Читать книгу: «Гудбай, Восточная Европа!»

Name: Гудбай, Восточная Европа!
Author: Якуб Микановски
ISBN: 978-5-04-214140-9

Якуб Микановски

Шрифт:

Jacob Mikanowski

Goodbye, Eastern Europe. An Intimate History of a Divided Land

* * *

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Пролог

Я расскажу вам историю земли, которой не существует. Восточной Европы больше нет. У нее нет жителей. Остались только выходцы из таких стран как Словакия, Латвия, Болгария, или городов: Сараево, Лодзь, Мариуполь. Иногда люди говорят, что они родом из регионов или природных зон: сосновых лесов Амазонии, пропитанных дождем холмов Марамуреша, голых скал Албанских Альп.

Но люди не идентифицируют себя как восточноевропейцы. Фраза «Восточная Европа» – удобное прикрытие для аутсайдера, эффектный прием, используемый для сокрытия множества стереотипов, среди которых – бедность, высокий уровень преступности, конфликты на этнической почве – по-настоящему разрушительны. Другие из них просто печальны. Однажды у моего друга, профессора польской и немецкой истории, студент вполне серьезно спросил, правда ли, что Восточная Европа была «мрачным болотом, в котором никто никогда не смеялся».

При таких суровых коннотациях неудивительно, что многие хотят избежать ассоциаций с Восточной Европой. Даже в мире развитых международных отношений регион сдает позиции. За последние тридцать лет этот ярлык сбросили несколько стран подряд. Еще до падения Берлинской стены Чехия, Словакия, Венгрия и Польша объявили себя частью Центральной Европы. Прибалтийские государства Литва, Латвия и Эстония выбрали другую альтернативу и теперь предпочитают считаться членами «северной» зоны. Страны по обе стороны Балкан от Черногории до Румынии отождествили себя с морскими сообществами, расположенными вокруг либо Адриатического, либо Черного моря.

С таким количеством дезертиров Восточная Европа в значительной степени превратилась в ничто. И все же не так давно ее существование было для всех очевидным. Мне достаточно лет, чтобы помнить времена, когда Восточная Европа была реальна и мгновенно узнаваема. В 1986 году сойти со взлетной полосы варшавского аэропорта имени Шопена означало шагнуть в мир, отличный от того, который я оставлял за спиной в пригороде Пенсильвании. Как и в остальных странах за железным занавесом, это был мир, живущий по собственным правилам. Да, в Варшаве в то время нельзя было найти ветчину, но люди стояли в очередях, чтобы купить новые переводы иностранной художественной литературы. Никто не голосовал, но политику обсуждали абсолютно все. Даже запах в воздухе был другим: зимой жгли бурый уголь, летом тянуло прохладой немытых площадок. Сегодня любой из этих ароматов мгновенно переносит меня в утраченные сказки моего детства.

В те дни коммунизм придавал Восточной Европе ощутимое присутствие на мировой арене, скреплял ее в единый организм. До эпохальных преобразований, вызванных революциями 1989–1991 годов, вся обширная территория континента от Эстонии на севере до Албании на юге, от Украины на востоке до Чехословакии на западе принадлежала империи Красной Звезды.

Вместе с тем корни этого единства уходят гораздо глубже. В Восточной Европе есть нечто особенное, что отличает ее от Западной Европы, с одной стороны, и от остальной Евразии – с другой. Этой существенной, определяющей характеристикой является разнообразие – языка, этнической принадлежности и, прежде всего, вероисповеданий.

Восточная Европа впервые стала выделяться среди стран остальной Европы именно как пограничная область между несколькими религиозными общинами. Язычество просуществовало здесь дольше, чем где-либо еще на континенте, и именно оно наложило глубокий отпечаток на фольклор и народные верования. Когда около 1000 года христианство все-таки появилось, сразу в двух разных формах – католической и восточно-православной школы – оно заложило фундамент для первой из многочисленных религиозных конфессий региона. Ислам появился несколькими столетиями позже, его распространили вторгшиеся на эту территорию турки-османы и татары. К 1492 году весь Балканский полуостров принадлежал Дар-аль-Исламу, да и до сих пор далеко на севере, вплоть до Вильнюса в Литве, можно найти разбросанные тут и там мечети.

В том же году, когда Фердинанд и Изабелла Испанские выслали из своего королевства евреев, осуществив последнее в длинной череде подобных изгнаний из христианских стран Запада, Османская империя пригласила их поселиться в своих крупнейших городах. К тому времени Восток выступал колыбелью европейского еврейства. По мере того как западноевропейские страны одна за другой гнали своих евреев, восточноевропейские королевства их привечали.

На протяжении большей части своей истории Восточная Европа заселялась пограничными общинами: они занимали пустующие территории, которые ранее не обрабатывались или которые обезлюдели из-за длительных войн. Многочисленные волны иммиграции придали большей ее части характер, совершенно непохожий на Западную Европу (или на большую часть России, если уж на то пошло). В Восточной Европе можно было запросто встретить католиков и православных христиан, живущих в непосредственной близости от евреев и мусульман. Это территориальное наложение нескольких религий привело к невозможности навязывать догму какой-либо отдельной веры. Таким образом, Восточная Европа стала убежищем для религиозных маргиналов и еретиков. Всевозможные богомилы, гуситы, франкисты и алевиты оставили глубокий след в культуре региона. То же самое произошло с целым рядом магов, алхимиков и оккультистов, чье совместное присутствие превратило Восточную Европу в главную на континенте тренировочную площадку для темных сил.

Сегодня большинство евреев с этой земли исчезло; значительно уменьшилось и исламское присутствие. Настоящих алхимиков найти еще труднее. Те м не менее во многих местах можно ощутить тяжесть этого наследия. На протяжении многих лет в поисках следов исчезающего религиозного многообразия я проехал внушительную дистанцию: от суфийских святынь Добруджи в Румынии до последних деревянных синагог Жемайтии в Литве. Для меня это паломничество связано и с личными поисками. Происхождение моей семьи – наполовину еврейской, наполовину католической – тоже несет в себе отпечатки разнообразия давно минувших веков.

В этой книге я не описывал свою семейную историю, но вплел ее в общую канву. Польский поэт Чеслав Милош заметил, что «осознание своего происхождения подобно якорному канату, погруженному в глубину», без которого «историческая интуиция практически невозможна». Так было и для меня: мои предки заложили основу всего, о чем я пишу.

Как представитель очень маленькой общины польскоязычных евреев, я родился в культуре, которая теперь практически исчезла, в мире светской еврейской интеллигенции, которая страстно любила литературное наследие Польши, но опасалась его сочетания с католицизмом и национализмом. Идейными вдохновителями общины служили поэты и авторы рассказов, а не генералы или святые, а книжные полки были забиты присланными из Парижа эмигрантскими журналами с пожелтевшими корешками.

Но это только история половины моей семьи. Другая, христианская, половина состояла из конкурирующих слоев населения, разделенных по классам и профессиям. Некоторые были крестьянами, а некоторые – ремесленниками. Встречались даже аристократы и приближенные королей. Несмотря на то что своими корнями мое генеалогическое древо уходило в Венгрию, Литву, Германию и Чешские земли, все мои предки считали себя поляками. Процесс формирования такого коллективного сознания занял несколько столетий.

Огромная разница в моей семье наблюдалась между евреями и христианами, простолюдинами и дворянами, поляками и неполяками. Это было характерно для единой всеобъемлющей социальной модели. В Восточной Европе в степени, неизвестной большинству представителей остального мира, религия, этническая принадлежность и класс брались в расчет в совокупности и очерчивали границы профессии и касты. Землевладельцы, арендаторы и горожане обычно говорили на разных языках и принадлежали к разным конфессиям. Благодаря этому люди могли жить бок о бок и в то же время принадлежать к совершенно разным социальным мирам. Соседи были чужими друг другу до тех пор, пока оставались в силе старые табу.

Эти модели отчуждения и враждебности в сочетании своем породили невероятно разнообразное общество. Независимо от размера, ни одно сообщество в Восточной Европе никогда не было несмешанным, так сказать, «чистым». Даже за десять минут ходьбы по самой маленькой деревне можно увидеть святилища, посвященные трем разным религиям, прихожане которых говорят на разных языках. Проведя какое-то время в дороге, можно столкнуться с совершенно разными наборами языков и верований, принадлежащих многочисленным кочевникам региона, странствующим продавцам и другим профессиональным путешественникам.

На протяжении веков традиционные общества Восточной Европы чаще всего напоминали разноцветный гобелен. Многообразие не было побочным продуктом этой системы – оно лежало в ее основе и служило скрепой. Да, подобная близость различных вер и языков необязательно приводила к гармонии. Такой древний уклад зависел от поддержания строгих различий между классами и религиями. Когда в XX веке эти различия унифицировали, люди не только обрели новую меру свободы, но и подверглись новым опасностям. В моей семье сочетание христианина и еврея, фермера и аристократа стало возможным только благодаря тотальной катастрофе Второй мировой войны. Пересечение границ всегда было делом нелегким; среди семейных легенд полно историй про то, кто кого сторонился, кто разругался с кем на десятилетия, кого разлучили против воли и так далее. Таких историй предостаточно и в других семьях Восточной Европы. Бесчисленные союзы раскололись из-за новых границ, приверженности старым религиям или, наоборот, новаторским конкурирующим идеям.

Мое собственное неоднозначное происхождение представляет собой непростое наследие. Из-за него я склонен рассматривать историю Восточной Европы не столько как историю наций и государств, сколько как беспрерывное противоборство конкурирующих религиозных систем. Политические дебаты в Восточной Европе часто вращаются вокруг трактовок Священного Писания. В течение XX века фашизм, коммунизм и национализм предоставили людям новые мощные источники переосмысления. Везде, где массово принимались эти идеологии, религиозные модели не сдавали позиций ни в качестве идеологической основы, ни в качестве конкурента политическим системам. На протяжении веков Восточная Европа была колыбелью искателей. Ее народ, менее развитый в экономическом отношении, чем на Западе, но открытый богатству религиозных и мессианских традиций, давно мечтал о внезапном, преобразующем скачке в будущее. Люди, живущие здесь, стремились к земной свободе.

Для многих революционеров империя казалась гораздо большей угрозой, чем бедность. Для них свобода означала управление народом на их собственном языке, на их исторической территории. Редко когда легко получалось достичь этой цели, по крайней мере, по двум причинам. Одна из них заключалась в том, что ни один регион Восточной Европы не служил домом для одного-единственного народа. Другая состояла в том, что большинство этих национальностей были довольно малочисленными, в то время как империи, в составе которых они в итоге оказались, были огромными. В те времена, как никогда, борьба за независимость чаще всего предполагала братоубийственную резню на фоне невероятных внешних трудностей.

Восточноевропейцы редко полностью контролировали свою судьбу. На протяжении веков преобладающая часть их истории писалась в имперских столицах – Вене, Стамбуле и Санкт-Петербурге, а позже в Берлине и Москве. Но далеко не в этих центрах эта история проживалась. Для меня история Восточной Европы – это все те события, что произошли как раз между этими центрами власти. Это земля маленьких государств со сложными судьбами. Это история не королей и императоров, не армий стран «оси» и союзников, а скорее крестьян, поэтов и мелких сельских чиновников – людей, которые непосредственно, лично, на своей шкуре пережили столкновение империй и идеологий.

Бури XX века разрушили вековую ткань восточноевропейской жизни. Сегодня от многоязычного и многоконфессионального мира, в котором жили мои бабушка и дедушка, остались лишь осколки. Поскольку я чувствую себя крошечной частичкой этого исторического следа, мне давно хочется восстановить то исчезнувшее разнообразие, которое формировало первооснову самоидентификации восточноевропейца. Для меня речь идет не столько о единой идентичности, сколько о совокупности общих черт, структурированных вокруг общей памяти о сосуществовании культур. Несмотря на все существенные различия, у восточноевропейцев есть еще одна важная общая черта, – дар видеть комедию среди трагедии. Длительное знакомство с историей в ее самых экстремальных проявлениях привило этим людям необычайную способность распознавать абсурд и выживать в его условиях. Эту черту можно отследить в художественной литературе региона, а еще глубже – в историях, рассказанных о пережитом.

Евреи-хасиды обычно говорили, что лучший способ познакомиться с раввинами-чудотворцами – это легенды, которые рассказывали о них ученики. Так же обстоит дело и с историей Восточной Европы. Жизнь в Восточной Европе, особенно в XX веке, представляла собой ошеломляющую череду бедствий и трансформаций. Простой исторический отчет превратил бы этот головокружительный опыт в нечто большее, чем список правителей и событий. Предания – истории, слухи и народные песни – традиционно раскрывают, что прячется за безжалостными фактами и событиями. Они могут проникнуть в суть того, каково было пережить ужасы фашистской антиутопии, кратковременный восторг и длительный террор сталинизма, застой и дефицит позднего социализма и внезапное исчезновение опорных ценностей, сопровождавшее приход капитализма.

Для меня эти трагикомические истории, изобилующие внезапными катастрофами, неожиданными поворотами событий и чудесными спасениями, являются истинным лингва франка Восточной Европы – общим языком ее рассеянной по территории идентичности. Я коллекционировал их годами.
Я начал собирать материал, пока жил в Польше, и продолжил библиотечные и архивные исследования во время многочисленных поездок по региону. Они служат лучшим напоминанием о том, что Восточная Европа – это не просто плаха для страданий, но и уникальная цивилизация, полная бесконечного очарования и чудес.

Вот несколько историй из моих записных книжек.

Из фильма: однажды редакторы румынских газет посмотрели на официальную фотографию Николае Чаушеску с Валери Жискар д'Эстеном и пришли в ужас, заметив, что румынский диктатор намного ниже ростом, чем президент Франции, и, что еще хуже, на нем даже не было шляпы. Чтобы исправить эту потенциально роковую ошибку, редакторы исправили фото, наклеив шляпу на голову Чаушеску. К сожалению, по невниманию горе-редакторы упустили тот факт, что он уже держал шляпу в руке. Полиция немедленно выехала на место, чтобы перехватить и уничтожить все номера газеты, которые попали в печать.

Из биографического словаря: после прихода к власти коммунистов албанский поэт и ученый по имени Сейфулла Малешова поднялся до поста министра культуры своей страны, но немедленно пал жертвой наводящего ужас министра внутренних дел. Поэта, приговоренного к многолетнему заключению в печально известном лагере для военнопленных, освободили после того как министра внутренних дел, в свою очередь, в ходе последующей чистки приговорили к смертной казни. Но ценой за свободу поэта стал его голос: он больше не мог публиковаться. Ему намертво заткнули рот. Последующие двадцать лет он работал складским клерком в провинциальном городке, не произнеся за все это время ни слова. Если кто-то пытался ему сказать что-то, он поджимал губы, напоминая о своем обете молчания. Все в городе знали его стихи, но никто не осмеливался читать их вслух, а когда поэт умер, никто не осмелился прийти попрощаться и почтить его память. Его похоронили в присутствии сестры, могильщика и двух агентов тайной полиции.

И наконец, история от тетки моей матери Ядвиги, рассказанная мне в день моей помолвки: тетя Ядвига и ее муж, мой дядя Турновский пытались пожениться трижды. Первый раз в Минске, в 1940 году. С трудом насобирали деньги. По дороге в бюро записи актов гражданского состояния их, задыхаясь, нагнал друг по имени Айсек. Ему нужно было срочно занять денег: в магазинах только что появились заварные чайники. Они отдали ему деньги, которые копили на свадьбу. Просто пришлось так поступить. Свадьбу можно сыграть в любой момент, но никогда не знаешь, когда чайники снова появятся в продаже. Второй раз они попытались пожениться два года спустя, в Таджикистане. На этот раз у них были деньги, и они уже жили вместе в маленьком городке, где все друг друга знали. Когда они пошли в бюро записи актов гражданского состояния, ответственный советский чиновник выразил удивление, что они еще не женаты, ведь они давно живут вместе. Он сообщил им, что нарушен порядок: они должны были сначала пожениться и только потом начать жить вместе. Логичным образом, по этой причине он отказал им в выдаче свидетельства о браке. Третий раз они попытали счастья в Варшаве после войны. У дяди Турновского было два свидетеля (один из них Ясек, которому понадобился чайник), и они прибыли в назначенное время в министерство. Ядвига долго не появлялась – никак не удавалось взять выходной в издательстве, где она работала. Но на этот раз – наконец-то, спустя шесть лет, – пожениться им удалось. Регистратор согласился подписать свидетельство о браке в отсутствие невесты.

Для меня эта последняя история лучше всех описывает мою двоюродную бабушку Ядвигу и все ее поколение. Они родились в условиях разрухи и пустых обещаний, последовавших за Первой мировой вой ной, они пережили ужасы Второй мировой и каким-то поразительным образом так и не утеряли своего взгляда на мир и чувства юмора. Они измеряли свои дни заварочными чайниками и пропускали назначенные встречи с тем же философским настроем, с каким встречали революции, вторжения и капитуляции. Эта книга написана в тени их потрясающих всеобъемлющих жизней.

Часть I
Вероисповедания

1
Язычники и христиане

Дремучий лес, изобилующий опасностями, и редкие проблески сокровищ: именно такими, должно быть, представлялись территории Восточной Европы среднестатистическому римлянину во времена императора Марка Аврелия. Для них земли к северу от границ империи в значительной степени представляли загадку. Сам Марк проехался к северу от Дуная в 170 году, чтобы пойти войной против сборища варварских племен. Там он начал писать свою работу «Размышления», разбив военный лагерь на берегах реки Хрон, на территории нынешней Словакии. Это произведение классика философии стоиков, возможно, первое литературное произведение, написанное в Восточной Европе. В тексте Марк ни разу не упомянул о своем окружении, но это не должно нас слишком удивлять. На территориях к северу от Римской империи не было городов, письменности, храмов или каких-либо других признаков, указывающих на присутствие цивилизованной жизни в понимании человека, прибывшего туда с берегов Средиземного моря. С точки зрения римлян, эти холодные и довольно пугающие земли выступали источниками исключительно двух вещей: неисчерпаемых полчищ врагов и легкого драгоценного камня под названием электрум, или янтарь.

Была у меня коробка из-под сигар, принадлежавшая моему дедушке, – полная необработанных оранжевых камешков янтаря, которые они с моим отцом собирали на польских пляжах. По всему побережью южной Балтики, от Дании до Эстонии, янтарь найти очень просто: нужно просто пойти на пляж после шторма или знать, где копать в песке. Тропы, которые привели этот драгоценный камень, такой таинственно сияющий и легкий, к берегам Средиземного моря, заросли травой уже ко времени прибытия Марка Аврелия. Столетием ранее, во времена правления императора Нерона, римский рыцарь отправился на север с пограничного поста на территории нынешней Австрии. У него был приказ привезти столько янтаря, сколько он сможет купить; императору он был нужен для украшения нового Колизея. Рыцарь проехал сотни километров на север, к берегам Балтики. Ко всеобщему изумлению, он вернулся с тележками, полными этого добра, с кусками размером с тыкву, – их хватило бы, чтобы украсить весь амфитеатр, вплоть до ручек на сетках, защищавших зрителей от диких животных, беснующихся внутри.

Торговля янтарем между Балтикой и Средиземноморьем восходит по крайней мере к бронзовому веку. Однако в данном случае торговля не способствовала установлению связей. Эти путешествия оставили лишь самый слабый след в истории Восточной Европы – самое большее, несколько хрупких следов: пуговицы от мундира всадника, найденные рядом с польским озером, кавалерийский шлем в литовской могиле. И римские монеты – огромное количество монет. Их не считали за деньги в странах, в которых их получали. Они считались сокровищем в более истинном, чистом смысле – знаками из другого мира. В российском анклаве между Польшей и Литвой (современный Калининград особенно богат янтарем) есть древние кладбища, в каждой могиле которых есть по крайней мере одна блестящая латунная сестертиус. Эти монеты раскладывали рядом с головой умершего в сосудах, сделанных из коры священной березы. Они предназначались для платы мифическому балтийскому перевозчику в потусторонний мир, чье имя было утрачено во времени.

…

Вспышка серебра, поднятого плугом: именно так Древний мир свидетельствует о себе в большинстве стран Восточной Европы. В остальном – тишина. История появляется только с приходом христианства, а вместе с ним и письменного слова. До этого мы почти ничего не знаем наверняка. Темные века были по-настоящему темными: к северу от древней римской границы они были почти непроницаемы. Но и на юге сгущался внушительный мрак. В отчаянные десятилетия войн, голода и чумы, последовавшие за падением Западной Римской империи в 476 году, сюда прибыли славяне. Казалось, что они появились из ниоткуда, внезапно поселившись везде одновременно.

Сегодня на славянских языках говорят на обширной территории Европы, от Болгарии и бывшей Югославии на юге до Польши и всей России на севере. Это огромная территория, но, по-видимому, лишь часть ее с давних пор была заселена носителями славянского языка. Первые упоминания о славянах в древних источниках относятся к концу VI века. К 1000 году они распространились повсюду от Северной Греции до границ Финляндии.

Но откуда пришли славяне? Этот вопрос до сих пор волнует историков, поскольку четкого ответа на него нет, есть только множество противоречащих друг другу утверждений. На протяжении многих десятилетий ответ зависел от того, кто его предлагал. Русские настаивали на том, что славяне пришли из России, украинцы говорили, что они пришли с Украины, а поляки утверждали, что они пришли из Польши. Затем на какое-то время сложился слабый консенсус относительно того, что родина славян находится в Полесье, регионе бесконечных водно-болотных угодий, простирающихся вдоль границы между Украиной и Беларусью. Раньше я представлял себе, как эти древние славяне выходят из большого дома в огромных кожаных болотных сапогах, с их усов стекает вода – они готовы покорять Салоники, как только вытрутся полотенцем.

Эта версия больше не является лидирующей. Сегодняшняя ультрасовременная теория заключается в том, что славяне пришли с территории нынешней Румынии, что довольно парадоксально, поскольку сегодня там не осталось носителей славянского языка. Согласно этой интерпретации, они объединились в результате насущной потребности Восточной Римской империи в рабочей силе для укомплектования фортов, расположенных вдоль границы с Дунаем. Есть множество оснований рекомендовать эту точку зрения, но мы никогда не узнаем наверняка, как оно было на самом деле. Ранние славяне не могли похвастать выдающимися вождями или великими летописцами. Они вышли на историческую сцену не одной волной цунами, а серией небольших потоков. По словам одного исследователя, их развитие носило «неясный» характер, можно разглядеть лишь отдельные моменты в тусклом свете мерцающего пламени.

Подобная мрачность присуща и самим славянским верованиям. Мы очень мало знаем о мифологии или ритуалах этого народа – известно только то, что они были язычниками и поклонялись некоему пантеону богов. Когда христианские священники прибыли, чтобы искоренить старые обычаи, никто не счел нужным их записать. Один из парадоксов религиозной истории Восточной Европы заключается в том, что язычество просуществовало там ощутимо долго, но мы чрезвычайно мало о нем знаем. Не существует славянского эквивалента грандиозному сборнику скандинавских мифов, сохранившемуся в исландских (Edda) или кельтских, валлийских (Mabinogion) или ирландских (Tain) сказаниях. Все, чем мы располагаем, – это пара фрагментов, зафиксированных враждебно настроенными свидетелями. Одно из первых таких свидетельств пришло с Сицилии.

Около 700 года славянский отряд, совершивший набег на эту территорию, был взят в плен местным ополчением. Предприимчивый епископ спросил горе-захватчиков, во что те верят. С помощью переводчика они ответили, что поклоняются «огню, воде и собственным мечам». Почти семьсот лет спустя Великим княжеством Литовским все еще правили практикующие язычники, которые верили в нечто очень похожее. Обширное государство Литва, включавшее в себя тогда львиную долю сегодняшних Беларуси и Украины, отказалось от старой веры последним из европейских стран. В 1341 году, когда умер великий князь Гедиминас, его похоронили со всей пышностью языческого обряда: сожгли дотла на гигантском погребальном костре вместе с любимым оружием, рабами, собаками и лошадьми, а также несколькими немецкими крестоносцами, брошенными в пламя для пущей убедительности.

Ни один из источников, конечно, не может считаться подлинным. Почти все, что когда-либо писали о древней религии балтов и славян, – ложь. Большинство предположений основаны на нескольких поздних наблюдениях и свидетельствах посторонних. Все, что выдает себя за миф, является чистой воды выдумкой. За исключением имен нескольких божеств и нескольких скудных археологических находок, ничего не ясно. Итак, что мы можем с уверенностью сказать об их богах? Только три вещи: они жили на деревьях, они разговаривали с людьми через лошадей и они обожали запах свежеиспеченного хлеба.

Язычество балтов и славян подразумевало «службы на открытом воздухе». Их истинным храмом был Лес. Святилищами служили обычные рощи или вековые деревья, которые сами по себе пользовались особой популярностью. На острове на Днепре, например, стоял огромный дуб, который почитали все мимо проходящие, принося в жертву стрелы, мясо и хлеб. До недавнего времени женщины в Полесье (на территории, которая впоследствии станет Украиной) веками, на каждую Пасху, подносили заходящему солнцу специально испеченный хлеб и молились перед священным деревом, чтобы обеспечить хороший урожай. Этот отголосок тысячелетнего обычая сохранялся до 1986 года, когда Чернобыльская катастрофа заразила землю и вынудила ее обитателей отправиться на поиски других убежищ.

Языческие пруссы (прибалтийский народ, живший до немцев) совершали богослужения в рощах священных дубов. В каждой роще обитали свои жрецы и приносились жертвоприношения. Природа служила местом встреч, святилищем и оракулом. Пока еще был жив культ богов, его приверженцы задавали вопросы своим любимым деревьям и озерам, чаще всего о своих же врагах. Боги говорили с людьми через родную природу; самый простой способ задать вселенной вопрос напрямую – усадить дух верхом на лошадь. Когда славяне, жившие в устье реки Одер, собирались напасть на соседей, они советовались со священным конем, проводя его мимо ряда копий, воткнутых в землю. Если конь не обращал на копья внимания, славяне с легким сердцем отправлялись на войну.

По мере того как христианство подбиралось все ближе, у язычников южной Балтики появлялось множество поводов для вооруженных столкновений. В течение двух столетий, примерно с 1200 по 1400 год, именно на юго-восточных берегах Балтики проводились кровопролитные христианские крестовые походы. Их возглавлял Тевтонский орден, в состав которого вошли в основном немецкие рыцари, недавно вернувшиеся со Святой земли и искавшие новой арены для ведения священной войны. От Северной Польши до Эстонии они проповедовали слово Божье «железными языками», позаимствовав идею у Карла Великого. Бои были жестокими. В Пруссии они были сопоставимы с вой ной на уничтожение, ведь она закончилась истреблением пруссов как народа и исчезновением их языка.

На этой земле христианизация действительно приняла форму колонизации. Предвосхищая то, что однажды произойдет в Новом Свете, всю социальную систему средневековой Европы насильственно перенесли на девственную территорию Востока. Восточноевропейское язычество было тесно привязано к месту. Его законы распространялись только на русло одного ручья или тень определенного дерева. Христианство, напротив, – вера миссионерская. Оно пыталось переделать весь мир по своему образу и подобию и нападало волнами. Сначала пришли миссионеры и вырубили священные рощи. Затем пришли крестоносцы, свергли власть древних вождей и перерезали их последователей. Когда работа по уничтожению завершилась, прибыли землевладельцы-христиане, крестили оставшихся в живых и низвели их до статуса крепостных.

«Хроники» Генриха Ливонского – лучший дошедший до наших дней источник информации о том, что ощутили участники этой войны. Генрих был саксонским священником, с ранних лет служил при дворе епископа Альберта Буксгевденского, одного из лидеров завоевания территории нынешней Латвии. В 1200 году Альберт отправился из Гамбурга с флотом кораблей и армией солдат и высадился на месте современной Риги. Альберту обещали отдать эти земли в епископство, если ему удастся завоевать и обработать их.

«Хроники» Генриха – история этого завоевания. Она рассказана от первого лица и охватывает два десятилетия на территориях, которые сегодня являются Латвией и Эстонией. Действие разворачивается среди девственных лесов, замерзших рек и глубоких снегов. Описываются средневековые ужасы: обезглавливания, бичевания, расчленения. Людей сжигали заживо, а их сердца съедали, чтобы забрать жизненную силу владельцев. Даже среди обращенных в христианство все очень неоднозначно. Как только христианский флот, обративший группу в христианство, отплывает, местные радостно ныряют в ближайшую реку, чтобы смыть только что принятое крещение. Затем они рубят то, что, по их мнению, служит идолами христиан, и спускают все это на воду на плотах, чтобы те присоединились к своим отплывшим хозяевам. В другом месте, в Эстонии, язычники очень скоро восстали и свергли власть священников: бросились на церковные дворы, выкопали своих мертвецов и сожгли их по своему древнему обычаю.

Особенно трудно оказалось искоренить древнейший культ деревьев. В Эстонии, когда священники вырубали прекрасный лес, посвященный богу Тарапите, местные жители были искренне поражены тем, что деревья не истекают кровью, как люди. На севере Польши, когда миссионеры попытались сделать то же самое, пруссаки отрубили им головы. В Померании, недалеко от границы между Польшей и Германией, местные племена считали особенно священными два дерева: великолепное старое ореховое дерево и гигантский лиственный дуб, под которым бил родник. Дипломатичным язычникам удалось убедить священников и спасти деревья, пообещав обратиться в христианство. Они торжественно поклялись, что отныне никогда больше не будут поклоняться деревьям; они будут просто отдыхать в их тени и наслаждаться их красотой.

Несмотря на бесконечное насилие со стороны крестоносцев, языческие обычаи никогда так и не исчезли полностью: их просто загнали в подполье или же они сохранились в видоизмененном виде в христианском обличье. В некоторых областях, чтобы сохранить свои традиции, язычники заключали с завоевателями сделки. Известен случай, когда в западной Латвии несколько местных независимых фермеров, так называемые куршские короли, заключили сделку с тевтонскими рыцарями. В обмен на помощь в борьбе со своими собратьями-язычниками короли получили две привилегии. Первая заключалась в том, что им разрешили продолжать кремировать своих умерших, что было важной победой: эту традицию христианские монахи давно осуждали. Во-вторых, им разрешили не вырубать свою священную рощу. Древний лес, общий для семи деревень, сохранился в неприкосновенности. В нем нельзя было собирать хворост, а охота разрешалась только раз в год, в день зимнего солнцестояния. Вся добытая дичь затем делилась между всеми на большом пиру, на котором также выпивалось огромное количество пива, а танцы продолжались всю ночь. Это была дикая охота, трофеи которой принадлежали богам.

Следы спасенного священного леса, где пировали куршские короли, сохранились и по сей день. Участок под названием Лосиная роща находится в нескольких милях к югу от современного города Кулдига в Латвии. В XX веке там все еще было запрещено разжигать костры или ломать ветки. Любой, кто нарушал табу, рисковал навлечь пожар или смерть. Исключение делалось только в день похорон. Когда в деревне кто-то умирал, каждый житель шел в рощу и отламывал ветку, распевая: «Не умирайте, люди, на холме [то есть на кладбище] больше нет места!»

В результате советских земельных реформ и массовой эмиграции на Запад семь деревень куршских королей заметно обезлюдели. Однако их последняя священная роща все еще существует – это небольшой участок леса по обе стороны шоссе между Кулдигой и Айзпуте. Надеясь найти материальный след верований, за которые так цепко на протяжении стольких столетий держались древние язычники, я отправился туда на разведку в один из типичных июльских дней, когда то и дело льет с неба. Сочетание постоянных дождей и долгих северных дней придавало ландшафту неземной, мшисто-зеленый цвет. Когда после третьего ливня подряд наконец выглянуло солнце, от дороги и от высоких деревьев, венчающих близлежащие холмы, поднялся пар. На краю поля со стерней появилась пара журавлей, поблизости прогуливались спокойными рядами аисты: патрулировали свежевспаханные борозды в поисках пищи.

Хотел бы я сказать, что, стоя в роще, ощутил присутствие древних богов полей, лесов, скал и ручьев, но врать не хочется. Сама роща небольшая, занимает всего несколько акров. Тамошние деревья, смесь крепких лип и тощих берез, выглядят не лучше зарослей на зад нем дворе. Шоссе Айзпут проходит через лес, как шрам. Но издалека зеленая зона все равно производит сильное впечатление. Лес Элька расположен на возвышенности, которая, хотя и небольшая, создает впечатление, что деревья парят над окружающим ландшафтом. Если смотреть из ближайшей деревни, кажется, что кроны деревьев сливаются с облаками. Кто может с уверенностью определить, чей голос звучит, когда ветер шумит в листьях?

На территории нынешних Эстонии, Латвии, Северной Польши и бывшей Восточной Пруссии христианство навязали силой. Единственным исключением среди прибалтийских стран стала Литва, где местным герцогам удалось остановить рыцарей-крестоносцев и сохранить свою исконную веру до конца XIV века.
Они окончательно приняли христианство в 1387 году, когда Ягайло, великий князь Литовский, женился на королеве Польши Ядвиге, положив начало польско-литовской унии, просуществовавшей до 1795 года – тогда обе страны были стерты с лица земли имперскими соседями.

Ягайло заплатил за свой супружеский и территориальный союз принятием христианства. У христианской Польши и языческой Литвы был общий враг в лице тевтонских рыцарей. Старый орден крестоносцев давно превратился в изгоя и вел войны исключительно ради стяжательских завоеваний, независимо от того, были ли их враги христианами или язычниками. Став королем, Владислав Ягелло (новое христианское имя Ягайло) смог собрать достаточно людей, чтобы сокрушить военную мощь рыцарей в битве при Грюнвальде в 1410 году.

Обращение Литвы в христианство носило политический характер. В более ранние века то же самое можно было сказать о поляках, чехах (как о богемцах, так и о моравах), венграх, болгарах и сербах. В отличие от большинства языческих балтов у этих народов были сильные государства, слишком могущественные и слишком далекие от христианских соседей, чтобы их можно было так запросто обратить силой. И все же между 800 и 1000 годами все они по очереди приняли христианство. Моймир Моравский обратился в христианство в 831 году, хан Борис Болгарский – в 864 году, Борживой Богемский – в 884 году, Мешко Польский – в 966 году. Святой Стефан Венгерский, уже будучи христианином, победил в 997 году родственника-язычника и навязал христианство жителям всей территории своих расширившихся владений. Для таких правителей принятие христианства стало очередным ходом на политической шахматной доске европейского масштаба. Таким образом, они намекнули соперничающим королевствам, что следует относиться к ним как к равным в разыгранной партии брачных пактов и военных союзов, которые составляли суть великой игры европейской дипломатии. Откуда же, в первую очередь, эти древние короли и герцоги черпали свою власть?

В большинстве восточноевропейских стран письменная история начинается с момента обращения в новую веру. Тогда же начинается и ложь. Нанятые летописцы – обычно монахи с запада – сочиняли благочестивые мифы о том, как и где их хозяева получили свои короны. Жила-была мудрая королева Либуше, которая правила Чехией согласно пророчеству и предсказывала будущее величие Праги. Она рассматривала судебные иски и вершила правосудие, не выходя из своей роскошной опочивальни. Какой бы мудрой и справедливой она ни была, как бы верно ни предсказывала будущее, мужчины племени, тем не менее, были недовольны ее правлением. Им нужен был мужчина. Либуше высмеяла чехов за их недалекость, но в конечном счете согласилась на компромисс: выйти замуж за великого короля и полагаться на его суждения. Будучи пророчицей, она даже рассказала соплеменникам, где они могут его найти.

Ее будущего мужа звали Пржемысл. Нашли его пашущим поле посреди леса на двух впряженных волах. Он пригласил посланцев Либуше в свою хижину на трапезу из заплесневелого хлеба и черствого сыра. Пахарь женился и предался исполнению супружеского долга. Династия, которую основали новобрачные, просуществовала четыреста лет. Пахарь Пржемысл, став королем, никогда не забывал о своем происхождении. В сокровищнице в Вышеграде он всегда хранил свою поношенную рабочую обувь.

Прежде чем обрести собственную династию, поляки страдали от правления короля Попеля, который был настолько злым, что в итоге подданные взбунтовались и загнали его в башню, где монарха сожрали мыши. Его сменил на троне гостеприимный колесный мастер по имени Пяст. Его претензия на известность заключалась только в том, что он однажды угостил элем нескольких измученных жаждой путешественников и пригласил их на праздник. Его потомки также правили Польшей в течение последующих четырех столетий.

Кружка эля, кусок заплесневелого хлеба, корка сыра – вот славянские Экскалибуры. Есть что-то привлекательно демократичное в этих историях о скромных крестьянах и ремесленниках, положивших начало правящим династиям. Сравним с тюркской династией, правившей болгарами, – она вела свою родословную от гунна Аттилы, в то время как неславянские арпады Венгрии на полном серьезе утверждали, что произошли от гигантской мифологической птицы. К сожалению, все эти истории – выдумки. Реальное историческое происхождение восточноевропейских королевств записано не в хрониках, а в почве. Это история, на которую все еще предстоит пролить свет.

В 2007 году археологи, работавшие вдоль шоссе А1, идущего на север от Варшавы, наткнулись на кладбище. Они датировали его серединой X или началом XI века, теми самыми годами, когда Польша приняла христианство, а ее правители вступили на европейскую арену. Археологи заметили, что отдельные захоронения отличались от типичных. Тела не были кремированы, как это было принято на языческих кладбищах, более того, они также не были обращены на восток, как это было принято в христианских традициях. Вместо этого тела лежали на линии север – юг, что ранее наблюдалось только в погребениях викингов. Женщин похоронили в прекрасных украшениях, бусах из стекла, смешанного с золотом, очевидно, изготовленных в королевских мастерских Багдада и Византии. Мужчин окружало великолепное иностранное оружие: франкские палаши и хазарские топорики. Исследования скелетов подтвердили, что большинство умерших были выходцами из Скандинавии, хотя некоторые прибыли и из более отдаленных мест – Центральной России и Северной Италии.

Кто были эти люди? Скорее всего, члены польской королевской гвардии. Арабские источники сообщают, что первые польские короли щедро одаривали их милостями. И вполне возможно, что так оно и было. Гвардия была опорой и фундаментом их правления. Короли нуждались в услугах этих странствующих специалистов по сражениям и убийствам, потому что реальным источником их богатства были вовсе не налоги с крестьян, а внутриконтинентальная работорговля, величайший источник богатства в IX и X веках. Неслучайно, что как раз в то время, когда Богемия, Моравия и Польша формировались как государства, эта торговля была в самом разгаре. Заправляли ею христиане, евреи и мусульмане, а в плен попадали в основном язычники. Покупатели приезжали, как правило, из богатых серебром исламских халифатов Ирака и Андалусии. Там рабы из разных королевств пользовались огромнейшим спросом. К славянам относились с большим уважением, их ценили за исполнительность в роли домашней прислуги. Лучшими считались евнухи. Согласно негласному регламенту того времени, некастрированный раб всегда остается грубым и простодушным, а кастрированный способен на утонченные поступки.

По большей части история славянской работорговли не зафиксирована в письменных источниках – ее можно прочитать в земле. Клады арабского серебра, зарытые повсюду от Швеции до Богемии, свидетельствуют о многочисленных драмах, разыгрывавшихся на длинных и извилистых дорогах, по которым пленников гнали с севера на юг, на рынки Багдада и Кордовы.

Два конкурирующих торговых маршрута, по которым перевозили людей, по-видимому, функционировали одновременно. Один вел на юг из Новгорода на севере России к Каспийскому и Черному морям. Другой шел по суше от Балтики к большому невольничьему рынку в Праге. В России рабов грузили на долбленные челны и сплавляли вниз по реке в направлении Крыма и южных берегов Волги. В Польше и Богемии заключенных приходилось переправлять по суше, поскольку ни одна река не пересекала Карпаты. Следуя этим более поздним маршрутом на юг, археологи наконец поняли назначение того, что десятилетиями было у них перед глазами.

Специалистов долгое время озадачивало предназначение гигантских укреплений, в которых, казалось бы, не было предусмотрено жилых помещений. Выяснилось, что это были загоны для содержания большого количества рабов, построенные как времянки, в которых люди вынужденно дожидались наступления сезона выдвижения караванов на юг. Польша, Богемия и Моравия разрослись как раз на этих караванных тропах.

Первые правители этих государств брали свое огнем и мечом. Они сколотили состояния, совершая набеги на окружающие общины и экспортируя своих людей – в цепях – в великие торговые центры Средиземноморья и Ближнего Востока. Неудивительно, что их пропагандисты выдумывали истории о честных пахарях и скромных колесниках, ведь реальная основа их власти заключалась в порабощении собственного народа и продаже его на больших рынках Венеции и Кордовы, подобно тому, как первые князья на Руси заработали несметные богатства, организовав такую же торговлю с Багдадом и Константинополем.

Россия, Польша и Чешские земли стали государствами, объединив вооруженную силу с торговлей. Первые вожди Венгрии и Болгарии занимались обычным грабежом. Оба народа изначально были кочевниками, родом из степей юга России. Группы этих конных воинов поразили Европу подобно удару молнии. Начиная с VII века болгары совершали набеги вглубь Византийской империи, в конечном итоге основав собственное племенное королевство к югу от Дуная.

Венгры (или мадьяры) впервые появились на Балканах примерно двести лет спустя. Первоначально они дружили с болгарами, но вскоре начали совершать опустошительные набеги вглубь Западной Европы. Тогда это был страшный народ. Хроника описывает, как один из их первых герцогов разбивал головы своим врагам, словно то были «спелые тыквы». Даже королевы мадьяр были свирепыми: говорят, что одна из первых правительниц была «запойной пьяницей, разъезжающей верхом, как рыцарь, которая могла убить человека голыми руками». Но и эти закаленные воины в конце концов последовали за своими собратьями-язычниками в лоно христианства.

Различные языческие вожди, ставшие первыми христианскими королями Восточной Европы, обратились в христианство из прагматичных соображений, но их выбор возымел реальные духовные последствия. Насколько сложным мог быть этот переход, ясно показано в письме, отправленном булгарским ханом Борисом папе Николаю I в 866 году. К тому времени булгары уже жили в Европе более двухсот лет. За это время они постепенно слились со своими славянскими соседями-земледельцами, но все еще яростно цеплялись за старые обычаи степей, в том числе за язычество. Прикидывая, к какой церкви присоединиться, к восточному православию или римскому католицизму, хан Борис хотел разобраться в деталях. Он составил список вопросов для папы римского. Могут ли обращенные в христианство мужчины по-прежнему носить брюки? А женщинам тоже разрешается? Сколько жен может взять мужчина? Разрешен ли секс при наступлении беременности или во время Великого поста? По-прежнему ли считаются священными клятвы, данные на мечах? Можно ли мужчинам мыться по пятницам? Следует ли носить тюрбаны в церкви? Можно ли по-прежнему залечивать свои раны волшебным камнем?

Папа римский ответил на вопросы хана Бориса по пунктам: брюки, бани и тюрбаны – это прекрасно; магические камни и полигамия – уже в меньшей степени. Эти ответы, похоже, понравились хану больше, чем ответы, которые он получил на те же вопросы от православного патриарха в Константинополе. Тем не менее в конечном счете он решил встать на сторону греков. Решающую роль сыграл стратегический фактор.
Византийские императоры были ближе и лучше вооружены, чем римляне. Аналогичные расчеты повлияли на христианизацию всего региона. В IX веке сербы вслед за болгарами вошли в орбиту Византии.

В 987 году к ним присоединились киевские князья. Эти наполовину викинги, наполовину славяне-воеводы усмотрели привлекательность византийского христианства не только в политике, но и в его эстетическом оформлении. Получив разрешение войти в константинопольские церкви, князья с Руси онемели от изумления. Более поздний летописец свидетельствовал, что, войдя в собор Святой Софии, они не поняли, «попали ли они на Небеса или все еще оставались на земле», и сразу осознали, что «Бог пребывает».

Таким образом, князья Руси предпочли встать на сторону красоты, хотя, безусловно, принять решение помогло и то, что Константинополь также выступал их главным торговым партнером. В других местах господствовали более приземленные прерогативы. Для чехов, хорватов и поляков наибольшая угроза их независимости исходила с Запада в виде Франкской империи и ее преемницы, Священной Римской империи, в которой доминировали немцы. Оба новообразования исповедовали католическую веру. Для славянских королевств обращение к Риму напрямую послужило оборонительным целям. Такое сотрудничество дало им шанс развить собственные христианские институты вместо навязанных немецким императором сверху.

Этот выбор, обусловленный особыми политическими обстоятельствами IX и X веков, имел далекоидущие последствия. Именно в силу этих обстоятельств Восточная Европа стала пограничной территорией между соперничающими христианскими государствами Римом и Византией. Разделительная линия между православными и католиками проходила прямо через сердце многих государств, создавая очаги раздора. Даже в XX веке напряженность, порожденная этим расколом, привела к расколу и конфликтам между нациями. Но первым христианским правителям Восточной Европы все это невообразимое будущее было неведомо. Их заботило лишь то, как внедрить христианство в повседневную жизнь своих подданных.

Для того чтобы христианство заняло прочные позиции, оно сначала должно укорениться в определенном месте. Самый простой способ добиться этого – найти каких-нибудь доморощенных святых и создать вокруг них культ. Хорошо, если эти святые оставили после себя какие-нибудь реликвии, которые могли бы перейти в королевские руки, и еще лучше, если они сами оказались членами королевской семьи. Такой расклад имел двойное преимущество: придавал легитимность правящей династии и в то же время демонстрировал искренность веры остальному христианскому миру.

В Венгрии святым-основателем стал первый христианский король Стефан, который заслужил свою святость, убив собственного дядю-язычника. Точно так же в Сербии великий святой Савва, рожденный царским сыном, сбежал от своих обязанностей губернатора провинции на гору Афон, стал монахом и со временем ученым-полиглотом и гением святого слова. В Богемии эта честь досталась юноше королевской крови, члену правящей династии по имени Вацлав (или Венцеслав).

Агиографы Вацлава вспоминали его как исключительно набожного ребенка. Часто по ночам он поднимался из своих покоев в королевском замке, чтобы тайно побродить по близлежащим полям. Та м при свете луны он собирал зерно, потом молол его, просеивал в муку, из которой выпекал вафли для святой мессы. В другие вечера Вацлав отправлялся на полуночные прогулки по замковому винограднику, чтобы собрать гроздья, из которых затем готовил вино для церковной службы. Эти ночные прогулки продолжались до тех пор, пока Вацлаву не исполнилось двадцать восемь лет, и тогда его убил брат Болеслав Жестокий.

Святой Адальберт (Войцех по-польски, Войтех по-чешски), первый святой покровитель Польши, был еще одним высокородным чехом. Обученный священству с раннего возраста, Войтех вскоре начал вращаться в высших кругах духовенства. Уже в возрасте тридцати лет он стал епископом Праги, где быстро нажил врагов, проповедуя против многоженства и чешской привычки порабощать христиан. Вскоре Адальберту пришлось бежать обратно к германскому императорскому двору, откуда он только что прибыл. Та м никто не знал наверняка, что с ним делать. Адальберт проводил дни в молитвах и учебе. Ночью он вставал, когда все еще спали, и чистил обувь всему императорскому двору – поступок милый в своей услужливости, но точно не способствующий укреплению авторитета.

Наконец, было решено, что Адальберт должен стать миссионером. В 997 году он отправился на север, в Прибалтику, чтобы служить язычникам-пруссам. Те сочли его слишком надоедливым, ничего из его проповедей не поняли и отрубили ему голову. Король Польши выкупил его тело за килограммы золота, после чего призрак новоиспеченного святого начал творить чудеса.

Итак, благочестивых страдающих бессонницей христиан жестоко убивали: так они превращались в святых раннего католического владычества. Способствовали столь высокому статусу и их близость к власти, и та сверхъестественная сила, которую их реликвии могли даровать доселе языческому ландшафту. Святых канонизировали и в политических целях, что никогда не вызывало ничего, кроме слабой преданности. Южнее, в православном христианском мире Балкан, культ святых был гораздо более мощным, во многом потому, что святые имели более глубокую связь с языческим прошлым. Они взяли на себя многие функции древних божеств, которых заменили.

Святой Илия по прозвищу Громовержец вызывал молнии и бури, подобно тому, как в предыдущие века это делал Зевс или славянский Перун. Святой Теодор каждый год помогал наступать лету, управляя колесницей солнца со своими двенадцатью всадниками. Святой Варфоломей делал то же самое, когда осень сменялась зимой. Таким образом, святые работали важнейшими посредниками в ежегодно сменяющихся сезонах, великой драме, структурирующей жизнь всех сельскохозяйственных обществ. Каждый год к лету солнце в небе становилось большим и жарким, помогая урожаю созревать, и каждый год к середине зимы оно становилось таким маленьким и холодным, что казалось – жизнь никогда не вернется на замерзшие поля. Все зависело от его возвращения, которое было далеко не само собой разумеющимся. У солнца и весны были свои враги. Им нужны были герои. Каждый год зимой дракон пытался проглотить солнце, и поэтому каждый год святым Илии и Георгию приходилось отправляться в подземный мир, чтобы освободить светило.

Летом различные сверхъестественные силы объединялись, чтобы попытаться лишить землю (и трудолюбивых агрономов) плодородия, украсть урожай или погубить его градом. Эти адские вредители могли принимать облик змей, драконов, оборотней или ведьм. Иногда святые сражались против них, но чаще всего они действовали по принципу «кесарю кесарево» или «клин клином».

По ту сторону солнца и в темном подземелье чудовища сражались между собой за обладание землей и небом. По всей Восточной Европе «добрые оборотни» и «добрые драконы» (обычно в человеческом обличье) присматривали за вверенными им людьми и защищали их от сил зла, которые неизменно угрожали извне. Все казалось предельно ясным, если смотреть через призму традиционной веры; но гораздо труднее объяснить эти законы представителям христианской элиты.

В 1691 году в латвийском городе Яунпилс человек по имени Тисс предстал перед судом за ересь. Тиссу было более восьмидесяти лет, и в своей деревне он пользовался уважением. По совместительству он был оборотнем, причем открыто признал это, немало шокировав судей. Тисс, однако, объяснил, что он был не плохим оборотнем, который крал урожай у людей; он был хорошим оборотнем – одним из «гончих Бога», которые сражались с колдунами из соседних стран, таких как Россия или Эстония, чтобы защитить урожай деревни. Эти сражения происходили в Аду, вход в который открывался в близлежащем болоте каждый год во время Рождества. Оборотни не всегда побеждали, но в этом году, по словам Тисса, им это удалось. Они привезли из Ада много ячменя и ржи и подбросили их высоко в воздух, чтобы зерна поровну упали на поля как богачей, так и бедняков.

Судьи не приняли объяснений Тисса и приговорили его к порке и изгнанию. Им казалось невозможным, что человек может быть одновременно и оборотнем, и добрым христианином. Возможно, если бы они лучше знали историю, они бы изменили свое мнение; Ливония издавна славилась своими оборотнями. Еще в XVI веке было хорошо известно, что в течение двенадцати дней после Рождества оборотни выходят на улицу. В других странах Восточной Европы этот период времени обычно называли «собачьими днями» или «языческими днями». В древнем сельскохозяйственном воображении Старой Европы это время года считалось самым опасным: словно мембрана между этим и потусторонним миром истончается, и смертные, затаив дыхание, ожидают, появится ли на этот раз из своего заточения солнце.

Городские лютеране, слушавшие Тисса в суде, просто не знали об этой вековой традиции. Стенограмма судебного заседания представляет собой увлекательное чтение. В какой-то момент Тисс упомянул, что он и его товарищи-оборотни сварганили жаркое из свинины. Судьи поинтересовались, как им это удалось, если у них, как у оборотней, «были только волчьи головы и лапы». Ответ, естественно, заключался в том, что оборотни разрывали мясо и насаживали его на вертел, как волки, но ели они его как люди.

Позже историки предположили, что Тисс в своих показаниях описывал форму шаманизма. Сражение, о котором он говорил, происходило в трансе или во сне. Мы знаем об очень похожем обычае, существовавшем примерно в то же время в Венгрии: разница только в том, что там в нем участвовали драконы, а не оборотни, и что среди самых могущественных шаманов встречались женщины.

В восточноевропейской мифологии драконы принимали множество обличий: были драконы, которые крали урожай, а были и те, которые защищали его. Венгерские маги-драконы, известные под именем taltos, использовали силу добрых драконов на благо своих сограждан. Они обладали даром провидения: могли исцелять больных, предсказывать будущее или находить спрятанные сокровища. Но прежде всего они были теми, кому поручено защищать свою деревню или регион от нападения сверхъестественных сил.

Как и ливонские оборотни, taltos часто вступали в конфликт с религиозными властями: в таких случаях их часто принимали за ведьм. Что taltos думали о себе и как к ним относились их соседи, можно почерпнуть из стенограмм судебных процессов того времени. Обычно к ним относились с благоговейным ужасом. В 1626 году когда некая Эржебет Ормош предстала перед венгерским судом, один из свидетелей на процессе сказал о ней просто и буднично: «Драконы – ее компания». Они были всесильны, и даже самые скромные знали об этом.

Эржебет Тот, которая приехала из маленького городка, расположенного недалеко от Будапешта, чтобы предстать перед судом в 1728 году, четко ощущала, что ей подчиняются огромные силы. Она могла разговаривать с потусторонним миром посредством своего двойника. Этот двойник мог бы добраться аж до Турции, при этом ее муж все равно думал бы, что жена дома рядом с ним. Эржебет Тот умела находить сокровища и определять воров. По ночам она бродила по городу, зная о том, что происходит за каждой дверью. В основном она защищала свой родной город от землетрясений, но в ее обязанности входило гораздо больше функций. По ее словам, «треть Венгрии отошла бы врагам», если бы не ее личное вмешательство. Она была защитницей, но в целях самозащиты могла проявлять жестокость: «Я дочь Бога. Если кто-то угрожает мне, я смотрю в глаза этому человеку, и он должен тут же умереть».

Согласно традиционным верованиям, души мертвых обретались повсюду: прятались под молотилками, в водоворотах и на перекрестках дорог. Их благословение гарантировало здоровье и богатый урожай. Их недовольство было равносильно проклятиям. В определенные времена они выходили к людям чаще, чем в другие. Канун всех усопших, 1 ноября, и по сей день остается великим католическим праздником мертвых, но до него были и другие. Канун Рождества, например, считался ночью, когда умершие члены семьи возвращались домой. Та к же иногда представляли себе и дни перед Пасхой. В Страстную среду разжигались костры, чтобы согреть души умерших.

Часто мертвые приходили сами по себе, без приглашения. Одним из названий таких возвращающихся мертвецов было upior, или «вампир». Слово, по-видимому, имеет польское происхождение, при этом вера в особый вид возвращающихся злобных мертвецов была распространена на большей части Восточной Европы. Действительно, образ присутствовал во всех восточноевропейских странах, за исключением Эстонии, и отсутствовал у всех ее ближайших соседей, за исключением Греции. Восточную Европу можно в некотором смысле назвать домом вампиров: она накрыта невидимой паутиной верований о том, что мертвые могут потребовать от живых и как от них можно защититься.

Запад узнал о вампирах в результате великой вампирской чумы, поразившей австрийскую военную границу в 1720-1730-х годах. Граница, проходившая вдоль между Габсбургской и Османской империями по территории современных Хорватии и Сербии, представляла собой странное место: особо укрепленная, никому не принадлежащая земля, патрулируемая беженцами, которые скрывались на славянских землях от турецкого владычества, под командованием немецких офицеров. Именно здесь эпоха Просвещения впервые столкнулась с миром балканских народных верований. Перед глазами вызванных в отдаленные деревни армейских врачей – в париках, с карманами, набитыми трактатами Ньютона и Вольтера, – открывались картины, которые они не представляли себе и в страшном сне: целые кладбища были раскопаны, могила за могилой, а сердца самых сохранившихся тел пронзали колья из боярышника.

Жители славянских деревень обвиняли в эпидемии чумы неудовлетворенных мертвецов. Протыкая их кольями, они пытались успокоить их души, а поток крови, вытекающий из трупа, трактовался как признак того, что они правильно определили виновника. Неудивительно, что австрийские врачи пришли в ужас – именно их отчеты ввели термин «вампиры» в общеевропейское обращение. С того момента вампир приобрел свой западный образ: жаждущий крови бессмертный, ночной бродяга, насильник и исполнитель запретных мечтаний.

Эта версия не имеет ничего общего с реальностью. Восточноевропейские вампиры сильно отличаются от своих западных аналогов. У этих вампиров нет клыков, и они лишь изредка пьют кровь, ведут ночной образ жизни, но и солнечный свет им не вредит. Они также демонстрируют иные отличия в зависимости от локации: можно сказать, вампиризм – это не отдельное состояние, а целый спектр таковых. В Болгарии считается, что вампир – это тень, и эта тень – душа. В Македонии их представляют похожими на бурдюки, наполненные кровью, с глазами, которые горят, как угли. Поскольку у таких вампиров нет костей, достаточно одного укола, чтобы убить их. Резануть один раз – и кровь выйдет как воздух из воздушного шарика. В Сербии считалось, что вампир – это «брюхо, наполненное кровью», но если они остаются на ногах в течение сорока лет, то могут снова приобрести плотский образ. В этот момент они выглядят вполне по-человечески.

Часто upior пытались вернуться к той жизни, которую оставили позади. Они завидовали живым и стремились воссоединиться с ними. Иногда эти ожившие существа воспринимали свою новую жизнь как возможность получить оплачиваемую работу. В Косово один вампир, изгнанный из своей родной деревни, уехал в соседний город, где открыл магазин и успешно управлял им в течение многих лет, прежде чем был пойман и убит разъяренной толпой. Болгарский вампир из Никодина, которому на момент смерти было всего семь лет, уехал в чужой город, где стал очень способным учеником мясника. Болгарский вампир из Доспея, что в Самоковском районе, аналогичным образом покинул свой дом и устроился на работу в Стамбуле. Много лет спустя его вычислила жена. Она сообщила всем вокруг, что это существо совсем не то, за кого себя выдавало, а скорее оживший труп ее почившего супруга. Прислушавшись к ее словам, родственники подожгли его в сарае для сена.

Несчастные тени! Меня нетрудно растрогать историей о каменотесах и парнях из мясной лавки, которые, получив шанс на бессмертную жизнь, просто занялись примерно тем же самым, что делали всегда. Это напоминает мне историю, рассказанную польской ведьмой на суде. Дьявол предложил ей все, что она пожелает, и она попросила в качестве вознаграждения всего два часа в таверне Торуни – вот что значит ограниченный кругозор.

Какими бы трагикомичными ни казались эти истории, в них содержится зерно правды о сущностной природе восточноевропейских вампиров. В первую очередь они совсем не мертвецы-возвращенцы, чья миссия – охотиться на живых. Скорее, они мертвецы, которые забыли до конца умереть. Вместо того чтобы отправиться в подземный мир, они сделали все возможное, чтобы продолжать жить так, как жили раньше, спали со своими женами, играли со своими детьми, время от времени мстили тем, кто причинил им вред. Великая истерия 1730-х годов нарастила бесчисленные слои мифов и романтических фантазий вокруг фигуры вампира, скрывая его истинную природу. Чтобы увидеть, каким был вампир до того, как на сцену вышли Дракула, летучие мыши и гирлянды чеснока, мы должны обратиться к тому периоду, когда легенды только начали выкристаллизовываться.

В 1718 году в городе Стародубовня, на территории нынешней Словакии, похоронили поляка: виноторговца, мошенника и в некотором роде бабника. Его звали Михаэль Каспарек. Похороны прошли как обычно: Каспарека погребли на церковном дворе со всеми необходимыми церемониями, в гробу, покрытом красным шелком, над которым рыдали жена и брат, оставленный разбираться с кредиторами. Восемь дней спустя Каспарек вернулся. Ночью он явился своему слуге, потом начал регулярно затевать драки, кусаться, избивать и душить людей. Он столкнул продавца хмеля в реку Попрад. Он ворвался на соседскую свадьбу и потребовал, чтобы его накормили рыбой. Когда на свадьбе ему отказали в вине, он осушил бутылку, разбил все стаканы и ускакал на белом коне. Жители города не на шутку встревожились. Они подали жалобу мировому судье. Священник обратился за советом к епископу в Кракове, поскольку город принадлежал Венгрии, однако тамошние церкви были польскими, а большинство жителей – немцами… типичный восточноевропейский бардак.

Тем временем Каспарек все еще развлекался. Он переспал с собственной вдовой и оплодотворил ее. Повторил успех с четырьмя другими женщинами. Затем он исчез. Люди вздохнули с облегчением. Три недели спустя из-за границы пришли сообщения о том, что его видели в Варшаве, где он расплачивался с долгами и влезал в новые. Наконец, спустя месяцы епископ одобрил расследование и судебный процесс. Их было трудно организовать, поскольку Каспарек все еще де-факто был похоронен на церковном дворе. Поэтому они выкопали его, отрубили ему голову, а остальное сожгли. На всякий случай священник отлучил его от церкви.

А он снова вернулся. В Старой Любовне вспыхнул пожар. Руководство города допросило брата и вдову Каспарека. Они поклялись, что Михаэль не заключал договор с дьяволом и не обладал волшебным кольцом. Тем временем пожары не прекращались. Горожане предположили, что Каспарек мстит за свою посмертную казнь. Пошел слушок, будто кто-то слышал, как кто-то сказал: «Ты сжег меня, мне лучше сжечь тебя». Наконец, вдова сделала признание. Она, оказывается, знала, почему Каспарек продолжал возвращаться. Он сказал ей, что дьяволы не пустят его в ад, а Бог – на Небеса, потому что они сожгли не его сердце, а сердце другого человека. Разгадка найдена: в его трупе лежало сердце овцы. Настоящее сердце потом нашли под навозной кучей и торжественно сожгли в ратуше Стародубовни.

Несколько месяцев, проведенных Каспареком среди живых, стали настоящим кошмаром для маленького словацкого городка. И все же в покойничке было что-то неуемное и комичное. Казалось, в этом жуликоватом продавце вина просто слишком много жизненной силы, чтобы ее могла вместить могила. Даже смерть не отвратила его от лжи, мошенничества, интриг и беспорядочного секса. И то, что можно сказать о нем, можно сказать и о многих других. Мертвые не исчезают после смерти. Они продолжаются как в их собственном сознании, так и в нашем. Они возвращаются снова и снова: иногда завистливые, иногда обиженные, часто просто отчаянно нуждающиеся в человеческом тепле. Послание, которое они приносят в ответ, всегда, по сути, одно и то же: «Мы живы. Мы живем. Наши сердца горят».

2
Евреи

В 1912 году еврейский драматург и фольклорист Семен Ански отправился в экспедицию в заброшенные районы восточноевропейского еврейства. Его исследовательское путешествие было проложено по наименее посещаемым уголкам черты оседлости. Более столетия эта территория была единственной частью Российской империи, в которой разрешалось селиться евреям, здесь их проживало около пяти миллионов, что делало эту землю крупнейшей еврейской общиной в мире.

Во время своих путешествий он останавливался в каждой забытой деревне и торговом городке, собирая легенды и документируя местные обычаи. Он также интересовался еврейскими памятниками и историями, связанными с ними. В маленьком украинском городке Каминка он отправился посмотреть на могилу знаменитого раввина Шмуэля Каминкера, легендарного хасидского святого, который был известен в начале XIX века своей способностью изгонять одержимых призраков, или dybbukim. Сила Шмуэля сохранилась и после его смерти.

Говорили, что могила Шмуэля защищала Каминку от пожаров и наводнений. Когда кладбищенский сторож повел Ански посмотреть древнюю могилу Шмуэля и соскреб немного мха, покрывавшего табличку с именем, он, к своему удивлению, обнаружил, что на ней написано: «Моше, сын Моше». Они стояли вовсе не перед могилой Шмуэля, просто ее месторасположение неправильно запомнили.

Крик отчаяния пронесся по Каминке. Раввины, миряне, женщины и дети – все устремились на кладбище, чтобы увидеть скандальную находку. Их мир рухнул в одно мгновение. У них отняли Святого, который защищал их от опасности. Видя отчаяние людей, Ански деликатно пошел на попятную. Он рассказал горожанам, что ему доподлинно известно: надгробные плиты иногда перемещаются; кусок может отколоться от одной могилы, затем появиться на другой, и со временем таким образом может переместиться целая надпись. Поэтому вполне вероятно, что уважаемый рабби Шмуэль действительно был похоронен под могильной плитой «Моше, сына Моше». Горожане с большим рвением схватились за эту идею, поскольку она позволяла им сохранить то, что было для них самым дорогим: память о святом человеке и регулярное использование его чудотворных сил.

Девятьсот лет назад, по исчислению евреев, в Восточной Европе не было ни могил, ни призраков. Некоторые заезжие туристы также находили территорию почти безлюдной. Одним из первых еврейских путешественников, записавших свои впечатления о регионе, был арабоязычный купец из Каталонии Ибрахим ибн Якуб, посетивший Польшу и Богемию около 965 года. Он писал о том, как неделями странствовал по густым лесам и заболоченным землям, но нашел лишь несколько поселений – деревянные форты, окруженные частоколами из заостренных кольев. Единственным сколько-нибудь значимым городом, который ему встретился, была Прага. Купцы приезжали туда издалека, чтобы торговать оловом, мехом и, главное, рабами.

Евреям, выходцам из Средиземноморья и Западной Европы, где они прожили тысячелетие, нужен был способ вписать новую территорию в свою ментальную географию. Они начали с названия, помазав малонаселенные, в основном славянские, земли именем Ханаан, по библейскому названию Святой земли до прихода израильтян. На протяжении веков эти ранние еврейские поселенцы общались на так называемом кнаанике, или «языке Ханаана», в котором славянская лексика записывалась буквами еврейского алфавита. Однако к позднему Средневековью этот язык почти вымер, уступив место немецкому идишу новоприбывших из Ашкеназа (еврейское название земель, окружающих Рейн). Этот язык почти не оставил следов, за исключением надписей на монетах и глоссов в произведениях раввинской литературы.

Евреи-ашкеназы, изгнанные из Германии в результате массовых убийств и притеснений, сначала отправились в чешские земли Моравии и Богемии, затем медленно просочились в Венгрию, Польшу и Литву. Польша-Литва оказалась особенно благоприятной для еврейского расселения. После женитьбы языческого герцога Ягайло Литовского на христианской принцессе Ядвиге Польской в 1386 году эти две страны обрели единого правителя. Объединившись, они образовали огромное царство, включавшее территорию большей части сегодняшних Польши, Литвы и Беларуси, а также большую часть Украины и части Латвии. Это обширное государство было слаборазвитым и малонаселенным, зато толерантным, особенно в вопросах религии. В этой объединенной монархии (позже переименованной в Речь Посполитую) католики, протестанты и православные могли жить бок о бок. Мусульмане и евреи также были желанными гостями: первые служили конными солдатами, а вторые работали на богатых дворян, организуя торговые связи.

На своей новой родине евреи процветали. Численность ашкеназов в содружестве росла такими темпами, что современные демографы до сих пор не могут их объяснить. У самих евреев было объяснение успеха: так и было предопределено. Красивая история, которую часто пересказывают, повествует о евреях Ашкеназа и о том, как их долгие годы преследовали разные короли. Однажды, когда они уже отчаялись когда-либо найти для себя спокойный дом, с небес упала записка. В ней были слова: «Поезжайте в Польшу». Евреи отправились туда и были приняты со всеми почестями. Им дали золото, места для поселения, защиту от врагов. Они процветали и распространились по всей стране. Недалеко от Люблина они набрели на лес, где на каждом дереве был вырезан трактат Гемары, раввинских комментариев к еврейскому закону, – так они поняли, что евреи селились здесь и раньше. Увидев знаки, они поняли, почему эта земля называлась Полин – в переводе с иврита «поселиться здесь».

К 1600 году Польша, в значительной степени свободная от религиозных преследований, процветающая в торговле, приобрела репутацию Paradisus Judaeorum – «Рая для евреев». Польша-Литва послужила ковчегом, выйдя из которого евреи заселили большую часть остальной Восточной Европы. Большинство евреев, живших в России, на Украине, в Беларуси, Латвии, Румынии, на территории будущей Чехословакии и Венгрии в 1900 году, могли проследить свои корни до земель, которые когда-то находились под властью польской короны. Сегодня влияние этого нового государства-основателя еще сильнее и распространяется по всему земному шару. Около восьмидесяти процентов живущих сегодня евреев могут проследить свою родословную до Речи Посполитой.

Славянские «земли Ханаана» со временем стали колыбелью ашкеназов. Однако это не означает, что Восточная Европа служила домом только для них: Балканы приютили две другие группы евреев. Романиоты говорили на греческом диалекте, написанном еврейскими буквами и похожем на идиш, – еванике. Корни этих древних сообществ уходили во времена Римской империи. Группы романиотов, по сути, основали балканское еврейство, но в конце XV века их в значительной степени вытеснили пришельцы с Запада. Когда в 1492 году своих евреев изгнала Испания, многие из них нашли убежище в растущей Османской империи. Носители испанского языка, ладино, эти сефарды – от Сефарад, еврейского названия Испании – быстро стали доминирующей еврейской общиной на Южных Балканах. До XX века большинство евреев Болгарии, Македонии, Боснии и Сербии были сефардами. Румыния тем временем была ашкеназской на севере и сефардской на юге, объединяя две общины.

Присутствие как ашкеназских, так и сефардских евреев в Восточной Европе способствовало не только языковому разнообразию региона: подобно двум далеко разнесенным электродам, оно также создавало заряд, поток энергии, который оживлял религиозную жизнь обеих групп. Их взаимное влияние помогло превратить Восточную Европу в прекрасную арену для религиозных инноваций и творчества – особенно перед лицом кризиса. Важный пример относится к середине XVII века.

В 1648 году на евреев Речи Посполитой обрушилась катастрофа. Все началось со ссоры между двумя дворянами, поляком и украинцем. Поляк, влиятельная фигура, захватил дом украинца, украл его жену и избил его сына. Обиженный украинец по фамилии Хмельницкий бежал на восток, в казацкую крепость на бесплодных землях украинской степи, и успешно подстрекал к восстанию против короны. Восстание Хмельницкого было совершено во имя украинского народа и православной веры. Но если метил он в основном в католических правителей Польши, то на деле его жертвами по большому счету стали евреи. Евреи украинской части Польши-Литвы находились на виду благодаря своей роли в торговле на фоне преимущественно сельской экономики и в значительной степени были совершенно беззащитны, а потому подверглись всем мыслимым зверствам. Натан Ганновер, раввин с Волыни, который проповедовал на Украине во время восстания, озаглавил свои воспоминания «Пропасть отчаяния». Его хроника событий представляет собой каталог невообразимых ужасов: с жертв заживо сдирали кожу отрубали им конечности, детей насаживали на копья, кошек зашивали в животы беременных женщин, младенцев убивали прямо на коленях у матерей.

Люди, пережившие массовые убийства Богдана Хмельницкого, были уверены, что наступил конец света. Десятилетие спустя тут и там вплоть до Амстердама и Каира все еще объявлялись беженцы, все еще производился их выкуп. Тем временем на Польшу обрушивалось бедствие за бедствием: после опустошительных казацких набегов последовали нашествия шведов, татар, русских и даже трансильванцев. К 1660 году страна лежала в руинах.

Эти войны изгнали польских евреев из их домов и лишили средств к существованию. Они также подорвали их чувство безопасности; никогда больше они не будут считать себя избранным народом. По всему еврейскому миру потенциальные мессии начали привлекать внимание толп, ожидающих чуда, в частности, некий житель Измира из турецкой Анатолии, который называл себя Саббатай Цеви. Тысячи людей устремились к этому новому искупителю, содрогаясь от апокалиптического энтузиазма, охватившего как Восток, так и Запад. Это пылкое увлечение продолжалось до рокового 1666 года, когда Саббатай, поставленный перед выбором между обращением в ислам или превращением в мишень для стрел за свою веру, предпочел обратиться. Даже после отступничества Саббатая некоторые верующие в Польше и Литве продолжали верить в его божественную избранность.

Резня, устроенная Хмельницким, пошатнула что-то важное в мире польского и литовского еврейства. Этим людям потребовалась помощь на Небесах, заступничество кого-то, кто отстаивал бы их интересы перед божественным престолом. В Саббатае Цеви они увидели иноземного мессию, который мог бы освободить их; и когда план провалился, они обратились к более близким источникам покровительства.

Человек, который больше всех постарался извлечь выгоду из этих стремлений, вошел в пантеон славы под почетным именем Баал Шем Тов – самая важная фигура в истории восточноевропейского еврейства. Еще до смерти Баал Шем уже стал героем фольклора, мистическим великаном, героем сотен сказок. В течение жизни одного поколения эти истории заслонили собой всю правду об этом человеке.

У нас мало достоверной информации о юности Баал Шем Това. По-видимому, он родился около 1700 года в регионе Речи Посполитой – Подолье. Став частью Украины, она была настоящей пограничной территорией, расположенной на точном пересечении католического, восточно-православного и исламского миров. Менее чем поколением ранее Подолье отвоевали у Османской империи. Во времена Баал Шема земля все еще была опустошена войной. Ее леса кишели бандитами, медведями и случайно забредшими оборотнями; по дорогам Подолья (а они были в ужасном состоянии) перевозили скот из Молдавии и специи из Стамбула. Высоко в горах, в пещерах православные монахи практиковали экстатическую медитацию.

В некотором смысле Подолье напоминало Аппалачи и долину Миссисипи в Северной Америке, такую же пограничную территорию, которая заселялась примерно в то же время в XVIII веке. Оба места ранее находились вдали от посторонних глаз – благодатная почва для рождения легенд и небылиц. Дошедшие до нас истории о ранних деяниях Баал Шем Това напоминают сказки о Поле Баньяне и Дэви Крокетте. Он приручал диких медведей и сражался с оборотнями, по дружился с бандитами-неевреями, например с великим Олексом Довбушем, украинским аналогом Робин Гуда. Его карета могла преодолевать немыслимые расстояния, и говорили, что он мог выпить кувшин крепчайшей румынской сливовицы, не опьянев. Сколько других героев Торы могли бы похвастать такими способностями?

Как и Дэви Крокетт (и в отличие от Пола Баньяна), Баал Шем был реальным человеком. Историки располагают письмами, написанными его собственной рукой, известны подробности его частной жизни.

Обосновавшись около 1740 года в украинском городе Меджибож, он начал платить налоги, соответственно, его учли при переписи населения. Он работал на довольно скромных работах: в разные периоды своей жизни он был учителем начальной школы и кошерным мясником. Какое-то время он копал и продавал глину для изготовления керамики. Позже, пока он медитировал в лесу над тайными именами Бога, его жена держала таверну. Со временем он овладел искусством манипулирования словами и буквами для создания эффективных амулетов и оберегов в своего рода народной каббале, широко практиковавшейся в то время. Одно только имя героя Баал Шем Тов означает ни больше ни меньше чем «Мастер Доброго Имени»: не столько личное имя (родился он Исроэлем бен Элиэзером), сколько некое описание таланта. В Польше и Литве действовало много различных Баал Шемов. Некоторые из них были признанными раввинами, в то время как другие были путешественниками – время от времени они появлялись под видом фокусников и шарлатанов, продавали амулеты и распространяли лекарства.

В своем родном городе Меджибоже Баал Шем То в занимался тем же самым. Он был местным каббалистом, практическим мистиком, умел диагностировать болезни и находить их источник в непризнанных грехах. Большинство его чудес творились в реальном мире, где простых людей одолевали пустые кошельки, насморк и завистливые соседи. Он занимался делами владельцев гостиниц, прелюбодеев, дворян, священников и воров. Он возвращал украденных лошадей, лечил глазные болезни, составлял завещания, заключал договоры аренды и даже устраивал розыгрыши – иногда довольно жестокие. Он без особого труда раздавал советы направо и налево и хорошо разбирался в домашнем скоте.

То ли благодаря личной харизме, то ли эффективности своих решений Баал Шем Тов стоял особняком в ряду других мистиков из маленьких городков и многочисленных религиозных целителей, наводнивших польско-литовское приграничье. Он был не просто индивидуальным целителем или мистиком; он был тем, кому люди могли доверить донесение действительно важных требований до Отца на Небесах. Из его сохранившихся писем мы знаем, что он приписывал себе такие заслуги, как предотвращение нападения казаков и остановка распространения чумы, во многом таким же образом, как taltos Эржебет Тот хвасталась, что спасла треть Венгрии от землетрясения. Как и она, Баал Шем называл себя защитником всего своего народа. Он удовлетворил критическую потребность людей в посреднике, в ком-то, кто мог бы прорваться сквозь небесную бюрократию и обратиться с просьбой непосредственно к Богу. На самом деле это и есть его настоящая находка; Баал Шем заслуживает уважения как духовный изобретатель хасидизма. Баал Шем То в создал в своем лице образ tzaddik, праведного человека и учителя, который одновременно выступал для своих приверженцев прямым проводником в рай.

Умерший в 1760 году Баал Шем То в растворился в легендах. Передаваемые из уст в уста от ученика к ученику, эти рассказы содержали суть его наследия, своего рода демократизированного мистицизма. Одно из центральных учений хасидизма состояло в том, что человеку не нужно быть посвященным в тайны еврейской мысли, чтобы прикоснуться к божественным тайнам. Религиозный экстаз принадлежал каждому. Радость была таким же способом служения Богу, как и аскетизм. К Богу можно прийти через горячую молитву, но также и через танец, песню и празднование. Или через рассказывание интересных историй.

Рассказывание историй составляло неотъемлемую часть жизни хасидов. Хасидская сказка – выдающееся литературное достижение восточноевропейского иудаизма. Как литературная форма она бесконечно гибка. В ней можно найти остроту хорошо рассказанного анекдота или шутки, пафос короткого рассказа или тайну дзэнского коана. Некоторые из них приземлены до грубости; другие обладают самой утонченной духовностью. Как комплекс они представляют собой настоящий космос. Если какая-то всеобъемлющая драма и может оживить религиозную практику так это бесконечное стремление примирить человека и Бога. В еврейской мысли родились два основных способа подойти к этой задаче: один состоял в том, чтобы поднять нас ввысь, пока Небеса не окажутся в пределах нашей досягаемости. Другой состоял в том, чтобы схватить Небеса и тянуть их вниз, пока они не коснутся нас здесь, на земле.

Статус духовного лидера среди хасидов не передавался по наследству – по крайней мере, первоначально; его нужно было завоевать, привлечь последователей силой своего учения, чудодейственностью своей молитвы. Некоторые внушали доверие своей способностью предсказывать будущее. Другие предлагали юмор и теплоту, чтобы привлечь к себе учеников. Другие – и они вдохновляли на самую горячую преданность – бичевали своих последователей огненными словами.

Менахем Мендель из Коцка, позже известный как Коцкерский ребе, был одним из таких лидеров. Ядром его учения стало стремление к истине, которую можно было достигнуть путем безжалостного самоанализа, отказом от ложного благочестия. Это был трудный путь, в котором не наблюдалось особой радости, традиционно ассоциирующейся с хасидизмом. Его подход оказал магнетическое воздействие на хасидов со всей Польши. Даже признанные знатоки Торы покидали свои дома и учебные заведения, чтобы работать поближе к источнику света, но ребе Коцкер оказался скуп на любовь. Он насмехался над своими последователями, презирал их и сдирал кожу с их душ. За это они его и обожали.

Пыл Менахема Менделя был заразителен, и вскоре при его раввинском дворе начали витать мессианские настроения. В период упадка и духовной распущенности общества трудный путь, который он отстаивал, казался шагом вперед и обещанием дальнейших прорывов. Однако в одну-единственную ночь 1839 года все это рухнуло.

История падения Коцкерского ребе до сих пор полнится противоречивыми легендами. Нет двух одинаковых свидетельств, ни одно из них не исходит от очевидцев. Некоторые говорят, что он осквернил субботу на глазах у паствы, бросив непотребный вызов святому закону. Другие говорят, что он начал проповедовать доктрину настолько радикальную и настолько близкую к ереси, что его собственные верные последователи почувствовали, что пришло время замолчать. Другие утверждают, что причиной неприятностей стали шпионы конкурирующего прихода в Белце – они утверждали, что видели, как раввин раскуривал трубку в субботу во время посещения лечащего врача в Лемберге. Однако, что бы ни случилось, это явно глубоко повлияло на Менахема Менделя. После такого падения он заперся в комнате на верхнем этаже своего дома и сидел там, одинокий и невидимый, в течение последующих двадцати лет. Согласно легенде, его единственными спутниками в те десятилетия были огромные ручные крысы и старые серые лягушки, которые прыгали вокруг раввина, как дрессированные собаки.

Сегодня дом с башней так и стоит в Коцке, сонном рыночном городке в тридцати милях к северу от Люблина (сегодня польский город Кок). Деревянные доски, покрывающие его снаружи, почернели от времени. У теперешнего хозяина есть огромная спутниковая тарелка и большая злая собака. Башня на деле меньше, чем можно было бы предположить по рассказам; кажется, в ней едва хватает места для одной мансардной комнаты. И все же ребе Коцкер провел там последние девятнадцать лет своей жизни. Из его окон открывался вид на весь город, от главной площади до дворца Яблонских, дома его покровительницы, красивой польской дворянки, пожертвовавшей землю под его синагогу.

Внешне в Коцке за последние полтора столетия мало что изменилось. Центральная площадь по-прежнему вымощена булыжником. Из дворца Яблонских по-прежнему открывается прекрасный вид на реку Вепш, обрамленный неоклассическими колоннами и аллеей старых каштанов, хотя сегодня дворец отдан под больницу для душевнобольных. Кроме дома ребе и братской могилы за городом, от еврейской общины ничего не осталось. Также нет ничего, что объясняло бы, почему ребе Коцкер почувствовал необходимость замкнуться в себе. Психический срыв? Или, как продолжали верить некоторые из его последователей после его смерти, его заставило уединиться нечто более глубокое – ощущение скрытого мира, существование которого, как он чувствовал, нужно держать в секрете?

Ко времени смерти Коцкерского ребе в 1859 году еврейская Польша почти полностью находилась в руках хасидов. В Литве религиозный ландшафт выглядел совершенно по-другому. Еврейская Литва придерживалась убеждений противников хасидов, поборников старой ортодоксии и исследовательских привычек под названием misnagdim. Духовным лидером направления выступал одаренный ученый, родившийся в 1720 году, по имени Еилия Зальман, более известный под почетным прозвищем Виленский Гаон. Илия был раввинским гением – люди подобного уровня рождаются раз в тысячелетие. При жизни Гаона и после него Вильнюс гудел от восторженного изучения Талмуда. Предполагалось, что мужчины любого сословия должны преуспевать в религиозных знаниях. Например, даже среди портных Вильнюса человек, изучавший только религиозный кодекс Hayye adam, считался невеждой.

Литовские евреи, или литваки, считали себя самыми образованными евреями Речи Посполитой, если не всего мира. Это не вызывало симпатии у польских соседей. Евреи в Варшаве, которые больше ценили преданность вере, чем ученость, высмеивали литовских евреев за их суровую набожность и забавный акцент. Даже мой дедушка, выросший недалеко от границы между двумя территориями, считал, что те евреи странно разговаривают. Для польских хасидов литваки казались ходячими мозгами, бессердечными людьми. Литваки же называли польских хасидов невежественными, суеверными и беспутными гуляками, которые способны напиться за столом своего учителя и которые отказываются учиться.

Раскол между хасидами и misnagdim разобщил евреев Польши и Литвы. Представители отдельных семей – и те разошлись по разные стороны баррикад. Иезекииль Котик родился в 1847 году в зажиточной православной семье в Каменце, местечке недалеко от города Бреста в Беларуси. Его дед был самым богатым и влиятельным человеком в городе – владел крупными арендными участками, руководил местной водочной монополией и держал на коротком поводке всех влиятельных российских чиновников. Отец Котика, Моше, должен был унаследовать бизнес, но в тринадцать лет, незадолго до намеченной свадьбы, сбежал, чтобы поступить на службу ко двору ближайшего хасидского раввина. В некоторых семьях, как, например, в семействе тестя Моше, после такого предательства родители демонстративно разрывали на себе одежду и отсиживали шиву, как если бы ребенок умер. Такое прижизненное оплакивание практически провели по Моше.

Каким-то образом под давлением семьи отец и сын в конце концов помирились, но разрыв так полностью и не преодолели. С тех пор дедушка Котик и остальные члены семьи отмечали праздники в главной синагоге. Моше сделал то же самое отдельно, с мужчинами из своего молитвенного дома. Кульминационным моментом года для Моше была не семейная Пасха, а ежегодная поездка ко двору раввина, где он сидел неделями, полностью пренебрегая домашними делами. Такой вот акт сопротивления. В свою очередь, сын Моше Иезекииль тоже восстал против отца. Несмотря на большие возлагаемые надежды, он понял, что не может стать хасидом, и в конце концов покинул родину ради жизни бродячего рабочего.

В конце концов Иезекииль поселился в Варшаве и начал вполне современную карьеру владельца кафе и одного из первых телефонов в городе. Однако воспоминания о детстве остались с ним. Когда в 1912 году он начал писать мемуары, они оказались очень важным свидетельством. Уже тогда местечковая жизнь его юности казалась затерянным миром, давно стертым с лица земли антисемитизмом, индустриализацией и массовой эмиграцией в Америку. Эмоциональной кульминацией воспоминаний Иезекииля является описание Йом Кипура таким, каким он отмечался в 1850-х годах. В этот единственный день в году ссоры между сыновьями и отцами, богатыми и бедными, хасидами и всеми остальными откладывались в сторону, община (хасиды и misnagdim) собиралась, чтобы как один покаяться в своих грехах:

«О те давние Дни Искупления. Боже милостивый, что же тогда происходило! Во время исполнения молитвы Кол Нидре прихожан в синагоге, казалось, охватывали чувства возбуждения и страха… Каждый изливал свое сердце Создателю, стоя посреди реки слез. Душераздирающие вопли с женской половины доносились до мужчин, и те присоединялись к своим женщинам и сами разражались хором рыданий. Плакали сами стены, камни на улицах вздыхали, дрожали от брезгливости к себе рыбы в воде. Как горячо молились эти люди – те самые евреи, которые в течение всего года жестоко сражались друг с другом до каждого гроша, за средства к существованию! Ни ненависти, ни зависти, ни жадности, ни коварства, ни проклятий, ни злых сплетен, ни еды, ни питья. Все сердца и взоры были обращены к Небу, везде витала духовность – простые бестелесные души».

В такие дни, как этот, можно было забыть, пусть и ненадолго, что евреи были народом в изгнании и что они жили на чужой земле среди гоев. Придерживаться этой мысли было вполне удобно, особенно в местечках и небольших городках Польши-Литвы, население которых преимущественно составляли евреи. Лорды-христиане жили в своих поместьях, а крестьяне-христиане работали в полях, но в городе, среди еврейских пивоваров, сапожников, портных, владельцев гостиниц и таверн, стекольщиков, студентов, нищих и часовщиков, можно было прищуриться и представить, что нееврейского мира вообще не существует.

Слово Shtetl на идише означает «город»; оно происходит от более распространенного немецкого слова Stadt. Теоретически любое скопление домов, превышающее деревню, может называться Shtetl, хотя в уважающем себя городке, претендующим на это название, должна быть, по крайней мере, рыночная площадь. На практике у таких городков имелись свои особенности. Во-первых, большинство населения составляли евреи. Это делало Shtetl непохожими практически ни на одно другое место в Диаспоре. Если в большинстве стран мира евреи были подобны пассажирам лодки, которую терзают враждебные моря, то в Shtetl – каким бы бедным оно ни было – они твердо стояли на земле. Они представляли собой некие островки еврейства, окруженными архипелагами.

Тысячи Shtetl когда-то были рассеяны по Польше, Литве, Беларуси и Украине, а также в соседних землях: Словакии, Венгрии и Румынии. Такое преобладание и плотность еврейского расселения позволяют называть Восточную Европу уникальной. Нигде в мире больше еврейская жизнь не была столь изобильна, разнообразна или так тесно переплетена с окружающей средой. На протяжении веков Shtetl и их образ жизни процветали повсюду. А потом внезапно все исчезло навсегда.

Мой дед Чеслав Берман вырос в одном из таких исчезнувших местечек, в Shtetl под названием Замбрув, который располагался на главном пути из Варшавы в Белосток. Перед Второй мировой войной здесь проживали около семи тысяч человек, половина из которых были евреями. Выжила лишь горстка. Этого мира больше не существует. Местечко было настолько тщательно уничтожено, что, когда я рос в Польше 1950-х годов, даже мои родители едва ли догадывались о его существовании. Я даже не знал настоящего имени своего деда. Позже я узнал, что его звали Бецалель, в честь мастера, который изготовил Ковчег Завета.

Бецалель-Чеслав прожил насыщенную событиями жизнь. Он посидел в советских лагерях для военнопленных и видел, как Берлин горел под минометными обстрелами, некоторыми из которых он лично руководил. И все же к концу своей жизни он снова и снова возвращался в памяти в мир своего раннего детства. В его воспоминаниях ему помогала Книга Памяти Замбрува, написанная на идише, опубликованная в Израиле в 1963 году и привезенная оттуда бог знает каким образом. Я помню, как он просматривал ее в поисках имен умерших родственников и историй, относящихся ко временам его прадедов, к середине XIX века. Эти события произошли достаточно недавно, чтобы он мог услышать о них из первых уст, и в то же время достаточно давно, чтобы казалось, будто они произошли в Древнем Вавилоне.

Перед моим мысленным взором стоит огромный том Memorbuch, напечатанный еврейскими буквами с позолоченным тиснением на корешке. Мне больно думать, как мало я понял из того, что описывалось в этой сокровищнице. На страницах, взятых из воспоминаний людей, эмигрировавших из Замбрува в 1930-х годах, приведены прозвища реальных персонажей, которые бродили по его улицам перед Первой мировой войной: калека Мишел, Немой Байрах и Утка Качхе; Сумасшедший Зандл, который всегда был погружен в свои мысли; Одноглазый Шаббат, у которого на самом деле был только один глаз; и Чашке, женщина-плотница, которая всегда знала, как лучше всего отвести дурной глаз.

У местечек Shtetls тоже были прозвища. В окрестностях Замбрува жили ткачи gartl из Чижева, хулиганы из Острова, «яблонские козлы» и игроки на тарелках из Ставки. Люди из самого Замбрува проходили под прозвищем «гангстеры». До провозглашения Польшей независимости в 1918 году город находился в России, недалеко от границы с Германией, и имел репутацию центра контрабанды лошадей. Таким же бизнесом занимались практически все остальные пограничные города Российской империи. Все города в черте оседлости славились либо своими раввинами, либо своими ворами – были и те, которые были знамениты и тем и другим, например Двинск в Латвии.

Спустя много лет после того, как я впервые увидел памятную книгу деда, я сам побывал в Замбруве. От описанного прошлого там мало что осталось. Старые улицы исчезли. Едва ли не единственное, что сохранилось в городе от довоенных времен, – это старые кирпичные казармы, построенные последним царем, и еврейское кладбище, заросшее крапивой и лишенное практически всех надгробий. Растерявшись, я сделал то, что обычно делаю в пропащих местечках: направился к ближайшему ручью.

Если вам когда-нибудь придется искать еврейский квартал в восточноевропейском городе, отправляйтесь на центральную площадь, затем идите вниз по склону, пока не промочите ноги.
Вода всегда была священна в жизни восточноевропейских евреев. Чтобы молиться, нужно быть чистым, а чтобы быть чистым, требовался доступ к ритуальной бане или к месту для погружения, mikva. Для поддержания чистоты требовалось наличие пруда или небольшого ручья, и синагоги, как правило, располагались рядом с небольшими водоемами.

Для искупления также требовалась вода. Каждый Рош ха-Шана – еврейский Новый год (его празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю; приходится на сентябрь или октябрь) – евреям предписывается смыть грехи предыдущих лет. Это нужно было сделать над озером или ручьем; евреи должны были опустошить свои карманы и произнести специальную молитву. В Двинске десять тысяч человек каждый год собирались на берегах могучей реки Двины, чтобы избавиться от своих прегрешений. Умная рыба могла разжиреть, поедая остатки этих грехов. Жители Замбрува делали то же самое. Сегодня все городские синагоги исчезли. Главную площадь, на которой когда-то стоял дом моего прадеда, разделило пополам шоссе, и в нынешнем виде ее едва можно узнать. Но ниже ее по-прежнему течет городской ручей Яблонка. Вода осталась, и она свидетельствует о прошлом.

…

В Shtetls евреи занимались всеми мыслимыми профессиями, от парикмахерства до игры на фаготе. За пределами городов евреи в Польше и Литве обычно работали странствующими разносчиками товаров или, чаще всего, содержали сельские гостиницы и таверны. До конца XIX века евреям в Польше и Литве по закону было запрещено владеть большими участками земли, что фактически лишало их возможности заниматься сельским хозяйством. Вместо этого они были вынуждены взять на себя роль коммерческих посредников, связывающих мир крестьянства и крупных дворянских поместий с более широкими потоками торговли и обмена. Они управляли недвижимостью, поставляли зерно на рынок или перемалывали его в муку. Прежде всего они контролировали самое ценное достояние аристократов: монополию на производство алкоголя. Каждая монополия фактически представляла собой лицензию, которая позволяла определенным землевладельцам, и никому другому, перегонять излишки пшеницы и ржи в крепкую – и легко транспортируемую – водку. Затем землевладельцы могли продавать водку своим же крестьянам в тавернах, которыми они владели и на которые у них также была монополия.

До конца XIX века большинством таверн в Польше и Литве управляли евреи. Будучи чужаками, они становились обязаны знатным хозяевам, и на них можно было положиться, что они не будут слишком помногу отпускать в кредит своим соседям-неевреям. Таким образом, еврейские таверны стали неотъемлемой частью деревенской жизни – они сочетали в себе гостиницу, свадебный зал и фирменный магазин. Известная грязью, низкими потолками и земляными полами, пропахшая трубочным дымом, уксусом и потом, таверна была единственным местом, куда крестьяне могли пойти, чтобы отвлечься, отпраздновать свадьбу или послушать песню. В тавернах можно было хорошо, по-настоящему напиться, а также только там можно было купить предметы первой необходимости, сахар или гвозди – еще один способ увеличения прибыли землевладельцев. В таверне получше могли подать на закуску борщ, квас и вареники; в таверне поменьше – ничего, кроме маринованной сельди. Сочетание водки и сельди, любимое всеми истинными ценителями выпить, берет свое начало именно здесь.

Жизнь в Shtetl никогда не отличалась от жизни в сельской местности, окружающей городки. Она тоже подчинялась ритмам времен года. Для многих евреев «зеленый календарь» шел в ногу с религиозным. Го д начинался весной, когда аисты возвращались из Африки, когда набожные евреи благословляли деревья, которые именно в это время начинали цвести. Когда лето сменялось осенью, приходило время сбора урожая пшеницы. Евреи выращивали особую пшеницу для пасхальной мацы. Многие покупали небольшие участки земли у фермеров-неевреев, чтобы обрабатывать ее самостоятельно. (Семья моего деда была в этом плане уникальной – они выращивали собственную пшеницу и раздавали ее бесплатно.) Вскоре после сбора урожая начинали появляться ягоды ежевики, называемые «маленькими яблочками Диаспоры». Их сок был достаточно темным для написания свитков Торы, за что они и получили свое название: они напоминали о тьме изгнания. Затем появлялись яблоки: сладкие, которые едят на Рош ха-Шана, кислые, под названием «яблоки Содома», и дикие, так называемые кладбищенские яблоки. Миниатюрные груши Кол Нидре, которые росли в лесу дичкой, созревали как раз к Йом Кипуру. После этого наступало время заготовлять квашеную капусту на зиму – нужно было успеть до первых сильных заморозков.

Евреи и христиане могли выпивать вместе на нейтральной территории, в той же таверне, но, когда приходило время идти в церковь или на капище, приятельские прежде отношения сменялись смесью подозрительности и презрения. В глазах христиан евреи всегда были врагами Христа. Их присутствие в реальной жизни могло считаться нормой, но их религия, странный язык и непонятные обряды хранили в себе угрожающую и болезненную тайну. Евреи, в свою очередь, жили в постоянном страхе перед судебными процессами – их постоянно обвиняли во всех тяжких, клеветали на них, и все это сопровождалось беспорядками. Поверье о том, что евреям нужна кровь для приготовления пасхального хлеба, уходило корнями глубоко в Средневековье. Паника, вызванная подозрением евреев в похищении или убийстве, стоила многих невинных жизней.

Разделение между двумя религиями закреплялось обычаями и законом. До XIX века, если христианин переходил в иудаизм, наказанием была смерть. Если еврей переходил в христианство, он или она считались для своей семьи умершими. Если евреи затем одумались и вернулись в иудаизм, наказанием им также была смерть.

Несмотря на риски, граница между двумя общинами постоянно нарушалась. Евреи часто работали на христианских работодателей; те, в свою очередь, также нанимали служанок-христианок. Иногда деловые контакты даже перерастали в любовь. Публичные случаи нееврейско-еврейских романов редки, отчасти потому, что их обычно приходилось держать в секрете. Большая часть того, что мы знаем о таких взаимоотношениях в досовременную эпоху, касается случаев, когда что-то пошло не так.

Один такой случай произошел в октябре 1748 года в городе Могилеве в Беларуси. Еврей по имени Авраам был обвинен перед судом в совершении незаконного союза с украинской христианкой по имени Параска. Обоих допросили, пара дала показания о том, как они оказались вместе.

Первоначально Авраам был женат на еврейке по имени Исида, но он бросил ее вскоре после свадьбы, потому что она показалась ему сумасшедшей. Сбежав в соседний город, он устроился на работу к землевладельцу-христианину, у которого в услужении также работала Параска. Авраам и Параска стали близки, потом женщина забеременела. Они вместе покинули город, чтобы поискать новое жилье. По дороге – прямо посреди поля – Параска родила девочку; час спустя младенец умер. Они похоронили ее на том же поле и пошли дальше.

Когда они прибыли в следующий город, Авраам велел Параске молчать и притворяться, что она немая – у него был план. Он нашел работу у еврейского пивовара по имени Хершко – ему он объяснил, что Параска его жена и еврейка. Она родилась немой, что объясняло, почему она не говорила на идише и не знала ни слова на иврите. Жена Хершко взяла шефство над Параской, водила ее в синагогу, учила молитвам и коротко стригла ей волосы, как подобало носить их жене-еврейке. По словам Авраама, он никогда не давил на Параску, чтобы та приняла иудаизм. Он оставил решение о том, переходить ли в другую веру, на ее усмотрение. Самым важным было то, что они оба пообещали «не бросать друг друга», хотя официально не состояли в браке.

Такова была версия событий Авраама. Рассказ Параски совпадал с его рассказом во многих деталях, за исключением одной, которая оказалась фатальной. Она призналась, что их дочь родилась не мертвой, а живой. Они просто оставили ее в поле. В то время оставлять новорожденного умирать было обычной практикой по всей Европе. Предусмотренным наказанием за это была порка. Однако на этот раз судья приказал казнить Параску, а Авраама сжечь на костре. В последний момент он принял христианство, чтобы избежать мучений. 23 декабря 1748 года ему и Параске отрубили головы на Виленской дороге.

По всей Восточной Европе евреи и христиане жили бок о бок и вместе с тем порознь, разделенные барьерами обычаев, религии и закона. Тем не менее обе группы разделяли всепроникающую веру в сверхъестественное и в способность правильно применяемой магии влиять на здоровье, безопасность и богатство. Евреи и христиане часто полагались на народные средства друг друга. В Познани, когда демоны завладели заброшенным домом, еврейская община обратилась за помощью к местным иезуитам. В хасидских сказаниях часто упоминаются еврейские женщины, обращающиеся к целителям-язычникам за помощью при родах и других недугах. Сам Баал Шем Тов признавался в своих сохранившихся письмах, что искал исцеления у проезжавших мимо цыган. Говорили, что даже Виленский Гаон научился применять лечебные травяные лекарства у литовских христианок. Христиане, в свою очередь, тоже нередко ходили к раввинам и другим еврейским целителям. Они пили из источников, освященных Баал Шем Товом, и обращались к раввинам-чудотворцам за помощью при бесплодии и за советом о будущем.

Будучи типичными аутсайдерами в христианских общинах, евреи либо вызывали проклятия на свою голову, либо обеспечивали коммуне духовную защиту. Евреи сталкивались со многими теми же опасностями, что и их соседи-христиане, но в замкнутом мире городка им чаще всего приходилось справляться с ними самостоятельно. Странствующие экзорцисты излечивали братьев от одержимости духами умерших, известными как dybbuks. Они донимали и уговаривали непокорного призрака покинуть тело одержимого. Например, у такого знаменитого экзорциста, каким был великий раввин Шмуэль из Каминки, этот способ обязательно срабатывал; в противном случае никаких гарантий не было. В памятном случае из Варшавы в 1818 году, о котором сообщали многие очевидцы, дух-нарушитель наотрез отказался оставить тело ребенка, заявив, что если он это сделает, то «никогда не освободится» от своих мучений.

Экзорцисты работали с мертвыми один на один. Однако, когда всему сообществу угрожала опасность, будь то война или, что хуже всего, чума, требовались более экстремальные меры. В такие критические моменты души мертвых приходилось призывать всей группой. На Черной Свадьбе, или Шварце Хасене, два представителя общины заключали брак, чтобы предотвратить крупное бедствие. Жених и невеста, как правило, были представителями беднейших в городе семей. Часто один из них или оба были калеками, немыми или каким-либо другим образом «непригодными для брака». Члены общины объединялись, чтобы собрать приданое и обеспечить их необходимой одеждой и скарбом для дальнейшей совместной жизни. Свадебная церемония проводилась на кладбище. На ней присутствовали тысячи людей. Белой тканью завешивали границы кладбищенской ограды, обозначая таким образом границу между общиной и внешним миром.

У Черной Свадьбы было две цели. Одной из них было примирение: празднование на кладбище служило подарком мертвым, на которых можно было тогда положиться в оказании помощи живым. Другой целью был этикет: свадебная процессия традиционно имела приоритет перед похоронным кортежем, поэтому, пока она продолжалась, это могло остановить поток жертв чумы, ожидающих погребения. На языке этнографического отчета все это кажется невероятно древним. «Черная Свадьба» звучит просто невероятно, но такие мероприятия действительно проводились – даже на родине моего деда в Замбруве.

Мать моего деда Дина вышла замуж за изготовителя подтяжек, который увез ее в Варшаву после Первой мировой войны. Отец Дины Янкл, член большого клана еврейских фермеров по фамилии Голомбек, торговал зерном и изделиями из дерева. В «Мемориальной Книге Замбрува» Янкла характеризовали как «одного из самых утонченных и идеалистичных домовладельцев в городе», «исполненного любви к природе и очень прямолинейного человека». Всю неделю в его доме толклись люди: многие его сотрудники приходили в любое время, чтобы выпить кофе с молоком, поесть печенье и обсудить дела. Двумя самыми частыми гостями были брат Янкла Меир и его жена Рейзл.

В «Мемориальной Книге» Меир описывает инцидент, произошедший в 1893 году, когда эпидемия холеры охватила Россию и Польшу. Вспышка заболевания в Замбруве была ужасной, она принесла десятки погибших. Чтобы попытаться остановить заразу, люди перепробовали все, что только могли придумать. Они прекратили работу и читали псалмы, организовали бесплатные массажи и даже сняли плотину с городского ручья в надежде, что его беспрепятственный поток вымоет болезнь из города. Чуда не произошло. Затем они предприняли более решительные меры: собрали все выброшенные и поврежденные остатки молитвенников и устроили по ним похороны ночью на городском кладбище, с горящими свечами и церковным служкой, произносящим кадиш. Те м не менее болезнь продолжила бушевать. Отчаявшись, город разыграл свою последнюю карту: устроил Черную Свадьбу.

В качестве невесты они выбрали нищую девушку-калеку по имени Хана-Йента, а в качестве жениха – старого холостяка Велвела, тоже калеку – он зарабатывал на жизнь попрошайничеством, ковыляя от двери к двери. За свой счет община одела их в самую лучшую одежду и арендовала для них полностью меблированный дом. Самая уважаемая из городских домохозяек взяла на себя организацию свадебной церемонии. Они напекли булочки, приготовили мясо и рыбу и установили свадебный балдахин – разумеется, на кладбище. В день свадьбы оживленная толпа провожала жениха и невесту в их новый дом, hupha.

На обратном пути с кладбища они танцевали и, несмотря на тень эпидемии, «радовались за жениха и невесту, как и положено». Умоленный умиротворенными мертвецами, Бог смилостивился, и холера прекратилась. С тех пор Хана-Йента, невеста Черной Свадьбы, получила статус «Невестка города».
Ее назначили муниципальным водоносом, а ее мужу выдали официальную лицензию нищего.

С этого момента Хана-Йента стала в Замбруве важной персоной. Она считалась одной из самых набожных евреек в городе, и о ней всегда говорили с уважением, поскольку как писал Меир, «многие верили, что она внесла существенный вклад в сдерживание эпидемии». Со своей стороны, Хана согласилась. Она, как никто другой, знала, что спасла город от беды. Когда она ходила от дома к дому с тяжелыми ведрами с водой, у нее была причина собой гордиться: она оказала услугу мертвым, и теперь все живые были у нее в долгу.

3
Мусульмане

На протяжении большей части своей истории Восточная Европа находилась на окраине Европы. В раннем Средневековье причина была проста: Европа стала миром христианским, а их вотчина заканчивалась там, где все еще властвовал последний языческий правитель. Когда язычников смыло волной христианства, Восточная Европа стала границей в более специфическом христианском смысле: местом, где католическая церковь встретилась со своим православным аналогом, границей между Римом и Константинополем, между латынью и греческим, между готическими шпилями и деревянными куполами.

В этой точке царило напряжение, но непреодолимой пропасти не было. Начиная с XIV века, с первыми вторжениями турок-османов на Балканский полуостров, Восточная Европа стала домом для самой важной религиозной линии разлома на континенте – разделения между христианами и мусульманами. Исламское присутствие расширилось и оказало существенное влияние на представления многих восточноевропейцев о самих себе. Многие христианские правители сознательно брали на себя роль защитников веры и представляли себя последним бастионом, сдерживающим натиск мусульман. Этот миф о Древнем христианстве, «оплоте христианского мира», был подхвачен Польшей, Албанией, Сербией, Хорватией, Венгрией и почти всеми остальными странами, которые в какой-то момент оказались вовлеченными в битву с противником-мусульманином.

У веры в «последний бастион» была физическая реальность в виде замков, стен, пограничных столбов и сторожевых башен. Баал Шем Тов, основатель хасидизма, родился около 1700 года на территории современной Украины, в г. Okopy Świętej Trójcy, в переводе «Крепостные валы Святой Троицы», и в то время город буквально представлял собой крепость, прямо на границе Польши-Литвы и Турции. Для Восточной Европы характерно, что детство этого еврейского мистика проходило в польско-католической цитадели, среди православных украинцев, на фоне турецких минаретов.

Но, несмотря на протесты историков-националистов, Восточная Европа на самом деле никогда не была просто крепостным валом: она скорее служила воротами. Да, мусульмане и христиане сражались на ее территории, но они также встречались, смешивались и влияли друг на друга. Аль-Андалус, исламская Испания, пользуется репутацией европейской области, где мусульмане и христиане жили вместе и учились друг у друга. Когда же последнее мусульманское королевство в Испании пало под армиями Фердинанда и Изабеллы в 1492 году, Восточная Европа оставалась частью исламского мира. Именно здесь было сосредоточено самое большое и древнее скопление мусульман на континенте.

Сегодня большинство населения Боснии и Албании (как и Косово) составляют мусульмане, в то время как Болгарию, Черногорию и Северную Македонию считают своим домом значительные мусульманские меньшинства. Следы многовекового присутствия мусульман обнаруживаются в Польше, Румынии, Литве и Беларуси. Таким образом, Восточная Европа – это не столько окраина Европы, сколько исламская периферия, одна из многих окраин мусульманского пояса, который простирается от Западной Африки до Юго-Восточной Азии. Чтобы увидеть это явление, требуется радикальное изменение угла зрения. Нам нужно перестать смотреть на юг из Будапешта и на восток из Вены и начать смотреть на запад из Стамбула и на север из Каира.

Письменные свидетельства, которые оставили после себя мусульмане, являются одними из самых достоверных источников информации о том, какими были поляки, чехи и мадьяры до того, как их правители приняли христианство.

В те времена Багдад, столица халифата Аббасидов, являлся центром торговой сети, которая простиралась от Марокко до Китая и чьи щупальца достигали Сибири и Скандинавии. Мусульманские географы разделили мир на семь горизонтальных полос, или «климатов». Северные земли принадлежали седьмому и самому холодному «климату» – региону ужасающей грязи и варварства. С точки зрения исламских ученых, живущих в утонченных городах-садах Персии и Месопотамии, славяне, населявшие холодные пустоши, находились лишь на ступень выше диких зверей.

Их мнение о восточных соседях славян, турках, было ненамного лучше. Большинство из них тогда все еще были язычниками. Однако всего через несколько столетий эти центральноазиатские кочевники не только приняли ислам, но и возглавили исламский центр на Ближнем Востоке. Не останавливаясь на достигнутом, они в последующие годы довели мусульманский суверенитет до самых широких пределов, которых он когда-либо достигал в Европе, вплоть до Адриатического моря и ворот Вены.

Ислам пришел в Европу ради торговли, но остался из-за завоеваний. Этот процесс начался с прибытия первых турецких солдат на Балканы в 1345 году и продолжался до завоевания османами Подолья в 1672 году. В течение этих трех столетий Османская империя превратилась в самую грозную военную машину в континентальной Европе, подчинив своему влиянию весь Балканский полуостров, а также части Украины, Румынии и большую часть Венгрии.

Это экстраординарное завоевание превратило обширную и разнообразную территорию Восточной Европы в вооруженную пограничную зону. Между владениями ислама и христианства никогда не было железного занавеса. Вместо жесткой границы существовала зона ограниченного суверенитета, которая вскоре заполнилась всевозможными пограничниками и наемниками. На стороне ислама сражались за свою веру и своего султана профессиональные военные ghazi – они надеялись получить щедрые земельные пожалования. Кроме того, там хозяйничали группы свободных скотоводов, например кипчакские и ногайские татары, которые жили верхом, сражались не только за ислам, но и за самих себя, совершая разрушительные набеги вглубь Украины и Румынии в поисках пленников и добычи.

На христианской стороне ошивались пограничные бойцы самых разных мастей: пираты хорватского побережья uskok, войска габсбургской военной границы и венгерской армии – pandur и grenzer. Все эти группы использовали нестабильность границы в своих интересах, оправдывая набеги, грабежи и работорговлю своей верой. Однако ни у кого из них не было более устойчивой репутации дикарей, чем у казаков украинских степей – эти яростнее всех защищали свою независимость от всех посягавших.

Происхождение казаков загадочно. Похоже, они начали свою жизнь как беглецы. На бесплодных землях южной Украины крепостные из России и Польши-Литвы могли начать новую жизнь свободных людей. Ценой стала постоянная бдительность: без защиты государства они должны были стать законом сами для себя. Постепенно они переняли обычаи соседних тюркских племен и превратились в сообщество независимых конных воинов, собранные в воинские формирования без жесткой организации. Казаки совершали впечатляющие набеги на своих соседей в России, Польше-Литве и османских владениях. Сегодня о них помнят в основном как о постоянной проблеме: сначала как о жестоких повстанцах против Польши и Литвы, которые предавали огню еврейские города, а позже как о далеко простирающейся руке Российской империи. Однако в собственном сознании казаки были защитниками веры. Они сражались от имени православного христианства как против католиков, так и против мусульман. Ни одна история лучше не отражает их самооценку, чем «Песня о Байде».

В жизни казак Дмитрий Вишневецкий, типичный приграничный хозяин, был хитрым, безжалостным человеком, всегда готовым продать свою верность тому, кто больше заплатит. Для короля Польши он укрепил остров на Днепре, облегчив полякам противостояние татарам. Для Ивана Грозного он собрал армию на Кавказе и использовал ее для набегов ради наживы вверх и вниз по Дону. По его собственному признанию, он повел своих казаков в Крым для захвата рабов. Когда ни Московия, ни Литва не захотели потакать его жажде смертоубийства, он связал свою судьбу с молдавским деспотом в поисках дальнейших возможностей для грабежей.

После смерти Вишневецкий превратился в Байду, легендарный образец казацкой мужественности, героя сотни эпических казачьих песен, или «дум». В одном из самых известных произведений, «На маленькой площади в Царь-граде», он появляется, довольно неожиданно и в полном одиночестве – в центре Стамбула. Пьяный, он отправляется на многодневную гулянку. Турецкий султан, ослепленный этим проявлением мужественной бравады, предлагает Байде руку своей дочери. Но Байда отказывается со словами: «Твоя дочь прекрасна, но твоя вера проклята». Разъяренный султан приказывает схватить Байду и вздернуть. Подвешенный на крюке, воткнутом под нижнее ребро, Байда терпит ужасные мучения в течение трех дней. Те м не менее даже в этом смертельно-затруднительном положении ему каким-то образом удается схватить лук и выпустить стрелу за стрелой в султана и его забракованную дочь, почти попав в обоих, прежде чем наконец вкусить сладкое освобождение смерти. И вот, непримиримый и многословный, он переходит в царство мифа.

Ветвь моей собственной семьи была сформирована этим режимом почти мифического насилия на приграничных территориях. Моя бабушка по материнской линии родилась на Украине и выросла в Вильнюсе. Но ее фамилия, Теребеши, была венгерской. Ее семья, принадлежавшая дворянской ветви, вероятно, приехала в Польшу в конце XVI века в свите трансильванского принца, который был избран на польско-литовский престол. До этого они были пограничными воинами. На фамильном гербе красовалась отрубленная голова, насаженная на меч, который держала закованная в броню рука. Голова мертвеца также была изображена на фамильном кольце с печаткой, которое принадлежало сестре моей бабушки.

В детстве я никогда не видел это кольцо, но оно ярко сверкало в моем воображении как единственная связь с аристократическим прошлым. Такие детали – важный ключ к пониманию того, откуда происходила эта семья. В официальной геральдике голова покойника изображалась с челкой и свисающими усами – верный намек на турецкое происхождение врага. Прежде чем стать аристократами, Теребеши, скорее всего, были простыми солдатами, которых возвели в сан за какой-то давно забытый акт доблести – например, за то, что они отрубили голову врагу. Именно это произошло и с Джоном Смитом, который позже прославился как Покахонтас. До прибытия в Новый Свет он работал наемником у трансильванского принца. В 1602 году во время осады он в схватке отрубил головы трем турецким солдатам. В награду принц пожаловал ему герб с тремя головами, нарисованными треугольником на щите.

Снятие с врагов голов было обычным делом на приграничных территориях, скажем больше – серьезным бизнесом. Случались и забавные истории. В 1662 году Эвлия Челеби, османский придворный, ученый, бонвиван и один из величайших писателей-путешественников всех времен, присоединился к султанской армии на время ее похода в Венгрию и принял участие в одном из сражений против христиан. День прошел в хаосе и кровавом месиве, но к вечеру солдаты султана, казалось, одержали победу. Почувствовав зов природы, Эвлия воспользовался возможностью облегчиться на поле боя. Как раз когда он закончил опорожнять кишки, из зарослей над ним выскочил воин из неверных и повалил его на землю. Вымазанный в собственном дерьме, со штанами на лодыжках, Эвлия был уверен, что немедленно станет «мучеником во дерьме».

Вовремя спохватившись, Эвлия успел вонзить нож в грудь вражеского солдата. Теперь покрытый и говном, и кровью, он мог только смеяться, представляя свой «дерьмовый» образ великого пограничного воина. Затем он стащил с христианина кошелек и отрубил ему голову, которую отнес своему командиру Исмаил-паше.

«„Пусть несчастные головы врагов всегда катятся так, как эта“, – сказал я, поцеловал ему руку и встал в строй. Те, кто стоял рядом со мной, отошли из-за запаха.
„Мой верный Эвлия, – сказал Исмаил-паша, – странно, что от тебя пахнет дерьмом“.
„Не спрашивайте, о повелитель, о том, какие беды постигли меня!“ И я поведал о своих приключениях одно за другим.
Все офицеры на нашем празднике победы громко смеялись.
Исмаил-паша тоже был несказанно рад. Он наградил меня пятьюдесятью золотыми и серебряным тюрбаном-гребнем, и я заметно приободрился».

На мусульманско-христианской границе дикое насилие могло привести к неожиданной комедии, равно как и взаимная ненависть могла мгновенно преобразиться в братскую любовь. Все зависело от того, какая эмоция была более выгодной и благоразумной в тот или иной момент.

В XVI веке свирепые пираты христианского происхождения uskoks заняли нишу на Адриатическом море. Они базировались в порту Сень, на территории современной Хорватии, и представляли себя святыми воинами, при этом с таким же удовольствием охотились как на венецианские корабли, так и на османские. Но иногда даже пиратам приходилось заключать сделки. В 1580-х годах османское правительство, надеясь уменьшить количество набегов на свои земли, запретило практику предложения выкупа за пленников, удерживаемых пиратами. На местном уровне этот запрет не отвечал ничьим интересам, поскольку подвергал опасности солдат османской границы и лишал uskoks важнейшего источника дохода. Поэтому главарь пиратов и местный турецкий управитель bey сели за стол переговоров. Они установили соответствующие уровни оплаты за каждый вид пленников и скрепили сделку клятвой быть кровными братьями друг друга, что сопроводилось употреблением большого количества алкоголя. После этого они все вместе отправились спать «на одной кровати, в объятиях друг друга».

В другом случае uskoks заключили договор с aga, местным турецким правителем. Христианские пираты обещали прекратить набеги на провинцию правителя, если он, в свою очередь, обеспечит им безопасный проход через свои земли. Они понимали, что османские солдаты не могут позволить им пройти через свои земли невредимыми, – это означало бы позор. Поэтому они согласились, чтобы турки выстрелили в их сторону один или два раза ради своей же чести.

Стрелять – но не слишком много и не слишком метко – благородное решение проблемы неудобных привязанностей. Для христиан по обе стороны границы uskoks были героями, достойными прославления в песнях. В этих балладах, как правило, не отмечалось, насколько комфортными зачастую бывали их отношения с так называемыми врагами. Подобное напряжение прослеживается и в народной поэзии всего региона. На Балканах героями эпических песен, как правило, оказывались великие христианские правители и полководцы, такие как князь Марко, Иоанн Хуньяди и Вук Огненный Дракон, которые бросили вызов османским армиям во время первых волн завоеваний в XIV и XV веках. Милош Обилич, звезда величайшего цикла сербских героических баллад, прославился тем, что убил османского султана, разве что только после того, как основная битва была уже проиграна, а сербская армия уничтожена.

Южнославянские эпосы, к которым относится и «Битва на Косовом поле», часто представляют собой сказания о кровопролитии и межрелигиозных распрях. Но при внимательном прочтении они раскрывают больше нюансов. Часто их герои работают как на султана, так и против него. По его приказу они сражаются с мусульманскими героями и разбойниками, которые равны христианам по силе и доблести. Когда христианский князь Марко сражается с чудовищным мусульманским разбойником Мусой Кеседжией, ему удается победить его только с помощью феи vila, которая подсказывает ему, как поранить врага так, чтобы обнажились три сердца, бьющиеся в его груди. Когда Марко наконец убивает Мусу, он плачет, ибо понимает, что убил лучшего, чем он, человека.

В другой раз князю Марко выпадает сразиться с величайшим героем боснийских мусульман Алией Джерзелезом, или Алией Булавоносцем. Алия скачет на крылатом коне и обладает силой двадцати человек. Как и Марко, он носит гигантские усы (непременное условие балканской мужественности), такие густые, что кажется, будто он держит в зубах черного барашка. В одной из историй обоим мужчинам снится один и тот же сон, который велит им отправиться по миру и долго искать человека лучше себя. Когда они наконец находят друг друга, Марко плачет и обнимает Алию, восклицая: «Слава Богу и дню, который в нем, ибо я нашел своего заклятого брата». Алия целует его в лоб, и два воина покидают поле боя, связанные друг с другом священным договором о дружбе. Христианско-мусульманское пограничье было местом зрелищного насилия, внезапной дружбы и, прежде всего, постоянно перезаключаемых союзов. Эта неоднозначная земля, одновременно угрожающая и манящая, во многом определила наше представление об исламе в Восточной Европе. Но бо́льшая часть исламской жизни протекала вдали от границы, в условиях относительного спокойствия. Она разворачивалась в банях и караван-сараях таких сонных городков, как Фоча и Карнобат, или в крупных городских центрах, таких как Сараево и София.

Османские Балканы считались неотъемлемой частью мусульманского мира на протяжении пятисот лет – дольше, чем большая часть Латинской Америки была католической. Однако иногда бывает трудно полноценно осознать, что было достигнуто за эти столетия. Большую роль сыграла историография. История ислама в Юго-Восточной Европе, к сожалению, носит сиротливый характер. Историки из христианских стран Балкан склонны были рассматривать эпоху османского владычества как своего рода культурную ядерную зиму, во время которой ничего не могло вырасти, не прорастало новых побегов. Они очень ошибались.

Вся система балканских городов – творение османов. Крупнейшие города Боснии и Албании, среди которых Сараево, Мостар, Тирана, обязаны своим существованием османскому фундаменту, а в Болгарии города Пловдив и София были почти полностью отстроены именно ими. Османские инженеры построили акведуки, дороги и мосты такой красоты, что те стали частью мифов. Путешествовать по шоссе Стамбул – Белград в османские времена означало передвигаться от одной искусно спроектированной гостиницы или постоялого двора для путешественников к другой. В городах можно было делать покупки в каменных рыночных павильонах или на крытых торговых улицах, подобные которым до сих пор можно увидеть в Старом городе Сараево. Само Сараево выросло вокруг большого караван-сарая, постоялого двора, основанного мусульманским пограничным владыкой Иса-беем.

Хотя Балканы были лишь частью – и зачастую довольно сонной – обширного османского мира, c шумным Стамбулом их связывали бесчисленные узы, основанные на политике, религии и торговле. В 1600 году шестисоттысячное население Стамбула вдвое превышало население Парижа и втрое – Лондона. Огромная организация по закупкам, в которой работали как христиане, так и мусульмане, обеспечивала город мясом и зерном. Их работа была настолько важна, что имперская администрация была вынуждена внимательно следить за тем, чтобы все шло гладко. Только в Софии в гильдию торговцев входили десять ювелиров, семь сапожников, четыре трактирщика, два бакалейщика, гончар, лодочник, прядильщик козьей шерсти и два продавца христианского шербета, один из которых был по совместительству шпионом исламской тайной полиции.

Именно это длительное сосуществование, а не внезапный акт отступничества, привело к большим волнам обращения, в результате которых Босния и Албания стали государствами, большинство населения которых было мусульманским. На Балканах христиане поддавались медленному, гравитационному притяжению возможностей и стимулов, предлагаемых исламской империей, в которой они жили, в то время как мусульманские эмигранты из Анатолии и восточных районов вливались в окружавшее их «неверное» общество.

Османская империя предоставляла множество возможностей христианам, готовым отречься от своей веры. Армии и флот султана были полны дезертиров из Италии, Греции, Сербии и Венгрии. В XIX веке эти военные перебежчики стали настолько многочисленны, что их сформировали в отдельный армейский полк murtad tabor, или «отряд предателей». Но не все, кто пересекал границу между конфессиями, делали это по собственной воле. Многие оказывались в мусульманских землях по принуждению, в качестве военнопленных или пленников татарских налетчиков, которые продавали их на одном из многочисленных невольничьих рынков Средиземноморья. Именно так небезызвестная Рокселана попала в Стамбул: дочь православного священника с Украины превзошла соперниц в его гареме и стала любимой женой Сулеймана Великолепного и матерью его наследников. Но судьба Рокселаны была исключительной. Более типичной была бы история Теодоры Тедеа, албанской женщины, родившейся около 1580 года. В 21 год Теодора попала в плен на турецкую галеру и была выдана замуж за мусульманина в Османской империи. Через несколько лет ее забрал греческий христианин и продал итальянцу в Неаполь, где она в конце концов рассказала свою историю инквизиции и отвоевала свою свободу.

Архивы инквизиции в Италии полны свидетельств, подобных истории Теодоры. Мусульмане в Османской империи полагались на рабскую силу с христианских земель; в свою очередь, многие христиане имели рабов, захваченных у мусульман. Жизнь на границах была коварной: как для мужчин, так и для женщин минутная невнимательность могла означать десятилетия, проведенные в дворцовом гареме или на галере. Именно это едва не случилось с Джоном Смитом, который после приключения с участием трех турков был схвачен и продан турецкому дворянину, но сумел бежать обратно в Англию через Польшу и Литву.

Плен был незавидной участью. Однако для некоторых христианских женщин добровольный переезд в Османскую империю мог открыть двери, которые в противном случае были бы для них закрыты по причине повсеместной гендерной дискриминации. Саломея Пилштын, родившаяся в 1718 году в католической семье на территории современной Беларуси, вышла замуж за лютеранского врача, который занимался медицинской практикой в Османской империи. Саломея изучила медицину и начала работать офтальмологом. Когда муж бросил ее, она открыла собственную практику сначала в Эдирне, а затем в Софии. Та м она занялась еще более прибыльным делом – выкупом пленных. Она выкупала у османских работорговцев пленных габсбургских офицеров и взимала с их семей плату за возвращение. Одного из таких выкупленных офицеров, немца из Словении по фамилии Пихельштейн (по-польски Пилштын), она оставила себе и вышла за него замуж.

Они отправились в Санкт-Петербург, где она лечила дам при дворе императрицы Анны. После еще нескольких лет путешествий она развелась с Пихельштейном, которого обвинила в супружеской измене, вымогательстве и попытке отравления. Он оказался грабителем, и не последним, с которым она связалась. При этом Саломея была склонна к средневековым обвинениям – например, она считала, что еврейская конкурентка в Стамбуле использует черную магию, чтобы красть ее пациентов. Оставшись одна, Саломея устроилась императорским офтальмологом в гарем султана Мустафы III, а затем отправилась в Крым, где поступила на работу в гарем хана.

Саломея добровольно перебралась с севера на юг и с юга на север, но другим повезло меньше. Бесчисленное множество выкорчеванных военнопленных всю жизнь тосковали по утраченной родине. Для таких несчастных наибольшей надеждой на возвращение было божественное заступничество. Одна народная сказка повествует о молодой женщине из Сараево, взятой в плен австрийцами во время террористического набега под предводительством принца Евгения в 1697 году. Ее отвезли в Вену и заставили убирать покои принца – все, кроме одной комнаты, куда ей было запрещено входить.

Однажды, когда принца не было дома, она открыла дверь в его дворец и встретила добродушного старика в тюбетейке. Тот расспросил ее о жизни и о том, как она оказалась в этом странном городе среди неверных. Она рассказала ему о своей прежней жизни в Сараево, о разграблении города и о том, как принц Евгений увез ее на север в качестве добычи. Затем старик спросил, знакома ли ей мечеть Магриба в западной части Сараево и хотела бы она сейчас побывать там. Женщина кивнула. Старик сказал: «Встань на мой халат и закрой глаза!» Она закрыла глаза и встала на его халат. Когда она открыла их, она снова оказалась в Сараево.

Святых-чудотворцев, подобных безымянному суфию, который помог женщине из Сараево, можно назвать великими объединителями Восточной Европы. Их гробницы веками привлекали поклонников всех вероисповеданий. Они оказывали милосердие всем желающим. У святого Николая и Девы Марии были мусульманские последователи, а христиане часто посещали гробницы мусульманских святых. Христиане и мусульмане также отмечали многие одинаковые праздники. На Рождество мусульмане в Албании помогали католикам рубить йольское полено, а католики принимали участие в праздновании Байрама. В дни поминовения святых все собирались в святилищах под открытым небом, чтобы воздать хвалу и получить благословение.

Этот вид синкретизма нашел отклик в народных верованиях. Христиане и мусульмане пользовались одними и теми же народными средствами и обращались к традициям друг друга в поисках исцеления. Мусульмане целовали христианские иконы и крестили своих детей; христиане на смертном одре приглашали мусульманских дервишей, или членов мусульманских духовных братств, читать над ними Коран. В Польше и Литве считалось, что татары-мусульмане лучше всех лечат эпилепсию и душевные болезни. До Второй мировой войны городские христиане и евреи обычно отправляли своих душевнобольных родственников жить к мусульманским семьям в сельскую местность.

Нигде так искусно не переплетались мусульманские и христианские верования, как в Албании. В одном высокогорном клане могло уживаться три ветви – одна мусульманская, другая католическая, а третья – католическая, но избегающая употребления свинины (старший брат в родовой семье клана принял ислам, второй – нет, а младший соблюдал халяль из почтения к старшему). В 1638 году итальянского монаха, посетившего албанскую деревню в Косово, приняли в мусульманском доме со словами: «Входите, святой отец: в нашем доме есть и католицизм, и ислам, и православие». Потрясенный, он сообщил, что албанцы, «казалось, превозносят такое разнообразие религий». Представьте себе, как бы он расстроился, услышав проповеди суфиев-бекташи, которые поучали христиан, что «Мухаммед и Христос – братья».

Среди исламских святых Восточной Европы никто не выдавал себя за стольких разнообразных личностей и не привлекал последователей стольких вероисповеданий, как хамелеон Сари Салтык. Выдающийся народный герой балканского ислама: оборотень, трикстер, воин и мастер популярного зрелищного вида спорта – религиозно-научного спора. Примечательно, что Салтык, по-видимому, был реальной фигурой – религиозным лидером, который где-то в XIII веке помог обратить в ислам кочевников Золотой Орды (отколовшегося государства Монгольской империи, правившего Южной Россией и соседними степями). Как и у других исторических личностей, прославившихся своими чудесами, таких как Баал Шем Тов и Жанна д'Арк, у Сари Салтыка была своя легенда, которая быстро переросла в миф.

Сари Салтык скакал на волшебном коне и защищал себя непробиваемым щитом. Деревянным мечом (который когда-то принадлежал пророку Мухаммеду) он разбивал скалы. Кипарисовым посохом он открывал священные источники. Он сражался не только с христианскими рыцарями, но также с джиннами и ведьмами. Подобно святому Георгию, с которым его сравнивали, он убивал драконов. Он предлагал неверным возможность стать мусульманами и убивал их только в случае отказа.

Но Сари Салтык не просто сражался; он также проповедовал на двенадцати языках, и на каждом из них его речь лилась, как золото. Он часто выдавал себя за раввина или священника. Он так хорошо знал Евангелие и Тору, что во время своих проповедей доводил прихожан до слез. В Гданьске, согласно легенде, он убил святого Николая, городского патриарха, а затем облачился в его рясу. В этом обличье он многих обратил в ислам.

Сари Салтык продолжал обращать в свою веру даже после своей смерти. Незадолго до кончины он приказал своим ученикам подготовиться к его погребению в нескольких местах, сказав им: «Похороните меня здесь, но выкопайте и другие могилы. Вы найдете меня в каждой из них!» Салтык знал, что его могила станет местом паломничества и магнитом для новообращенных, поэтому стремился увеличить охват паствы посредством нескольких могил. Он распорядился поместить четыре гроба в христианских странах, а три – в мусульманских. Согласно другим версиям, у него было двенадцать гробниц или даже сорок. Те, что в христианском мире, так и не были найдены, но его могилы в мусульманских землях действительно многочисленны – настолько, что точки, претендующие на звание места захоронения Сари Салтыка, можно смело назвать османским эквивалентом тех американских гостиниц, которые до сих пор утверждают, что «у них останавливался Джордж Вашингтон».

Отследить расположение гробниц Сари Салтыка на Балканах – это словно окунуться в сказочную жизнь европейского ислама. Быстро становится очевидным, что он выбрал для них самые мистические места на всем полуострове. На мысе Калиакра в Болгарии его могила находится на скалистом мысе в форме иглы, уходящем примерно на два километра в заполненные кораллами воды Черного моря. В районе Круя в Албании в пещере на вершине горы находится гробница, откуда открывается потрясающий вид на Адриатическое побережье от Дюрреша до Скутари. В деревне Благай в Боснии и Герцеговине могила Салтыка находится под суфийской ложей XVI века tekija. Ложа расположена в устье реки Буна, в том самом месте, где та вытекает из пещеры, вырубленной в вертикальной стене из твердого герцеговинского известняка. В день моего посещения река была в разливе. Домик, окруженный желтыми гранатовыми кустами и деревьями хурмы, казалось, дрожал над ярко-зелеными паводковыми водами. Я наблюдал, как они текли мимо из одной из застеленных коврами комнат домика, в то время как муэдзин с балкона призывал к послеполуденной молитве. Замысловатая резьба по потолку над моей головой, изображающая луну, звезды и другие небесные явления, выполненная из дерева столетия назад, вдохновляла на созерцание космоса.

Ложа Благадж, которая сегодня является резиденцией действующего суфийского ордена, ассоциируется с исламским мистицизмом времен Сулеймана Великолепного в XVI веке. Но самая красивая гробница Сари Салтыка находится в церкви. Монастырь Святого Наума – древнее сооружение, основанное в 905 году самим святым на берегах Охридского озера. Наум выбрал очаровательное место для своего монастыря. Охридское озеро, полоска спокойной бирюзовой воды, мерцающая в горном воздухе, выглядит как капелька Эгейского моря, упавшая посреди Ябланицких гор. Монастырь стоит на берегу – сейчас это граница между Северной Македонией и Албанией, – где у подножия горы Галичица бьют несколько источников. Они ледяные и необычайно чистые. Место, где они появляются, окружено рощей высоких, увитых плющом дубов, посреди которых стоит одинокая раскидистая смоковница.

Никаких официальных записей, связывающих монастырь Святого Наума с Сари Салтыком, нет, но верующим легко увидеть доказательства. На фреске над могилой святого Наума в монастырской церкви они узнают члена ордена бекташи, переодетого православным монахом, но в характерной шляпе суфийского святого или дервиша. Рядом с ним на стене другой дервиш восседает в колеснице, запряженной оленем и львом. Не важно, что под этим образом подразумевался пророк Илия: комплекс монастыря дополнен гробницей святого, как и пронизан присутствием памяти о Салтыке. Каждый июль его последователи прибывают в монастырь, чтобы почтить память своего святого – в основном цыгане-мусульмане из Македонии и ее соседей, они устраивают праздник, разбивая лагерь на пляже рядом с монастырем, зажигают свечи и приносят в жертву животных.

Этот вид ритуального жертвоприношения животных, называемый kurban, практикуется по всем Балканам представителями всех социальных слоев. Томаш, тесть моего двоюродного брата – антрополог, изучающий традиционные формы архитектуры и культа на Балканах, – когда-то жил с семьей в деревне Дебар (Македония). Глава семьи попросил его принести в жертву ягненка. Он нервничал: жертвоприношение – дело рискованное: если совершить его неправильно, можно испортить урожай на целый год. Однако его просили сделать это не ради семьи, а для его же собственного блага. Как взрослый человек, который никогда раньше не приносил в жертву животных, он подвергался серьезной опасности скорого несчастья и ухудшения здоровья. Эта практика распространена не только в сельской местности. Недавно, когда у Томаша начались проблемы со зрением, его коллеги по университету в Софии принесли в жертву петуха, чтобы помочь ему вылечиться.

Из всех гробниц, связанных с Сари Салтыком, гробница в Бабадаге на востоке Румынии кажется самой старой и, возможно, самой подлинной. Еще в XIV веке великий путешественник Ибн Баттута посетил там гробницу, а в последующие столетия туда доехали османские султаны и неутомимый Эвлия Челеби.
Название Бабадаг в переводе с турецкого означает «отцовская гора» и относится к паре небольших холмов недалеко от города.
Хотя их высота не превышает нескольких сотен футов, они кажутся огромными, поскольку расположены в одном из самых плоских мест в Европе, на равнинах Добруджи, к югу от того места, где Дунай делится на свою дельту.

В 1600-х годах, когда святилище Салтыка turbe посетил Эвлия Челеби, оно уже считалось древним. В течение столетий после того, как османы покинули эту часть мира, оно страдало от непозволительного пренебрежения. К 1960-м гробница почти разрушилась. Недавно турецкое правительство восстановило ее. Обезоруживающе маленькое, почти приземистое здание, маленький куб из побеленной каменной кладки, ютится под неприметным красным куполом. Хорошо отесанный деревянный гроб Сари Салтыка – предположительно, последний в серии – единственное, что находится внутри, не считая ведра и швабры. Впереди, в поле среди оранжевых тигровых лилий, стоят несколько древних надгробий, на которых вырезаны арабские письмена.

Похоже, никто в Бабадаге не обращает особого внимания на святилище Салтыка. За ним ухаживают, содержат в чистоте, но не посещают. Туристы скорее обращают внимание на другое святилище, спрятанное вдали от города на самой вершине горы-отца. Однажды я узнал о нем из карты. Это могила Коюн Бабы, еще одного святого-дервиша, который еще более загадочен, чем Сари Салтык. Он был пастухом и жил в глубине Анатолии где-то в Средние века. Его единственная претензия на славу заключается в том, что он никогда ни с кем не разговаривал. Кажется, он никогда не выезжал из Анатолии, и как именно его могила оказалась в этом румынском городе, остается загадкой. Возможно, как и Сари Салтык, он добрался сюда на грозовой туче.

Заинтересовавшись, я отправился на поиски его святилища к вершине горы-отца. Пока я пробирался через лес карликовых дубов, покрывающий ее вершину, с запада надвигались дождевые облака. С высоты ста метров я мог разглядеть облака, плывущие над равнинами от самой Бразилии. К тому времени, как я добрался до вершины, они рассеялись. Из города внизу поднялся невероятный шум. Каждый петух, курица, корова, овца, коза и собака в Бабадаге мычали от восторга или лаяли от неудовольствия.

Могилу я нашел. Она находилась рядом с поляной, усеянной дикой мятой и фиолетовыми полевыми цветами. Сама могила была простой и современной. Надгробие было выложено из случайных кусочков мрамора, а очертания тела очерчены обломками бетона. Имя Коюн Бабы было выведено черной краской рядом с золотой пятиконечной звездой. Черная земля в центре могилы была усыпана тюльпанами и дешевыми свечами. Наверху к ветвям каждого дерева были привязаны кусочки цветной ткани. Гирлянды из них – какие-то красные, какие-то желтые, какие-то разноцветные, а какие-то в синюю и белую полоску, как на греческом флаге, – висели у меня над головой, орошая дождевыми каплями.

К тому времени как я спустился с горы, дождь прекратился. Многочисленные выбоины на грунтовых дорогах Бабадага были полны дождевой воды. Пара цыганских детей прыгала в большую лужу, а их мать метлой сметала воду с выложенного плиткой крыльца. Ее широкие серьги-кольца и золотые цепочки сверкали в лучах только что проснувшегося солнца.

Усыпальницы святых, таких как Сари Салтык, служили местами встреч, где представители разных конфессий могли собираться вокруг общего источника, несущего благодать. Щедро раздавая всем посетителям поровну, эти гробницы преподносили важные уроки духовной щедрости. Но если святые люди могли выступать учителями, то и их противники иноверцы тоже могли, ибо конфликт, как и молитва, – форма близости, поддерживаемая поколениями, он тоже может научить чему-то в деликатном искусстве сосуществования.

Польша и Литва провели большую часть ранней современной истории в конфликте с Османской империей, активно воевали с ней. Обе страны одерживали великие победы и терпели ужасные поражения от рук друг друга. Тем не менее со временем продолжительные контакты между двумя государствами привели к определенной близости. Иногда это проявлялось в мелочах: в XVIII веке командиры пограничных застав посылали друг другу небольшие подарки с противоположных берегов Днестра. Полтора столетия спустя правнук одного из этих пограничников все еще хранил один из этих подарков как драгоценную семейную реликвию: мешочек из красного шелка, полный пожелтевших страниц, покрытых комплиментами, написанными мелким, витиеватым почерком той утонченной эпохи.

В других случаях эта близость проявлялась в более грандиозных жестах. После того как Польша потеряла свою независимость в 1795 году, став частью России, Пруссии и Австрии, Османская империя отказалась признать распад государства. Она позволила последнему польскому послу в Стамбуле сохранить свой пост. В течение следующих тридцати лет османы платили ему зарплату и позволяли присутствовать на встречах divan с представителями других европейских держав. Ему также была предоставлена турецкая охрана, или kavas. Согласно легенде, всякий раз, когда он проходил мимо охраны других европейских послов, они качали головами и с жалостью вздыхали: «Вот kavas, тень драгомана, государства, которое было стерто с карты мира!»

До тех пор пока Польша не восстановила свою независимость в 1918 году, османские официальные лица в начале каждой аудиенции с западными державами объявляли, что «депутат от Лехистана [Польши] еще не прибыл». Этот великолепный образец рыцарства, возможно, был вдохновлен или, по крайней мере, предвосхищен чем-то произошедшим много веков назад. В 1622 году жестокая война между Османской империей и Речью Посполитой подошла к концу, и пришло время подписать мирный договор.

Для переговоров о сделке польский сенат направил князя Збараского, одного из богатейших людей содружества и бывшего ученика Галилео. Збараский прибыл в Стамбул с распростертыми объятиями, великолепной свитой и щедрыми подарками. Те м не менее телохранители султана, янычары, не спешили проявлять доверчивость. Они показали Збараскому забальзамированную голову визиря, которого только что свергли, а также многих его предшественников. Доходчивое предупреждение. Польский посланник его понял. Он сказал им: «Пусть моя голова пополнит коллекцию, если я не буду верно служить вам».

На следующий день Збараский встретился с султаном. Для этого случая он приберег свой лучший подарок. Мужчина вытащил из золотого сундука старый пергамент: последний мирный договор между Польшей и Турцией, подписанный почти столетием ранее Сулейманом Великолепным и Зигмунтом Старым. Турецкие сановники столпились вокруг, чтобы прикоснуться к документу, который держал в руках сам великий законодатель. Затем перед собравшимся двором Збараский зачитал заключительные слова пакта, адресованные султаном королю Польши:

«Мне семьдесят, и ты тоже стар, нити наших жизней обрываются. Скоро мы встретимся в более счастливых краях, где будем сидеть, пресыщенные славой, рядом со Всевышним, я по правую руку от него, а ты по левую, и говорить о нашей дружбе. Твой посланник Опалинский расскажет вам, в каком счастье он повидал твою сестру и мою жену. Я сердечно передаю его Вашему Величеству. Прощай».

При этом, как сообщает нам летописец, все присутствующие пролили обильные потоки слез. На мгновение им всем представилась картина взаимовежливости и уважения, почти невыносимо прекрасная.

4
Еретики

В период с 1951 по 1953 год группа болгарских этнографов отправилась в Делиорман, регион на северо-востоке страны, для проведения полевых исследований среди местных мусульманских общин. Название Делиорман происходит от турецких слов, означающих «сумасшедший лес». Место с густыми лесами и исчезающими у самого Дуная ручьями на протяжении веков служило убежищем как для бандитов, так и для беженцев. Среди групп, поселившихся там во времена Османской империи, были алевиты, тюркоязычные шииты, чьи убеждения противоречили суннитскому традиционному укладу, преобладавшему по всей империи.

Болгарские этнографы не хотели расспрашивать алевитов об особенностях их религиозной практики. Официальный атеизм при сталинизме был в порядке вещей, а дискуссии о вере были табуированы. Чтобы случайно не пересечь какие-либо идеологические красные линии, этнографы ограничили свои беседы с сельскими жителями более нейтральными темами, такими как структура семьи, методы ведения сельского хозяйства и ремесла. Тем не менее религия не могла возникнуть сама по себе. Жители деревни показали приезжим ученым свои музыкальные инструменты (в каждом доме был по крайней мере кто-то один, кто умел играть) и исполнили несколько своих песен. Популярными были «мудрые песни Tariqat», тексты религиозных трактатов, положенные на музыку, – их исполняли как мужчины, так и женщины.

Речь не о тех учениях, которые можно было услышать в мечети. Они рассказывали тайную историю о четырех священных книгах и четырех священных элементах, а также о дарах, которые Бог дал первородителю Адаму. Эти легенды, мудрость которых «горела, как огонь», не были записаны ни в одной книге, а у жителей деревни Делиорман не было письменных свидетельств, и, как объяснил один из деревенских старейшин приезжим этнографам, мудрые песни Tariqat служили «их Кораном».

Восточная Европа традиционно содержала множество анклавов, подобных этому, мест, где почти все были неграмотны, а Священное Писание существовало только в форме слухов или песен. В таких местах Священное Писание переписывалось и переосмысливалось как миф до степени, часто граничащей с ересью. Примером может служить книга Бытия. Библия, Тора и Коран – все они рассказывают версию истории о том, как Бог сотворил Вселенную из пустоты и тьмы.
Но по всей Восточной Европе циркулировали очень разные версии этой истории.

От Эстонии до Македонии люди знали историю о ныряльщике – иногда в образе человека, иногда птицы, а иногда и самого дьявола, – который на начальном этапе творения нырнул в первозданное море, чтобы поднять крупицу почвы, из которой можно было сотворить Землю как таковую. Но в начале времен, как говорили, в некоторых частях Болгарии не было ни моря, ни почвы. Земля была похожа на шар из теста. Бог замесил его и придал ему форму земли и небес, подобно тому как пожилая женщина раскатывает слоеное тесто, чтобы испечь пирог banitsa с начинкой из йогурта и сыра. Гуцулы Карпатских гор на Украине развили эту молочную тему, утверждая, что в начале времен мир был сделан не из воды, теста или отходов, а из густой сметаны. Бог целую вечность парил над своим кремово-белым миром, пока однажды дьявол из зависти не облил его дегтем и не испортил. Затем Бог отделил хорошие сливки и использовал их для создания солнца и неба, а испорченные сливки пустил на создание земли и гор.

Но это только одна версия Гуцульского генезиса. В другой версии Бог и Дьявол не противники, а партнеры. Они вместе работают над созданием Вселенной и наполнением ее полезными вещами. Они не всегда ладят, но в то время как Бог одерживает верх, все хорошие идеи приходят в голову Дьяволу. Именно Дьявол создает овец и коз, с помощью которых гуцулы зарабатывали себе на жизнь на высокогорных пастбищах Карпат; именно Дьявол изобретает скрипку и флейту, чтобы развлекать их. Он строит первый дом, конструирует первое колесо и разжигает первый огонь. Неуклюжий и лишенный воображения Бог мог только присвоить эти чудеса себе. Поэтому Дьявол набрасывается на собственные творения и портит их: плюет, пукает или иным образом оскверняет их. Вот почему от огня идет дым и почему человечество прекрасно снаружи, но отвратительно внутри.

Возможно, это глупая сказка, но она указывает на важную истину о духовной жизни Восточной Европы. На протяжении веков в регионе процветали все виды религиозного нонконформизма, от народных суеверий до полунаучной магии. Там, где встречались христианство, иудаизм и ислам, ни одна из трех конфессий не могла без проблем обеспечить единообразие веры. Средства идеологического принуждения, обычные для Западной Европы, например католическая инквизиция, протестантские школы и полицейские предписания, появлялись здесь с запозданием. В их отсутствие процветала ересь. Амбициозные правители превратили свои королевства в убежища для преследуемых. Другие обратились к темным искусствам, чтобы успокоить свои тревоги по поводу этого мира и грядущего. И хотя эти альтернативные верования редко находили постоянное пристанище в Восточной Европе, маленькие островки антиортодоксии сделали для формирования воображения и самооценки региона не меньше, чем любое учение, исходящее из Рима или Константинополя.

Сохраненные в памяти и народной вере ереси могли жить еще долго после их публичного поражения от рук «официальной» религии. Как перевернутая с ног на голову мифология гуцулов, так и священные песни болгарских алевитов уходят корнями в глубокие и запрещенные религиозные эксперименты. Алевиты могут проследить свои верования до мессианских проповедников XV века, которые учили, что между христианами и мусульманами нет большой разницы и что вся собственность должна быть общей. Эти пророки практиковали то, что проповедовали, подстрекая к восстаниям против османского владычества, за что они и были казнены вместе со своими последователями, в то время как оставшиеся верующие бежали в подполье.

Аналогичным образом, большая часть непристойной космологии гуцулов берет свое начало в учениях ныне вымершей гностической секты под названием богомилы. Богомилы были дуалистами: они верили, что Вселенная разделена на две конкурирующие сферы, добрую и злую. Мир добра был нематериальным и неосязаемым. Это был мир духа, созданный и управляемый великодушным Богом, ожидающим в раю благословенные души после смерти тел. Мир материи, напротив, был владением зла. Он был создан как ловушка соперником Бога, демиургом по имени Сатанаил. Он создал все, что мы видим, к чему прикасаемся, что пробуем на вкус и обоняем, чтобы держать нас в заключении вселенной грязи, смерти и тьмы и как можно дальше от другого мира света, благодати и вечности.

В соответствии с этим взглядом на резко раздвоенный космос духовная практика богомилов состояла в том, чтобы дистанцироваться от материального мира и приблизиться к духовному. Они избегали мяса, брака и вина. Благодаря воздержанию и молитве их лидеры научились подниматься из грязного болота этого мира. Их последователи верили, что они смогут и их вытащить за собой.

Откуда же взялись эти странные верования? Они, по-видимому, прибыли в Восточную Европу в Х веке, принесенные туда армянскими еретиками, которых император Византии изгнал с их родины и сослал на далекие северные границы империи. В сегодняшних Болгарии и Македонии они вдохновили славянского проповедника по имени Богомил, или «Возлюбленный Божий», чье имя в конечном итоге стало использоваться для обозначения движения в целом.

С самого начала богомилы были не в ладах с официальной церковью. Они отреклись от таинств и возненавидели крест, который считали орудием пыток. Их учение также включало элемент социальной революции. По словам одного византийского церковника, который хорошо их знал, богомилы учили свой народ «поносить богатых» и «ненавидеть царя». Как и следовало ожидать, такая позиция не снискала им расположения сильных мира сего. Преследуемые в Болгарии, богомилы нашли убежище в Константинополе. Та м их начали сжигать за ересь, и они рассеялись по Балканам. Единственным местом, где они, похоже, нашли более-менее постоянный дом, – стала Босния. Но, как и все, что связано с богомилами, правда окутана тайной.

Богомилы не оставили после себя никаких письменных памятников – все они были уничтожены их преследователями. Таким образом, практически все, что мы знаем о них и их верованиях, исходит из уст их врагов. Во время раскопок средневекового русского города Новгорода археологи нашли деревянную табличку с фрагментами богомильского текста. Она свидетельствует, что к 1000 году миссионеры-богомилы работали вдали от своей болгарской родины. К сожалению, в табличке мало что сохранилось из фактического содержания их учений.

Если мы мало знаем о жизни богомилов, то едва ли больше знаем о королевстве Босния, одном из наименее документированных государств средневековой Европы. Те м не менее мы можем с некоторой уверенностью сказать, что между XIII и XV веками боснийская церковь периодически находилась в состоянии раскола с Римом. В отличие от болгар, которые приняли духовный сан из Византии, боснийцы номинально были католиками. Многие полагают, что причина заключалась в том, что церковь в значительной степени находилась в руках богомилов. Некоторые думают, что именно поэтому в Боснии ислам приняли больше христиан, чем почти в любой другой части Балкан, – их приверженность церкви уже была номинальной.

В то время как степень отклонения боснийской церкви от ортодоксии остается предметом дискуссий, идея богомильского прошлого стала неотъемлемой частью того, что значит быть боснийцем. Она находит свое наиболее яркое выражение в монументальном надгробии под названием stecak. Высокогорный карстовый ландшафт Боснии и особенно Герцеговины усеян тысячами таких загадочных памятников. Сделанные из белого известняка, бледного, как лунный свет, они были украшены разнообразными орнаментами, включая животных, танцоров, спирали, солнечные диски и звезды, значение которых остается неясным. Они являются частью исчезнувшего наследия богомилов, говорящих с нами на протяжении веков на языке, который мы больше не понимаем.

Богомилы послужили мощным источником идентичности для боснийцев именно по причине того, что сильно отличались от выходцев из остальной части Европы. То же самое можно сказать о гуситах в Чешских землях. Как и богомилы, гуситы получили свое название от своего основателя Яна Гуса. Гу с был священником, он родился в 1372 году в бедной семье в Богемии, быстро поднялся по служебной лестнице и стал ректором Пражского университета. Та м он проповедовал против жадности епископов и безумной жажды власти пап. Он хотел положить конец финансовой коррупции церкви и сделать ее более демократичной, позволив мирянам причащаться хлебом и вином и поощряя людей читать Библию на родном языке.

За столетие до Лютера Гу с призывал к основательной реформе церкви. Если бы он, подобно Лютеру, жил в эпоху печатного станка, он, возможно, преуспел бы. Вместо этого его убрали. В 1415 году Гуса заманили на церковный собор обещанием мирной беседы, затем осудили как еретика и сожгли на костре в бумажной короне, предназначенной для ересиархов. Чтобы помешать охотникам за реликвиями, прах Гуса был сброшен в Рейн. Но этим не закончилась история его движения. Через несколько лет после его казни его последователи восстали против своего сюзерена, императора Священной Римской империи Сигизмунда, и отразили не менее пяти крестовых походов, посланных папой римским для их подавления. Хотя гуситы в конечном счете были вынуждены пойти на доктринальный компромисс, даже сто лет спустя они все еще доминировали в чешской церкви.

Со временем религиозное восстание гуситов было переосмыслено и получило статус истории этнической вражды между чехами и немцами. Этот конфликт, а также настойчивое продвижение и реформирование чешского языка Гусом (именно он изобрел перевернутый циркумфлекс hacek, освободив таким образом чешский язык от тираничной нелогичности польской орфографии), сделали гуситов кумирами последующих поколений националистов. Сегодня целые районы Праги названы в честь гуситских военачальников. Но за пределами чешских земель более поздний эпизод в истории города оказал гораздо большее влияние на народную память, породив легенду о «Волшебной Праге».

Примерно в 1600 году Прага была центром оккультного мира.
Прага была для каждого химика, фокусника и начинающего волшебника на континенте чем-то вроде того, чем Лондон для начинающих драматургов или Рим для церковников. Этому во многом поспособствовали воля и эксцентричные привычки одного человека, императора Священной Римской империи Габсбургов и короля Богемии, Рудольфа II.

Рудольф был искателем. Он жаждал тайных знаний и был очарован герметизмом, астрологией и каббалой. Известно, что он встречался с раввином Иегудой Лоу, легендарным создателем Пражского Голема, для продолжительной (и тайной) дискуссии. Однако самой большой страстью Рудольфа была алхимия, которую он любил не столько за то, что она сулила несметные богатства или золото, сколько за возможность присоединиться к малочисленному братству духовно избранных.

Многие задавались вопросом, что лежало в основе склонности Рудольфа к тайнам. Некоторые предполагали, что так он пытался замаскировать свою беспомощность. Теоретически Рудольф был всемогущ, но на самом деле эта власть была в значительной степени иллюзией. Его должность давала ему значимость и достоинство, но мало реального влияния. Он был со всех сторон оплетен паутиной обычного законодательства, привилегий и прецедентов. Каждое предполагаемое действие или реформа наталкивались на возражения со стороны бесчисленных сословий и советов империи.

Неспособность Рудольфа к активным действиям усугублялась его характером. Рыжеволосый, с пухлыми щеками херувима и подбородком-фонариком на портретах он выглядит именно таким: жизнерадостным олимпийцем, каким его рисовали придворные художники. Но если выглядел Рудольф как Арес или Вертумнус, его разумом управлял Сатурн. Меланхолия управляла его жизнью. Рудольф был склонен к депрессиям, возможно, страдал маниакальным синдромом. Он громогласно ругался на своих слуг и во всеуслышание заявлял, что хочет умереть. Его встревоженные советники дипломатично докладывали, что он, возможно, «в некоторой степени» одержим демонами. Папа рекомендовал схватить всех причастных ведьм, но таковых не нашлось.

Вместо этого с возрастом паранойя Рудольфа только усугублялась, он жил в убеждении, что его окружают враги. Он был уверен, что его братья замышляют против него заговор (что так и было). Его подданные, казалось, были настроены к нему ненамного лучше. На руку не играло и то, что Рудольф был надменным и тонкокожим. Например, в 1578 году, после того как жители Вены взбунтовались и облили молоком его королевских телохранителей, он перенес столицу империи в Прагу. Надежно укрывшись в своем огромном дворце в Пражском граде, он всецело отдался агорафобии. Шли годы, в течение которых он ни разу не показал свое лицо внешнему миру.

Опасаясь выходить за пределы своего дворца, Рудольф перенес мир к себе внутрь. Он был ненасытным коллекционером. Чем экзотичнее или причудливее была вещь, тем больше он ее желал. Он приобретал диковины со всех уголков земного шара: японские лаковые ширмы, головные уборы ацтеков, гигантские морские кокосы из Индии и драгоценные чаши из рога носорога. Его коллекция варьировалась от якобы исторических предметов, таких как шапка короля Пржемысла и гвозди из Ноева ковчега, до чисто магических, таких как перья феникса, когти саламандры и золотой колокольчик для вызова мертвых душ. У него был корень мандрагоры в форме Иисуса Христа и рог единорога (на самом деле бивень нарвала). У Рудольфа даже был демон, хранившийся под стеклом. Он стоял в стеклянной витрине рядом с вазой, которую он считал Святым Граалем.

Рудольф любил и живых животных. У него были специальные агенты за границей, в обязанности которых входило присылать ему любое удивительное существо, прибывающее в порты Испании или Фландрии. Среди прочего они передали Рудольфу дронта и казуара, портреты которых он заказал своими любимым художникам. После позирования они отправились жить в его частный зверинец, где также содержались зубры, бизоны и кабаны. Из всех питомцев любимцем Рудольфа был лев по имени Мохаммед, подарок османского султана Сулеймана Великолепного. Он попросил своего придворного астролога Тихо Браге рассчитать их гороскопы – собственный и зверя. Браге предсказал Рудольфу, что, когда Мохаммед умрет, правитель вскоре последует за ним.

Браге завоевал расположение Рудольфа благодаря своим навыкам астролога. Со временем великий датский астроном стал одним из самых доверенных советников императора. Браге лечил недуги императора алхимическими настойками и советовал ему, кого назначать на различные должности, а также когда и как вести войну против турок. При проведении расчетов Браге помогал его коллега Иоганн Кеплер. В тот момент Кеплер, возможно, величайший математический ум Европы, использовал астрономические наблюдения Браге, чтобы открыть принципы, лежащие в основе эллиптического движения планет, то есть совершить один из величайших скачков вперед в истории астрономии.

Кеплер и Браге входили в широкое сообщество ученых и вольнодумцев, собравшихся при дворе Рудольфа в Праге. Некоторые из них были учеными-магами, например польский металлург Михаэль Сендивогиус, который, возможно, первым открыл кислород (хотя он скрывал свое открытие под таким количеством алхимического жаргона, что трудно сказать наверняка), и англичанин Джон Ди, великий математик и специалист по навигации, который также был убежден, что может разговаривать с ангелами с помощью волшебного зеркала. Среди них были радикальные теологи, которые действовали на самых дальних границах допустимых религиозных исследований, – Джордано Бруно, мечтавший о бесконечности миров, Франческо Пуччи, который хотел основать заочное общество ученых мужей, действующих от имени универсальной истины, независимо от конфессии или вероисповедания.

В это эксцентричное сообщество входили и несколько откровенных мошенников, людей, которые мотались по Европе, притворяясь, что у них есть рецепт изготовления золота или создания вечного двигателя. Предводителем этих шарлатанов был Эдвард Келли, карманник, которому в Англии отрубили уши за подделку документов; затем он неожиданно обрел славу и богатство на службе у Рудольфа. Император был в восторге от его притязаний на обладание формулой философского камня. Чтобы получить его, Рудольф произвел Келли в рыцари, а позже и в бароны. Но когда он не получил взамен желанной формулы, Рудольф приказал бросить Келли в одну из тюрем своего замка, где тот и умер, сломав ногу при неудачном побеге.

Фигуры, собравшиеся в Праге Рудольфа, – от обманщиков до гениев – как будто высмеивают наше современное разделение между наукой, гуманизмом и магией. Эти различия едва ли имели значение в то время: в эпоху, предшествовавшую открытию гравитации или электрона, Вселенная, казалось, удерживалась вместе переплетением мистических струн. Закономерности сходства, метафоры и визуальные рифмы имели такое же значение, как математические законы, а то и большее. В этом мире форма снежинки имела такое же отношение к функционированию космоса, как и появление доселе неизвестной звезды.

Звезда Праги как центра европейской учености вспыхнула и погасла слишком быстро. В 1611 году братья Рудольфа отобрали у него корону. Год спустя он умер, причем через три дня после льва Мохаммеда, таким образом подтвердив правдивость предсказания Браге. Преемники Рудольфа если и были менее обременены физическими и психическими недугами, то, к сожалению, они также оказались религиозными фанатиками, которые помогли развязать Тридцатилетнюю войну, самый разрушительный конфликт в истории Европы вплоть до Второй мировой войны, три столетия спустя. Длившаяся с 1618 по 1648 год война практически свела на нет достижения недолговечного Ренессанса короля Рудольфа.

Наследие «Волшебной Праги» продолжало существовать во множестве воплощений. До того как ее земли были полностью поглощены соседними империями в XVIII и XIX веках, Восточная Европа представляла собой административное лоскутное одеяло из пересекающихся княжеств и герцогских поместий. В этой мозаике микрогосударств местные правители и могущественные дворяне обладали широкими полномочиями для проведения собственной религиозной политики и политики покровительства. Столь же увлеченные алхимией и оккультизмом, как Рудольф, они создали созвездие «миниатюрных Праг», разбросанных по дуге от Богемии до Трансильвании.

В Тршебони, на Чешских землях, невероятно богатый клан Рож мберков, например, параллельно с дворцом Рудольфа содержал собственный алхимический двор и принимал у себя многих из тех же странствующих алхимиков. Один из таких посетителей, польский дворянин Ольбрахт Ласки, был адептом, который беседовал с королевой Елизаветой I на латыни и привез с собой в Польшу Джона Ди и Эдварда Келли. Искатель запретной мудрости Ласки был не в меньшей степени интриганом и проходимцем – его попытка захватить трон Молдовы привела к гибели казацкого предводителя Дмитрия Вишневецкого, известного героя народных песен. Ласки финансировал свои приключения частично за счет кражи приданого своей жены. Посетители его замка в очаровательном словацком городке Кежмарок, расположенном у самого подножия заснеженных Татр, могут увидеть как место, где он проводил свои алхимические эксперименты, так и башню, в которой он держал в заточении свою жену.

Немного восточнее Кежмарока могущественная семья Ракоци – в свое время не менее кровожадная, чем Ласки, – создала островок спокойствия и учености в пределах своих владений на севере Венгрии. В одни из самых неспокойных лет XVII века город Шарошпатак стал надежным убежищем для гуманистов и религиозных изгнанников различных мастей. В 1650 году великий чешский философ и «энциклопедический реформатор разума» Иоанн Амос Коменский возглавил Шарошпатакский протестантский колледж. Его ученики разыгрывали пьесы на латыни во внутреннем дворе замка Ракоци, великолепного сооружения эпохи Возрождения, потрясающе обрамленного коническими холмами Токая, покрытыми виноградниками с одной стороны и мутными водами реки Бодрог – с другой.

Несмотря на то что могущественная семья Радзивиллов – самых богатых и влиятельных землевладельцев во всей Польше-Литве – была зажата между поляками-католиками с одной стороны и православными белорусами – с другой, она приняла некоторые из наиболее радикальных направлений протестантской Реформации. В начале XVII века их частный город Кедайняй стал домом для кальвинистов, христиан-гебраистов и членов менее известных сект, таких как ариане и социниане.

Социниане были одними из первых, кто выступил в защиту прав лиц, отказывающихся от военной службы по соображениям совести, и предложил всеобъемлющую свободу вероисповедания. Изгнанные из Западной Европы за свои убеждения, социниане нашли безопасную гавань на ее окраинах – в Литве и Трансильвании. Какое-то время эти отдаленные территории в плане богатства идей и конкурирующих интеллектуальных течений соперничали с такими космополитическими городами, как Лондон и Амстердам.

Этому моменту бодрящего плюрализма не суждено было продлиться долго. Война и чума неизбежно взяли свое, как и неустанное продвижение католической контрреформации. К началу XVIII века все Радзивиллы перешли в католичество, и их интеллектуальная предприимчивость пошла на убыль по мере того, как росла их приверженность православию. Тем не менее мечта о Волшебной Праге не исчезла полностью. Иероним Флориан Радзивилл, который в 1740-х годах завладел фамильным замком в Бяла-Подляске на востоке Польши, подражал Рудольфу по крайней мере в одном отношении – у него был прекрасный кабинет чудес, в котором, среди прочих диковинок, хранились египетская мумия, несколько райских птиц (и то и другое – любимое Рудольфом) и корень мандрагоры в форме святого Онуфрия. У него также обретались мертвый василиск и сорок живых медведей.

Иероним, по слухам, – внебрачный сын Петра Великого, а на портретах скорее кокер-спаниель, просунувший голову сквозь ткань, прикрывающую портрет Людовика XV. Возможно, во мне говорит обида: он отказал одному из моих предков в должности управляющего замком Биржай. Хотя его коллекции были обширными, в остальном Иероним не соответствовал образу просвещенного жителя предыдущих столетий. Он вошел в анналы главным образом как садист и тупица, его главными занятиями были охота и организация кровавых инсценированных сражений с участием своей личной армии из шести тысяч человек. Он также был большим любителем балета.

Двоюродный брат Иеронима, Марцин Миколай Радзивилл, обладал более широкими вкусами. В частных лабораториях в своем поместье в Беларуси Марцин продолжил поиски философского камня, начатые Габсбургами. Ему также нравилось окружать себя образованными евреями, он соблюдал шаббат и ел кошерную пищу. На мгновение Марцину могло показаться, что он вот-вот положит начало новому моменту межрелигиозной гармонии. К сожалению, он был совершенно сумасшедшим преступником и маньяком, который похищал десятки несовершеннолетних девочек и ради забавы грабил кареты. Когда подданные пожаловались Иерониму, его двоюродный брат арестовал его и объявил недееспособным. Последние три десятилетия своей жизни Марцин гнил в специально построенной темнице в Слуцке, поскольку единственным законом, который уважали Радзивиллы, был тот, который они написали сами.

Пример Радзивиллов указывает на ограниченность культуры, основанной на дворянском покровительстве. Психические болезни часто наблюдались у представителей их класса. Запертые в огромных поместьях, окруженные лесами, отрезанные от более широких европейских течений, не стесненные ни долгом, ни страстью, они слушали клавесинную музыку, играли в солдат и постепенно сходили с ума. Но если старая программа всеобщих реформ Рудольфа села на мель из-за меняющейся политики и изменчивых баронских прихотей, алхимия оказалась на удивление долговечной. Золото всегда было востребовано, и алхимия – теперь уже не духовный поиск, а поиск способа производства золота путем трансмутации – сулила быстрый способ его получения.

На протяжении XVII и XVIII веков королевские покровители, надеясь быстро поправить свои хронически истощенные финансы, оказывали благосклонность таким сомнительным персонажам, как «доктор Дж. Фортонио», метко прозванный бароном фон Хаос, которого поставили во главе королевского монетного двора Габсбургов и который быстро присвоил его. Алхимия пользовалась популярностью среди гораздо более широких социальных слоев. В 1785 году в Варшаве официально проживало не менее двух тысяч алхимиков, и это только постоянных жителей города.

В последние десятилетия XVIII века – последние годы независимости Польши – все самые известные маги Европы проходили через Варшаву. Граф Калиостро, по слухам бессмертный, поразил польского короля своей техникой изготовления серебра из ртути. Казанова, венецианский авантюрист, известный как величайший любовник своего века, также проезжал через Варшаву, где проводил время, демонстрируя свой метод «улучшения драгоценных камней» и другие алхимические навыки.

Эти люди составляли обширный пласт, названный историком Павлом Мацейко «неформальной общеевропейской гильдией странствующих шарлатанов». Они присутствовали при каждом королевском дворе Европы, выпрашивая чеки, меняя любовниц и жульничая в карты. Они мнили себя экзотическими принцами, счастливцами, открывшими секрет вечной молодости, или посвященными какой-нибудь мистической секты. Они хвастались своей дружбой с богатейшими герцогинями Франции и самыми красивыми оперными певицами Италии. У каждого из них был секретный способ никогда не проигрывать в карты. Но только один из них утверждал, что он мессия.

Якоб Франк, которого помнят как одного из величайших еретиков и богохульников в еврейской истории, родился в 1726 году в деревне Королувка, на территории нынешней Юго-Западной Украины – тогда это была отдаленная провинция Речи Посполитой, недалеко от границы с Османской империей. Отец Франка часто ездил туда торговать драгоценными камнями и тканями, поэтому Франк рос по обе стороны османско-христианской границы, постоянно перемещаясь между ее великими городами: Черновицем, Смирной, Бухарестом, Софией и Константинополем.

В какой-то момент своих путешествий на юг отец Франка стал саббатеанином, или последователем Саббатая Цеви (Шабтай Цви, Шаббетай Чеви), турецкого еврея, чьи заявления о том, что он мессия, взбудоражили весь еврейский мир середины XVII века. Недолгое пребывание Цеви в качестве правителя закончилось его обращением в ислам в 1666 году. Однако долгое время спустя многие в ближайшем окружении Цеви и за его пределами продолжали верить, что он избранник Бога. В османских землях эти последователи внешне притворялись мусульманами, но продолжали почитать своего лидера и тайно практиковать еврейские обычаи. Они стали известны как «донме», что по-турецки означает «отступник» или «перебежчик». Наибольшее число «донме» проживало в греческом городе Салоники.

В какой-то момент своей юности Якоб Франк отправился туда и вступил в контакт с уцелевшей ячейкой ближайших последователей Саббатая. Он женился на дочери одного из их лидеров. Вскоре он заявил, что является преемником одного из ведущих пророков Цеви. Он начал преподавать каббалу и возродил некоторые из наиболее противоречивых учений Саббатая Цеви, в частности, его антиномизм, или идею о том, что искупление заключается не в следовании религиозному закону, а в его нарушении.

«Грешите! Грешите, чтобы Бог простил вас!» Франк привез это явно трансгрессивное послание обратно в Польшу, где все еще тайно практиковали разрозненные группы последователей Саббатая. Франк выдвинул себя в качестве их лидера. Его уверенность и обаяние придали смелости еретикам. После девяноста лет необходимости скрываться они вышли из тени. В 1756 году в маленьком польском городке Ланцкороне они устроили танцы: мужчины и женщины праздновали вместе, некоторые без одежды. Конечно, они веселились ночью, за закрытыми дверями, но их обнаружили. Местный раввин донес на них мэру-христианину и всю группу последователей Франка арестовали. На допросе они показали, что при ехали из Львова и направлялись в Салоники, чтобы засвидетельствовать свое почтение могиле своего учителя Саббатая Цеви.

Бесплатный фрагмент закончился.