Читать книгу: «Муж писательницы»
Пролог
Многие люди преклонного возраста часто предаются воспоминаниям о своей молодости, о жизни в целом, о неудачах и о счастливых моментах, о выборе, который встречает всех людей на перекрестках жизненных дорог. Так они подводят итог. Чем ближе к человеку закат его дней, тем смиреннее его отношение к этому итогу. Уже нет сожалений о том, что ты дал согласие работать секретарем, а не кондитером, как мечтал в юности. Нет сожалений о том, что тогда, легким майским днем ты опоздал на свидание и она, легкая как бриз, нежная как незабудка, не дождавшись ушла и, проплакав пол ночи, больше о тебе не вспоминала, игнорируя письма. Уже даже нет таких сильных сожалений, как прежде, из-за того, что пасмурным ноябрьским днем ты успел на свидание с той, что сжигала не даря тепла и слепила красотой, не имея никаких причин источать свет, и разрушила играючи брак с милой, понятливой, родной, все понимающей, но этого не понявшей.
Нет сожалений о потерях, нет восторгов от побед. Просто принятие своей истории, как прочтение книги, в которой нельзя ничего поменять. Нельзя написать автору претензию в духе: «Переврали все факты! Даты перепутаны, а характер персонажей не раскрыт! Дилетантство!», потому что ты и есть автор. Это ты сдал памятью и стал забывать точные даты важных событий, постоянно в воспоминаниях путая июль и июнь и теряясь в расстоянии времени, когда то, что было 20 лет назад, вроде бы происходило не так давно. Это ты не раскрыл характер лучшего друга, который подставил тебя на работе и вылил правду про измену супруге. Или характер своего начальника, которого ты годами считал скотом и в отместку допускал маленькие, но постыдные ошибки при проверке его писем и речей, а когда попал в аварию и сломал ногу, именно он помог добраться до больницы и оплатил операцию из личного кармана. Это ты и только ты сам всю жизнь перевирал факты, чтобы уменьшить боль, чтобы заткнуть совесть, чтобы поднять самооценку, чтобы найти силы жить и идти дальше, к следующим перекресткам, где ты снова можешь ошибиться.
Откуда я это знаю? Нет, я не старик и не смертельно болен. Я просто фотограф, и не редко освещал вспышкой камеры самое дно человеческой души через крошечное окно зрачка. Мгновенная фотография…Кажущаяся почти магической способность запечатлеть человека, событие, обстановку в ту конкретную секунду его существования, когда была нажата кнопка фототехники. Уже через секунду снимок – ложь, но как элемент истории верен и правдивее слов.
Но не подсмотренные кадры жизни и не мой собственный опыт обязали меня подводить личные итоги, будто рубеж моего пути показался не просто на горизонте, но в шаговой доступности. Я не знал раньше и все бы отдал, чтобы не узнать, как четко виден этот рубеж, когда смотришь на закат близкого человека.
Моя жена уходила из жизни так же быстро как склоняется к горизонту солнце в декабре. Ее жизнь, ее эмоции навсегда останутся на моих фотографиях, но впервые на моей памяти меня тошнило от фотографий и от того насколько они суррогатны, неполны, безжизненны. До этого момента я думал, что фото может передать настроение, чувство, красоту, атмосферу. Поэтому я и стал фотографом. Но стоя перед каменной плитой с именем и датами, я вдруг осознал, что никакой образец информации, будь то слова, символы или изображения, не способны передать человека, которого ты любишь.
Только человеческая память, такая ненадежная и хрупкая, может воспроизвести запахи, ощущения, предчувствия, рефлексы, связанные с кем-то важным, с кем то, без кого жизнь изменилась бесповоротно. Говорят, что время лечит. На самом деле время лечит только если применять его вместе с деменцией, когда с течением времени ты теряешь и память, и рассудок. В остальных случаях время притупляет боль, но забыть невозможно. А я, если честно, больше всего на свете мечтаю забыть и разучится думать…
Глава 1
«Утешает только самое простое.
Вода, дыхание, вечерний дождь.
Только тот, кто одинок, понимает это.»
Эрих Мария Ремарк.
Мне казалось, что я только-только обогнул здание национального театра, как сразу же оказался посреди зелени Бардж-Хаус-стрит. В последнее время я стал настолько погружен в себя, что выныриваю на поверхность лишь чтобы еще глотнуть воздуха и снова уйти в темную глубину.
Рассеяно, поправив сумку с аппаратурой, я пытался судорожно вспомнить, где оставил машину. Пора начать делать фото припаркованной лошадки, как это делает моя мать. От мрачных картин как надо мной будет глумиться отец по этому поводу, меня отвлек звук входящего сообщения.
---Джава: Стою возле твоей тачки. Ты на съемках что ли?
Удача откуда не ждали!
---Я: Стой не месте и скинь геолокацию!
---Джава: Только не говори, что ты забыл, где парковался…
---Я: Не буду. Кидай уже точку.
Ознакомившись с координатами, я понял, что просто пропустил нужную мне улицу. Прибавив шаг, я достаточно быстро смог лицезреть как мой друг Джек беззастенчиво придавил задницей мой Астон Мартин.
-Не кресло. Чего развалился? - спросил я, забрасывая на пассажирское сидение сумку, давая тем самым понять, что попутчиков на обратную дорогу не планировал.
-Ты как всегда в хорошем настроении, -кивая каким-то своим мыслям ответил Джек, -Просто хотел предложить выпить пинту вечером. Руперт тоже придет. Соглашайся.
-Посмотрим, - ответил я туманно, как будто задумался как поход в бар разместить в череде вечерних дел. Но и я и Джек знали, что как правило после этого ответа я никогда не прихожу на встречи. Я делал вид, что задумался над предложением, а он делал вид, что поверил.
Друг, понимающе и немного сострадательно улыбнувшись, похлопал меня по плечу и направился к стоянке велосипедов, чтобы сменить две ноги на два колеса. Я помахал ему, сел за руль и сразу же стартанул, не настраивая навигатор. Я так спешил ретироваться, что не сразу осознал, что уверенно еду не в ту сторону.
Изменив направление, я поехал на автомате по хорошо знакомому маршруту в район Камден. Как же все-таки так вышло, что я совсем закрылся от людей, которым не безразлично как я существую? Я пытался вспомнить, когда я последний раз по собственной воле навещал родителей или сестру и не мог. Друзья уже давно поняли, что единственный вариант сохранять со мной подобие общения это писать. Мог ли я взять под контроль свое состояние, что бы все было иначе? Наверное мог. Но точно не хотел этого.
После очередного провала в себя, я вынырнул, уже минуя ворота Хайгейт. Не каждому легко признаться в подобном, но это старое кладбище стало моим вторым домом. Наконец-то стало вторым домом… Первый год мне казалось, что это мой единственный дом.
Привычно проведя пальцами по буквам «Грейс Марлоу», я кинул плед напротив камня. Я не ходил к психологу и потому не знаю, считается ли нормальным то, что я прихожу поговорить с умершей женой. Но я не могу иначе. Даже пробовать не хочу. Эти визиты все что составляет для меня смысл.
-Привет Гречанка, - тихо сказал я, присаживаясь на траву.
Не было и дня, что бы я не вспоминал ее глаза, цвета горячего шоколада… Ее голос, ее привычку носить резинку для волос на запястье и бесконечно искать ее повсюду, ее безудержную тягу к марципану. Тысячи мелочей, составляющих ее личность.
Я как могу отталкиваю от себя пропасть этих мелочей, потому что за ней неизбежно приходят картины ее поломанного тела в снегу. Сколько раз я задавал небу вопрос: «Почему лавина накрыла только ее? Почему она не забрала меня вместе с ней?». Ответа, конечно, нет, хотя я уверен, что Грейс нашла бы объяснение и этому. У писателя всегда есть ответы на любые вопросы.
Я никогда не читал ее книги. Это было ее решение и мой принцип, что мы обговорили, когда она, еще будучи студенткой, понесла свою первую рукопись в редакцию. Мы по очереди бегали к почтовому ящику колледжа, проверять пришел ли ответ и вместе бурно праздновали, когда рукопись приняли в печать.
Я знал, что она талантлива. Для этого мне не надо было читать ее книги, ведь она была моей. Весь ее ум, все ее мысли, идеи и задумки были в моем распоряжении круглые сутки. Я видел, как она с остервенением строчит черновики, когда ее посещает вдохновение. Видел, как она кусает пальцы, когда в сюжете зашла в тупик. Видел, как она плачет, когда теряет нить. Видел, как выпивает бокал вина залпом после того, как отправила очередную новую книгу на оценку издателю.
Я все еще так ярко помню, как она, срывая все сроки лежала на ковре посреди комнаты и смотрела в потолок, а рядом валялся телефон, который обрывал издатель. Слезы стекали по вискам и заливали уши. Она называла это «заглушить». А через час она вставала, одевалась и шла на встречу с фанатами подписывать книги, отвечать на вопросы и улыбалась так лучезарно, будто в ее жизни никогда не было ни сложностей, ни проблем, одно лишь беспрерывное счастье.
Рождение всех ее книг происходило на моих глазах, и я старался поддержать, когда мог и не мешать, когда она хотела справиться с чем-то сама. Она так же поддерживала меня, когда я только начинал карьеру фотографа в крошечной газете на пару листков.
Профессионально мы росли вместе и почти синхронно. В год, когда ее книги начали переводить на другие языки и гонорары стали баснословными, прошла моя первая выставка и я получил первую международную премию. Может быть поэтому я никогда не завидовал успеху жены, а она никогда не завидовала мне.
Почти три года ее нет, а я все еще жду, что она войдет и поставит чашку чая на мой стол, если я за полночь засиделся с редактурой фотографий. Я по-прежнему рассказываю ей о своей работе и новых снимках. Почти три года я не получаю ответов, ее колких комментариев, ее смешливой критики, ее гордых взглядов. Но как глухой я продолжаю говорить с ней.
Она всегда со мной. Ее лицо улыбается мне с фотографий на стенах в нашей квартире. В нашей гардеробной все еще улавливается запах ее духов. Я оборачиваюсь каждый раз, когда вижу машину канареечного цвета, как была у нее. Ее книги безмолвно смотрят на меня с витрин магазинов, и, хотя я их не читал, я помню, как писалась каждая из них.
На самом деле решение не читать было принято вместе. Грейс писала «бисквитные» любовные романы. Это она дала им это прозвище. В мире этих книг идеальные мужчины красиво, а порой и героически, добивались любви неидеальных женщин. Но идеальных мужчин не существует. Это знала и Грейс, и почти все ее читательницы. Жизнь не любовный роман, но миллионам женщин иногда так хочется окунуться в сахарный и легкий выдуманный мир, чтобы отдохнуть от кричащих детей, от пьющих мужей, от дедлайнов на работе, да даже от предательски сломавшегося фена. «Бисквитные» книги моей жены раскупали тоннами, как панацею от реальной жизни, но она не хотела, чтобы панацея коснулась меня. Боялась, что я буду сравнивать нашу любовь с любовью на страницах и тем самым начну обесценивать уникальность наших отношений. А я сам если честно немного ревновал и боялся, что после прочтения буду ревновать свою жену к выдуманным ею идеальным спутникам еще больше. Я не знаю наверняка своих реакций, но и я, и Грейс решили этого не проверять.
Мы были счастливы и бережно хранили свое счастье. Отпуск в горах предложила Грейс. Ей хотелось кардинально сменить обстановку. Круглогодично серый город стал высасывать из нее последние крупицы вдохновения для ее «бисквитов». Мысль, что перед смертью она была счастлива, иногда немного согревает мою окаменевшую от скорби душу.
Ровно 7 часов и 14 минут судьба позволила мне провести рядом с умирающей женой в больнице. Мы жили единым дыханием, я даже часто замечал, как наши сердца бьются одинаково, когда обнимал ее. И вот остался только мой пульс. Повезло выжить? Кто смог бы назвать это удачей?
На кладбище поднялся ветер и пригнул нежные головки маргариток, которые я посадил здесь для нее. Джек привез мне их из сада своей бабушки. Он не оставляет попыток вернуть меня к жизни. Как и несколько близких мне людей. Но если честно это выглядит так, будто одни и те же люди, бесконечно подходят к утюгу, вырванному из розетки и прикладывая руку к металлической подошве, раз за разом проверяя не нагрелся ли, и не замечают, что утюг лишился источника энергии.
Конечно все они говорят правильные вещи. Что жизнь продолжается и Грейс безусловно хотела бы, что бы я был счастлив. Я тоже пытаюсь объяснить самому себе, что Грейс больше нет и что мне придется жить жизнь за нас двоих, но на практике я существую в пространстве и не могу выбраться из болота своей апатии, скрывающей неутихающее горе внутри.
Знаю, что надо брать себя в руки. Знаю, что должен справится и жить дальше. Знаю, что должен это не только себе, семье, друзьям, но и Грейс.
Я покрутил привычно обручальное кольцо на пальце и в очередной раз решил: «Не сегодня».
Глава 2
«Все дожди,
какие когда-либо выпали или выпадут,
не могут угасить того адского пламени,
которое иной человек носит в себе»
Чарльз Диккенс
-Брайан, теперь опусти мяч на пол и чуть разверни корпус к свету, - сказал я негромко верзиле баскетболисту, про которого ультрасовременный журнал выпускал статью и нанял меня сделать снимки восходящей звезды спорта.
Парень послушно выполнил указания. Спустя час у него это стало лучше получаться. Первые двадцать минут он безостановочно улыбался мне, будто мы делаем фото для рекламы шоколада Киндер.
-Мы закончили. Большое всем спасибо, - наконец выдохнул я, пожимая огромную руку спортсмена. Кажется он рад окончанию съемок больше всех.
-Спасибо Стив, -добродушно прогудел он, -Я никогда не был на фотосессии и мне реально повезло, что эти снимки делаешь ты. Я был на твоей выставке, это нечто.
Мышцы лица, отвыкшие от улыбки с трудом, приподняли уголки моих губ в знак благодарности за высокую оценку моих работ.
Свет я доверил упаковать грузчикам, а сам наскоро собрал объективы и поспешил покинуть здание. С одной стороны я заваливал себя работой, с другой стороны старался убежать с проекта как можно скорее. Мой раздрай за эти годы надоел даже мне самому.
Но я знаю почему сегодня мне еще хуже чем обычно. Годовщина нашей свадьбы. Если бы специалисты заблаговременно отследили возможность схода лавины, то я сегодня спешил бы убежать с работы, чтобы купить жене цветы. А я убегаю по инерции. Сначала на съемки, потом с них. Кажется, если остановлюсь, то чудище депрессии догонит меня и сожрет.
Когда я понял куда привели меня безумные ноги, у меня перехватило дыхание. Парк, в котором мы с Грейс познакомились. Я сбавил шаг и пошел медленнее и осторожнее, будто за каждым кустом меня могло ожидать что-то ужасное. Я не приходил сюда уже много лет.
Парк совсем не изменился. Разве что урн и лавочек стало куда больше и на входе вместо лавки мороженного появилась парковка для велосипедов. Я как турист вертел головой и чувствовал пока еще маленькие приливы паники. Я не должен быть здесь. Только не без нее…
Вот это место. Аллея тут сворачивала, огибая старый, сломанный посередине дуб. Мне было 16. Отец подарил мне на день рождения новые супермодные кеды, о которых я мечтал, но размер не подошел и пришлось несколько недель ждать замену. В тот день я наконец то получил долгожданную обновку и договорился встретится со своей бандой, чтобы погонять на великах и позже сходить в кино.
Мы жили в благополучном районе, и все мои друзья были из хороших обеспеченных семей. Но насмотревшись иностранных фильмов, всем нам хотелось выглядеть чуть ли не головорезами, и мы катались на великах как самые отвязные идиоты. Именно таким образом я сбил с ног девочку, которая гуляла с собакой, когда на бешеной скорости пытался вписаться в поворот и экстренное торможение изменило траекторию плавного поворота на зигзагообразную ерунду. Ну и не в последнюю очередь инцидент произошел, потому что я регулярно переводил взгляд с дороги на педали, чтобы полюбоваться новой обувью.
Удар был не сильным, а страх, который я испытал, огромным. Девчонка не закричала, только крепче прижала к себе своего спаниеля. Она сидела на гравии дорожки и смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами. А я полулежал по тяжестью велосипеда и бегло искал подтверждения того, что я ее не убил.
-Живая? - все же сипло уточнил я.
Она кивнула и, в такт этому движению, ее темные волосы качнулись у лица. Не ко времени и ни к месту я отметил, что она очень красивая. Это внезапное заключение смутило меня, и будто что бы скрыть от нее свои мысли я изрек:
-У тебя и твоей собаки почти одинаковые глаза.
Брови девочки поползли вверх, а собака отвернулась. Видимо спаниелю не потребовалось много времени, чтобы понять, что я идиот.
-Прости, - поспешно добавил я, потому что все-таки осознал, что хамить потерпевшей очень некрасиво.
-Афина самая красивая собака на свете, - ответила она тихо, но на ее губах уже зацветала улыбка, - Если мы с ней похожи, то это комплимент.
-Афина? Однозначно похожи, - ответил я, заворожённо смотря как ее губы меняют форму в улыбке, - Ты тоже гречанка?
Незнакомка зависла на секунду, а потом расхохоталась так заливисто и чисто, что я не смог не поддержать ее в этом. Мы сидели посреди аллеи и не могли остановить смех. В кино в тот вечер я пошел не со своей бандой, а с Грейс.
И вот я стою спустя столько лет посреди этой аллеи один. Боль немыслимой силы как жгучая отрава растеклась по всем венам и сосудам. Казалось, что я больше никогда не смогу дышать. И я побежал.
Люди, гуляющие в парке, оборачивались мне вслед, а я несся сломя голову, толком не зная куда. Лишь бы не останавливаться, лишь бы подальше от чертового дуба.
Не знаю сколько длился мой побег. Кажется, что лишь мгновение, но мои мышцы вопили о том, что я бегу не меньше суток. Солнце уверенно укатывалось светить в другом часовом поясе. Перейдя на шаг, я осознал, что парк давно остался позади и я уже хаотично испетлял несколько улиц.
Стало темнеть. Впереди зажглась приветливо вывеска бара. Я, не раздумывая долго, вошел в помещение и забросил свое уставшее тело на высокий стул у барной стойки.
-Виски? -участливо спросила меня симпатичная темноволосая девушка, с белоснежной кожей и глазами цвета топаза. Такие глаза превосходно получаются на снимках с дождливым серым светом.
-Двойной, - хрипло ответил я.
Белоснежка повернулась к стоящей возле нее девушке с неряшливым пучком сероватых волос, и с такими подвижными эмоциональными бровями, что если на них долго смотреть, то может закружится голова, и стала объяснять, где стоит виски и какой стакан нужно брать. Обучает значит.
Бровастая неуклюже отмерила мне двойную порцию. Я сконцентрировал свое внимание на том, как виски, слегка подтапливая кривой, конусообразный лед заполняет стакан, окрашивая грани янтарным цветом.
-Я могу Вам чем-то помочь? - мелодично спросила барная учительница.
Я поднял голову и удивился отсутствию ее ученицы.
-Почему Вы решили, что мне нужна помощь? - мягко, но вяло поинтересовался я.
-Потому что мне знаком этот взгляд. Не понаслышке, - веско и серьезно ответила она.
-В таком случае Вы знаете, что мне нельзя помочь, - пробормотал я и залпом опрокинул в себя стакан.
-Это тоже не поможет, - красноречиво кивнула она на стакан с неподходящим для бармена осуждением во взгляде, но все же ловко наполнила его снова.
-Я знаю, - прохрипел я, -Это я тоже уже пробовал. Спасибо за участие…
Я пробежал глазами по ее футболке в поисках бейджа с именем, но запоздало осознал, что она вероятно только проводит инструктаж преемнице.
-Кристина, - подсказала она, - Я буду в пределах бара, если Вы все-таки передумаете и захотите поговорить.
Милая девушка… И уже хлебнула горя. Интересно, что она делает тут? Когда она наливала мне виски, я несколько раз мигнул моментально опьянившими глазами от блеска почти прозрачного императорского топаза на ее кольце. Помолвлена. И не со студентом. Такой камешек, да в платине, да в посадке характерной мастерам жившим несколько столетий назад, стоит как моя машина.
В свое время Грейс уговорила меня вместе с ней ходить на курсы геммологи. Идея казалась мне сумасбродной, но на деле камни очень затягивают, и я сильно увлекся занятиями. Конечно, я не первоклассный оценщик, но обычно мои оценки близки к истине.
Алкоголь быстро вскрывал мой мозг, и я уже жалел, что выбрал этот метод выхода из паники. Градусы никогда не были лекарством для меня и потому я без удивления отмечал, что становилось мне только хуже. Нервная дрожь сменилась горечью. Депрессия — это состояние, которое умело маскируется под что угодно, но остается собой как ни крути.
-Кристина, -позвал я уже захмелевшим голосом, и дождавшись, когда девушка подойдет, продолжил негромко, - Я сочувствую Вашей потере. И желаю искреннего семейного счастья в будущем. Спасибо Вам.
Криво получилось и совсем не так звучало, как мне хотелось бы, но взгляд Белоснежки потеплел, когда она отвечала:
-Я тоже Вам сочувствую. Время не лечит. Но жизнь сама научит как жить дальше. Вы главное не отворачивайтесь от нее.
Я на секунду сжал с благодарностью ее руку и оттолкнув стакан отлепился от барной стойки. На улице стало прохладнее. Рваный ветер не предвещал спокойной ночи. А я просто шел и шел. В голове набатом звучал смех Грейс в тот солнечный день под дубом.
Я со злостью на свою слабость рывком вытащил телефон из кармана и вызвал такси. Достаточно на сегодня глупых поступков. Нормальные люди в это время сидят дома.
Но оказалось, что это была моя последняя нормальная мысль за это вечер. Войдя в квартиру, где все вопило о Грейс, я, не включая свет направился в свой кабинет, к антикварному шкафу с алкоголем и размашисто сняв политую сургучом пробку с бутылки, прямо из горла стал залпом пить новую порцию янтарного яда.
Ноги перестали меня держать. Осев по стене, я все пил и пил. Не знаю какая смертельная доза у этого напитка, но я явно собирался это узнать. Кристина сказала, что это не поможет. Верно. Но как еще отключить память?
Зрение скакало, и я уже перестал различать предметы мебели в комнате. Сплошь какие-то квадраты и тени. Боль не утихала, но я хотя бы перестал видеть глаза моей жены на портретах на стене. Обхватив голову руками, я с каким-то воем раненой псины стал раскачиваться взад-вперед. Когда не знаешь куда себя деть, как запихнуть свое тело в размеренный график обычной для многих людей жизни, то начинается нервно тиковое состояние, где тело мечется в полумертвом движении без смысла.
В момент, когда казалось, что меня сейчас порвет от накопленной безысходности, зазвонил мой телефон. Негнущимися пальцами я пытался пододвинуть отброшенный в сторону аппарат и смог перевернуть его экраном вверх только с третьей попытки.
От имени написанном на светящемся в темноте словно прожектор экране у меня волосы встали дыбом. Ледяной пот мгновенно покрыл все тело.
-Грейс! Грейс!!!- орал я не своим голосом в трубку, которая скакала в мои трясущихся от ужаса руках.
Но на том конце линии был лишь шорох, сопровождающийся искрами слетающей связи. Она прервалась совсем. Я дышал так часто и рвано, как не дышал сегодня, пробежав половину Лондона.
Что это было? Даже мой пьяный разум здраво сообщал мне, что Грейс не могла звонить мне. Она не могла звонить никому. Проверив входящие, я с уколом паники снова прочитал имя своей жены. Нажав на строчку, чтобы совершить обратный звонок, я с такой силой вдавил телефон в ухо, что почувствовал, как болезненно хрустнул ушной хрящ.
-Добрый день! - как колокол разнесся по моей черепной коробке голос супруги, который я не слышал уже почти три года, -К сожалению я не могу ответить Вам в данный момент. Оста…
Голос прервался так же внезапно как оборвалась жизнь его хозяйки. Спустя мгновение оператор сообщил, что абонент недоступен. Да абонент и должен быть, мать его, недоступен! Потому что владелец телефона под тремя метрами земли, а сам аппарат мелкой крошкой растворился в снегах проклятой горы, где провели свой последний отпуск супруги Марлоу!
Я задыхался в истерике. Мне срочно нужно на воздух. Черно белые снимки Грейс в кабинете теперь выглядели жутко и потусторонне. Я больше не мог на нее смотреть. Не после того, как минуту назад слышал ее голос. Записанный, когда она была живой, когда она была моей и ее сердце билось так же, как мое.
Стремглав я покинул дом и не помня себя снова побежал по знакомым мне когда то, но будто чужим сегодня улицам.
Я даже не удивился, когда понял, что бессознательно привел себя к запертым воротам кладбища. С неба начинал накрапывать немилосердно холодный весенний дождь. Я прошел пару десятков метров западнее и пролез в широкую щель забора.
Этот проход я обнаружил в первый год своего вдовства. Вспомнил как тогда было плохо и понял, что спустя три года не стало существенно лучше или проще. Я не жил все это время.
Ноги заплетались и подворачивались, но даже с закрытыми глазами я с легкостью нашел бы дорогу к камню с ее именем. Дойдя до места и прочитав снова эти буквы, эти даты, я сначала повалился на колени, а потом вовсе упал почти ничком на ледяную траву. Это было последней каплей. Больше я не могу.
