Ведь не могли все эти люди при жизни быть такими душнилами. Они ныли, жаловались на погоду, на жёсткую каталку, на халатное обращение. Никто ни разу не попытался заговорить со мной о чём-то по-настоящему важном. Однажды я спросил у симпатичной брюнетки с ножевым ранением: «Каково это – умирать?»

– Наверное, почти так же, как и рождаться, – лениво растягивая слова, ответила она. – Ничего не успела понять, а тебя уже куда-то волокут и упаковывают.

Постепенно я понял, точнее, вычислил опытным путём, что слышал их только в первые сутки после смерти. Потом они замолкали, и тогда наступала долгожданная передышка. Между собой они не общались. Хотя, может, и общались, но я этого не слышал, к счастью. А ещё после каждой такой беседы у меня начинала раскалываться голова, меня подташнивало, и я долго восстанавливался. Причём каждый раз боль была разной интенсивности. Наверное, зависела от энергетической силы умершего.

Суслик, зная о положении дел, пытался внушить мне, что я избранник божий и у того на меня большие виды. Я очень хотел бы знать, какие именно, а пока предпочитал внушать себе, что всё это – происки моей разбушевавшейся фантазии, богатого воображения и самовнушения. В конце концов, проверить слова покойников я не мог, потому позволял себе думать так, как мне спокойнее. А ещё в ноябре в морг привезли вторую задушенную проститутку. Правда, у этой травмы были намного тяжелее, чем у первой. Я впервые ясно осознал, что хочу помочь, но не знаю, что сказать или сделать. Но очень скоро судьба подсунет мне шанс, правда, сделает это очень неожиданно, с наскоку, так что я не сразу успею понять, чего от меня хотят. Но это чуть позже… А пока я просто остро сопереживал и думал, что работать в морге таким жалостливым совершенно нельзя. И что медицина, скорее всего, совсем не моё.

Если соврёшь…

В конце ноября на выходных мы со Скалли – так я назвал питбулиху – поехали к деду в деревню. Оставить её дома я не рискнул: снова начала бы выть. Да и кормить щенков нужно чаще одного раза в день, а ещё неплохо было бы почаще выгуливать.

Автобус отходил от нашего вокзала ровно в половину одиннадцатого. Внутри салона из-за солнца было по-летнему жарко, несмотря на поздний ноябрь. Я уселся в тенёк и прижался лицом к стеклу. Мимо неслись кирпичные стены, дома, фабричные трубы, снова стены, покрытые разномастными граффити.

На выезде из города было место, где собирались девицы лёгкого поведения. Старая остановка, за которой сразу начинался сосновый лес. Я машинально посмотрел в ту сторону и вспомнил, что того душителя так и не нашли. Мне показалось, что на просёлочной дороге, уходящей за остановку, мелькнула серебристая тачка. К ней сразу же ринулась какая-то особо бойкая девица. Я засунул Скалли под куртку и пробормотал:

– Ты ещё маленькая, чтобы смотреть на такой разврат.

Потом пейзаж сменился мелькающими деревьями. Большинство из них даже не успели стрясти с себя листья. Скалли, высунув острую мордочку из-под куртки, с интересом рассматривала муху в углу стекла.

Я любил приезжать в эту деревню, хотя здесь всё напоминало о беззаботном детстве, о бабушке, о родителях. Когда день заканчивался, дед обычно усаживался у печки с очередной книгой под мышкой в кресло-качалку с накинутым на него выстиранным покрывалом, рядом на тумбочке – чашка малинового чая. Я валялся на диване, тоже пил травяной чай и смотрел телевизор. Само присутствие деда действовало на меня успокаивающе, я редко приставал к нему с разговорами: не хотелось портить идиллию тишины.

Вот и в этот раз дед по-быстрому накрыл спартанский стол: хлебушек, шпроты, солёные огурцы и картошка.

– Как учёба? Мне Сафронов звонил, сказал: на работе тобой довольны. А вот на парах, говорит, ты спишь. Ему Полинка всё докладывает.

– Да ладно, дед. Не кипишуй. Сдам я сессию. Сложно, конечно, по ночам дежурить. Но в целом работой я доволен. Узнаю много интересного. День за днём стоять плечом к плечу с высококлассными специалистами – это дорогого стоит.

– Никто тебя на работу не гнал. Выкрутились бы. Но вообще – молодец. Удивил так удивил.

Устроиться на работу самому – это был мой звёздный час. Вообще-то, дед знал меня как облупленного, видел насквозь и обычно легко предсказывал мои поступки даже до того, как мне самому приходило в голову претворить их в жизнь. А тут я проявил инициативу и вдруг стал жутко самостоятельным: мог сам платить за квартиру, даже не надо было стрелять на сигареты.

– Ещё и собаку эту приблудную где-то подобрал, – продолжал беззлобно ворчать дед. – А страшная какая… На кой она тебе? Иди, иди сюда, милая. Я тебе молочка налил.

Скалли завиляла поросячьим хвостиком и мгновенно сделала лужу.

– Ах ты… Что же ты творишь? Вот я тебя сейчас веником отхожу! Ну, чего глядишь глазищами своими глупыми? Иди уже, пей молоко.

С тех пор как я всё-таки поступил в медицинский со второго раза, дед наконец перебрался к себе в деревню. Вообще-то они с бабкой там и жили. Дед в молодости работал в милиции и каждый день ездил на работу на автобусе. Потом у него что-то там не задалось, и он стал помощником главы фермерского хозяйства в деревне.

Когда родители погибли в аварии, мне было восемь. Бабушка умерла годом раньше, а дед перебрался в город – смотреть за мной. Братья – Василий и Димка – почти сразу же уехали в Москву. Первый поступил на юридический, второй, через год, – на журналистику. Димка с Васькой были погодками, росли вместе; когда случилась трагедия, им уже было семнадцать и восемнадцать, это я был поздним ребёнком. Наверное, мама всё-таки хотела девочку, но родился я. Третий сын. Иван-дурак.

Короче, в Ярославле мы с дедом остались одни. И в глубине души я так и не смог простить братьям их отъезд. Тогда мне показалось, что меня предал весь мир. И только дед остался со мной. Он заменил мне и мать, и отца: водил в школу, учил постоять за себя, по выходным мы ездили к нему в деревню (тогда для меня это была просто дача), ходили на рыбалку, по грибы.

Мне кажется, у меня было умеренно счастливое детство. На лето меня иногда забирали родители отца. Они жили в Подмосковье. Отец мой был из очень обеспеченной семьи врачей, поздний ребёнок, которого жутко любили и опекали. И когда он решил жениться на моей маме из деревни, вся семья была против. Это мне дед рассказывал. Оттого особенно тёплых отношений у нас не сложилось, но со мной всегда обращались приветливо. Дед с бабкой ушли почти одновременно: бабка пережила его буквально на полгода. Квартиру они оставили нам с братьями. Правда, сейчас там никто не жил, так как продавать квартиру было жалко, а справедливо поделить всё никак не выходило. Васька хотел пустить туда квартирантов, но дед возражал – те там всё загадят. Тогда жить там захотел Димка, но тут уже Васька сказал, что тот загадит всё ещё быстрее. Так что яблоко раздора пока ожидало своего часа.

В детстве я любил расспрашивать о родителях, иногда доставал деда вопросами о том, почему он ушёл со службы, но старик не был любителем вдаваться в подробности. С возрастом я стал понимать, что воспоминания вгоняют его в тоску, оттого не настаивал.

– Соседка говорила: девчонок водишь домой? – спросил дед, разжигая огонь под чайником.

Скалли хлебала молоко и казалась вполне довольной жизнью.

– Какая соседка? Тётя Инна, у которой умный сын, что нашёл ошибки в календаре? – пошутил я. Мы всегда с дедом смеялись, вспоминая эту фразу. Тем более сын тёти Инны теперь работал грузчиком и давно перестал штудировать календари. – Никого я не вожу. Так, друзья иногда заходят.

– Гляди, сессию завалишь – отчислят. Ты же так хотел в медицинском учиться, не профукай учёбу. Не пусти жизнь под откос из-за гулянок. Не успеешь опомниться… Я же тебе квартиру доверил как серьёзному молодому человеку. Ты уж деда не подводи.

– Всё под контролем, дед. Чего так смотришь?

Дед хитро прищурился и отложил книгу в сторону:

– Когда человек врёт, основное усилие он тратит на то, чтобы поверить в собственную ложь.

– Думаешь, я вру?

– Есть один афоризм, кажется, Николая Векшина: «Первый раз обманешь – поверю, второй – снова поверю, третий – вновь поверю. И так до тех пор, пока не перестанешь врать».

Чтобы не отвечать, я распахнул окно и по пояс вылез наружу, делая вид, что по-хозяйски осматриваю дедов огород. Закатал рукава и потянулся:

– Ну что, дед, пойдём дровишек наколем? Ночью обещают мороз.

Слишком близкие друзья

Уже через пару недель я забыл все данные деду обещания не водить девчонок домой и налегать на учёбу. Декабрь порадовал первым мокрым снежком, что растекался скользкими ручьями по тротуарам.

За окном были утренние сумерки, потому легко было представить, что сейчас вечер. Я полулежал в кресле с полотенцем на бёдрах и допивал минералку, постукивая пластиковую бутылку по донышку. После вчерашней вечеринки меня мучила жажда, а топать на кухню и ставить чайник было лень.

– Поль, а Поль… – позвал я.

– Ну чего тебе?

– Приготовь завтрак.

– Пусть тебе жена готовит, – буркнула Поля.

Она лежала, прикрывшись простынёй, и сладко потягивалась. Вот она упёрлась подбородком в свою ладонь, волосы рассыпались по подушке. Всё это было чертовски красиво. Будь я художником, непременно захотел бы написать её портрет. И хотя я наблюдал за ней с интересом, ничего не чувствовал. Наверное, надо завязывать с алкогольными вечеринками.

Полина была самой красивой девушкой в нашем универе, и встречаться с ней хотели многие. А ещё она была дочкой главврача центральной городской больницы Павла Сергеевича Сафронова – моего благодетеля и старого друга родителей. Это он договаривался насчёт работы в морге, помогал подготовиться к поступлению и обещал место у себя в больнице, когда я отучусь. И если бы он узнал, что его драгоценная дочурка сейчас ночует не у лучшей подруги, занимаясь курсовой, а в моей холостяцкой берлоге, его бы хватил удар. С Полькой мы дружили с детства, сколько себя помню. Она, конечно, поступила в медицинский с первого раза, поэтому сейчас была на втором курсе.

Если быть до конца честным, она сама проявила инициативу. Дело было так. Я позвал её на одну из вечеринок, которые с отъездом деда поначалу были чересчур частыми, и там узнал, что давно ей нравлюсь. Конечно, она делала вид, что снизошла до меня и что наши с ней отношения – это чистая физиология. Я не разубеждал её, хотя заметил, что приезжать ко мне она стала очень часто. Нет, я, конечно, не был против, но, во-первых, если её отец узнает – мне кирдык. А во-вторых, серьёзные отношения я заводить не собирался, у меня было много знакомых девчонок, с которыми меня связывал необременительный пьяный флирт. С тех пор как я стал работать в морге, почему-то автоматически становился душой любой компании. Я-то думал, что девчонки, узнав, чем я занимаюсь, будут от меня шарахаться. А вышло наоборот: им нравились мои байки из склепа. Суслик даже обижался, что на его бицепсы, добытые в неравном бою с тренажёрами в подвале, и то не так реагируют, как на мои истории о трупаках.

Хрипловатый после сна голос Полины окончательно разрушил очарование:

– Иван Царевич, будь другом – сделай кофе.

Я хмыкнул, потому что активно протестовал против прозвища, которым меня наградила она, а пользовались теперь почти все друзья.

– Тоже мне, Василиса Премудрая нашлась. Полька, отец тебя избаловал. Ремешка тебе надо…

Я всё-таки пересилил себя и отправился на кухню. Скалли снова сделала лужу в коридоре. В ответ на мой грозный окрик собака зажмурила глаза, притворяясь раскаявшейся. Хотя я был уверен на сто процентов: в душе она считала себя абсолютно вправе гадить где угодно. При таком-то безалаберном хозяине. Для острастки я разок встряхнул её за загривок.

– А ты знаешь, что про тебя Волков спрашивал? – крикнула Поля. Судя по голосу, она встала и уже одевалась. Прыгала на одной ноге, натягивая свои узкие джинсы.

– Не-а.

– Я слышала, как он своей лаборантке говорил, что не сдавших зачёт будет отчислять. А ты даже лабораторные не сдавал. Тебя и к зачёту не допустят. Ты бы завязывал со своим моргом, а то ведь вылетишь. Зачем только мы с тобой тогда поспорили? Я же не думала, что ты всерьёз. Ещё в армию заберут…

– Ты же меня дождёшься? – пошутил я, машинально размешивая растворимый кофе в чашке. Хотя мне было совсем не смешно.

Анатолий Васильевич Волков преподавал у нас психологию и был правильным преподом. Ещё не старый мужчина, который при встрече в коридоре казался суровым, но стоило ему заговорить о своём предмете – он дивным образом преображался. Умный, доброжелательный и эрудированный – он улыбался, и становилось очевидно, что он друг студентов и вообще всего человечества. Но это не мешало ему считаться одним из самых строгих преподавателей на факультете, на экзамене у Волкова погорел не один легкомысленный первокурсник. Авторитет его был велик, но основан не на страхе, а на уважении.

Правда, его занятия я посетил всего раза четыре, из-за того, что Севка стал встречаться с какой-то девчонкой, продавщицей из цветочного. У неё по понедельникам был выходной, и он просил подменять его в морге на дневные смены. Вот с тех пор Волкова я и не видел. Как оказалось – зря.

Видимо, я задумался, оттого принял новость Полины с непроницаемым лицом. Я такое умею и практикую, потому что она вдруг решила поддать мне жару:

– Что-то ты очень спокойный. Помнишь мою подружку Веру, такая кучерявая евреечка?

Я издал неопределённый звук:

– Му-у-у…

– Вот, вылетела из-за Волкова. Она пары пропускала, думала на зачёт юбку покороче надеть – он же холостой. Не прокатило.

– Ничего себе дела. Чего же ты мне такую ценную инфу раньше не выдала?

– Откуда мне было знать, что ты сачкуешь? – возмутилась Полина.

Я помотал головой:

– Нет-нет, вылетать мне никак нельзя.

Напоив Полину кофе, я проводил её до двери, прикрывшись делами от намёков на совместную прогулку. Нечего светиться с ней перед местными аборигенами. А ещё я понял, что мне пора заняться лабораторными, как-то подтянуть предмет. Прогульщиков Волков не любил, двоечников не тянул. С его лёгкой руки вылететь из универа было на самом деле плёвым делом. Это не входило в мои планы.

Стратегияпо захвату мира

Я, как назло, опоздал, хотя выбежал из дома словно ошпаренный. Подвела техника: троллейбус сломался. Когда вбежал в аудиторию, пара уже началась. Я пробирался на заднюю парту к своему приятелю Андрюхе, чувствуя на себе пристальный взгляд Волкова. В этот момент он отвечал на чей-то заданный ещё до моего появления вопрос:

– Подождите, молодой человек. Я генерирую мысли. Да что тут скрывать, я только что придумал стратегию по захвату мира. Но сначала я дам ответ на ваш вопрос, а в конце занятия расскажу кое-что интересное, чтобы вы дружно меня полюбили.

Все в аудитории, включая Андрюху, засмеялись, и дальше пара пошла как обычно. Диктовка, вопросы, ответы. Глянув на часы ближе к концу занятия, Волков заявил:

– А теперь обещанный сюрприз. Я долго вынашивал эту идею, договаривался с ректором и деканом. И вот время пришло. Со второго семестра я запускаю свой первый дополнительный теоретический курс «Выявление мотивов поведения преступников для дальнейшего прогнозирования».

В аудитории стало шумно. Анатолий Васильевич принялся объяснять, что такого ещё никто у нас не делал, а вот за рубежом профайлинг давно и успешно используют во всех сферах.

Из подсобки появилась лаборантка Волкова – Ольга Аркадьевна. Худая, с сероватыми волосами, которые издалека казались седыми и добавляли ей возраст. Узкие губы, маленькие глаза. Когда раздавали красоту, Ольга, видимо, стояла в очереди за дисциплиной. Она отличалась военной выправкой, никогда не опаздывала и содержала все документы в образцовом порядке. Сейчас она раскладывала перед нами анкеты, которые надо было заполнить всем желающим проходить курс.

– Я ставлю амбициозные цели, – между тем продолжал Волков. – Почему я предпочитаю копаться в голове? Потому что, кроме меня, это мало кому приходит в голову. Простите мне эту уместную тавтологию. Действительно, кажется, зачем копаться и искать какие-то скрытые проблемы в душе или сознании, если человек всего лишь стал преступником? Сегодняшнее общество – как наше, так и западное – к великому моему сожалению, наказывает только симптомы болезни, то есть преступления. Никто не ищет причины. Возможно, нам удастся совершить прорыв. Убрав причину, мы спасём больше жизней, чем спасают милиция и врачи, вместе взятые.

Я удивился такой причудливой теории, но даже мысленно спорить не стал. Спасём так спасём, почему бы и нет. Судя по восторженному гулу в аудитории, на курс хотели попасть если не все, то многие. Волков сразу предупредил, что это добровольно, но лучших учащихся он готов поощрять досрочными зачётами и перспективами сотрудничества с милицией.

– Поверьте, ко мне уже несколько раз негласно обращались представители правоохранительных органов, когда надо было помочь в раскрытии особо важных и секретных дел. Не за горами время, когда в каждом отделении милиции будет свой профайлер. Это профессия будущего – что-то на стыке медицины и психологии.

Когда прозвенел звонок, я дождался, пока наша староста, очкастая Таня, подпишет журнал, и подошёл к столу Волкова. Идеальная прямая осанка, безупречно выглаженная рубашка. Он что-то писал в своём рабочем ежедневнике. Какое-то время я в напряжённом молчании топтался, не решаясь подать голос. Мерное движение ручки действовало на меня умиротворяюще.

Как оказалось, Волков уже давно меня заметил. Дописав, он закрыл блокнот, поднял глаза и какое-то время разглядывал мою физиономию с внимательностью опытного санитара психбольницы:

– Чего мнётесь, молодой человек? Если есть что сказать – говорите.

И тут меня прорвало. Я стал объяснять, что пропускал пары не из-за безалаберности, а по уважительной причине. Рассказал, что работаю в морге, что очень не хочу быть отчисленным. И готов понести заслуженное наказание, выполнить все пропущенные задания и лабораторные. Не помню, что ещё обещал в порыве отчаяния, но в какой-то момент я понял, что пора заткнуться.

Волков снисходительно приспустил очки, я уже приготовился к отповеди, но он вдруг улыбнулся:

– Вы бы могли вылететь из университета, но вам хватило здравого смысла обратиться ко мне. Значит, не всё так плохо.

– Меня не отчислят?

– А знаете что, молодой человек? Я предлагаю вам пари: идите-ка вы на мой курс и станьте лучшим. Если к концу года сможете вырваться в лидеры, я вам не только этот зачёт, но и экзамен засчитаю. А нет – извольте, вылетите на летней сессии.

– Стать лучшим? – опешил я.

– А почему бы и нет? Неужели вы так не верите в себя?

– Ну…

Не то чтобы я считал себя безнадёжным, но в лидеры не рвался, предпочитал быть где-то в толпе, в середине, в слепой зоне. Стать лучшим означало полностью включиться в процесс, научиться брать на себя ответственность, в конце концов. Вот это было страшно.

– Вера в свою интуицию и в своё предназначение – это двигатель профайлинга, – прервал молчание Волков. – Иногда есть только внутренняя уверенность и тогда нужно собирать подтверждения буквально по крупицам. Мне кажется, вы сможете. Ну так что, по рукам? – он протянул свою широкую ладонь.

Пять месяцев спустя, или бледные побеги апреля

Весна уже отвоевала своё право на существование и пробивалась отовсюду молодыми бледными побегами. Зарождающаяся жизнь и это пробуждение резко контрастировали с тем, что мне доводилось видеть в морге. Особенно теперь, когда я стал присутствовать на вскрытии.

Сегодня попался по-настоящему тяжёлый случай, и я усомнился в своём мужестве. Если честно, меня даже повело и захотелось отключиться немедленно. Пришлось попроситься на перекур. Перчатки, фартук, маска, очки и аккуратность защищали меня от физического заражения, но душу защитить было намного сложнее. На улице мне стало лучше. Я посидел на скамейке, покурил и вроде бы пришёл в себя.

На каждый сезон года у нас выпадали свои типы смерти. Лето – утопленники, аварии, мотоциклисты. Зима – «мерзляки», люди, отравленные чадным газом. Алкоголики, наркоманы, убитые током, пьяным собутыльником, висельники – это всегда в изобилии. Как праздники – так и повалило. Например, почти все висельники – пьяные. И это не то чтобы они опрокинули для смелости. Теперь я уже знал, что это абстинентный синдром – посталкогольная депрессия, которая толкает людей в петлю.

Из боковой двери для персонала, шаркая, появился задумчивый Сева.

– Танцуй, Иван.

– Щас. Чего у тебя?

– Звонил следователь Бойков. Говорит, они задержали этого урода.

– Душителя? – я даже подпрыгнул на лавочке. – Офигеть… А в новостях будет?

– Им надо время, чтобы подготовить официальное сообщение, наверное. Не всё так быстро. У него, упыря этого, действительно оказалась серебристая машина и огромный крест на верёвке. Бойков просил передать тебе нижайший поклон за помощь и содействие.

– Серьёзно? Я рад, что помог. Надо зайти к Бойкову!

– Правда, когда дверь в квартиру выломали, он уже того… Вены перерезал. Наверное, понял, что избежать наказания не получится, вот и решил не мучаться. Сам знаешь, что с такими, как он, на зоне делают.

– Лично мне его не жалко.

– Это понятно, – согласился Сева и всё-таки задал неудобный вопрос: – Откуда ты узнал про этих проституток? Ну, что они садились к душителю в машину уже после смены?

Я дёрнул плечами – дескать, какая разница. Но Севапродолжал сверлить меня взглядом. Пришлось оправдываться:

– Да я ничего такого… Просто предположил. Проститутки всегда на каблуках с растёртыми ногами. Добрый самаритянин на машине останавливается, предлагает подвезти, а сам душит их и выбрасывает в лесу.

– Только в первом случае девицу нашли просто задушенной, а две другие, как ты помнишь, оказались кто без почки, кто без печени.

– Он же псих, а они могут брать что-то на память. Если не хуже… Жаль, спросить у него уже не выйдет.

– Ладно, допустим, тут ты догадался. Машину один раз из автобуса заметил. А про то, что он носит крест большой, откуда знал?

– Смотреть надо было лучше, – буркнул я, вспоминая чёткий отпечаток на ладони первого трупа девушки. – Жертва явно пыталась за что-то ухватиться, пока её душили. И сжала в руке свисающий на цепочке или нитке крест. Ладони у неё были пыльные, след был заметен.

Сева прищурился:

– Не знаю, братка, а только у тебя особое чутьё на такие дела.

– Да брось, какое чутьё, – я потёр переносицу и для верности добавил: – Чушь собачья. Менты сами всё раскопали, рано или поздно он всё равно бы попался. Это был вопрос времени.

– Не скажи. Иногда в твою башку приходят такие мысли! Нормальному человеку не понять.

– Это нормальному, – пошутил я, – а с меня что взять.

– О тебе, кстати, тут спрашивали…

– Кто?

– Люди одного важного человечка, Тимура Гулиева. Эти убитые проститутки каким-то образом с ним связаны были. – Сева деликатно заменил слово «крышевать» на «связаны» и добавил: – Он, наверное, перекрестился, что убийства прекратятся. Может, хочет тебя отблагодарить.

– Ничего себе. И что ты им наболтал? – насторожился я.

Несмотря на то что с криминальным миром нашего города я был незнаком, эту фамилию слышал не раз. Я знал, что Сева как-то контактирует с бандитского вида малолетками, что шныряли возле морга. Кажется, он даже сбывал им кое-какие вещицы, обнаруженные у трупов. Впервые я задумался, что это что-то противозаконное. До этого мне казалось, что каждый крутится как может. У Севы не было профильного образования, так что должность старшего санитара – предел его карьеры. Чтобы зарабатывать хорошо, он вертел какие-то свои делишки. Но это были только мои подозрения, напрямую я их никому не озвучивал и делал вид, что ничего не замечаю.

Севу, кажется, оскорбили мои предположения, что он трепло:

– Не я наболтал, а тот, кому ты помог дело раскрыть. Бойков твой. Ну, может, не он сам, а кто-то из его отдела. Соображаешь? У них там свои прикормыши.

– Бандиты узнали обо мне через ментов? – признаться, такой поворот событий меня озадачил.

– Примерно так. Узнали, услышали. Пришли спрашивать, что ты за чудо-юдо-экстрасенс. Я сказал, что слухи о тебе сильно преувеличены. А сам ты кто-то вроде блаженного.

Это наглое утверждение вызвало протест:

– Я – блаженный?

– Ещё спасибо скажешь. На фиг тебе с ними дело иметь? Ты хоть знаешь, какие там отморозки?

– А ты знаешь? – огрызнулся я, хотя умом понимал: Сева прав, мне лучше держаться от этой публики подальше. И чего только сунулся с этими проститутками? После той первой, благодаря которой я узнал, что умею слышать покойников, в морг поступили ещё две с промежутком в пару месяцев. Поболтав с ними, я быстро понял, кто маньячит на трассе, и попытался направить следователя на путь истинный.

Правда, сами проститутки помнили только момент удушения, про вскрытие и органы ничего в упор не знали и очень удивлялись. Дело было дико резонансное, хотя информацию какое-то время держали в секрете от журналистов: боялись паники в городе. Но слухи всё равно просочились, и поймать маньяка стало делом первостепенной важности. Даже брат Вася, приезжая на Новый год, рассказывал, что до их ведомства дошли вести о ярославском душителе.

Тогда я впервые подумал, что мой дар на что-то да пригодится. Сами понимаете, действовать приходилось аккуратно, чтобы не засветить свой «талант». Следователь Бойков по роду службы был у нас частым гостем, и я быстро нашёл к нему подход: мы беседовали во время перекуров, и один раз я заявил, что видел подозрительную машину, прогуливаясь возле остановки в ожидании автобуса.

Пока все эти воспоминания проносились в голове, Сева наблюдал за моим выражением лица. Наверное, решил, что я задаюсь, и припечатал:

– Не задирай нос и не пытайся помогать следователям. Я советую: если вдруг тебя кто-то в подворотне встретит, коси под дурака. Ты это хорошо умеешь.

– Большое тебе человеческое спасибо, – с сарказмом ответил я, затаптывая сигарету кроссовкой. – Я уж как-нибудь разберусь.

– Или ты всерьёз думаешь, что сможешь что-то изменить? Ну, посадят одного гада, на его место сразу же найдётся ещё несколько. Мир останется прежним: таким, каким его задумали. А следующий раз твоя помощь следствию может встать поперёк горла кому-то из авторитетных людей и тебе арматурой башку проломят. Пусть милиция делает свою работу, а мы будем делать свою.

Я поднялся, чтобы уходить, и прямо физически почувствовал, как Сева неодобрительно качает головой, глядя мне в затылок.

Подопытная мышь

В универе тоже всё шло своим чередом. Если послушать людей, не посвящённых в медицинскую тематику, учёба в меде – ужас. Мол, нет времени ни на себя, ни на личные отношения. Не знаю. На первом курсе это ощущалось не так остро. Если вовремя всё учить (а я старался даже на дежурстве находить свободные минуты), то информация усваивалась постепенно.

Но читать приходилось много. Повезло, что я изначально был готов к отведению большого объёма памяти на обучение. И что мама с папой передали мне приличный набор генов. При всём этом я всё чаще задумывался, правильно ли я поступил, выбрав медицину.

Волков своё слово сдержал, поставил мне зачёт. За это я прилежно посещал его пары и дополнительный курс. Самое интересное – неожиданно для себя я втянулся. Всегда хотел понимать людей глубже, чем в повседневной жизни. Мне казалось, это выводит мышление на новый уровень, чего мне не хватало в последнее время. Но я боялся слишком увлечься профайлингом и окончательно понять, что медицина – это не моё, ведь точно знал: если что-то меня действительно увлечёт, я не смогу остановиться.

Наверное, самым главным плюсом курса было то, что почти все теоретические моменты, обычно скучные, у Волкова сопровождались или наглядной демонстрацией, или же хорошими примерами из жизни.

– Если у вас есть глаза и уши, чтобы видеть и слышать всё что нужно, вы можете быть уверены, что ни один преступник ничего не скроет. Даже если он сам молчит, проболтаются кончики пальцев. Каждая мелочь будет посылать вам знак. Ваше дело – уметь это уловить. На сегодня всё.

Волков захлопнул свой ежедневник, как делал всегда, когда пара подходила к концу. Я обычно старался задержаться, задать какие-то вопросы. Не скрою, мне очень хотелось поговорить с Волковым про голоса покойников. С тех пор как следователь поймал душителя, я понял, что трупы действительно говорят со мной. Это не плод моей фантазии. Волков был доктором медицинских наук и вполне мог разбираться в таких отклонениях. Конечно, был ещё Сафронов, но он дружил с дедом и сразу бы доложил о моих проблемах. Волков же был человеком чести: попроси я его, уверен, это осталось бы между нами.

В этот раз он предложил мне зайти в лаборантскую. Она располагалась смежно с кабинетом химии со стороны классной доски и имела два выхода: один – в кабинет, другой – в коридор.

Я обратил внимание на большой пластиковый короб на подоконнике.

– Это формикарий, – отследив мой взгляд, сказал Волков.

– Что? – удивлённо переспросил я.

Профессор охотно пояснил:

– Искусственный муравейник. Забрал на работу, у нас в доме капитальный ремонт делают, постоянный шум. Муравьи не любят такое.

– Никогда не видел подобного.

– Первые формикарии были созданы биологами для научных исследований ещё в девятнадцатом веке. А повышенный интерес к таким конструкциям привёл к их массовому распространению. У нас в стране муравьиные фермы начали набирать популярность всего пару лет назад. Появились даже любители формикариев. Перед тобой один из них.

– Очуметь. Как их много…

– Знаешь, чем меня привлекают муравьи? Они прямо как люди. Наблюдая за ними, можно многое понять.

– Серьёзно?

– Конечно. К примеру, вот это у них арена. Здесь проходит значительная часть социальной жизни муравьёв. Сюда подаётся корм, тут обустраивается отхожее место, по арене насекомые путешествуют день и ночь в поисках строительных материалов, а также пищи. Здесь всегда кипит жизнь. Чувствуешь, как мы похожи?

– Определённо что-то общее есть, – согласился я.

– Вот здесь – система ходов. Множество отсеков и переходов. Для маленькой колонии сначала открывают три камеры, а остальные отделяют переборками, убирая их по мере роста численности. В одной камере устраивается гнездо, где матка откладывает яйца, в другой – кладовая для пищевых запасов, а вот тут муравьи могут устроить что-то на своё усмотрение, например хранилище личинок или свалку для мусора. Чем не наши дома и дворы?

– А это? – я показал пальцем на небольшой отсек с каплями внутри.

– Камера увлажнения – там съёмные гипсовые вставки. Они распределяют влагу равномерно, правда, со временем начинают портиться и гнить, но их легко заменить. В зависимости от размера системы ходов может быть одна, две или больше таких вставок.

– Чётко продумано.

– Ладно, Иван, ты же не муравьями пришёл любоваться? Давай выкладывай.

– Такое ощущение, что вы видите студентов насквозь…

Анатолий Васильевич улыбнулся:

– Как сказал Гоббс: «Мудрость приобретается чтением не книг, а людей».

– В общем, тут такое дело… Кажется, со мной разговаривают покойники! – выпалил я, чтобы не передумать.

Волков приспустил очки, задумчиво кивнул и пробормотал:

– Рассказывай.

– Только уговор: в психушку не звоните, хорошо? Сразу скажу: не падал в детстве, меня никто не бил по голове, не употребляю наркотики и никакие другие сильнодействующие лекарства. Но думать о том, что просто сошёл с ума, тоже как-то не хочется.

Как ни странно, Волков не округлил глаза и не покрутил пальцем у виска. Он просто внимательно посмотрел мне в глаза, как бы приглашая открыться:

– Ты сейчас серьёзно говоришь? Как это происходит? Главное, ничего не бойся.

Я попытался честно вспомнить все эпизоды, вычленить главное и рассказать о моих задушевных беседах с трупами. На всё про всё ушло минут десять. Закончив, поинтересовался:

– Как считаете, я чокнутый?

Анатолий Васильевич усмехнулся уголками губ, но глаза оставались грустными:

– Нет, разумеется, нет. Хотя, Иван, в какой-то мере все мы немного чокнутые.

– И всё? Вы больше ничего не скажете?

– Во-первых, успокойся. Я тебе верю. Хотя, заметь, мы никак не можем это проверить. Во-вторых, у меня сейчас начнётся пара, так что всё равно полноценно побеседовать мы не сможем. В-третьих, я, конечно, ценю твою безмерную веру в мой профессионализм… Но не забывай: я никогда не сталкивался с таким. Дай мне хотя бы какое-то время, чтобы изучить литературу, покопаться в зарубежных источниках. Возможно, я смогу связаться с кем-то из западных коллег.

Он поймал мой выразительный взгляд и сразу же всё понял:

– Разумеется, я никому ничего не скажу о тебе. Можешь на меня положиться.

– Спасибо. Мне не хотелось бы стать подопытной мышью для спецслужб, – невесело усмехнулся я. – Ну, тогда я пойду…

Мне показалось, что Анатолий Васильевич как-то особенно кивнул, приоткрывая дверь.

«Скажи ей…»

На дежурство я решил выйти пораньше и пройтись до морга пешком, благо солнце выскользнуло из серой дымки. Чтобы не идти через район малосемеек, я сделал большой крюк. У меня от тамошних пейзажей падало настроение. И всё равно я пришёл раньше смены.

Наш судмедэксперт Вениамин Петрович курил на лавочке, и я, подумав, присел рядом.

– Как ты, малец, после позавчерашнего вскрытия? – улыбнулся он. – Отошёл?

Я молча кивнул, а Вениамин продолжил:

– К смерти привыкаешь, нельзя не привыкнуть: сляжешь, если будешь принимать близко к сердцу каждый случай.

– У меня ещё есть время подумать, в какую область медицины я пойду. Поначалу всерьёз задумался о профессии судмедэксперта…

– Ты должен на психологическом уровне быть склонным к такой работе, иначе чокнешься в любой момент и безвозвратно. Это как на эстраде – будешь отличным певцом, если у тебя от природы есть слух. А пению можно подучиться.

– Вы настоящий герой. Каждый день видеть такое…

– Да ну тебя, – отмахнулся Вениамин, – я ремесленник. Самое страшное не человека вскрывать, а разочаровываться в людях. Веришь, почти все дураки. Лежит парень молодой – наркоман. Убили по «синей лавке». И как можно было в тридцать лет умереть от передозировки, вместо того чтобы радоваться жизни?

– Это да…

– Но тела изнутри тоже бывают разными: часто – аккуратными и даже по-своему красивыми.

– Серьёзно? Надо уметь – видеть красоту в таком…

– Да, жалко, большинство испорчено самим человеком: едой, сигаретами, наркотиками.

– А кого вы сейчас вскрывали? – поинтересовался я из вежливости.

– Да привезли какого-то самоубийцу. Я таких называю «парашютистами». Прыгнул с общего балкона девятиэтажного дома. Даже не сразу умер, побывал в больнице. А потом – сразу к нам с припиской от хирургов: «От нашего стола к вашему».

Я ухмыльнулся. Странный медицинский юмор уже давно стал частью меня. Бывало, собираясь большой компанией на какой-то вечеринке, ребята заводили разговоры о том о сём, и я начинал рассказывать интересные, забавные случаи с работы, забывая, что в компании медиков больше нет. Помню, как-то в ответ на мои извинения одна субтильная блондиночка заявила: «Всё нормально, меня о тебе предупреждали».

Докурив, я направился в кабинет, чтобы переодеться на дежурство. Меня встретил тихий коридор с парой пустых каталок. А потом сразу навалился он – запах. Морг для меня всегда пах смертью, и за семь месяцев моей работы тут ничего не изменилось. Хотя все уверяли, что к рабочему запаху со временем привыкаешь, да и присутствует он только тогда, когда есть чему вонять. Само же помещение морга, по заверениям коллег, особо не пахло. Но у меня на этот счёт было своё мнение.

Выглянувший из каморки Сева сразу же стал жаловаться, что сегодня целый день заменял медрегистраторшу Инну и вёл протоколы вскрытия под диктовку Вениамина.

– Задолбали со своими отпусками. Такое ощущение, что я один не хожу в отпуск. Пошли покурим.

Я покорно вздохнул и, хотя курить больше не хотел, решил посидеть с Севой. Когда мы вышли, Вениамин Петрович уже удалялся от морга неспешной походкой. Чуть сгорбленный, с неизменной клетчатой сумкой в руке.

– Поражаюсь ему. Столько лет работает – и всегда невозмутимый вид, – вздохнул Сева. – И пашет за двоих: Ксюха постоянно то на учёбе, то на больничном.

Действительно, в штате у нас было два судмедэксперта, но молоденькая Оксана Леонидовна к тридцати годам успела не только отучиться, но и обзавестись тремя детьми. Так что у нас в морге она была редким гостем.

Сева озадаченно похлопал себя по карманам и повернулся ко мне:

– Сигарету дай.

– В рюкзаке оставил.

– Сгоняй за моими, сил нет встать. Я в коридорчике перед секционной халат повесил.

Сева и правда выглядел неважно: опухшие веки, глаза с красными воспалёнными жилками, волосы взъерошены. Между своими ходили слухи, что он расстался с той девицей из цветочного и был в депресняке. Даже стал наливать в свою фляжку со зверобоем медицинский спирт, хотя раньше к алкоголю был равнодушен. Но я с расспросами не лез: не такие уж мы близкие друзья. Захочет – сам расскажет.

Вскрытия у нас проходили в секционной – большой и светлой комнате с огромной лампой и окном, затянутым матовой плёнкой. Такое стекло хорошо пропускало свет, но не позволяло любопытным наблюдать за процессом. Хотя я всегда думал, что редкий придурок будет заглядывать в окна морга. Секционную от остального помещения отделяло маленькое пространство – то ли комната для переодевания, то ли предоперационная. Там Севка и бросил свои шмотки. Я полез в карман его халата и вдруг явственно услышал:

– Кто-нибудь, скорее, сюда…

Я знал, что, кроме нас с Севой, здесь никого нет, потому сразу понял: это парашютист. Разговоры с трупами уже прилично мне надоели, оттого я попытался сделать вид, что ничего не слышу. Но труп в этот день мне попался настойчивый, а я всегда был слишком мягкотелым – что с девушками, что с трупами.

– Чего тебе? – нервно рявкнул я.

– Ты кто? – уточнил голос.

– Иван Царёв, санитар морга. Ты попал сюда, потому что спрыгнул с крыши… – привычно принялся объяснять я, чтобы труп понял, где находится.

– Меня толкнули. Это страшные люди, они не остановятся. Скажи ей…

На этих словах труп замолчал, а я на всякий случай открыл дверь и подошёл поближе: не лицо, а восковая отливка. Совершенно мёртв даже для моих чутких ушей. Я глянул на часы, вышел к Севе, протянул ему сигареты и спросил:

– Он умер в больнице вчера в восемь вечера?

– Кто?

– Ну, который прыгнул.

– А, этот? Наверное. Вчера ночью Виталик принимал, надо глянуть в журнале.

Сева отхлебнул из фляжки спирта, скривился и уточнил:

– А тебе зачем?

– Просто интересно. Я же учусь, – туманно ответил я, чтобы Сева не придирался. Он и так давно поглядывал на меня с подозрением. Особенно после того, как я помог раскрыть несколько преступлений. Моей заслуги, повторюсь, там было мало – просто некоторые трупы успевали разболтать, с кем имели дело перед тем, как впали в забытьё. Но мои «озарения» выглядели эффектно, не спорю.

– Он сам прыгнул? – невинно поинтересовался я.

– Ага. Прикинь, вскрыли, а там оказался рак. Причём в последней стадии. Неслучайно говорят: «Кому суждено сгореть, тот не утонет».

– Рак? – опешил я.

– У него метастазы в печени были – не печень, а цветочная поляна. Если бы не сиганул с крыши, всё равно бы умер вскорости.

Сева немного поперекатывал за щеками невидимый шарик, ещё раз отхлебнул из фляжки, после чего повернулся ко мне с загадочным лицом:

– Секреты хранить умеешь?

– Стараюсь, – честно признался я, а сам вспомнил, что секретами со мной делился только Суслик, а они у него не то чтобы сильно секретные. Но в целом я хотел бы считать себя приличным человеком.

– Старается он… Ладно. Уважаю за честность. Мне вот что покоя не даёт: в его вещах, ну, парашютиста этого, был медальон. В куртке за подкладку провалился. Я случайно нащупал.

Сева полез в карман джинсов и достал какой-то кругляшок. Я аккуратно взял его рассмотреть поближе:

– Что это за медальон? Золото?

– Не, обычный металл. Просто интересная гравировка. Вот тут, смотри. Я чего и взял – из любопытства. Кажется, это знак богини Мокоши. Я раньше увлекался символикой.

– Мокошь и Мокошь. А что тут интересного? В смысле, где секрет?

Сева закурил и выпустил дымовой столб куда-то вверх. Он уже заметно раскис, ослабел и глянул на меня осоловелыми глазами, словно прицениваясь: можно ли мне рассказать.

– В конце лета жмурика из заброшки привезли. Он там повесился. Я чего его запомнил – одет был так причудливо: какие-то панталоны, сверху платье бабское. Подумал сначала, что у меня уже глюки от переработки, но нет. На шее у него была цепочка. Золотая, толстая такая.

Сева замолчал, снова полез за фляжкой, а я нетерпеливо спросил:

– И что там с цепочкой?

– Было заметно, что кто-то сорвал с неё кулон. Колечко болталось. Такого же темноватого металла, как этот медальон. Там, на колечке, даже что-то выгравировано было. Какие-то штрихи, полосочки. Вот бы сейчас проверить…

– А куда она делась, цепочка эта? – осторожно спросил я, зная, что ответа не получу.

И точно. Сева недовольно дёрнул плечом и хмыкнул:

– Спроси что полегче. Может, родные забрали. Не помню, это же давно было. Я на следующий день в отпуск на две недели ушёл и окончания той истории не застал. Но раз жмура в платье опознали, значит, жена или кто там у него был, всё-таки нашлась.

Я промолчал, хотя про себя подумал, что Сева врёт: он был жутко любопытный, непременно сунул бы нос в это дело. Тем более такой необычный труп не мог оставить его равнодушным. Странно, что я про ту историю не слышал. А про цепочку – так и вообще смешно: её он явно сразу же прибрал к рукам. Не продал, так оставил себе. Наши поговаривали, Сева не только барыжит, но и коллекционирует предметы, найденные у покойников: необычные брелоки, зажигалки, бижутерию.

Я слышал, как Жаба рассказывала кому-то на корпоративе, что в начале девяностых они частенько находили при криминальных трупах и драгоценности, и солидные пачки денег. Уверен, всё найденное они забирали себе. Если, конечно, не являлись какие-нибудь парни кавказской национальности и не требовали вернуть нажитое непосильным трудом. Сейчас делать это открыто было уже не принято. Наоборот, каждый санитар, включая меня, боялся, как бы с него не спросили что-то, чего при покойнике не было. Потом доказывай, что ты не верблюд. Так что обыскивать карманы трупов я не любил и уж точно не понёс бы домой ничего из найденного.

Всё так же пребывая в глубокой задумчивости то ли от находки, то ли от спирта, Сева машинально сунул медальон в карман и отправился домой – я это заметил, но ничего не сказал. Но буквально через пару минут после того, как он свалил, а я уселся смотреть телевизор, в окошко постучали.

Ночная гостья

Я высунулся, ожидая увидеть Суслика, но за решёткой стояли какие-то неприятные типы со спортивными стрижками. Оба щуплые, мосластые, они почему-то показались мне опасными.

– Севу позови. Скажи, от Тетеря пришли, – лениво протянул один из них, чуть подавшись вперёд.

– Он ушёл. Минут двадцать назад, – зачем-то соврал я. Почему-то мне не хотелось, чтобы они догнали Севу.

– А ты кто будешь?

– Санитар ночной. Иван Царёв.

– А, так это ты…

Щуплые переглянулись, один даже выразительно гукнул.

– Выходи на перекур, фраерок.

Выходить мне жутко не хотелось, и я соврал, что не курю.

– Значит, так просто выходи, – с нажимом добавил тот, что стоял слева.

Пришлось покинуть тёплое насиженное место и выйти на крыльцо. Над вечерним городом раскинулось грозовое небо – я с опаской поглядел вверх: казалось, вот-вот польёт. И подумал, что Суслик уже мог бы и прийти, его присутствие сейчас придало бы мне уверенности.

– А зачем вам Сева? – я попытался отвести от себя внимание.

– Поработаешь дольше – узнаешь, – усмехнулся тот, что был чуток повыше. Он казался более адекватным.

– Это вам он побрякушки сбывает? – догадался я.

– Гляди, какой башковитый.

– Он же экстрасенс, – заржал менее адекватный.

– А ты правда умеешь будущее предсказывать? Ну, там, на картах гадаешь? Говорят, маньяка помог поймать, что девок душил.

Я сделал серьёзное лицо и выдал заученный текст:

– Нет, конечно. Я вообще ничего такого не умею. Один раз случайно угадал.

– Жаль, – расстроился адекватный, – а то нам бы такой человечек пригодился. Точно не знаешь, что меня завтра ждёт? Я там с одной познакомился в клубе. Такая фемина…

– Лучше предохраняйся, – поспешно заметил я.

– Серьёзно? Так она что, больная?

– Я не врач. Пока, по крайней мере. Но совет не игнорируй.

– А ты, часом, не вкручиваешь? – дошло до него наконец. – За дурака меня держишь?

На дорожке, ведущей к моргу, показался ещё один силуэт. Я подумал, что, если им на подмогу спешит третий товарищ, шансы мои на благополучный исход в случае драки равны нулю. Но с облегчением узнал плечистую фигуру Суслика.

Видимо, моя закрытая поза сразу пояснила товарищу, что я с пожаловавшими гостями в контрах. Суслик тоже заметно набычился и принялся растирать запястья.

– Что тут у вас происходит? – недовольно на-чал он.

Ночные гости переглянулись, словно принимая решение. Адекватный нашёлся первым:

– Лады, Иван, мы пока отваливаем. Передай Севе, что заходили. Пусть перезвонит. А сам, смотри, не балуйся.

Они быстро скрылись за кустами, словно растворились в ночном весеннем киселе, оставив после себя только вопросы и сильный запах курева.

– Что это было? – снова подал голос Вовка.

Выслушав меня, он разозлился и всё порывался пойти растолковать «этой шелупони», что с приличными людьми нельзя так разговаривать. Я же активно призывал его быть разумным:

– Они явно не очень приятные ребята, если Сева с ними имеет дело. На кой нам эти проблемы?

Мы присели на лавочку. Суслик пил кефир, а я пялился в темноту напротив. Тени от кустов, лезущих ветками сквозь заборные щели, выглядели цепными псами, что встали на задние лапы. Почему-то мне казалось, что там, в кустах, кто-то есть. Не успел я обругать себя за мнительность, как за забором громко взвыла кошка, послышалось отчётливое «чёрт!» и из зарослей выскочил какой-то тощий паренёк. Издалека я не мог увидеть, во что тот одет, но Суслик почему-то сразу решил, что вернулись мои гости.

– Нет, им всё-таки надо объяснить…

Пока я пытался рассмотреть, кто это, Суслик уже кинулся в атаку. А тот, кто выскочил из кустов, кинулся от Суслика. Видимо, не зная, что в другой стороне его ждёт длинный железный забор.

– Да стой ты! – вопил Суслик.

Приятель загонял соперника сосредоточенно, как вепрь – обречённую жертву. Парнишка заметался, пытаясь отыскать лаз, и ему это почти удалось: в одном месте прутья были разогнуты, вытоптанная дорожка вела к лавочке, на которой по вечерам курили подростки из соседних домов. Но убегавший не учёл, что дыру постоянно и безуспешно пытались заварить и рядом валялся железный прут. Об него парнишка и споткнулся.

– Ату! – восторженно заревел приятель и схватил его за капюшон толстовки. Тот обречённо свесил руки, а Суслик подтянул парня ближе к фонарю, чтобы рассмотреть.

– Оставь, не надо, – попросил я, на ходу доставая сигареты.

– Не, ну а чего он уши клеил? Севу они, видите ли, ищут. А сам стырить что-то хотел. Отвечай, хотел стырить? У матушки сумку так стянули. Она на остановке с соседкой трещала, оглянулась, а такой вот гад улепётывает с её авоськой. У, козлина…

Суслик непроизвольно сжал кулаки, и я подумал, что он сейчас точно наваляет этому типу в капюшоне. И потом его мамаша заяву на нас накатает. Суслик тут не работает, а меня сразу вычислят, ещё и из универа турнут.

Я медленно подошёл к жертве Суслика и поднял руку в примирительном жесте. Парнишка дёрнулся, словно я хотел его ударить. Это был явно не один из моих ночных гостей. Те показали себя борзыми и уж точно не стали бы шугаться.

– Тихо-тихо, мы не кусаемся, – успокоил я жертву Суслика, одним пальцем подцепив его капюшон.

Если честно, был уверен, что это случайный малолетка, который хотел покурить в кустах. Но то, что произошло дальше, заставило меня отступить на шаг назад. Суслик пробормотал: «Мочалка?!» – и сплюнул. Мой друг казался обескураженным, если по отношению к нему можно употребить это высокопарное слово. А я молча смотрел на девушку с длинными каштановыми волосами и глазами зеленовато-бутылочного цвета. Под фонарём они блестели как кошачьи и даже отражали свет.

– Как тебя зовут? – растерянно спросил я.

– Какая разница? – фыркнула девчонка, разом обретя уверенность.

– А… что ты делала возле морга?

– Гуляла.

– Сомнительное удовольствие, – удивлённо заметил я.

– Кому как. Мне вот нравится. Хожу подышать воздухом, здесь река рядом.

– Чего тогда убегала?

– Так этот боров кинулся на меня как ненормальный. Первый порыв человека с инстинктом самосохранения – бежать от этого чучела.

– Э, ты следи за языком! – Суслик явно охренел от такого напора. Я, признаться, тоже. Какое-то время мы с девчонкой (я к тому времени уже понял, что она примерно моя ровесница) оценивающе смотрели друг на друга.

– Ладно, мне пора, – заявила она.

– Вообще-то тут по ночам бывает опасно. Всякая гопота отирается. Может, проводить? – предложил я.

Ночная гостья ничего не ответила, просто покачала головой и быстро зашагала в сторону остановки. Порывистый ветер бросил нам с Сусликом в лицо горсть первых дождевых капель, и я понял, что надо возвращаться в морг.

Рубец, все дела

Через день я услышал, как Сева что-то бурно обсуждает с заведующей в её кабинете. Ну как бурно… На повышенном шёпоте. Слов я не разобрал, но вышел он от неё раскрасневшимся.

– Чай будешь? – миролюбиво предложил я. Сева рассеянно кивнул. – Чего с Маринкой ругаешься?

– Да ну её, – отмахнулся Сева. – Стерва, прицепилась с этим парашютистом. Интересуется, не было ли при нём каких документов или других вещей.

– Ты ей не рассказал про медальон и труп в платье? – уточнил я, хотя уже знал ответ.

– Сперва хорошо бы понять, кто был предыдущий покойник, – отмахнулся он. – Может, я чего напутал. И ты не болтай об этом. А то поделился с тобой на свою голову. Скоро об этом будут знать все окрестные собаки и глухие старухи.

– Да ладно-ладно. Я молчу. А как его нашли? Того, который в платье?

– Я подробностями не интересовался. Дом заброшенный был, но наследники вроде имелись. Явились по какой-то нужде, а там – подарок. Причём высох, как мумия. Вызвали милицию. Кстати, у этой мумии тоже рак был, только лёгких. Видимо, не верят наши люди в отечественную медицину. Вот и кончают мучения сами: кто вешается, кто с крыши прыгает. И вообще… Чего ты к этому дядьке прицепился?

Я возмутился:

– Ты сам меня заинтриговал этим медальоном. Сказал: какая-то тайна.

– Может, цепочка и медальон вообще не связаны. А ещё из примет обычно действуют парные случаи: когда попадается сложный и редкий диагноз, в ближайшем будущем будет такой же.

– У нас тут просто сработало криво: попались связанные между собой покойники, – пошутил я.

– Или не связанные, – недобро глянул на меня из-под насупленных бровей Сева.

– Тут только цепочка покажет, – заметил я вроде бы невзначай.

– Ага… – чтобы перевести тему, Сева снова стал жаловаться на Жабу: – Прицепилась ко мне, а сама хороша.

– В смысле?

– К Жабе утром заглядывал майор не из нашего отделения. И они о чём-то шептались. И отчётец по парашютисту она быстро состряпала. Хотя я своими ушами слышал, как Вениамин говорил про отсутствующий палец. Я даже протоколировал. А в отчёте, к примеру, про это ни слова.

– А если у неё спросить?

– Спросить? Я лично с ней связываться не собираюсь. Работа моя меня устраивает, а что там у Жабы за дела с местной милицией – нас волновать не должно.

Сева не удовлетворился чаем, включил чайник и достал банку с растворимой бурдой, которую мы все пили на работе. Но мысль про странный отчёт, видимо, тревожила, потому что он словно оправдывался:

– Да и что я спрошу? Почему вы забыли указать, что у него пальца нет?

– А палец не может быть… ну… результатом падения? – предположил я.

– Там, Ваня, такое дело… – Сева плотно закрыл дверь. – Палец вроде как отрублен. И не так чтобы прямо давно. Вениамин что-то бормотал о плохой технике операции, мол, рана долго не заживала. Как-то он это разглядел. Сейчас-то затянулась, правда. Рубец, все дела.

– Ого… – я похолодел от упоминания отрубленного пальца и дальше с трудом вникал в смысл его слов. На автомате задавал какие-то вопросы, но в голове крутилось только то злополучное корыто.

– Отож, – продолжил Сева. – То, что кто-то отрубил человеку палец, наводит на мысли, что у него были проблемы с какими-то нехорошими парнями. Сам себе вряд ли отрубишь так чётко – под корень. Даже если с топориком балуешься неумело. Может, конечно, ампутация, но очень уж коряво сделано. Опять же, это Вениамин сказал, он в молодости в хирургии порядком поработал.

Пока Сева рассуждал, внутри меня шёл бурный диалог с самим собой: «Неужели это оно? – А ты думал! – Да мало ли кому могли отрубить палец полгода назад? – А ты часто видел, чтобы людям пальцы отрубали? Есть вероятность, что тот палец из корыта принадлежал мужику, что накануне, уже будучи трупом, обратился с просьбой. Но что имел в виду покойник, когда прохрипел: “Скажи ей…”. “Ей” – это кому? Деве Марии? Нашей Жабе? Его жене или матери? Так можно перебирать бесконечно, правды я всё равно не узнаю…»

– А ты не слышал, что конкретно тот майор говорил? – всё-таки спросил я у Севы.

– По ответам Маринки понял, что мент настойчиво спрашивал, какие вещи при покойном были. А сам сообщил немного. Я только начало услышал – документов при нём не было. В доме, где всё произошло, он не жил. Никто не ищет. Может, он вообще не из наших мест. Потом они закрыли дверь, и я уже вообще ничего не смог разобрать.

– Если его никто не знает, чего менты суетятся? – удивился я. Сам-то уже успел подумать, что парашютист – какой-то связанный с криминалом субъект, попавший в поле зрения милиции. Вот они и всполошились.

– Работают сообща. Наверное, хотели узнать, не обращались ли к нам родные. Или настоятельно советовали Жабе быстрее закопать. Нет тела – нет дела.

– Может, всё-таки стоило упомянуть про медальон? Это важная деталь, по ней его могут опознать…

– На фиг им эта безделушка? – уже разозлился Сева. – Я чего и говорю: помалкивай. Сдуру ляпнул тебе, теперь вот думай…

– Но они же что-то ищут? Может, как раз этот медальон…

– Я его вообще вчера выкинул. От греха подальше. А если ментов что и интересовало, так это бабки. Наверняка подумали, что мужик мог быть жертвой разборок, надеялись, что при нём была пачка долларов. Наивные. Сейчас уже не те времена.

– И что теперь с ним будет? При мне ещё неопознанных не было, – поспешно пояснил я, пытаясь оправдать свой интерес.

– Теперь, если летун официально невостребованный, все расходы на себя возьмёт государство. Когда придёт время, за ним в трупохранилище приедут гробовщики, положат в деревянный гроб, прибьют крышку гвоздями и повезут на кладбище. Гробы, правда, самые дешманские, иногда даже не обитые тканью. Вот такая петрушка. Одиночество, Иван, это когда тебя некому забрать из морга, – усмехнулся Сева.

Выучили вас на свою голову!

После смены я шёл домой, пытаясь решить: заглянуть в отделение милиции или забыть обо всём. Нет, надо рассказать о пальце, о том, где я его видел. Пусть проводят свои розыскные действия или как там это правильно называется? Высчитывают, откуда он мог приплыть при определённом течении. Вдруг это наведёт на мысли, кто мог отрубить палец человеку и главное – зачем? Следаки должны знать, как использовать такую информацию.

Первое, что приходило мне в голову при виде отрубленного пальца, – это долги. Может, кто-то до сих пор застрял в девяностых и выбивает их таким диким способом. Тогда вероятность того, что мужика сбросили с крыши, возрастает. Хотя зачем сбрасывать того, кто тебе должен? А что, если дело в медальоне? Нет, он тоже особо ценным не выглядит. И как я о нём расскажу? Медальон наверняка у Севы, хоть он и врёт, что выбросил его. Сам, пожалуй, не рад, что взял, но как теперь откатить назад? Сказать, что воруешь у мёртвых? А мне сдавать коллегу будет по-свински. Он же просил никому ничего…

Уже подойдя к крыльцу, возле которого скучали два милицейских газика и серый «вольво», я собрался разворачиваться, потому что сомневался, но в последний момент решил хотя бы заглянуть. Загадал: если дежурный будет на месте, значит, судьба, нет – пойду домой.

Помещение давно требовало ремонта. Я помнил это отделение, потому что в детстве приходил сюда с дедом. Он иногда заглядывал к бывшим коллегам, показывал мне, где трудился в лучшие годы. Теперь, правда, некоторые окна заменили стеклопакетами, но краска на стенах пузырилась, а о первоначальном цвете линолеума оставалось только догадываться.

Дежурный был на месте: пил чай и читал газету. На меня взглянул не сразу, а взглянув, явно расстроился. Огляделся по сторонам, чтобы точно удостовериться, к нему ли я, и пробормотал:

– Вы к кому?

Я попытался путано объяснить, что мы почти соседи, что я из морга, что у нас появился неопознанный труп и я хотел бы узнать, кто это.

– А тебе зачем? – в процессе моего рассказа дежурный, видимо, решил, что перед ним полоумный и церемониться не обязательно.

– У него же должны быть родственники. Я недавно в морге работаю, но такого ещё не было.

– Поработаешь – и не то узнаешь. А если никто не обращался, значит, не ищут дядьку. Мы работаем как положено. Соблюдаем порядок.

– А как личность устанавливаете, если документов нет?

– Ну как… Разными способами: снятие отпечатков пальцев, проверка по учётам МВД, осмотр одежды трупа, предъявление трупа для опознания лицам, предположительно знавшим его при жизни. Проверим и по картотеке потеряшек.

– А по телевизору в новостях будут показывать?

– Ишь, какой умный. Выучили вас на свою голову. Публикация фото лица трупа в газетах всяких, на телевидении тоже возможна.

– Так будете или нет?

– Подожди, сейчас…

Он набрал какой-то номер и, поприветствовав старшего по званию, кратко изложил суть моего вопроса. Выслушал ответ и гаркнул:

– Сделаем!

Повесил трубку и принялся терпеливо объяснять детали:

– Наши ребята должны провести опрос жильцов, обнаруживших труп, выявить лиц, возможно знавших умершего или тех, которые могут оказать помощь в его опознании. Ты представляешь, сколько надо опросить почтальонов, участковых, представителей товариществ собственников жилья, жителей близлежащих домов?

– Когда опрашивать начнёте? – не унимался я.

– Тебе официально ответить?

Я кивнул, а дежурный ехидно ухмыльнулся:

– В срок не более десяти суток выносится постановление о заведении дела по установлению личности неизвестного. Основанием для дела является постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по факту обнаружения трупа.

Молча выслушав его, я развернулся и пошёл к выходу.

– Всех благ! – крикнул мне вслед дежурный, и я представил, как он насмешливо качает головой.

Я шёл и молча ругал себя за то, что сразу не рассказал об отрубленном пальце, а начал с опознания. Меня посчитали приставучим дурнем и выпроводили с официальной отмазкой. Оставалось надеяться, что труп быстро опознают. Неопознанные лица находились у нас на сохранении не слишком долго. Холодильная камера морга представляла собой комнату, в углу которой находится агрегат, поддерживавший нужный температурный режим. Сама камера была рассчитана примерно на двадцать тел. Но так как других мест для сохранения не было, к тому же на наш морг шла наибольшая нагрузка, порой количество трупов доходило до сорока. А иногда и того выше. На новогоднем корпоративе (да-да, у нас, работников морга, он тоже был, хотя и ограничился выпивкой и закуской на рабочем месте) я поинтересовался у Жабы, через сколько и куда увозят неопознанных. Дожевав бутерброд с селёдкой, Марина Геннадьевна охотно пояснила:

– Это мы сами регулируем. Бывает, что тридцать трупов есть и дальше копить нет смысла. Особенно в сезон. Поэтому мы заранее подаём заявку: «Просим вас организовывать захоронение неопознанных и невостребованных трупов…» и тэ дэ. Тогда приезжают сотрудники ритуальных услуг на бортовой машине, заворачивают тела в полиэтиленовую плёнку, в которую вкладывается бирка с опознавательным номером, и захоранивают на специальном квадрате земли для безродных. У Севы спроси, он тебе подробно расскажет. А вообще молодец, что интересуешься. Работу морга надо знать изнутри.

Завернув за угол, я остановился и достал сигареты. Досадливо морщился, закуривая, и мысленно ругал всех ментов сразу. Хотя дежурный всё говорил правильно, меня не оставляла мысль, что родных парашютиста так и не найдут. И я не узнаю ни тайну пальца, ни тайну медальона. А главное, я так и не пойму, кому и что я должен сказать по его последней просьбе.

Тяжёлая входная дверь отделения заскрипела, и на крыльце показался усатый мужчина в форме. Судя по возрасту и солидному виду – капитан или даже майор. Он хмурился и смотрел по сторонам. Мне показалось, что служитель закона ищет меня. Интуиция, наверное. Затушив сигарету, я поспешил навстречу:

– Здрасте! Это я заходил!

Мужчина растерянно повернулся в мою сторону, прищурился, после чего ещё больше нахмурился:

– И что?

Тут я понял, что это мой звёздный час и судьба сама послала мне этого бдительного милиционера. Промолчать теперь точно не вариант:

– Я дежурному не сказал, но у этого трупа… человека… В общем, у него отрезан палец. Этого человека я уже раньше видел, только частично. В смысле, часть его. Палец. Просто в ноябре я нашёл палец в корыте. Оно плыло по реке. Хотел его выловить, честно хотел. Но корыто уплыло, а позвонить я не мог, не было мобильника.

– Пацан, ты что, обдолбался? – рявкнул капитан (я успел рассмотреть погоны). – Или фантастику затеял писать? Какой палец? Какое корыто?

– Не верите, так сами посмотрите, – скорее из упрямства продолжал я. – Труп пока у нас в морге. А вы делаете вид, что ничего не случилось.

– Ты меня ещё поучи работать! Развелось умников! Я твоему начальству позвоню, чтобы работой загрузили. Ты где учишься?

Я решил, что это вопрос риторический, буркнул: «Нигде», – и поспешил скрыться с глаз долой.

– Что-то не так, – заявил я Суслику, когда вечером мы, как обычно, сидели у него на крыше.

– Ясен пень, у них там всё куплено! – приятель в досаде стукнул себя кулаком по бедру, потом растерянно посмотрел на меня и спросил: – Что делать будешь?

– Хотелось бы сказать, что буду действовать по обстоятельствам. Но на самом деле, скорее всего, забью болт. Я попытался… Я ж не нанимался выполнять все поручения мертвяков. Меня и так после этих проституток лишними вопросами закидали. Уже и не рад, что полез.

Он кивнул и нахмурился, разглядывая свои ноги, а я достал сигареты.

– Та девчонка больше не появлялась? – спросил вдруг Вовка, и я сразу понял, о ком он спрашивает, но сделал вид, что мне пофиг.

– Вроде нет. А что?

– Симпотная. Мне показалось, она тебе понравилась. Ладно, бросай курить, пошли, на моцике прокачу.

– Не, сегодня не варик. Иду на пьянку к одногруппнику, к Андрюхе. Хочешь со мной?

– Лучше в качалку схожу. Надо поработать над дельтовидными.

– Ну гляди. Надумаешь – звони.

Решив не загружать себя ненужными мыслями о девчонке, которая, на самом деле, не выходила из головы, я щелчком направил окурок в ливнёвку и поднялся.

Девушка из высшего общества

Павел Сергеевич Сафронов сидел за своим письменным столом, обложившись папками и бумагами, его даже не было заметно среди них. Я подумал, что становиться главврачом мне как-то не хочется. Кажется, это максимально далеко от того, что я называю «помогать людям».

– А, старина, присаживайся! – оживился Сафронов при моём появлении.

С поседевшими висками, но всё ещё крепкий моложавый мужчина, он всегда разговаривал со мной как с приятелем. Как с равным себе. А мне в этом чудилась острая жалость. Ещё бы: я сын его погибших друзей, сирота, которого он старался опекать. Но мы с ним хорошо ладили, потому что я охотно подыгрывал при таком распределении ролей.

Сафронов порылся в своём портфеле и достал упаковку каких-то импортных таблеток.

– Я тут деду лекарство нашёл от давления. Передашь? Когда у него будешь?

– На выходных заеду. Спасибо, дядь Паша.

– Как учёба? Как сам? – Сафронов спохватился, что не показал себя радушным хозяином, и предложил мне на выбор чай или кофе. Я вежливо отказался. Во рту была Сахара, но мне казалось: спроси я воды – он сразу поймёт, что вчера я бухал всю ночь.

Мы немного порассуждали о том, куда катится наше образование. Он посетовал на молодых врачей, которые приходят без царя в голове, я покивал, но заступился за молодёжь:

– Всё приходит с опытом, мы сейчас студенты, у многих из нас в голове ветер.

– Это правда. Но практику и опыт у тебя никто не отберёт. Так что морг в этом смысле – школа жизни.

– Хотя в чём-то вы правы. Я теперь всё чаще думаю, что некоторым своим одногруппникам, этим раздолбаям, не доверил бы лечить своих близких.

Сафронов засмеялся:

– Между прочим, из этих раздолбаев с годами получаются самые лучшие врачи. А если не врачи, то неплохие депутаты и добропорядочные семьянины. Кстати, как там у тебя на личном фронте? У нас в институте говорили: сдал биохимию – можно влюбляться, сдал фарму – можно под венец. Пока жениться не планируешь, надеюсь?

Я заверил его, что далёк от подобных мыслей и уже заёрзал на стуле с намерением сваливать, когда Сафронов вдруг стукнул себя по лбу:

– Ванька, старина, совсем забыл! Как же хорошо, что ты сегодня зашёл. Вообще, конечно, я тебе всегда рад, не думай… Ты же окончил курсы вождения?

– Конечно. Надо же мне было чем-то заниматься в тот год, когда не поступил. Хотя вождение с первого раза сдал: меня ж Димка учил, да и дед с детства на мотоблоке катал, – в доказательство своих слов я достал из кармана паспорт, под обложкой лежали права.

– Красавец! Машину мою не разобьёшь? – улыбнулся Сафронов, откинувшись в кресле.

– Нет, наверное… А что?

– Да мне тут надо даму одну привезти. Мы договорились, что я подъеду на встречу, но, видишь, старина, не успеваю: зашился в отчётах. Не в службу, а в дружбу…

Я энергично кивнул. Прокатиться на новой машине Сафронова было мечтой.

– Говорите, куда ехать. Привезу вашу даму в лучшем виде.

Тут Сафронов выкатил глаза и расхохотался:

– Ты, верно, подумал, что я… ха-ха-ха… Ну да ладно. Не такой уж я старик, да? Нет, Ванька, тут другое…

Но про другое услышать я уже не успел: в кабинет постучали и в распахнутую дверь гуськом стали входить молодые люди в белых халатах. Наверное, интерны. Мои догадки подтвердила горластая дама с высокой причёской:

– Вот, привела двоечников, Пал Сергеич. Вы просили…

Сафронов сделал им жест обождать, вырвал из блокнота белый листок и нацарапал на нём адрес. Потом положил на него ключи от своей «лады» и подвинул ко мне.

– Буду должен… – прошептал он. – Всё, беги.

Я сграбастал ключи и вышел, сопровождаемый заинтересованными взглядами девчонок-интернов. И что они все во мне находят? Лицо помятое, вид человека, повидавшего не самые лучшие времена и напитки, даже ботинки почистить не успел.

Суслик, который привёз меня к Сафронову, курил, привалившись к своему мотоциклу:

– Уже заколебался ждать…

– Гляди, чё у меня есть, – я помотал перед его носом брелоком. Суслик присвистнул:

– Иди ты! Что, подарил?

Я решил разыграть его и деловито кивнул. Суслик стал бледнеть:

– Он что, узнал, что вы с Полинкой того, и теперь ты типа как зять… Офигеть… Так вы поженитесь?! Вот повезло! С тачкой, я имею в виду. Нет, Полинка тоже девка симпотная, но тачка…

– Вовка, тебе надо писать любовные романы, – заржал я. – Сафронов просто попросил привезти ему какую-то знакомую даму. Так что свадьба отменяется.

– Тёлку прямо на работу?

– Фу, как некультурно. Я же сказал: даму. У него работы выше крыши, не успевает. Ну что, прокатить тебя?

Суслика не нужно было спрашивать дважды. Через минуту он уже сидел на переднем сиденье и любовно оглаживал приятно-прохладную кожаную обивку.

Сперва я ехал очень медленно. После получения прав мне почти не доводилось управлять машиной, разве что Димка пару раз дал посидеть за рулём, так что осваиваться пришлось едва ли не с нуля. Но понемногу я разобрался и даже слегка увеличил скорость, потом ещё и ещё. К хорошему быстро привыкаешь. Суслик же сидел деловито, закинув ногу на ногу, крутил головой по сторонам, а потом выдал:

– Я себе тоже такую тачку куплю. Вот увидишь.

– К тому времени, как ты накопишь, эту модель снимут с производства.

– А я всё равно куплю. Из принципа. Ты вот какую себе хочешь?

– Я-то? «Делореан». Отец хотел такую машину, я у него в блокноте когда-то прочитал. Нашёл в старых вещах.

– Он что, вёл дневник?

– Не дневник – просто пометки. Кстати, хорошо, что ты напомнил. Нам же Волков по курсу дал задание.

– Опять? – закатил глаза Вовка. – Кажется, ты только на его пары и ходишь. Что на этот раз?

– Надо попросить нескольких знакомых или друзей ответить письменно на некоторые вопросы.

– И зачем это?

– Ну, будем анализировать сознательное и подсознательное. Он говорит: люди, рассказывая о себе другим, могут пытаться примерять чужие образы. А в личных дневниках иногда может всплыть что-то глубинное, из подсознания. Это помогает понять мотивы преступника.

– Так у тебя же нет знакомых преступников. О, точняк! Лопате дай заполнить анкету. Он тот ещё деятель.

– Да пока друзей достаточно для практики. Я самого Волкова тоже попросил ответить на мои вопросы.

– Зачем?

– Ну, интересно же cравнить, что волнует в этой жизни профессора психологии, с тем, что напишет студент колледжа Владимир Суслопаров, например, – ухмыльнулся я.

– Говорят, все эти профессора психологии сами те ещё психи.

– Так что, поможешь?

– Ладно, накалякаю что-нибудь. Только ты ж помнишь, у меня по русишу трояк. Ошибки сам исправлять будешь.

Пока мы перебрасывались фразами, тачка сыто урчала и везла нас по весеннему городу. Тогда я ещё не знал, что она везла меня навстречу судьбе. Или как называется эта штука, когда ты понимаешь, что все случайности не случайны?

Суслик работал навигатором и резво раздавал указания, куда поворачивать. Наконец мы вырулили на нужный проспект и, прокатив ещё метров двадцать, завернули во двор.

– Вот, теперь смотри, тут нечётные дома, значит, проезжай ещё вперёд. Ты хоть знаешь, как эта тётка выглядит?

Тут до меня дошло, что я совершенно забыл поинтересоваться внешностью спутницы Сафронова. Но я справедливо рассудил, что если она в курсе моего приезда, то выйдет к подъезду. Вряд ли там соберётся сразу несколько женщин в ожидании машины.

– Что-то никого, – прокомментировал Суслик, разглядывая ничем не примечательный подъезд с приоткрытой дверью. – Может, посигналить?

Я пожал плечами и пару раз надавил на клаксон. Суслик высунулся из окна и гаркнул: «Такси на Дубровку», а я подумал, что мне не следовало брать его с собой. Всё-таки Сафронов поручил это дело мне, а Вовка совсем не обучен приличным манерам.

Дверь подъезда с ударом отскочила в сторону, будто её пнули ногой, и на крыльце показалась девушка. Солнце светило так ярко, что в первую секунду я не увидел её лица, только россыпь вьющихся тёмных волос и стройные ножки, выглядывающие из-под юбки. Она сделала несколько нерешительных шагов в сторону машины, потом наткнулась взглядом на Суслика и машинально отпрянула. А я обалдело глядел на неё и не мог поверить глазам – это была та самая девчонка. Любительница гулять возле морга по ночам.

– Это ты к Сафронову?! – рявкнул Суслик, тоже изрядно обалдевший. Когда он был чем-то удивлён, всегда повышал голос.

Если она и удивилась, то постаралась быстро придать себе невозмутимый вид и кивнула. Я тоже уже успел справиться с первым шоком, вышел из машины и шутливо распахнул переднюю дверь:

– Прошу! А ты, Вовка, дуй назад.

– Странно, зачем Сафронов вас прислал за мной, – пристегнувшись, поинтересовалась красотка. – У тебя, оказывается, есть такие высокопоставленные знакомые. Не думала…

– А то что, не сбежала бы так быстро? Или хотя бы представилась?

– Да ладно. Мне просто срочно нужно было домой…

– Конечно, – хмыкнул Суслик, оскорблённый тем, что его отправили на заднее сиденье. – Таких у нас называют «динамо».

– У вас – это где?

– На бороде. На стадионе «Динамо».

– Вовка у нас спортсмен, – пояснил я.

– А что, незаметно? – обиделся Суслик.

– Я думала, он просто недалёкий, – фыркнула наша новая знакомая. Лицо приятеля стало багроветь:

– Э, слышь, я тебе ща отвечу. Не посмотрю, что ты дама на каблуках. Недалёкий…

– Не слушай его. Он, вообще-то, добрый, просто болтает много, – вклинился я, чтобы разбавить обмен колкостями.

Девушка закатила глаза и отвернулась к окну.

– Так как тебя зовут? – всё-таки спросил я.

– Елена.

– Прекрасная?

– Кому как, – первый раз по-человечески улыбнулась она, а я скосил глаза и залюбовался её профилем.

Суслик увлёкся громким комментированием красной тачки, что ехала за нами, а мне жутко захотелось спросить у этой Елены, откуда она знает Сафронова, даже почти открыл рот, но у неё была такая независимая мордашка, словно я был обычным водителем, а не… кем? Кто я для неё? Случайный ночной знакомый. Похоже, Лена – девушка не моего полёта.

– Тогда, ночью, ты выглядела иначе, – буркнул я, не переставая чувствовать себя обиженным. – Как пацанка.

– А сейчас? – удивилась Лена.

– А сейчас – прямо девушка из высшего общества.

– И что, тебя это смущает? – насмешливо спросила она.

Я хотел сказать, что меня смущает только то, что она любовница Сафронова, но подумал, что это слишком. И замолчал.

Тем более мы уже подъехали к больнице. Суслик, кряхтя, выбрался с заднего сиденья, недовольно глянул на Лену и потопал к своему мотоциклу.

Лена какое-то время сидела. Может, рассчитывала, что я открою ей дверь. Но я решил, что на сегодня устал корчить из себя джентльмена. Пусть ей Сафронов двери распахивает. Интересно, Полька знает, что у папаши есть девушка – её ровесница?

В окне я увидел силуэт Сафронова: он махнул рукой, показывая, что видит нас и сейчас спустится.

– Пошли, проведу тебя до крыльца, – предложил я Лене.

– Обойдусь.

– Мне всё равно нужно отдать ключи.

Суслик уже завёл мотоцикл в ожидании меня, я слышал урчание мотора. Лена стояла у крыльца, я тоже мялся, не зная, что сказать.

– Ладно, в принципе, ключи сама можешь передать. Заходи, если снова захочешь прогуляться. Адрес морга ты знаешь.

При упоминании морга Лена вздрогнула и отшутилась:

– Нет, лучше уж вы к нам.

Я понимал, что мне пора развернуться и идти. Идти в свою жизнь, где нет места машинам с кожаными сиденьями и девушкам из высшего общества. Зато есть место говорящим трупам и прочей фигне, что творится вокруг каждый день.

В ту секунду, когда дверь больницы открылась и показался Сафронов, произошло невероятное. Я услышал тарахтение и почувствовал ветер за спиной – Суслик подъехал к нам почти вплотную. Он в одну секунду сграбастал потерявшую бдительность Лену, оторвав её от земли, как пушинку.

– Валим, Вано! Она у меня! – выкрикнул он.

Я бросил ключи растерявшемуся Сафронову, тот машинально поймал их на лету и пробормотал:

– Что происходит…

– Некогда объяснять! – прокричал я, на бегу запрыгивая к идущему на второй круг Суслику.

– Ну, Иван Царёв… – донеслось до меня, всё остальное потонуло в рёве мотоцикла и в крике Лены, безуспешно пытавшейся вырваться на свободу.

– Сорян, – непонятно к кому обратился я.

Надсадно взрёвывая, мотоцикл с грохотом пролетел через площадь. Ветер трепал Ленины волосы, они доставали даже до меня, щекотали лицо, и от этого было по-настоящему весело. Через пять минут мы остановились в сквере у парка. Я всерьёз опасался, что Лена сейчас слезет и прибьёт нас. И очень удивился, когда услышал её смех. Она хохотала как сумасшедшая. Тут уже и мы с Сусликом принялись смеяться, выпуская пар, потому что адреналин из нас так и пёр.

На углу стояла женщина, продававшая воздушные шары на палочке, я подбежал и купил у неё кособокого зайца.

– Это тебе, – вручил я его Лене. – Компенсация за моральный ущерб.

– Вы оба психи, – пробормотала она сквозь смех и слёзы.

– Тут недалеко, одна остановка. Можем подвезти назад.

– Нет уж, спасибо. Сама дойду.

– Ты вообще учишься где-то?

– На заочке журфака, в Москве.

– А к нам какими судьбами? – присвистнул я.

– Тут мне знакомый обещал работу в газете, вот приехала, жду, когда место освободится.

Я подумал, что это мой шанс познакомиться с ней поближе:

– У меня брат журналист, тоже в Москве. Хочешь, поговорю, вдруг у них есть какие-то вакансии?

– Оставь номер, позвоню на днях.

Продиктовав ей цифры, я добавил:

– Давай встретимся тут послезавтра в пять вечера. Как раз и поговорим.

– Ну ладно, если так… – быстро глянув на меня, протянула Лена и пошла к выходу из сквера.

Я едва сдержал порыв сплясать победный танец индейцев, символизирующий радость. Хотя всё-таки подпрыгнул от полноты чувств, когда Лена окончательно скрылась за поворотом, и повернулся к приятелю:

– Вовка, что это было? Что я Сафронову скажу?

– Я же видел, что она тебе понравилась, – пожал тот плечами. – Как настоящий друг, не мог допустить, чтобы твоя девчонка досталась другому.

– Вообще-то ты меня знатно подставил. Но спасибо тебе, – я потрепал его по плечу.

Суслик не терпел нежностей:

– Да ладно. Что-то ты стал сильно чувствительный. Я вот тоже, может, чувствительный. Есть хочу. Пойду куплю булку с маком. Тебе взять?

Я помотал головой и подумал, что уже с нетерпением жду, когда пройдут два дня. Это было дурацкое, но такое приятное состояние.

Бесплатный фрагмент закончился.