Читать книгу: «Царь, царевич, сапожник, бунтарь»

Name: Царь, царевич, сапожник, бунтарь
Author: Яков Шехтер
ISBN: 978-5-389-31783-3

Яков Шехтер

Шрифт:

Памяти моей матери, Ирины Давидовны Кравчик

Оформление обложки: Студия графического дизайна FOLD & SPINE

Издание подготовлено при участии Литературного агентства «Флобериум»

АЗБУКА^®

Глава первая
Бирзула и ее обитатели

– Гирш, перестань пялиться в окно! – Голос меламеда дрожал от возмущения. – Ну что ты там заметил? Неужели обнаружил что-то новое?

Гирш шмыгнул носом и пожал плечами. Разве он мог сказать меламеду, что клубы паровозного дыма, поднимающиеся над вокзалом Бирзулы, пробуждают в нем мечты о будущем? И какие мечты! Похожие на сладкие сны, на несбыточные призраки. Впрочем, призраки и без того всегда были с ним – тени матери и отца постоянно сопровождали Гирша.

– Ну-ка повтори то, что я сейчас сказал, – грозно велел меламед.

– У всякой вещи есть внешняя оболочка и заполняющая ее суть, – забубнил Гирш. Прекрасная память позволяла ему запоминать все, что говорил меламед, даже если внимание было поглощено чем-либо иным. – Наполнение – это свет Всевышнего, дарующий жизненность всему сущему. Бывает, что связь со Всевышним нарушается и вещь падает вниз.

– Что значит нарушается, как падает и куда вниз? – более мягким тоном уточнил меламед.

– Это похоже на буквы в слове, – заученно забубнил дальше Гирш. – Если все буквы стоят на своих местах, то смысл слова понятен. Если их переставить в случайном порядке, то буквы, то есть оболочка, останутся прежними, но смысл, то есть жизненность, пропадет. Нарушение связи со Всевышним и есть потери жизненности и падение. Чем дальше от Бога, тем ниже падение. Чтобы вернуть жизненность, надо восстановить первоначальный порядок букв. В том и состоит работа человека на земле, реб Зисл. Так вы нас учили.

– Говоришь правильно, – недовольно произнес меламед. – Только смысл сказанного от тебя ускользает. Ты просто бубнишь по памяти.

Он вытащил из внутреннего кармана изрядно потертого лапсердака табакерку и стал подцеплять крышку желтым ногтем. Меламед реб Зисл, в юности видный мужчина, с годами сник и скукожился. Его лицо напоминало печеное яблоко, ярко-голубые когда-то глаза выцвели и стали цвета наволочки, пересиненной нерадивой хозяйкой. Борода поредела, от зубов остались лишь тройка самых крепких. Реб Зисл без конца припадал к табакерке с нюхательным табаком и запихивал его в нос с тщательностью и радением больного, принимающего спасительное лекарство. К нюхательному табаку меламед пристрастился по той простой причине, что курение по субботам запрещено, а нюхать – всегда пожалуйста.

Не он один был слаб на понюшку, многие евреи Бирзулы не мыслили и часа без основательной заправки носа. Считалось, будто табак очищает дыхательные органы, помогает от насморка и способствует быстрому выздоровлению от простуды и других болезней. Ну и, кроме того, доставляет немалое удовольствие, на которое так скудна жизнь в Бирзуле.

По субботам евреи в синагоге угощали друг друга из личных табакерок. Они представляли собой что-то вроде визитной карточки. Возьмешь в руки – и сразу понятно, каков хозяин.

Были дорогие табакерки с золотыми крышками и монограммами владельцев – гравированными, вытесненными, а то и литыми. Были серебряные, с затейливым рисунком, с тонким, напоминающим скань, узором из проволочек. Были деревянные, с выжженными узорами – в основном магендовидом или профилем иерусалимской башни Давида.

Стоит ли говорить, что меламед пользовался самой обыкновенной берестяной табакеркой. Он считал себя хабадником и юность провел в Любавичах, усваивая премудрости хасидизма. Зисл много раз видел Ребе, таял от восторга на его уроках, молился с ним в одной синагоге. И когда Ребе послал его в Бирзулу учить еврейских детей, он воспринял это как миссию, как высокое предназначение, указанное цадиком.

Восторги юности похожи на цветы. Они прекрасны, радуют глаза и ласкают обоняние, но мгновенно никнут под дуновением холодных ветров. С годами угас восторг, ушло радостное биение сердца, выполнение миссии превратилось в добывание куска хлеба. Скудного и горького хлеба меламеда.

Преподавание детям основ хасидизма было тем немногим, что пережило морозы суровой жизни. Через хейдер реб Зисла прошли сотни мальчишек, и он безошибочно мог определить, из кого выйдет толк, а кого надо отдавать в ученики к портному, сапожнику, столяру или булочнику. Благодаря прекрасной памяти Гиршу удалось долго водить за нос не только попечителей, но и многоопытного меламеда. Теперь, похоже, время разбрасывать камни подошло к концу.

– Тебя считают хорошим учеником, – печально, но весьма решительно произнес реб Зисл, – однако меня не проведешь. Ты не только не хороший, ты вообще не ученик. Тебе давно наскучила учеба, мысли твои заняты посторонним. Я буду вынужден поговорить сегодня с твоим опекуном. Насколько я вижу, тебе нет смысла оставаться в хейдере.

Меламед замолк и перевел взыскующий взор на Гирша. Меламед ожидал, что тот начнет возмущаться, станет оправдываться, умолять не выгонять его, возможно заплачет или хотя бы всхлипнет от горестного известия, но Гирш лишь снова пожал плечами. Ему было все равно.

Щуплый, ушастый, с несоразмерно большой головой, мелкими зубами и цепким взглядом черных глаз из-под всегда насупленных бровей, Гирш был откровенно некрасив. Бывает, что щедрость материнской любви сглаживает острые углы уродства и придает миловидность даже отталкивающим чертам. Но этой любви Гирш был лишен.

Он осиротел в шесть лет – его отец, мелкий разносчик на узловой станции, угодил под поезд, а мать через месяц умерла от горя. Легла вместе с маленьким сыном спать и не проснулась. Холод внезапно отяжелевшего материнского тела навсегда вошел в сердце мальчика.

Гиршу постоянно было холодно. Возможно, попади он к другим любящим людям, этот холод бы ушел или стал не столь пронизывающим. Но близких родственников у матери не оказалось, а братья отца разъехались по белу свету кто куда, ищи-свищи. Община взяла на себя заботы о сироте. Он получал свою порцию похлебки, сносную одежку и обучение в хейдере.

Но любить его никто не любил. Тяжело любить чужого уродца. А Гирш… Гирш не мог выговорить слова «мама» и «папа», его рот словно заклепали намертво, а горло пережали.

– Способностей на тебя Всевышний не пожалел, только они тебе как корове седло, – продолжил меламед, рассчитывая, что нерадивый ученик сломается и начнет вымаливать прощение. – Сколько языков ты знаешь?

– Идиш, иврит, арамейский, русский, украинский, – ответил Гирш.

– Видишь, есть у тебя способности! – торжествующе воскликнул меламед. – Только на что ты их тратишь? Твоя голова вместо учебы заполнена паровозным дымом.

Гирш молчал. Реб Зисл был прав по всем пунктам.

Для души и ради отдыха Гирш ходил на железнодорожную станцию. А на что, кроме поездов, смотреть в Бирзуле? На кирпичный завод, четыре лавки и корчму? Сколько раз можно озирать паровую мельницу или спасаться от пришлых, собиравшихся в Бирзуле в надежде найти работу? В ожидании найма те жили под открытым небом, ели кто что мог, а потом разбредались по окрестным деревням выполнять за гроши любую работу.

Ох и натерпелся от них Гирш! Его невзрачный вид словно притягивал желающих отвести душу. И грабили его пришлые, отбирая все, включая одежду, и лупцевали, пользуясь тем, что он не умел дать сдачи. Били не со зла, а просто так, для забавы, найдя того, кто слабее и беззащитнее. А уж дразнили жидом пархатым и плевали в лицо – без счета. Гирш убегал от них, завидев издалека, но они таскались по всей Бирзуле, и ему иногда доводилось попадать к ним в лапы.

Жалобы городовому мало помогали, тот выслушивал попечителей, принимал подношение и отправлялся наводить порядок зуботычинами и оплеухами. Способ весьма действенный, и пару недель Гирш чувствовал себя спокойно. Но потом избитые пришлые и те, кто был свидетелем избиения и знал, из-за кого осерчал городовой, исчезали, то ли найдя работу, то ли отправившись на ее поиски, и на их месте оказывались новые.

Как-то раз после очередной затрещины Гирш утащил из кухни небольшой, но остро заточенный ножик для разделки мяса и стал носить его в кармане. Случай не замедлил представиться. Пришлый вынырнул из-за угла, когда Гирш возвращался из хейдера, и ленивым движением сорвал с него шапку.

– И спинжак сымай, и сапоги, – велел хлипкий мужичонка, ростом немногим выше Гирша. Он был уверен в своей безнаказанности, небрежно покручивая на пальце шапчонку уродливого жиденка.

Гирш засунул руку в карман, крепко сжал рукоятку и, вытащив нож, всадил его в плечо мужичонки. Кровь брызнула, попав пришлому в лицо. Он уронил шапку, зажмурился, схватился за рану и заорал дурным голосом. Гирш подхватил шапку и помчался домой.

Он не высовывал нос до следующего утра, в страхе ожидая то ли городового, то ли мужичонку с другими пришлыми. Но никто не пришел. И утром по дороге в хейдер было тихо. Гирш еще несколько дней носил нож в кармане, но больше никто к нему не приставал. Пришлых не убавилось, но они перестали его замечать. Ударом ножа он словно отогнал от себя облако, притягивающее к нему желающих позабавиться.

На станцию пришлых не пускали, там было чисто, спокойно и главное – интересно. Гирш наблюдал за поездами так, как театралы наблюдают премьеру спектакля. Их прибытие и отправление вызывали у него приливы радости. Прокрутка красных колес, клубы пара, мощные очертания черных корпусов паровозов, увенчанных, словно короной, дымящейся трубой, веселое мелькание голубых и зеленых пассажирских вагонов с ласково светящимися желтыми окошками пробуждали мечты и будили воображение.

Гирш точно знал: как только он сможет – уедет из Бирзулы. Провести жизнь, уткнувшись в книгу, представлялось ему самым большим наказанием. Поэтому ему нечего было сказать меламеду

– Хорошо, – вздохнул реб Зисл. – Собирай вещи и отправляйся домой. Завтра можешь не приходить, твоя учеба закончилась.

Через день Гирша определили к сапожнику. Начав работу подмастерьем в четырнадцать лет, к семнадцати он умел чинить все – тачать мужские сапоги, женские высокие ботинки на шнуровке, туфли и легкие летние сандалии. Сапожник, реб Залмен, не мог нахвалиться.

– Хорошие у тебя руки, Гершеле. Ловкие пальцы, точный глаз. Если пойдешь дальше по сапожной части, станешь большим мастером.

У самого реб Залмена пальцы походили на толстые недоваренные сосиски, а цвет лица был как у непропеченного хлеба. Части его тела напоминали Гиршу разные блюда. Наверное, потому, что все годы работы у сапожника он ходил голодным. Харчи подмастерья были составной частью обучения, и на них Ента, жена реб Залмена, основательно экономила.

Жил Гирш тоже у реб Залмена, в сарайчике, примыкавшем к избе, поскольку негоже юноше спать в одном доме с двумя молодыми девушками. Достоинствами сарайчика были отдельный вход и стенка, примыкающая к печке. Предыдущий хозяин избы выращивал телят, поэтому в сарайчике должно было быть тепло.

– Так по какой еще части мне идти, реб Залмен? – отговаривался Гирш, с теплом вспоминая о мешочке под половицей, куда он потихоньку откладывал монеты. До восемнадцати лет получить в мещанской управе Бирзулы паспортную книжку можно было только за большую взятку. Поэтому оставалось ждать и копить деньги, на которые – эх! – он купит билет на поезд и уедет в большой город.

С накоплением шло туго, реб Залмен хоть и хвалил Гирша вне всякой меры, но жалованье сверх оговоренного вначале ни на копейку не набавлял. Оно и понятно, две дочки на выданье, и не такие красавицы, чтобы рвали из рук даже с малым приданым.

Старшую, Тирцу, реб Залмен хотел отдать за Гирша. Подкатывал к нему не раз и не два, сначала издалека, а потом прямо в лоб. Гирш отвечал уклончиво, хотя Тирца ему нравилась. И смуглая кожа, и острые черты, и торчащие ушки, и быстрый промельк доверчивых и одновременно слегка плутоватых глаз. В общем-то ничего особенного, девушка как девушка, не красавица и не уродка, но для его, Гирша, глаз – вполне симпатичная. Из таких получаются хорошие жены. Только куда ему сейчас жена, когда весь он устремлен в прекрасное будущее и не знает, куда занесет его судьба?

Жениться на Тирце означало навсегда осесть в Бирзуле, работать вместе с тестем, пока тот в состоянии держать в руках молоток и дратву, а потом продолжать уже самостоятельно. Тирца будет вести хозяйство и рожать детей, время потечет, разграфленное субботами на ровные столбики недель, месяцев, лет.

Ни за что! Он должен увидеть мир, большие города, должен услышать, как говорят на английском языке. Этот язык стал страстью Гирша, его болезненно расчесанным укусом, не дающим покоя ни днем ни ночью.

В пятнадцать лет он купил в книжной лавке англо-русский словарь. Обычно он уносил в свою сараюшку книжки о путешествиях или толстые романы в бумажных обложках о приключениях в заморских странах. На чтение он тратил часы перед сном и сжег немало свечей, увлеченно перелистывая страницы до полуночи.

Словарь он купил потому, что отдавали его за гроши. Сын помещика, владельца одного из имений в окрестностях Бирзулы, стрелял в саратовского генерал-губернатора. Студент Московского университета, юрист, револьвера толком в руке держать не умел. Три раза промахнулся с пятидесяти шагов. Его взяли на месте покушения, посадили в крепость, суд приговорил к повешению.

Помещик бросился в Саратов. Бегал по инстанциям, извел кучу денег на подношения жандармам и судейским, плакал на приеме у губернатора. Губернатор написал письмо на высочайшее имя с просьбой помиловать юнца. Николай наложил резолюцию: помиловать, если студент подаст прошение. Студент гордо отказался. Его повесили.

Отец, обозленный на весь мир, а больше всего на собственного сына, собрал все его вещи и отдал старьевщику. Среди книг оказался англо-русский словарь, никому в Бирзуле не нужный.

Гирш в жизни своей не слышал ни одного английского слова, но польстился на красивый переплет и туман незнакомого языка. Купив словарь за бесценок, он стал перелистывать его ради забавы. Просто было интересно, как по-английски «собака» или «дождь». Слова сами собой входили в его голову. Он придумал игру: открывать книгу наугад и вспоминать попавшееся на глаза слово.

Спустя полгода Гирш знал наизусть почти половину словаря. Он пытался произносить выученное как умел, как понимал. Выходило странно, и не только для его слуха. Если бы Гирша услышал англичанин, он бы решил, что с ним разговаривают на каком-то диалекте идиша.

В той же лавке Гирш обнаружил «Оливера Твиста». Книжка была покрыта пылью и лежала на самой дальней полке. Как она туда попала, никто не знал, включая хозяина лавки. Гирш стер с нее пыль, заплатил сущую безделицу и утащил в свою норку, сгорая от любопытства.

Просидев над первой страницей половину субботы, он пришел сначала в недоумение, а потом в отчаянье. Практически все слова он знал, но никак не мог ухватить смысл. Порядок расположения слов в предложении был совсем иным, не похожим ни на русский, ни на арамейский. Любую фразу можно было истолковать несколькими способами.

К счастью, он вспомнил, что в конце словаря есть небольшая статья по грамматике, на которую до сих пор он не обращал внимания. Стойкое отвращение к любым правилам заставляло его презрительно пропускать эти странички. Теперь же он припал к ним, как путник в пустыне припадает к оазису.

Прошло несколько месяцев, пока Гирш разобрался в том, как нужно читать по-английски. Уложить в голове иной порядок слов в предложении оказалось совсем непростым делом. Он и представить себе не мог, что чтение способно отнимать столько сил. Потратив на бой с книжкой час или полтора, он со вздохом облегчения возвращался к дратве и молотку. С обувью все было просто и понятно.

Постепенно правила отложились в его памяти, и в один из дней, взявшись за чтение, он вдруг поймал себя на том, что прочитал уже три страницы и может почти без труда продвигаться дальше.

«Оливер Твист» произвел на Гирша тяжелое впечатление. Не то чтобы ему было хорошо в Бирзуле, но все-таки жизнь в ней катилась по хорошо накатанной колее и по сравнению с Лондоном казалась куда более спокойной и счастливой. Попасть на его улицы нищим, бесправным и бездомным ему вовсе не улыбалось.

Но описания улиц, накрытых туманом, барж на Темзе и даже грязи в сточных канавах пробудили в нем беспокойство. В Гирше проснулось желание услышать английскую речь и повидать, ну если не Лондон, то хотя бы Одессу. На улицах портового города, несомненно, можно встретить британских моряков.

От Одессы его отделяло несколько часов поездом, но Гирш никак не мог отважиться на поездку. Он родился и вырос в Бирзуле и дальше окрестных деревень никогда не выбирался. Что он будет делать в Одессе, куда пойдет, выйдя из вокзала, где заночует? Посоветоваться было не с кем. Все знакомые Гирша тоже никогда не покидали Бирзулу.

Гремучая смесь нереализованного желания и страха совершить поступок толкала Гирша на обидные размышления.

«Что из тебя получится в итоге? – спрашивал он себя и тут же отвечал: – Да ничего! Держишь в плотно стиснутых зубах сапожные гвоздики, а за ним шесть языков. Ты способен только вколачивать эти гвоздики в подошвы. А все потому, что трус. Трус и неудачник. И место твое за сапожным верстачком. Тут ты и проведешь всю свою жизнь».

Работа приносила хоть временное, но забытье и вместе с ним успокоение. Гирш вгрызался в подошвы, каблуки и стельки с яростью настигшего добычу волка. Реб Залмен не догадывался об истинной причине рьяности подмастерья, ему, честно говоря, не было большого дела до того, что таится в голове Гирша. Людей он рассматривал только с точки зрения полезности.

Как помощник, за гроши выполняющий море работы, Гирш был весьма полезен. Еще более полезным он мог оказаться в роли зятя. А глубже реб Залмен не вникал. Не мог или не хотел, это уже не важно. Учение, во всем своем великолепии, тайнах и глубине, лежало вне его жизни. Со стороны он выглядел простым сапожником, три раза в неделю дремлющим на уроках по Талмуду. На уроки он ходил не по желанию, а лишь потому, что так приучили в детстве. Отец его засыпал на уроках Торы, и дед, и прадед.

Реб Залмен пребывал в полной уверенности, что достойно несет бремя, возложенное на него Всевышним. Такая жизнь представлялась ему простой и честной, а мысли о том, что кому-то она может казаться плоской, он решительно выметал из головы. Сапожник реб Залмен пребывал в святой уверенности, что живет правильно, и намеревался передать эту уверенность, вместе с привычками и заведенным распорядком календаря, дочерям и внукам.

Поначалу реб Залмен поручал Гиршу простую работу: поменять стершиеся набойки, выправить каблук, залатать прохудившуюся подошву. Шло время, и потихоньку он стал перегружать на ученика то, что всегда делал сам. Спустя несколько лет у реб Залмена вдруг образовалось свободное время, он мог уже не давиться во время обеда, а неторопливо опорожнять принесенную женой кастрюльку. А потом, раздув самовар и развернув газету на идиш, минут сорок спокойно изучать новости, запивая ароматным индийским чаем с обязательной долькой лимона.

Заваривать чай Гирш научился у реб Залмена, вот только наслаждаться им в первые годы ученичества удавалось лишь вечером, покончив с основной массой ежедневных заказов. Гирш почти не уходил из мастерской. Дома его не ждала семья, друзьями он не удосужился обзавестись, уроки в синагоге его тоже не привлекали, а чем сидеть в сарайчике, лучше оставаться в мастерской.

С работой было просто: каблуки, подметки, шнурки, гвоздики и дратва безмолвно подчинялись его воле. Ах, если бы и все другое в его жизни так же послушно склонялось перед его желаниями… Но об этом оставалось только мечтать.

Столовался Гирш тоже у реб Залмена. Его жена, экономная Ента, кормила всю семью и заодно подмастерье чрезвычайно скудно. Нет, от голода никто не страдал, но хороший аппетит не покидал их ни на минуту. Кроме субботы: в этот день Ента не экономила, и Гирш отъедался за всю прошедшую неделю и старался наесться на всю будущую.

Получалось плохо, но зато за столом они проводили по несколько часов, потому что семья сапожника отъедалась точно так же. Реб Залмен изрядно украшал эти часы своими рассказами. Говорить он любил и умел, поэтому любой мелкий случай из жизни превращался в увлекательную историю, полную смысла и назидания.

Родился реб Залмен в Вильне и, по его словам, до девятнадцати лет учился в ешиве.

– Наша ешива была в Шнипишкес, районе Вильны, неподалеку от Кальварийского рынка, – рассказывал реб Залмен. – Ай, какие яблоки продавались на этом рынке! Во всем мире не сыскать таких яблок!

– А чем наши плохи? – ревниво возражала уроженка Бирзулы Ента.

– Ваши не плохи, но не идут ни в какое сравнение, – отвечал реб Залмен жене, из-за которой он оставил Вильну и оказался за тысячу верст от родного города.

Соломон, отец Енты, в то время зажиточный торговец зерном, решил добыть себе ученого зятя. И не откуда-нибудь, а из самой Вильны, центра еврейской мудрости.

– Ладно, я – простой еврей, с трудом разбирающий слова молитв, – повторял он жене. – Зато зять у нас будет раввином. И его дети тоже, и после нашей с тобой смерти их поминальные молитвы помогут твоей и моей душе пробиться через закрытые для неучей небесные врата.

– Разбежится ученый парень жениться на нашей Енте, – возражала жена. – Возьмет большой разгон.

– Разбежится, да еще как, – отвечал Соломон, за годы, проведенные в торговле, свято уверовавший, что все на свете можно купить. Ну если не все, то почти все, а уж ученого зятя так запросто.

А Ента, ох, Ента, брюнетка, с пышными вьющимися волосами, большими глазами угольно-черного цвета и ямочками на нежно-розовых щеках. Ее ослепительно белая кожа выглядела бархатистой, в маленьких ушках теплились золотые сережки с блестящими камушками. Одежда сидела на Енте аккуратно и гладко, да так, что при всей скромности фасона, присущего добродетельной дщери Израилевой, не скрывала волнующих форм. В сочетании с солидным приданым Ента должна была сразить наповал любого жениха.

Когда пришло время беспокоиться о поисках достойного претендента в зятья, Соломон без долгих разговоров поехал прямо в Вильну. Узнав в привокзальной синагоге, какое учебное заведение считается самым лучшим, он отправился в Шнипишки и попросил увидеть главу ешивы.

Секретарь, услышав южный диалект идиша и увидев, с какой пышной вульгарностью разодет проситель, холодно осведомился о цели посещения. Соломон почувствовал, что на него смотрят, как на муху в пасхальном бульоне.

Он не ошибся: секретарь намеревался записать адрес незнакомца, уведомить, что его известят о времени визита, и, разумеется, выкинуть адрес, будто муху из бульона, как только этот разряженный павлин выйдет за порог. Но то, что произнес павлин, резко изменило его планы.

– Я хочу сделать пожертвование на ешиву, – солидно произнес Соломон. – Крупное пожертвование.

Соломон не любил расставаться с деньгами, но за хороший товар надо хорошо заплатить. То, что покупается по дешевке, в конечном счете всегда оказывается завалью.

Не без внутренней ухмылки он наблюдал, как на глазах переменилось лицо этого надменного лытвака.

– Глава ешивы сейчас ведет урок, – нормальным голосом произнес секретарь, еще несколько секунд назад не ставивший ни во что незваного посетителя. – Когда он закончит, я передам ему вашу просьбу.

Соломона провели в кабинет главы ешивы и подали чай с медовым пряником.

«Эх, – думал Соломон, не спеша отхлебывая жидкий ешиботний чаек, – жаль, что жена не видит, как начинают свой разбег виленские мудрецы».

Глава ешивы выглядел точно так, как должен был выглядеть глава ешивы: долгополый сюртук, седая борода до пояса, черная шляпа, острый взгляд и вежливая, осторожная речь.

Соломон начал прямо с дела. Вытащив солидную пачку ассигнаций, он положил ее на стол перед главой ешивы.

– Ваше щедрое пожертвование поможет нам поменять лавки в ешиве, – произнес глава ешивы. – Мы давно намеревались купить более широкие и теперь, с вашей помощью, сумеем это сделать.

– А простите, зачем нужны более широкие лавки? – не удержался Соломон.

– Для того, – радушно пояснил глава ешивы, – чтобы ученик, если начнет дремать во время учебы, не уходил в спальную комнату на несколько часов, а ложился прямо на лавке. Спал четверть часа и возвращался к Талмуду. Разумеется, часть заслуг этой непрерывной учебы пойдет и на ваш счет, уважаемый реб?.. – Он вопросительно поднял брови.

– Соломон, – подсказал Соломон.

– Да, на ваш счет и счет вашей семьи. Счет вечный, точный и правильный. Так что вы, дорогой реб Соломон, нашли своим деньгам самое лучшее применение.

– О-о-о! – уважительно протянул Соломон. – Я вижу, что рассказы о вашей ешиве соответствуют действительности. Поэтому у меня есть к вам одна небольшая просьба.

– Пожалуйста, приложу все усилия, – ответил глава ешивы, прекрасно знавший, что за щедрым пожертвованием всегда следует просьба.

– Мне нужен жених для дочери. Моя Ента скромная, набожная девушка. Не красавица, но пригожая собой. Я даю за ней хорошее приданое и обязуюсь содержать ее и мужа, пока тот не закончит учебу на раввина.

– Вам нужен зять-раввин? – осведомился глава ешивы.

– Да! – воскликнул Соломон. – Я понимаю, что на самого лучшего из учеников не могу рассчитывать, но ведь у вас все парни в конце концов становятся раввинами. Так дайте мне одного из них.

– Ешиботник не вещь, которую я могу передать вам по своей воле, – чуть поморщившись, ответил глава ешивы. – Каждый из них достойный молодой человек со своими понятиями о предстоящей ему жизни и своими желаниями. Раввинами из них становятся далеко не все, а лишь те, кто захочет и сумеет сдать экзамены. Но для этого необходимо находиться в ешиве.

– А разве нельзя учиться дома, а в ешиву приезжать только на сдачу экзаменов? – спросил Соломон. И сразу добавил: – Дорога, разумеется, за мой счет.

– А где вы живете? – уточнил раввин.

– В Бирзуле.

– Где это?

– Двести верст до Одессы, сто до Кишинева. У нас большая еврейская община, есть свитки Торы, раввин, резник – все как полагается.

– А ешива у вас есть?

– Увы, – развел руками Соломон. – Увы.

– Я должен подумать, – сказал глава ешивы. – Оставьте секретарю адрес, где вы остановились, и я пошлю за вами, когда найду ответ.

– Я нигде не остановился, – ответил Соломон. – Я пришел к вам прямо с вокзала. Дома у меня осталась куча неотложных дел, поэтому мне бы очень хотелось получить ответ как можно быстрее. Лучше прямо сейчас.

Он перевел глаза на пачку денег, лежавших на столе между ним и главой ешивы. Его взгляд был более чем красноречивым.

– Я должен подумать, – повторил раввин. – Выпейте чаю.

Соломон налил себе полную чашку, взял кусок пряника и принялся с аппетитом закусывать. Он не завтракал в поезде, а в городе от волнения есть не хотелось. Хотелось поскорей добраться до цели. И вот сейчас, когда она достигнута, голод взял свое.

Он даже не представлял, в какие размышления вверг он главу ешивы. Раввин не переносил людей, воображавших, будто все на свете можно купить. Больше всего тому хотелось вернуть этому купчику деньги и отправить восвояси. Но скамейки! Он давно мечтал о широких скамейках, однако вырвать из скудных средств ешивы даже копейку никак не получалось. И вот деньги пришли, лежали на столе, и ради учения Торы он был обязан обуздать свою раздражительность и попробовать отыскать решение.

Разумеется, никто из учеников ешивы не согласится оставить центр Учения и ради сладкого куска отправиться в забытую всеми Бирзулу. Променять святость, наполняющую ешиву от подвала до застрехи, на сытую жизнь, остаться одному и вместо радости учебы в святом братстве вести беседы с самодовольным тестем-купцом? Нет, это не ученики его ешивы. Не лучшие ученики, это точно, но, может быть, кто-то из середняков или слабых ребят, а такие тоже сидят на скамьях ешивы, согласится на такое предложение?

Раввин стал мысленно пересматривать одного за другим учеников и вдруг вздрогнул от пришедшей в голову мысли. Он понял, что знает, как отыскать выход из положения.

Напротив здания ешивы в одном из почерневших от времени и непогоды неказистых деревянных домиков жил сапожник. Семья его по еврейским меркам была крохотной: он, жена да сынишка. В Вильну они приехали откуда-то из Райсина (Белоруссии), поэтому их не окружал обычный веер близких и дальних родственников.

Работал сапожник в теплые дни на крыльце своего домика, а по ненастным – в сараюшке, пристроенной к дому. Ничем особенным он не отличался, самый обыкновенный «а простер ид», простой еврей. Но к Торе относился с величайшим почтением и сапоги ешиботникам чинил бесплатно.

А сапоги у этих парней протирались с невероятной скоростью. И не только сапоги, но и штаны, и капоты, и даже шляпы. Ну казалось бы, от чего им изнашиваться? Чем еще заняты ешиботники, кроме сидения на лавке?! Ладно еще штаны, но как от перелистывания страниц могут прохудиться подошвы сапог?

Объяснили наши мудрецы в трактате «Брохес» Вавилонского Талмуда, что нечистая сила льнет к изучающим Тору, и трется нещадно об их одежду. Черти, вот кто вне всякой разумной меры дырявил сапоги и капоты ешиботников!

Знал об этом сапожник или нет, уже невозможно установить. В одну из летних сухих ночей в Шнипишках занялся пожар. Дул сильный ветер, и пламя моментально переносилось от дома к дому. Выгорело несколько улиц, огонь остановился только перед зданием ешивы, еще раз показав всем, что святость в этом мире не пустой звук.

Дом сапожника сгорел дотла. Он и жена задохнулись во сне и погибли, а их сын, Залмен, каким-то чудом сумел выскочить. Идти ему было некуда, он сидел на крыльце ешивы и дрожал мелкой дрожью, не в силах отвести глаз от пепелища, ставшего могилой его родителей.

Ешиботники накормили его, попытались успокоить. Спустя час Залмен заснул на одной из свободных кроватей, а руководство ешивы стало думать, как поступить.

– Этого парня нам послали с Небес, – заявил один из раввинов-преподавателей. – Идти ему некуда, значит, мы должны сделать из него ешиботника. Хуже или лучше – увидим. Никто не знает, какими талантами Всевышний наделил Залмена.

На том и порешили. Парня взяла на содержание еврейская община Вильны, и ешива стал ему вторым домом. Он был хорошим, старательным юношей, ладил с товарищами, почтительно относился к преподавателям. Увы, ему не хватало самого главного – способностей к учению.

Залмен очень хотел преуспеть, до слез, до зубовного скрежета. Прилагал большие усилия, с утра напролет сидел над книгами и без стеснения прибегал к помощи других ешиботников.

– Такое усердие не может не принести плодов, – повторяли раввины-преподаватели. – Еще полгода, еще год – и этот юноша нас удивит. Надо дать ему время и оказать всемерную помощь.

Они ошиблись, досточтимые раввины, все до одного, включая главу ешивы. Залмен пыхтел над учением, точно паровоз, разводящий пары, но всех его сил хватало лишь на то, чтобы издать гудок. Ему катастрофически недоставало памяти, сообразительности и образного мышления.

Есть пороги, которые можно преодолеть прилежанием, но есть высоты, куда попадают только с помощью врожденных способностей.

Спустя несколько лет выяснилось, что из Залмена не получится ни ученого, ни раввина, ни даже среднего ешиботника. Любому другому ученику раввины прямо бы растолковали положение дел и порекомендовали искать место вне стен ешивы. Но отношение к Залмену было особенным, этого доброго юношу все успели полюбить. Да и уходить ему было некуда, ешива стала для него всем.

Прежде чем отправить его восвояси, раввинам надо было решить, какую профессию Залман станет осваивать, подыскать того, кто обучит его этой профессии, и найти жилье. Само собой разумеется, что из-за этого решающий разговор с Залменом откладывался и откладывался.

В этот самый момент Всевышний послал Соломона с его предложением.

«Надо отправить Залмена в Бирзулу с планом учебы на раввина, – подумал глава ешивы. – Учиться он будет не один год, успешно заваливая экзамен за экзаменом. За это время тесть привыкнет к зятю, полюбит внуков. Когда выяснится, что раввина из Залмена не получится, он найдет ему применение в своей торговле».

Так Залмен оказался в Бирзуле. Ента родила ему двух замечательных дочек и с величайшим почтением относилась к мужу, будущему раввину, с утра до вечера сидевшему в синагоге над книгами. Раз в полгода он отправлялся в Вильну, с треском заваливал очередной экзамен, получал от главы ешивы благодарственное письмо и с гордостью предъявлял его тестю.

Перед женитьбой Залмену все-таки решились объяснить истинное положение вещей и примерный ход дальнейших событий. Он принял правила предложенной ему игры и тщательно их придерживался.

Увы, жизнь развивалась не так, как предположил глава ешивы. Через четыре года тесть Соломон разорился вчистую и с горя умер, оставив семью без копейки. Сидению Залмена в синагоге пришел конец. Надо было кормить жену и двух маленьких дочек. И тут Залмен вспомнил, что его отец и дед были сапожниками.

Обучение ремеслу прошло незаметно. Он словно восстанавливал хорошо знакомые, но забытые навыки. Все у него получалось, складывалось, клеилось одно к другому. Спустя год Залмен уже неплохо зарабатывал и был по-настоящему счастлив. Только взяв в руки сапожные инструменты, он понял, как страдал, занимаясь не своим делом.

Ешиботный слой слетел с Залмена за пару лет. Недоучившийся раввин превратился в мастерового, засыпающего на уроках Торы и выводящего носом рулады. Глядя на него, никто не мог и представить, что это человек шесть с лишним лет посвятил Талмуду и респонсам. Содержимое перевернутых страниц полностью улетучилось из его головы. Остались лишь истории об ешиботном житье-бытье, которые он со вкусом любил рассказывать за обеденным столом. Больше всего Залмен любил вспоминать летние месяцы.

– На лето мы всей ешивой выезжали в Троки. Деревушка на озере, верстах в двадцати пяти от Вильны. Леса, ежедневные купания, тишина, свежий воздух. Полдня учились, полдня отдыхали. Кто уходил по грибы и ягоды, кто удил рыбу на озере. А я топал в гости к караимам.

Давным-давно какой-то литовский князь завоевал Крым и вывез оттуда пару сотен караимских воинов вместе с семьями. Поселил их в Троках, возле своего замка, и сделал личной охраной. С тех пор караимы и живут в Троках. Наш глава ешивы объяснил, что это еврейская секта, не признающая Устной Торы и Талмуда.

Лет тридцать назад руководители крымской общины обманули русского царя. Наплели, будто они не евреи, а потомки крымских татар, принявших иудаизм. Царь поверил и снял с караимов все ограничения, наложенные на евреев.

Старики в Троках прекрасно знали, кто они. Я брал в руки караимские молитвенники и понимал каждое слово, ведь они были написаны на том же языке, что наши. И правила кошерной готовки еды очень походили. И хоть нас предупреждали ничего караимского в рот не брать, я не слушал. Ел кибины, пирожки такие. С хрустящей золотистой корочкой, нежные – пальчики оближешь! Правда, только с картошкой или с капустой, с мясом оставлял на тарелке.

А вот молодежь в Троках уже начала поговаривать, мол, мы из другой песочницы. У нас в паспортной книжке записано – караимы, а не евреи. Они сами по себе, а мы сами. Н-да, льготы кружат голову крепче водки. Но, в общем, были они теплые, симпатичные люди, гостеприимные и приветливые.

Ах, какую рыбу я с ними ловил в озере Гальва. Вечером ловили, ночью жарили на костре, м-м-м-м – до чего это было вкусно!

Все рассказы за субботним столом реб Залмена неизменно скатывались к разным блюдам, которые ему довелось перепробовать. Несмотря на то что большую часть жизнь он провел в Бирзуле, под сенью южной еврейской кухни, литовские блюда он ставил неизмеримо выше.

– Разве это гефилте фиш?! – с презрением тыкал он вилкой в любовно приготовленное Ентой кушанье. – У нас из рыбы вытаскивали все мясо, делали фарш, а потом начиняли обратно, так, чтобы щука или карп казались целыми. Лепить из фарша котлетки, а потом обматывать их рыбьей кожей – это насмешка над гефилте фиш!

– Тебя никто не заставляет есть, – беззлобно огрызалась Ента, давно изучившая повадки мужа и его постоянные упреки. – Отдай свою порцию детям.

– Лучше передай мне хрен! – восклицал реб Залмен. – Гефилте фиш без хрена, что сапожник без молотка!

Ох, Ента, ах, красавица Ента! Блестящие завитки волос навсегда скрыл платок, черно-угольные глаза потускнели, нежная кожа огрубела, фигура расплылась. Только ямочки на щеках остались прежними.

А Залмен, обильно удобрив рыбу хреном, продолжал рассказывать. Его слушали с неизменным интересом, ведь за пределы Бирзулы ни Ента, ни ее дочки никогда не выезжали.

Когда интересные истории и забавные происшествия подошли к концу, Залмен принялся гулять вместе с семьей по Вильне. Он подробно описывал, как идет по серым булыжникам ее мостовых, покупает у лоточника бейгель, горячий хрустящий бублик, заходит в лавки, читает надписи на вывесках. Память у него была хоть куда, а кроме Вильны и Бирзулы, он нигде не бывал.

За годы совместных трапез Гирш успел основательно познакомиться с Вильной, а уж в Троках он знал чуть ли не каждую улочку.

* * *

Как-то раз реб Залмен принес Гиршу крепко поношенные сапоги, к тому же изрядно перепачканные грязью.

– Сделай их побыстрее и получше, – велел он с порога.

Гирш хотел возмутиться, ведь сам реб Залмен строго настрого велел не брать в починку грязную обувь.

– Мы мастеровые, а не прислуга, – наставлял он, укоризненно покачивая пальцем. – Несешь сапоги в починку – изволь их помыть и почистить.

Реб Залмен понял, что хочет сказать ему Гриш, и остановил возмущение тремя словами:

– Это сапоги урядника.

Гирш немедленно освободил верстак и взялся за работу. Когда на следующий день реб Залмен спросил, готов ли заказ жандарма, Гирш вместо ответа поставил перед ним пару сияющих, словно зеркало, сапог. Реб Залмен даже присвистнул от удивления.

– Неужели новые стачал? – спросил он, сминая двумя пальцами хрустящее голенище.

– Нет, обновил старые, – ответил Гирш.

– Не может такого быть, – не поверил реб Залмен. – Воскрешение мертвых доступно только Мошиаху.

Гирш промолчал. Реб Залмен продолжил проверку. Разобравшись, в чем фокус, он улыбнулся ученику.

– Молодец, ничего не скажешь! Золотая работа! Но фармазонщик, ай какой же ты фармазонщик!

Через день в мастерскую пожаловал сам урядник. Вид его выражал довольство и благодушие. Седоватые, тщательно нафабренные усы победно торчали, а глаза сияли, точно осколки штофа. Реб Залмен вился за ним, как овод за жеребцом.

– Кто тут такой справный мастер? – осведомился урядник, с недоверием разглядывая щуплую фигуру Гирша. – Ты, что ли?

– Я, – скромно произнес Гирш, вставая с места.

Власть надо уважать. Этот принцип был им усвоен крепко и не нуждался в напоминании.

– Молодец! – ощерился урядник.

Улыбаться он не умел, да и не собирался этому обучаться. Зачем? Скалить зубы на начальство не положено, а подчиненных, к коим урядник относил все человечество, за исключением стоящих выше его в табеле о рангах, баловать незачем.

– Будешь мне обувку чинить. И семейству моему тоже. Цени!

Он поднял кулак и потряс им. Означало сие движение то ли обещание дать по сопатке, то ли угрозу начистить рыло, если Гирш не будет вести себя смирно. Оно совершенно не соответствовало сущности момента, но в арсенале урядника других жестов попросту не имелось, поэтому надо было довольствоваться тем, что есть.

Разумеется, платить за починку урядник не собирался, а реб Залмену мысль об оплате даже не приходила в голову. Власть нужно улещать и задаривать, это знал каждый еврей в Бирзуле. Впрочем, таким же образом вели себя не только евреи, но и все остальные жители. Хорошие отношения с урядником стоили любых денег, потому что никто не знает, с какой стороны может прийти беда, спасти от которой может только власть.

Видимо, урядник и его семья аккуратно носили обувь, поскольку ни его сапоги, ни туфли его жены и дочерей больше к Гиршу не попадали. А может, реб Залмен просто не рассказывал, кто принес сапоги в починку, дабы самому воспользоваться благодарностью властей предержащих.

* * *

Дни складывались в недели, недели выстраивались в месяцы, месяцы собирались в годы, а Гирш, стиснув зубы, ждал, когда ему исполнится восемнадцать. Коротая время до заветного срока, он проводил часы на вокзальной скамейке, рассматривая поезда. Через Бирзулу проходили составы на Киев, Харьков, Одессу, Москву и, разумеется, Петербург. И, хоть внешне вагоны почти не отличались один от другого, воображение Гирша наполняло их разным смыслом, превращая в непохожие сущности.

Ему представлялось, будто люди, едущие в разных поездах, тоже совершенно иные. Он понимал, что это всего лишь игра его воображения, но было так сладко устремляться вслед за ним.

Перед мысленным взором Гирша возникали образы сидящих в купе пассажиров. Он точно знал, чем отличаются девушки, едущие в Москву, от девушек, направляющихся в Харьков. Солидные господа в котелках и пальто с бобровыми воротниками следовали в Петербург, улыбчивые дамы в узких платьях из полосатого ситца спешили в Одессу.

Если бы Гирш мог оказаться в одном из этих поездов, он бы, несомненно, выбрал московское направление. Почему-то Москва влекла его больше других мест, бередя воображение. Ему казалось, что стоит оказаться в этом городе, как все в его жизни начнется по-другому.

Ему сто раз представлялось, как он поднимается в вагон московского экспресса, крепко хватаясь за желтые поручни, садится в купе возле окна и с замиранием сердца следит, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и навсегда пропадает постылая Бирзула. А поезд мчит и мчит его через ночь, и только снопы багровых искр из паровозной трубы разрежают беспросветный мрак.

Мечта и тоска иногда способны творить чудеса не только в воображении мечтателя.

В один из дней в мастерскую Гирша зашла Тирца.

– Вот, отец просил передать, – сказала она, положив на стол рогожку, в которой реб Залмен обычно приносил обувь для ремонта. – Посмотришь?

– Хорошо, – ответил Гирш, – закончу ту, что уже начал чинить, и займусь.

– Я пирог испекла, – застенчиво улыбаясь, сказала Тирца, доставая нечто внушительных размеров, завернутое в чистую белую тряпицу. – Яблочный, к чаю. Специально для тебя. Хочешь попробовать?

– Конечно, хочу! – воскликнул Гирш. Его так мало баловали в жизни, что любое неожиданное проявление симпатии трогало до глубины души. – Но почему так много?

– Разве ты не захочешь, чтобы я выпила чай вместе с тобой? – улыбнулась Тирца.

Все в ней было таким милым, домашним, уютным и нравилось Гиршу, от кокетливо повязанного бантика на макушке до носков туфелек, выступающих из-под подола. Его вдруг переполнила теплая нежность, это тепло подступило к горлу, подкатило к глазам и собралось через них предательски устремиться наружу. Комок перекрыл горло, мешая говорить.

Гирш откашлялся и встал раздуть самовар. Тирца принялась разворачивать тряпицу, готовя пирог. Возясь с самоваром, Гирш заметил, что, войдя в мастерскую, Тирца плотно прикрыла за собой дверь. От этого его сердце затрепетало, как птица в силке птицелова.

По закону находиться в комнате с закрытыми дверями могли только супруги. Во всех остальных случаях дверь должна была оставаться открытой или неплотно притворенной. Жест Тирцы означал… ах, да что там говорить, голова у Гирша пошла кругом, тепло прорвало заслоны и хлынуло наружу слезами радости и любви.

Но он сдержал себя, отвернувшись в угол якобы для того, чтобы взять щепок для растопки, и жестко смахнул непрошеные слезы. Московский экспресс с желтыми поручнями раздувал пары у второй платформы вокзала Бирзулы, и Гирш не мог, не имел права ради теплого чувства к Тирце погубить мечту своей жизни.

Чай, очень сладкий, пили с лимоном по рецепту реб Залмена. Пирог был необыкновенно вкусным, или так казалось Гиршу, которого первый раз в жизни угощали специально для него испеченным пирогом.

– Я получила письмо от тети из Одессы, – вдруг сказала Тирца, когда чай был допит. – Вернее, уже из Аргентины. Хочешь послушать?

– Из Аргентины? – навострил уши Гирш. – Как она туда попала?

– О, эта целая история, – улыбнулась Тирца. – Ты не успеешь выполнить дневное задание, отец рассердится. Может, я не стану тебя отвлекать?

– Успею, – заверил ее Гирш. – Рассказывай.

– Моя тетя Мира женщина необычная, – начала Тирца. – Она овдовела в двадцать три года. Ее мужа в порту задавили, что-то упало с борта корабля во время разгрузки. Мира осталась с маленьким ребенком на руках. Она не просто красивая, а очень красивая, поэтому женихов хватало. Но кто сватается к вдове с ребенком? Такие же вдовцы с детьми. Никто из них ей не нравился, пару лет Мира прожила одна, а потом вдруг вышла замуж за парня младше ее на три года. Представляешь, какой поднялся шум, какие пошли пересуды и кривотолки?!

Ты же знаешь наших евреев! Как это мальчик из хорошей семьи берет женщину старше себя да еще с ребенком?! Если у нее нет совести, а у него нет ума, куда смотрели его родители? Почему не вмешался раввин, как он посмел поставить им хупу? Ой-вэй и сплошной вой!

Очень скоро тетя Мира и ее муж Шая – назвать его дядей у меня язык до сих пор не поворачивается – поняли, что оставаться в Одессе невозможно. Слишком много родственников, слишком много разговоров.…

Но куда деться? В России только погромы, а кулаки громил опасней самых острых языков. Двое или трое приятелей Шаи уехали за год до этого в Палестину и писали оттуда жуткие письма. Пугали рассказами о малярии, безработице и бедуинах-разбойниках. В Америку ехать было рискованно, очень многих заворачивали обратно по совершенно непонятным причинам. Оставалось только одно – Аргентина. Но как в нее попасть?

Тетя Мира вместе с мужем пошли в отделение Еврейского колонизационного общества. Австрийский миллионщик барон Морис Гирш решил перевезти евреев России в Аргентину, чтобы спасти от погромов. Выяснилось, что барон платит за все: за билеты на пароход, за питание в дороге, за участок земли на новом месте, за покупку инвентаря и утвари.

Он там строит еврейский город, Мойзесвилль, написала нам тетя Мира. В нем еврейской будет даже полиция. А вокруг барон закупил огромные угодья и дает каждому возможность разводить скот. Шая станет ковбоем, а я буду вести хозяйство на ферме.

И знаешь, что сказал на это мой папа?

– Нетрудно догадаться, – хмыкнул Гирш, прекрасно помнящий, что говорил в таких случаях реб Залмен. – Он сказал, что твоя тетя Мира вместе с дядей Шаей совсем тю-тю.

– Точно. – Тирца хлопнула руками по коленям и тихо засмеялась.

Смех ее был таким нежным и мелодичным, что Гирш готов был слушать его хоть до утра.

– В общем, через несколько месяцев они уехали. Обещали писать, рассказывать о жизни на новом месте. И вот пришло первое письмо. Они действительно поселились на ферме, Шая стал гаучо, а тетя ведет обширное домашнее хозяйство. Ты знаешь, Гирш, я бы все на свете отдала, чтобы туда попасть, чтобы вырваться из этой опостылевшей Бирзулы.

Гирш смотрел на нее, не веря своим ушам. Тирца говорила в точности то же самое, что чувствовал он, о чем сам мечтал.

– Что ты на меня уставился? – усмехнулась Тирца. – Или ты готов провести всю свою жизнь за этим верстаком?

– Нет, конечно нет! – вскричал Гирш. – Я тоже бы хотел уехать в Аргентину!

– Так давай… – начала Тирца, но осеклась, смешалась, покраснела, вскочила с места и, не поднимая глаз, опрометью бросилась наружу.

Он понял, что произошло. Недосказанные слова Тирцы были предложением вместе уехать в Аргентину. Произнося их, Тирца вдруг сообразила, что тем самым предлагает Гиршу жениться на ней, а такое поведение полностью противоречило тому, как должна вести себя добропорядочная еврейская девушка.

Этот разговор взбаламутил Гирша. Теперь все совпадало – и его симпатия к Тирце, и ее желание уехать из Бирзулы, и планы начать новую жизнь в другом месте, и даже матримониальные устремления реб Залмена. Надо было просто сказать «да», и он почти был готов это сделать.

В тот день Гирш засиделся в мастерской дольше обычного. Разговор с Тирцей и размышления после разговора выбили его из рабочей колеи. Руки слушались плохо, и горка обуви, дневной урок, почти не таяла. Он сумел пересилить себя и справиться с заданием, но до постели добрался лишь поздним вечером и заснул, как только щека прикоснулась к подушке.

Очнулся Гирш посреди ночи, словно от толчка. Сев на кровати, он несколько минут растирал грудь, пытаясь отдышаться. Только что виденный сон стоял перед глазами во всех подробностях.

Вернее, не сон, а видение, подобное тем, что нисходило на древних пророков. Он стоял перед облаком светящегося тумана. Было трудно дышать, трудно держаться на ногах. Больше всего хотелось упасть ничком и прикрыть голову руками. Но он знал, что нужно стоять и слушать.

Раздался голос. Он шел из облака. Низкий, густой, пробирающий каждую жилку, сотрясающий каждый сустав. Голос наполнил все тело, как вода наполняет стакан. Дышать стало почти невозможно, Гирш закрыл глаза, пытаясь разобрать, что говорит голос. Слов он не различал, но смысл сам собой стал возникать в его голове.

– Если женишься на Тирце, она забеременеет после первой же ночи. С беременной женой ты не поедешь в Аргентину. Не поедешь и с маленьким ребенком. Вслед за первым ребенком родится второй, за ним третий. Чтобы заработать на хлеб, придется с утра до вечера сидеть в мастерской. Будешь ли ты счастлив? Возможно. Но другим счастьем.

Так же как древние пророки Израилевы, Гирш безраздельно поверил голосу. А это значило, что лужа перед вокзалом станет его морем, а чахлая рощица за околицей заповедными лесами. Про Аргентину надо было прочно забыть.

– Я не хочу такого счастья, – прошептал Гирш. – Я хочу в Москву!

* * *

Урядника он подкараулил по дороге на обед. Дневную трапезу власть вкушала только у себя дома, для аппетита и хорошей работы желудка принимая от ста до ста пятидесяти граммов водки, пунцово настоянной на рябине. После трапезы урядник почивал около часа, а отдохнув и преисполнившись служебного рвения, возвращался к защите порядка и спокойствия.

– Чего тебе? – буркнул он вместо ответа на приветствие.

Его организм уже начал выделять желудочный сок, и задержка отрицательно влияла на запущенный процесс пищеварения.

– Ваше благородие меня не помнит?

– Я помню всё и всех, – назидательно произнес урядник. – И тебя, умелого шельмеца, в особенности.

– Ваше благородие, помогите выправить паспортную книжку.

– Приходи в участок, там и поговорим, – ответствовал урядник, делая шаг в сторону дома.

Его язык и нёбо трепетали от предвкушения сладкого ожога рябиновкой, и любое промедление было нежелательным.

– В участке не получится, мне еще нет восемнадцати, – негромко произнес Гирш. – И в книжке надо написать, что я караим.

– Чего-чего? Это еще кто такие?

– Народ такой. Похожий на евреев, но не евреи. В Крыму живет и в Литве.

– А ты к ним какое отношение имеешь?

– Самое прямое. Я караим. Мои родители из Троков. Так и нужно указать.

– Хм, – прочистил горло сразу все понявший урядник. – Значит, ты толкаешь меня на служебное преступление. А тебе известно, что за такое бывает?

– Почему преступление? Я боялся плохого отношения со стороны евреев и поэтому скрывал свое происхождение. Но в паспортной книжке должна быть указана правда. А правда вовсе не преступление.

– А мне откуда известна твоя правда?

– Так вы же знали моих родителей! Видели их документы, которые потом потерялись.

– Хм-хм-хм, – прокашлялся урядник, не ожидавший такой прыти от подмастерья. – Ладно, пострел. Только учти, правда – товар редкий и стоит дорого.

Урядник сделал многозначительную паузу и назвал сумму, равную половине отложенных Гиршем денег.

– Хорошо, – ответил тот, – только мне бы поскорее.

– Скоро только поп с попадьи слезает, – пошутила власть. – Давай деньги, разберемся.

– С собой нет, скажите, куда принести?

– После обеда пойду в участок, жди меня на этом самом месте, – произнес урядник и, решительно отодвинув просителя, поспешил к обеденному столу.

Глава вторая
Москва, Москва

Спустя две недели Гирш сидел у окна московского экспресса и наблюдал, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и пропадает из виду Бирзула. Мечта сбывалась, причем именно так, как он себе представлял.

Но ни счастья, ни даже небольшой радости Гирш не испытывал. Бирзула уже не казалась ему постылой, скорее наоборот, он покидал уютные, вымеренные шагами улицы детства, оставляя спокойную, привычную работу и любящую его девушку. Туман поджидающей неизвестности пугал, поглощая все мысли.

Мечтая о бегстве в Москву, он не думал, что тревога станет главным сопровождающим его чувством. Всматриваясь в ночь за стеклом, он на разные лады представлял свой первый день в Москве, и чем больше он размышлял, куда пойти и с чего начать, тем больше нервничал.

Филактерии и молитвенник Гирш оставил в Бирзуле, а вместе с ними все формальности еврейской жизни. Все его имущество легко поместилось в солдатском парусиновом вещмешке, который Гирш давно приобрел у старьевщика.

«В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве? Нет уж, увольте.

К караимам еще опаснее соваться. Они меня в два счета выведут на чистую воду. Надо найти спокойное место, какую-нибудь работу и осмотреться. Через пару месяцев многие двери откроются, тогда и буду решать, как устраиваться дальше».

Из окна тянуло холодом, от гулявшего по вагону сквозняка дрожал и бился язычок свечи в фонаре, зажженном проводником. Было неуютно и страшно, но выбора не оставалось – жить в Бирзуле Гирш больше не мог.

* * *

Выйдя из Брянского вокзала и подивившись неказистости унылого одноэтажного здания, он оказался на площади, засыпанной снегом. День был безветренным, снег валил густыми хлопьями. В южной Бирзуле такой снегопад Гирш видел один или два раза за всю свою жизнь. Обойдя галдевших извозчиков, зазывавших богатых пассажиров и не обративших на него ни малейшего внимания, Гирш пошел по Большой Дорогомиловской улице.

Он много думал о том, с чего начать жизнь в Москве. Первый шаг был прост: снять номер в дешевой гостинице. Все его пожитки умещались в заплечном мешке, руки были свободны, и он шел, спотыкаясь на скрытых под снегом буграх, не отрывая глаз от прохожих и витрин, высматривая гостиничную вывеску.

Все вызывало его интерес и удивление: многоэтажные дома, сани с важными господами, извозчики в синих армяках, толстых овчинных полушубках и мохнатых шапках. Такого количества хорошо одетых людей Гиршу еще не доводилось видеть.

Витрины московских лавок потрясли его воображение. Сколько в них было затейливо разложенной всякой всячины, о предназначении доброй половины он не имел малейшего понятия. Зазевавшись, он поскользнулся и налетел на разносчика с тюком на плече.

– Рот закрой, деревня, – рявкнул разносчик. – Смотри по сторонам!

С перепугу Гирш свернул в первый проулок и спустя несколько минут оказался в другой Москве. Сплошная полоса заборов разделялась деревянными домишками и запертыми воротами. В узких окошках багровыми пятнами отсвечивали лампадки. Источавший зловоние снег был покрыт рыжими пятнами конской мочи. В этом проулке не было снегопада, и жизни, похоже, тоже не было.

Испугавшись, Гирш развернулся и что было сил бросился обратно. Лишь снова оказавшись на Большой Дорогомиловской, услышав шум толпы, скрежет железных полозьев саней по булыжникам, там и сям выступающим из-под снежного покрова, фырканье лошадей и окрики извозчиков, он успокоился.

Теперь Гирш шел осторожно, внимательно глядя на прохожих. Гостиницы, которые попадались, выглядели дорогими. Но он знал, что в Москве сотни постоялых дворов, надо только набраться терпения.

Перед особо привлекательными витринами он останавливался, почти прижимаясь к стеклу, чтобы занимать поменьше места на тротуаре и не мешать спешащим по делам москвичам. Двигались тут быстрее, чем в Бирзуле, видимо, всяк был занят каким-то делом и выходил на улицу не просто прогуляться, а с определенной целью. Это вполне укладывалось в представление Гирша о большом городе и вызывало уважение к его обитателям.

Пройдя еще немного, он наткнулся на трактир. Из поминутно отворяемой двери валил пар, несло смрадом плохой еды и махорочным дымом. Гирш ускорил шаги, но в мгновение, когда он проходил мимо, дверь снова распахнулась, едва не сбив его с ног. На улицу хлынул шум пьяных голосов, ругань, звон посуды. Через порог, прикрывая окровавленный нос, вывалился рыжий, разбойного вида здоровяк без шапки. Вслед за ним шагнул огромного роста вышибала, с кокетливыми усами колечком и кулачищами в добрый арбуз.

– П-пшел! – брезгливо бросил вышибала. – И чтоб я тебя больше не видел! А явишься – измордую.

– Да я все верну, – неожиданно тонким голосом плаксиво затянул здоровяк. – Крест на пузе, верну!

– Нет у тебя креста, – отрезал вышибала. – И его пропил.

Он сделал шаг назад и захлопнул дверь. Здоровяк всхлипнул, подхватил горсть снега и, всхлипывая, размазал по лицу. Тут его взгляд упал на Гирша, он переменился в лице и протянул руку.

– Эй, жидок, дай пару копеек!

Гирш рванулся в сторону, здоровяк двинулся следом, но поскользнулся на неверных ногах и плюхнулся на снег. Гирш что было сил пустился наутек, не обращая внимания на истошные крики за спиной.

Пробежав без остановки до ближайшего угла, он свернул в Проезжий переулок и только там остановился перевести дух. Затем медленно, словно ничего не произошло, пошел, разглядывая дома.

«Откуда он узнал, что я еврей? – думал Гирш. – Одет я как все, специально ведь приготовил подходящие вещи. Ну чернявый, но ведь и татары чернявы, и кавказцы, и азиаты. Бороды у меня нет, усов тоже. Как же, как он понял?»

Он невольно провел пальцами по гладкой, еще не знавшей бритвы щеке и вздрогнул.

– О Боже! Пейсы! Я же не состриг пейсы!

Теперь его целью стала не гостиница, а парикмахерская. Долго искать не пришлось, буквально через несколько метров Гирш увидел вывеску.

«Цирюльня. Здесь ставят пиявки, отворяют кровь, стригут и бреют, изготавливают трансформатионы».

Решительно толкнув дверь с зеркальным стеклом, он вошел внутрь.

Его встретил полный брюнет с козлиной бородкой.

– Чего изволите? – спросил он.

Гирш огляделся. В большой, хорошо натопленной комнате перед зеркалами в затейливых рамах стояло несколько кресел. За полузадернутой занавеской виднелась кровать, застеленная белой простыней. Пиявки и отворение крови, видимо, делали там. Между зеркалами висело объявление: «Бритье и стрижка 10 копеек с одеколоном и вежеталем. На чай мастера не берут».

Кроме брюнета и вихрастого мальчика в сшитом на рост, но изрядно перепачканном грязном фартуке, в комнате никого не было.

– Да вот, постричься.

– Прошу! – Брюнет широким жестом указал на ближайшее кресло.

Гирш сбросил с плеч вещмешок, снял полушубок и сел в кресло.

– Шапку снять не желаете? – спросил брюнет.

– Ах да, конечно. – Гирш сорвал шапку и сунул ее в руки подбежавшему мальчику.

– Так-так-так, – негромким баском пропел брюнет, беря в руки длинную металлическую расческу. – Под какой фасон угодно?

– Ну, как всех, так и меня, – ответил Гирш понятия не имевший, как стригутся в Москве.

– А с этим что? – брюнет приподнял правый пейс концом расчески. – Оставим или убирать будем?

– Убирайте.

– Вот и славно! Мальчик, ножницы! Шевелись, дьявол!

Мальчишка подал брюнету ножницы, тот, как бы разогреваясь, пару раз щелкнул ими над головой Гирша, пропел:

– Стрижем, бреем, карманы греем! – И ретиво взялся за дело.

Спустя десять минут все было кончено, Гирш расплатился, напялил осевшую до самых ушей шапку и вернулся на улицу.

Погода испортилась: веселые, крепкие хлопья сменил тающий липкий снег. В Бирзуле люди бы разбежались по домам и улицы опустели бы, а в Москве на непогоду никто не обратил внимания. Подражая москвичам, Гирш тоже сделал вид, будто падающий на щеки мокрый снег его не касается. Лишь иногда, словно стесняясь, он быстрым движением оглаживал лицо.

Спустя четверть часа Гирш вышел на Тверскую. Завидев на противоположной стороне улицы вывеску «Лавка колониальных товаров», он поспешил перейти дорогу.

– Поберегись! – заорал кто-то над самым ухом.

Гирш повернул голову и увидел рядом с собой морду косматой лошаденки, а за ней большие сани. Кучер привстал с передка и, занеся над головой кнут, белыми от бешенства глазами смотрел на Гирша. Тот рванулся и пред самым носом лошаденки выскочил на тротуар. Сани пронеслись мимо, Гриш успел разглядеть важную даму в салопе с меховым воротником и сидевшего напротив нее, спиной к движению, чиновника в фуражке с кокардой.

«Уф, вот не хватало в первый же день угодить под лошадь!» – подумал Гирш, прижимаясь спиной к кирпичной стене дома. Он постоял пару минут, переводя дыхание, а потом отлепился от стены, прошел немного и остановился перед витриной лавки колониальных товаров.

За толстым стеклом на темно-синем сукне были затейливо расставлены желтые банки сардин, зеленые, с длинным горлышком бутылки с прованским маслом, пузатые штофы с ромом, керамические горшочки с пряностями, чай и кофе в деревянных ящичках. Часть этикеток Гирш без труда прочел и понял, а часть была выполнена на незнакомых ему языках.

Предметы на витрине будоражили воображение. Банки сардин напоминали о золотых слитках, которые испанские галеоны везли с американских приисков. Над ямайским ромом незримо реял веселый Роджер, густая зелень бутылок с прованским маслом уносила в джунгли Амазонки. Вся муть, осевшая в памяти от чтения бульварных приключенческих романов, всплыла перед его мысленным взором.

Дверь лавки отворилась, и на пороге возник мужчина хозяйского вида, невысокого роста, с маслянистым лицом, опушенным изрядно поседевшей бородкой. Он был в теплой суконной сибирке, но без шапки и в мятых сатиновых штанах.

– Свечку в церкви поставь, – мягко произнес он, глядя на Гирша. – Видел я, как ты из-под саней сиганул. Чудом вывернулся! А мог запросто калекой сделаться!

Гирш пожал плечами. Он не хотел объяснять, что в церкви ни разу не был и про свечки ничего не знает.

– На витрину любуешься? – спросил хозяин.

– Да, любуюсь, – подтвердил Гирш. – Красивая витрина. Только не все понятно.

– А что тебе непонятно? – с интересом спросил хозяин.

– Что на ящичках написано. Буквы английские, а слова разобрать невозможно.

– Да как их разобрать, – усмехнулся хозяин. – Слова-то китайские, хоть и английскими буквами писаны. Сорта чая: лун цзин, бай му дань, да хун пао, тигуанинь. А в треугольных коробочках золотые типсы Цейлона. Мы эти чаи через Лондон выписываем, потому все по-английски. А ты что, понимаешь этот язык?

– Немного понимаю.

– А ну, заходи в лавку, покажу тебе кой-чего.

Воздух внутри был густо настоян на пряностях, пропитан кофе и корицей. Гирш чихнул от неожиданности, а затем, отдышавшись, несколько раз с наслаждением вдохнул ароматный воздух.

– Дыши-дыши, денег не стоит, – благодушно произнес хозяин, ставя на прилавок коробку, обтянутую серым сукном. На сукне черной краской были сделаны надписи.

– Можешь прочитать, что тут написано? Заказали бергамотовый чай, а пришло непонятно что.

– Попробую, – ответил Гирш и принялся рассматривать коробку.

Перевод оказался простейшим, надо было просто знать значения слов, и больше ничего. Как раз то, что умел Гирш.

Выждав для приличия с минуту, чтобы не показаться легковесным торопыгой, он произнес:

– Ломтики вяленых яблок, красный и черный перец, корица в палочках, сушеная мята, гвоздика, имбирь, цедра апельсина, мускат.

– Так это же совсем другая посылка! – вскричал хозяин. – Мы заказали ее в Гамбурге, а прислали через Портсмут. Теперь все понятно!

Он с уважением посмотрел на Гирша.

– О, ты мне подходишь. Хочешь поработать в моей лавке?

– Кем?

– Приказчиком. Предыдущий, Василий, царствие Божие дураку, напился и заснул в сугробе. Вчера похоронили. Он матросом служил и набрался иностранных словечек. Помогал мне разбираться с товарами. Я-то сам ни черта в языках не петрю. Жить будешь у меня, столоваться тоже. Жалованьем не обижу. Согласен?

– Согласен, – еле выговорил Гирш, не веря свалившейся на него удачи.

– Давай паспортную книжку.

Пока Гирш стаскивал с плеч мешок, чтобы достать надежно упрятанный паспорт, хозяин вдруг что-то сообразил и спросил совсем другим тоном:

– Слушай, мил друг, а ты не из евреев будешь? Тогда не сладим.

– Нет, я не еврей, – спокойно ответил Гирш, ожидавший этого вопроса. – Я караим.

– О-о-о! Караимы на Москве изве-е-е-стны, – протянул хозяин лавки. – Знатные купцы, удачливые фабриканты. Вон, табачная фабрика «Дукат» им принадлежит. Ты к ним в молельню ходишь?

– Нет, я только сегодня приехал в Москву. Мы трокские караимы, из Литвы, а те, видимо, из Крыма.

– А-а-а, тогда другое дело. Ну-ка, давай уже паспорт.

Гирш вложил в протянутую ладонь паспортную книжку. Хозяин быстро пролистал ее и удовлетворенно улыбнулся.

– Вот и славно! Как тебя кличут-то, парень?

– Григорий Херсонский.

– А почему в паспорте Гирш написано?

– Мои родители рано умерли. Поехали в Бирзулу на заработки, но отец под поезд угодил, а мать от горя сразу после него ушла. Я ничего этого не помню, маленький был. Меня подобрала семья еврея-сапожника. У них я и вырос, а исправник, когда паспорт выдавал, по ошибке записал Гиршем вместо Григория. А переписать не захотел, мол, бланков лишних нет.

– Да он хотел, чтоб в лапу ему дали, неужто не понял! – вскричал хозяин.

– У меня денег на взятку не было, – пожал плечами Гирш, много раз репетировавший эту речь. – А сапожник тоже нищий, с хлеба на хлеб перебивается с большой семьей. Так я и стал Гиршем.

– Гриша, значит, Гришка. Повезло, что исправник по ошибке евреем тебя не записал. С таким волчьим билетом вид на жительство получить невозможно и на работу никто не возьмет. Ладно. – Он протянул Гиршу руку: – Меня кличут Макарием Ефимовичем Сапроновым. Не Макаром, а Макарием, не путай!

– Не перепутаю, – заверил Гирш, осторожно прикасаясь пальцами к протянутой ладони.

– Да тушуйся, жми, как мужчина, вот так, – пробасил Макарий Ефимович, крепко сжимая пальцы.

Правая рука Гирша, приученная часами сжимать молоток, невольно ответила на пожатие. Хозяин чуть скривился.

– Ого, да ты молодец! Есть силушка, есть. Ладно, дуй за пожитками, вернешься, тебе покажу твою комнату.

– Нет у меня пожитков, Макарий Ефимович. Все при мне.

– Небогато, небогато, – покрутил головой хозяин. – Ну ладно, тогда пошли.

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж, и Макарий Ефимович распахнул дверь и пропустил Гирша в комнату. В ней царил холод, как на улице.

– Невелика, прохладна, зато есть печка, – пробасил хозяин. – Дрова и растопка внизу, возьми сколько надо и протопи как следует. Тут Василий жил, мы после него убрали, полы вымыли, а топить не стали, не для кого было. Царствие небесное рабу Божию! – Он размашисто перекрестился. – Покойный хорошим человеком был, добрым, отходчивым. Вот только заложить за воротник норовил. Говорил я ему: Васька, завязывай, погубит тебя водка. Так и вышло. – Он тяжело вздохнул, еще раз перекрестился и продолжил другим тоном: – Завтракаем мы в полвосьмого, обедаем в два пополудни, ужинаем в семь. По-свойски, по-домашнему. Как часы пробьют, спускайся, бой по всему дому слышно. Работать начнешь завтра с утра, а пока устраивайся и живи, Григорий!

Гирш закрыл за хозяином дверь и осмотрелся. Небольшая комната, со скошенным потолком, платяным шкафом, кроватью с никелированными шариками на спинке, чугунной печкой, столом и стулом показалась ему царскими хоромами по сравнению с сарайчиком, в котором он прожил годы у реб Залмена.

Окно закрывала до половины белая занавеска. Узкая форточка была плотно притворена.

– Сказка, – прошептал Гирш. – Я, наверное, заснул в поезде и вижу сон о благополучном устройстве в Москве. Но больно подробный и явственный сон!

Он машинально поискал правой рукой пейс, который всегда крутил во время замешательства или размышлений. Пальцы прикоснулись к коротко остриженному месту, и тогда он понял, что это не сон.

Сбежав по лестнице, Гирш притащил охапку дров и растопил печку. Дверцу сперва оставил открытой, наслаждаясь теплом и смолистым запахом дыма. Когда огонь разошелся не на шутку и полешки начали трескаться, он прикрыл дверцу, присел на корточки и долго смотрел, как багровые искры сыпятся в поддувало.

Печка быстро нагрелась, и комнату наполнило тепло. Гирш повесил пальто в шкаф, подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску. Снаружи окно закрывала узорная решетка, продольные прутья соединялись поперечинами, выгнутыми дугой. Нижние концы поперечин были изящно закруглены, и с них свисали длинные прозрачные сосульки.

Окно выходило во двор. Сумеречное небо низко висело над заснеженными крышами домов, сараев и пристроек. С высоты третьего этажа хорошо просматривались красные кирпичные стены, серые печные трубы, черные полоски следов на свежем снегу. Озябший тополь под окном застыл, побелев от примерзшего инея. И никого, ни одной живой души.

Гирш стоял у окна, не в силах оторваться. Москва – вот она, как на ладони. Неоштукатуренная, бедняцкая – Москва простого люда и голодных ворон, та, в которой ему предстоит жить.

Он прилег на кровать немного отдохнуть и незаметно для себя заснул. Разбудили его тяжелые удары колокола. Раз, два – что это? Пожар, тревога? Гирш вскочил с кровати и тут вспомнил про часы. Вот что имел в виду хозяин: бой по всему дому слышно.

Стол в гостиной был накрыт на пятерых.

– Познакомься, дорогуша, – добродушно произнес Макарий Ефимович, обращаясь к сидящей справа от него плотной женщине, обложенной массивной грудью.

Та подняла голову, дрогнув двойным подбородком, и внимательно оглядела Гирша. Взгляд у нее был не злой, но и не добрый.

– Это наш новый приказчик, Григорий. Караим из… э-э-э, – он вопросительно посмотрел на Гирша.

– Бирзулы, – подсказал Гирш.

– Да-да, из Тмутаракани. А это моя дражайшая супруга Прасковья Потаповна.

– Ты уверен, что он не жид? – не стесняясь, спросила дражайшая супруга.

– Караим, дорогуша, караим, в паспорте написано.

– Хорошо, если так. А тебе, милый мой, – притворно ласковым голосом произнесла Прасковья Потаповна, обращаясь к Гиршу, – я вот что скажу. Взяли мы тебя на неделю срока. Если подойдешь, останешься дальше. Если нет – скатертью дорога. Все зависит от твоего прилежания и услужливости.

– Ты уж постарайся угодить Прасковье Потаповне, – улыбнулся Макарий Ефимович. – Не пужайся, она только с виду такая строгая, а внутри – мед сладкий, пряники печатные.

– Да ну тебя, – поджала губы дражайшая супруга.

– А вот и Даша, дочка наша! – воскликнул Макарий Ефимович.

В гостиную быстро вошла девушка, словно увенчанная высоко уложенными волосами орехового цвета. Длинное платье из золотистой плотной ткани ладно облегало плавные формы ее фигуры, подчеркивая небольшую, по-девичьи круглую грудь. Прозрачные серо-голубые глаза смотрели весело, прямой, чуть-чуть вздернутый носик над вишневыми губками был прелестен. Маленькая милая ямочка на белоснежном подбородке и алые, видимо с мороза, щечки делали ее совершено очаровательной.

– Иди ко мне, моя красавица! – поднялся навстречу Макарий Ефимович. – Дай щечки поцелую.

Девушка проворно подошла к отцу, чуть присела, подставляя щечки. Тот со вкусом и чмоканьем трижды приложился к обеим.

– Ой вкусно, ой сладко! – повторял Макарий Ефимович между поцелуями.

– Да ладно тебе, приказчика постыдись, – одернула его дражайшая супруга.

– А чего стыдиться-то? – возразил Макарий Ефимович, заботливо отирая щеки дочери желтым носовым платком. – Красоты не стыдятся, а любуются и завидуют!

Гирш во все глаза глядел на Дашу. Она действительно была само очарование, и он вдруг поймал себя на мысли, что, подобно Макарию Ефимовичу, тоже бы с удовольствием приложился к этим щечкам.

«Вот же ерунда, – одернул он себя. – Только это не хватало, завести шашни с дочкой хозяина. Прасковья Потаповна вышибет тебя отсюда в два счета. А остаться в этом доме очень хочется».

Пришел еще один приказчик, парень с длинной шеей, пустыми глазами слегка навыкате, тщательно, явно не без помощи масла, приглаженными волосами.

– Касьян, – неожиданно тепло произнес он, протягивая Гиршу руку. – Можно просто Коська. Вместе работать будем.

Улыбка у него была добрая, и Гирш сразу расположился к приказчику. Настолько, что даже глаза показались не пустыми, а устремленными вовнутрь. Коська уселся рядом с ним за стол, Макарий Ефимович благословил еду, и кухарка внесла супницу с дымящимися щами.

Блюда разительно отличались от тех, которые Гиршу довелось пробовать. Он не мог решить, нравятся они ему или нет, вкус пищи был непривычным.

Гирш привык к куда более постной еде, бедность была тому причиной или законы кашрута, поди разбери. Ему все казалось слишком жирным и чересчур соленым. В наваристых щах плавали куски мяса с белыми полосками жира, на второе – каша, обильно политая маслом, и почти четверть курицы.

Ели молча, дочиста опорожняя тарелки. Коська налегал на хлеб, беря кусок за куском, а Гирш, с трудом доев свою порцию, ждал завершения обеда. Но не тут-то было! Собрав грязную посуду, кухарка подала десерт: чай, вишневое варенье в стеклянных розетках и пышный пирог с кремом.

– Ты новенький, позволь за тобой поухаживать, – сказала она, отрезая для Гирша большой кусок пирога.

Кладя его на тарелку, она чуть прикоснулась обнаженным локтем к плечу Гирша, и от этого прикосновения по его телу прокатилась волна дрожи. Не понимая, что с ним происходит, он оглядел кухарку с головы до ног.

Небольшого роста, она походила на составленные друг на друга шары разных размеров: голова, груди, оттопыренный зад. Длинная черная челка до половины скрывала матовый лоб, карие глаза жадно блестели, черные кудряшки выбивались из-под белой накрахмаленной до синевы косынки. Сочные пунцовые губы улыбались, но Гиршу в этой улыбке почудилось что-то хищное.

– Зовут меня Анастасия Иллиодоровна, – воскликнула кухарка в ответ на его пристальный взгляд. – Можно просто Настя, не обижусь.

Она озорно махнула головой, болтнув огромными серьгами в ушах. Лицо у Насти было простоватым, но необыкновенно живым.

Гирш смутился, перевел взгляд на тарелку и принялся сосредоточенно уплетать пирог. Допив чай и разделавшись с пирогом, он спросил хозяина:

– Макарий Ефимович, можно приступить к работе прямо сейчас?

– А погулять по Москве не хочешь? – удивился хозяин. – Есть на что посмотреть!

– Это я всегда успею, а после такого обеда горы можно своротить.

– Похвально, похвально, – поощрительно улыбнулся Макарий Ефимович. – Тогда ступай с Коськой в зал, он начнет тебе показывать работу.

Закрывая за собой дверь, Гирш услышал, как Макарий Ефимович пробасил дражайшей супруге:

– Ну какой он еврей? Еврей не стал бы с нами за стол садиться и щи со свининой хлебать.

Идя вслед за Коськой в зал, Гирш пробовал отыскать в себе отвращение или дрожь брезгливости. Ничего. Сегодня он первый раз в жизни ел свинину, и этот категорически запрещенный еврейским законом поступок не оказал на него ни малейшего влияния.

* * *

Дом на Тверской принадлежал купцу Даниле Марковичу. Он занимал одну его половину, а вторую рачительно сдавал под лавку. Витрина с колониальными товарами и вывеска гордо красовались посередине фасада. Слева была дверь в половину, где жили Сапроновы, справа вход в парадную, ведущую на половину Марковича.

Первые несколько дней Гирш не выходил из дома: Коська терпеливо и подробно вводил его в курс дела. Честно говоря, работа выглядела совсем незамысловато: кроме нескольких видов кофе и десятка сортов чая, лавка торговала пряностями.

Корицу москвичи брали для булочек и печенья, гвоздику – для маринадов, шафран – для куличей и риса, душистый перец – для мяса, лавровый лист – для супов, соусов и засолки капусты, кориандр – для жареной свинины, овощного рагу, гуляша. Неплохо шли ром и мадера, прованское масло тоже не застаивалось.

Лавка была семейной. Два приказчика распаковывали ящики, сортировали и расставляли товар по местам, а потом отвешивали его покупателям и продавали. Макарий Ефимович занимался заказами и вел кассу, Даша посещала словесно-историческое отделение Бестужевских курсов и после занятий приходила помогать отцу.

Сначала она весело болтала, рассказывая, что учили в тот день. Макарий Ефимович слушал с великим почтением, хоть понимал куда меньше половины. То, что его дочка учится в столь престижном заведении, не только струилось маслом по сердцу, но и наполняло до краев лампаду самолюбия. Как известно, масло выгорает, поэтому на следующий день он снова начинал расспрашивать Дашу о профессуре, лекциях, семинарских занятиях и прочих реалиях университетского быта, о смысле которых не имел малейшего представления.

Зато Гирш слушал во все уши рассказы о логике, психологии, древней и новой философии, истории литературы, про лекции по французскому и немецкому.

Поболтав, Даша начинала переводить надписи на этикетках и сопроводительные письма. Случалось, что вместо заказанного товара присылали другой, сходного вида, и такая замена обязательно сопровождалась письмом. Английский Даша не знала совсем, а большинство писем были как раз на этом языке. Знания Гирша хорошо дополняли ее французский и немецкий, поэтому она часто прибегала к его помощи.

Раз в день в лавку захаживала Прасковья Потаповна. Приказчики боялись ее как огня. Заслышав тяжелые шаги, Коська делал Гиршу жест – смерть наша идет, – и оба с необычайно усердным видом начинали что-нибудь перебирать или чистить.

Прасковья Потаповна, поджимая губы, делала круг по лавке, недовольно разглядывая полки с товарами, и обязательно находила к чему придраться. Ее интересовал только внешний вид, представления о красоте она черпала в симметрии и сходстве цветов. Главной бедой дражайшей супруги была забывчивость. Сегодня она могла повелеть то, что сама же категорически осуждала позавчера.

– Что ж ты, ирод, красную банку рядом с черной поставил?! – грозно вопрошала она Коську.

Гирша Прасковья Потаповна почти не замечала.

– Так это же два сорта кофе, – робко начинал оправдываться приказчик, но его лепет немедленно прерывало указание:

– А ну не ленись, живо переставь красное к красному, а черное к черному.

– Но Прасковья Потаповна, вы же сами второго дня велели кофе поставить рядом с кофе, а чай рядом с чаем.

– Ты мне голову не дури! – возмущалась дражайшая супруга. – Не могла я такого сказать. Ты, остолоп, плохо меня понял. А ну, давай, не ленись.

Коська и Гирш бросались выполнять приказание хозяйки, прекрасно зная, что через пару дней она снова все перетасует.

На продажи эти перемещения влияния не оказывали. Случайные люди в лавку почти не заходили, а постоянные покупатели точно знали, что им надо. Через неделю Гирш полностью освоился, и замечания Коськи стали уже не помогать, а скорее мешать.

Коська оказался довольно туповатым парнем. Любое его действие Гирш мог бы выполнить куда быстрее. Но он намеренно продолжал уважительно выслушивать Коськины замечания и работать вместе с ним в его темпе. Гирш очень старался никоим образом не унизить напарника в глазах хозяина.

Коську Всевышний наделил добрым характером. Этот парень совершенно не умел сердиться, не таил зла, мгновенно прощал обиды и всегда был готов прийти на помощь. Гирш, проводя вместе с Коськой по десять часов в день, очень быстро понял ангельскую природу напарника и проникся к нему самыми дружескими чувствами.

Коська жил сравнительно недалеко, в Шведском тупике, но ужинать предпочитал вместе с семьей Макария Ефимовича, а ночевать в комнатке рядом с кухней. Гирш ужинал вместе с семьей хозяина, возвращался в свою каморку и читал книги на английском, которыми снабжала его Даша. Книги были толстые, про благородных рыцарей и прекрасных дам.

Из дому Гирш начал выходить только через две недели. Небольшими отскоками, словно ныряя, он погружался в Москву и, пока хватало дыхания, блуждал по ее улицам, возвращаясь обратно, чтобы отдышаться пряным воздухом лавки. Потихоньку прогулки удлинялись, он добрался до Кремля, побывал на Красной площади, прошелся по Охотному ряду, Кузнецкому мосту.

В один из дней, когда Гирш и Коська чистили тротуар перед лавкой ото льда и снега, рядом с домом остановились роскошные сани. Извозчик, из дорогих, соскочил с облучка и самолично откинул медвежью полость, прикрывавшую ноги седоков.

Их было двое. Немолодой коренастый господин в шубе с шалевым воротником и в элегантном котелке. Котелок плохо вязался и с купеческой шубой, и с окладистой бородой, и с тяжелым взглядом из-под припухших век. В руке господин держал трость с массивным серебряным набалдашником, которая зимой была совершено лишней.

Сидевшая рядом миловидная девушка в капоре из норки и в беличьей шубке, румяная от мороза, с живыми выразительными глазками, легко выскочила из саней и протянула руку господину. Тот без стеснения оперся на ее руку и с трудом выбрался из саней. Затем вытащил из кармана шубы серебряную монету и сунул извозчику.

– Премного благодарим-с, – поклонился тот и принялся застегивать полость.

Господин и девушка подошли к парадному справа от витрины, отперли своим ключом дверь и вошли в дом.

– Это кто? – спросил Гирш.

– Данила Маркович с дочкой Татьяной, – ответил Коська. – Хозяин дома. Знатный купец, пару лет назад почти разорился, но сейчас опять вошел в силу. Его уже в миллионе считают.

– А нам что с этого?

– Ровным счетом ничего. Данила нелюдим, всех сторонится. Скажешь ему «здравствуйте» при встрече, еле кивнет в ответ. А не скажешь, пройдет мимо, не заметив.

Спустя месяц Макарий Ефимович торжественно выдал ему жалованье.

– Не бог весть какое, голубчик, – пробасил он, ссыпая монеты в ладонь Гирша. – Но ты ведь у нас на всем готовом. Эти деньги тебе для баловства. Вот про одежку забыл сказать – как поизносится одежка, новую тебе справим. Ладно ты работаешь, Гриша, даже Прасковья Потаповна довольна!

Из всех обитателей квартиры в лавке не появлялась только кухарка Настя. В доме ее было видно лишь за обедом и ужином, все свое время она проводила в кухне на первом этаже или в примыкавшей к ней комнате, в которой жила. Зато по каким-то своим делам Настя частенько сбегала на улицу. Гиршу она всегда ласково улыбалась, а за обедом норовила положить кусок побольше.

Вечером после выплаты жалованья, когда Гирш, пересчитав монетки, понял, что «не бог весть какое» Макария Ефимовича очень щадящее определение, в дверь постучали. Первый раз за все время его пребывания в этом доме.

Он распахнул дверь. На пороге стола Настя, закутанная до пояса в черную шаль.

– Гостинчик тебе принесла, – сказала она, щедро улыбаясь. – Впустишь?

– Конечно. – Гирш отступил назад и сделал приглашающий жест.

Настя вошла, притворила спиной дверь и замерла, глядя на Гирша. Пламя свечи, горевшей на полке, дрожало и билось в ее широко раскрытых глазах.

– Так какой гостинчик? – спросил Гирш. – И от кого?

– От меня, хлопчик!

Настя ловко сбросила шаль и осталась полностью обнаженной до пояса. Гирш испуганно отшатнулся и прикрыл глаза рукой.

– Ты что, бабы никогда не видел? – почему-то шепотом спросила Настя.

– Не видел, – еле выдавил Гирш, не открывая глаз.

– Ах ты, миленький, – нежно прошептала Настя. – Сейчас я тебе все объясню. Иди ко мне.

Гирш не тронулся с места. Тогда она, сделав шаг, ласково отвела его руки от лица и прильнула горячим ртом к губам.

Спустя час Настя сидела на постели и, поглаживая Гирша по плечу, смеялась добрым смехом.

– Ах ты, тихоня, скромник. Кто бы мог подумать!

Что она имела в виду, Гирш не понимал. Ошеломленный свалившимся на него знанием, он раз за разом возвращался мыслями к только что пережитому. Оно было ошеломительным, невообразимым и вместе с тем очень приземленным.

«Так вот это и есть та самая тайна? То самое таинство создания новой жизни, соединения двух в одно? Простые грубые движения, внутренний жар другого тела, сладость трения и белая вспышка последних секунд – это все?»

– Ну, мне пора. – Настя опустила ноги на пол и, встав, бесстыдно голая, стала собирать разбросанную по полу одежду.

Гирш смотрел на ее белые полушария с голубыми жилками, на плотно сбитый живот, крепкие груди и чувствовал, как только что заполнявший его стыд, перемешанный с легким отвращением, уходит в сторону под давлением совсем иного чувства.

– Погоди, – попросил он Настю. – Посиди еще.

– Ах ты, озорник, – снова по-доброму рассмеялась Настя. – А вдруг хозяева хватятся? Мне еще надо незаметно пробраться мимо их этажа. Если заметят, чем я объясню, что пробыла у тебя столько времени?

Вместо ответа Гирш протянул к ней руку, но Настя увернулась и принялась быстро натягивать одежду.

– Не торопись так, хлопчик! Завтра тоже будет вечер, и послезавтра и через неделю. Все, я пошла. И пожалуйста, за обедом не пялься на меня, смотри, как всегда, в свою тарелку. Иначе эта ведьма Прасковья Потаповна сразу что-то заподозрит.

Она наклонилась над кроватью, чмокнула Гирша в кончик носа и на цыпочках вышла из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь. Он слышал, как заскрипели ступеньки под ее массивным телом, потом все смолкло, и он остался в тишине и полумраке наедине с воспоминаниями.

В следующий раз Настя пришла только через неделю. Всю эту неделю он жил воспоминаниями о случившемся. Ни заговорить, ни даже посмотреть на Настю он не решался, помня о ее просьбе. А она вела себя так, словно ничего не произошло, словно не опалил их огонь близости.

Работа в лавке уже почти не занимала его ум, он выполнял ее быстро и машинально, поэтому все силы памяти и воображения вертелись, словно попав в водоворот, вокруг недолгих событий той ночи. Больше всего его беспокоил мясной вкус алых Настиных губ. Им бы пахнуть земляникой или вишней, а не вареной бараниной.

«Наверное, она что-то стряпала и попробовала, перед тем как прийти, – думал Гирш. – А как вообще пахнут губы женщин? Может, это их нормальный вкус, может, так и должно быть?»

Он не хотел думать о запретах, о том, что по правилам веры близость разрешена только с женой и то лишь в определенные периоды. Веру он оставил в Бирзуле, сбросив ее запреты, как змея сбрасывает старую кожу. И хоть в глубине его сердца еще теплился крохотный огонек вины и угрызений совести, Гирш без труда гасил его, представляя белые полушария с голубыми жилками.

Гирш ждал Настю каждый вечер, ждал допоздна, прислушиваясь к малейшему звуку. Когда наконец заскрипели ступеньки, он поначалу не поверил – дом был старым и в нем постоянно жили какие-то звуки. Но вот послышался шорох шагов, дверь тихонько отворилась, и на пороге возникла улыбающаяся Настя.

Он бросился к ней, она крепко обняла его и, прижавшись всем телом, принялась жадно целовать.

– Почему так долго? – спросил он, с трудом оторвавшись от ее губ, на сей раз пахнувших шоколадом. – Почему?

– Тише, – она закрыла ладонью его рот. – Весь дом перебудишь! Разве ты не знаешь, что иногда женщина не может быть с мужчиной?

– А сейчас ты можешь?

– Могу!

Спустя полчаса, когда она сидела на постели, приглаживая растрепанные волосы, он спросил:

– Почему ты не даешь погасить свечку?

– Разве тебе неприятно меня видеть, хлопчик? – лукаво улыбнулась Настя.

– Нет-нет, что ты. Но как-то…

– Послушай, Гриша, – уже серьезно сказала она. – Прятать нужно дурные дела. А мы с тобой занимаемся самым что ни на есть хорошим и богоугодным делом на свете.

– Богоугодным? – удивился Гирш.

– Ну да! Он создал тебя мужчиной, а меня женщиной. И вложил в нас желание друг к другу. Вот этим мы и занимаемся.

– Но… но… Он ведь это сделал для продолжения рода человеческого, а мы…

– Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка?

– Нет, – вскричал Гирш, – нет!

– Тсс. – Настя прижала пальцем к его губам. – Успокойся, я тоже этого не хочу!

Лукаво улыбнувшись, она бесстыдно потянулась. Ее полные груди поднялись, а затем опустились прямо перед лицом Гирша. Вынести такое мог только каменный истукан! Гирш сел и прижался к ним лицом.

– Значит, – продолжила Настя, нежно ероша шевелюру Гирша, – о продолжении рода в нашем случае речь не идет. Остается только удовольствие. И если сам Господь Бог, – Настя указала пальцем в потолок, – повелел его нам получать, почему мы должны стыдиться и прятаться?

Еще через полчаса она начала собираться.

– Завтра придешь? – спросил Гирш.

– За-а-а-втра? – удивленно протянула Настя. – А ты знаешь, что галантные кавалеры дарят дамам подарки?

– Да-да, конечно! – Гирш вскочил с кровати. – Вот только у меня ничего нет. Извини, может, ты сама купишь себе, что понравится?

Он вытащил рубль из кармана штанов, висевших на стуле.

– Ты что, даешь мне деньги? – ахнула Настя. – Разве я продажная девка, чтобы брать плату с мужчины?

– Ох, извини! – Гирш покраснел до корней волос. – Не хотел тебя обидеть, прости ради Бога!

– Знаю, хлопчик, знаю, – Настя улыбнулась. – Но рубль?! Даже будь я девкой, разве пошла бы за рубль?!

– А какой подарок тебе по душе? Чего бы ты хотела?

– М-м-м, надо подумать! – Настя наморщила лоб.

Подумав несколько секунд, она выпалила:

– В магазине Ралле на Кузнецком мосту есть духи «Царский вереск». Хочу такие!

– Хорошо! – согласился Гирш.

– Хорошо? – лукаво переспросила Настя.

Гирш понял, что тут кроется какой-то подвох, но все-таки повторил:

– Хорошо.

На следующий день с утра он отпросился на часик у Макария Ефимовича и побежал на Кузнецкий мост. Подвох заключался в цене: духи «Царский вереск» в затейливом флаконе, увенчанном пробкой в виде короны и упакованном в деревянный футляр, обтянутый фиолетовым бархатом, стоили целых четыре рубля. За месяц работы Гирш получил пять, но деваться было некуда: он заплатил и терпеливо подождал, пока футляр красиво упакуют и перевяжут цветной лентой.

Только по дороге обратно Гирш сообразил, что не может безнаказанно появиться на глаза хозяина и Коськи с такой красочной коробкой. Это вызовет расспросы, и, как бы он ни врал, когда прояснится, кому она досталась, его отношения с Настей станут всем понятными.

Но куда деть коробку? За пазуху она не помещалась. Тогда, не долго думая, Гирш сорвал шапку и сунул подарок внутрь. Стало холодно, макушку подмораживало, он ускорил шаги и почти бегом добрался до Тверской.

Гирш сразу постучал в квартиру Сапроновых. Даша была на курсах, хозяин в лавке, а Прасковья Потаповна считала ниже своего достоинства открывать на стук. Гирш не ошибся, к двери подошла Настя.

– Вот. – Он протянул ей коробку.

– Что это? – удивилась Настя.

– То, что ты хотела.

– «Царский вереск»? – Она почему-то задохнулась и с трудом выдавила из себя эти два слова.

– Да.

– Миленький! – Ее лицо пошло красными пятнами, глаза заблестели. – Я же шутила, дразнила тебя, а ты… – Она прижала коробку к щеке. – Мне еще никто в жизни не дарил духи. Особенно такие дорогие!

– Настя, кто там пришел? – донеся из глубины квартиры голос Прасковьи Потаповны.

– Приказчик на минуту! – крикнула в ответ Настя и добавила шепотом: – Уходи, уходи, вечером свидимся.

Она пришла, благоухая дивным ароматом новых духов, и, не дав Гиршу сказать ни слова, погасила свечу. Он думал, что уже знает все или почти все о таинстве соединения мужчины и женщины, но в эту ночь с изумлением понял, что только вышел на дорогу. Настя погрузила его в такие глубины блаженства, о существовании которых он даже не мог предположить.

Когда она, одетая, стояла у двери, подставляя распухшие губы для прощального поцелуя, он начал сбивчиво ее благодарить.

– Пустяки, хлопчик. – Настя нашла его ухо, куснула за мочку и прошептала: – Ты сделал то, о чем я уже перестала мечтать.

– Что? – в изумлении спросил он.

Настя нежно провела шершавой ладонью по его щеке и сказала:

– Ты сделал меня женщиной.

* * *

Настя появилась в лавке на следующий день перед полуднем. В руке она держала тарелку с песочным печеньем, щедро посыпанным сахарной пудрой.

– Погрызите сладенького, хлопчики, – сказала Настя, ставя тарелку на прилавок перед Коськой и Гиршем. – До обеда еще далеко, а тут горяченькое, только из печки.

Когда она вышла, Коська недоуменно посмотрел на печенье, а потом перевел взгляд на Гирша.

Тот ответил ему таким же нарочито недоуменным взглядом.

– Что ж такое деется? – удивился Коська. – Пятый год тут работаю, сроду стряпуху в лавке не видел. А уж с печеньем так вообще…

– Видел, не видел, какая разница! – воскликнул Гирш. – Давай погрызем!

Они дружно набросились на печенье и быстро очистили тарелку.

– Неспроста это, совсем неспроста, – сказал Коська, отправляя в рот последний кусочек. – Улучила момент, когда хозяин вышел, и к нам подкатилась. От меня ей ждать нечего. Значит, Гришка, под тебя Настя клинья бьет!

– Что значит под меня?! – удивился Гирш.

– А то, что Васька покойный ее ухажером был. Вот она решила тебя на его место взять. Не может баба без хахаля. Я к ее прелестям равнодушен, она это давно знает. А ты?

Вместо ответа Гирш пожал плечами и пошел расфасовывать чай. Зачем продолжать разговор, принявший рискованный оборот?

Наступила весна. Ветерок, уже не морозный, но еще с острым холодком, приносил талую свежесть и запах пахучего весеннего снега. С Москвы-реки сошел лед, быстрая живая вода струилась между берегов, в ней, крутясь, проплывали остатки ледяных гор. Промерзший до самых корней тополь за окном комнаты Гирша ожил. На черных ветках набухли почки, мокрые от капель воробьи деловито перепархивали с одной ветки на другую.

Время летело незаметно. Жизнь Гирша устоялась, новое русло, по которому она потекла, стало казаться ему обычным. Настя приходила два раза в неделю, но ее визиты уже не приносили ни ошеломляющего наслаждения, ни надолго остающейся радости. Он привык к ее мягким губам и податливому телу, они почти перестали разговаривать, быстро дарили другу удовольствие и прощались. После Настиного ухода Гирш мгновенно засыпал, без снов, без тревог.

Лишь один раз, уже летом, когда в открытую форточку дышало теплом, а в набравшей густоту шевелюре тополя сухо трещали кузнечики, Настя заговорила о том, чего Гирш давно ожидал.

С бесстыдством близких людей она, сидя на краю кровати, вытирала полотенцем свое потное тело.

– Люб ты мне, Гришка, – вдруг сказала она, опустив руки. – Всем ты хорош: и добрый, и щедрый, и ласковый. – Она улыбнулась, и Гиршу показалось, будто от ее улыбки исходит золотистый, жаркий свет. – И женилка твоя мне по нутру, – продолжила Настя, – вот только… – Губы ее поджались, глаза сузились, веки почти прикрыли глаза, длинные при свете свечи тени ресниц вытянулись до подглазий. Настя словно пыталась разглядеть нечто, стоящее перед ее мысленным взором. – Если бы ты был постарше, взяла бы тебя обеими руками и ни за что бы не отпустила. Но ты еще мальчик, совсем мальчик…

Гирш молчал, не зная, что ответить.

– И вот еще, Гришенька, – продолжила уже обычным голосом Настя, открыв глаза и продолжив обтираться. – Неправда вокруг тебя ходит. Не знаю зачем и не знаю о чем, но врешь ты нам, миленький.

Она посмотрела на вытянувшееся лицо Гирша и тихонько расхохоталась. Затем отбросив полотенце, прижалась к нему и принялась осыпать поцелуями.

– Не куксись, я тебя таким люблю, милого завирашку.

Слово было произнесено и перепугало Гирша. Особенно устрашало обещание взять обеими руками и ни за что не отпускать. Сегодня Настя думает, что он для нее молодой, но в голове у женщины ветер, и завтра она может решить, что возраст не помеха.

Пока не поздно, надо было прекращать свидания, но Гирш понятия не имел, как такое можно сделать. Это была его первая связь с женщиной, он боялся Настиных слез, не хотел обидеть и вообще плохо представлял, что говорят в подобных случаях.

Глава третья
Грамматика жизни

Лето перевалило за середину, вечера стали наливаться сырой прохладой. Под тополем снова выросла лужа, исчезнувшая еще в мае.

Бестужевские курсы закрылись на каникулы, и Даша проводила в лавке куда больше времени, чем обычно. Исподтишка, вполглаза Гирш успел ее хорошенько рассмотреть и сравнить с Настей.

Сравнение было явно не пользу кухарки. Если от жаркого тела Насти исходила волна почти физически ощутимой чувственности, Даша была практически бестелесна, воздушна и неуловима. Она походила на дуновение ветерка, на сладкий шепот листьев, на перистые облака высоко в голубом небе. Гирш пытался представить ее обнаженной, сидящей на кровати с полотенцем в руках, и не мог.

– Но ведь она такая же, как и все другие, – говорил он себе. – Придет время, и ей придется отирать пот с разгоряченного любовью тела. Или не придется? Возможно, утонченные интеллигентные женщины делают это по-другому?

Он отворачивался, живая Даша мешала ему представить ее на краю кровати. Но, даже отвернувшись, он не мог ничего поделать с собственным воображением. Оно категорически отказывалось соединить Дашу даже с малейшим намеком на чувственность.

В середине августа, передавая Гиршу очередной роман, Даша спросила:

– Григорий, вы говорили, что хотите услышать английскую речь. Не передумали?

– Нет, что вы! Но только англичане в нашу лавку не заходят и на улицах тоже не попадаются.

– У вас есть удивительная возможность прослушать курс английского языка в университете.

– У меня? – Гирш чуть не раскрыл рот от удивления. Хотя, судя по смешинкам, мелькнувшим в глазах Даши, он все-таки его немного открыл.

– Да-да, у вас! – Даша отложила в сторону учетную книгу, в которой проверяла записи, сделанные отцом, и подошла к Гиршу. От нее едва уловимо пахло полевыми цветами.

– У вас, у кого же еще!

– Но как?

– Один из моих товарищей, Паша Хвалынский, студент Московского университета, уехал на каникулы к родителям в имение под Костромой. Недавно мы получили от него весточку. Отец тяжело болеет, дела в имении расстроены. Он вынужден пропустить осенний семестр, чтобы привести в порядок хозяйство и поухаживать за родителями. За курс он уже заплатил и предлагает, чтобы кто-нибудь воспользовался его правом на учебу.

– Я, в университет… – Гирш с трудом подбирал слова. – Но кто меня туда пустит? И я же не знаю там ничего.

– Это как раз не сложно, – улыбнулась Даша. – Паша Хвалынский живет вместе с Колей Каратаевым. Паша, как чувствовал, не стал брать с собой студенческий билет. И форменную тужурку оставил. Пойдете с Колей в тужурке Паши с его билетом. Коля все объяснит студентам, вряд ли кто донесет начальству. Только вот, – Даша окинула Гирш оценивающим взглядом, – вряд ли его одежда вам подойдет. Паша высокий, плечистый, в его тужурку двое таких, как вы, уместится.

– Так что же делать? – разочарованно произнес Гирш.

– А хочется посидеть на лекциях?

– Очень!

– Придумаем что-нибудь. Время еще есть.

На том разговор и закончился. Словно сказка прошлась по лавке колониальных товаров, диковинная заморская птица взмахнула синим крылом, ослепила и тут же исчезла.

В следующие два дня Даша, будто нарочно, не произнесла ни слова об университете, а Гирш не решался завести разговор.

«Может, она пошутила, – думал он, – или, увидев, какой я мямля и пентюх, передумала».

Чем больше он думал о лекциях, тем больше ему хотелось на них попасть. Даша была права, говоря про удивительную возможность. Каким еще образом полунищий приказчик мог оказаться в университете?

Чтобы как-то успокоить снедавшее его нетерпение, Гирш взялся за учебник по английской грамматике, полученный от той же Даши. После прочитанных романов он легко понимал буквальный смысл большинства фраз, а словарный запас стал таким, что незнакомых выражений практически не осталось. Но общее значение грамматических правил от него ускользало, требовались объяснения.

На третий день с утра в лавку зашел покупатель, молодой человек с продолговатым лицом, на котором выделялись ярко-красные губы. Глаза у него были живые, быстрые, но держался он спокойно, даже равнодушно. Обежав глазами полки с товарами, он собрался что-то спросить, но тут к нему подошел Коська.

– Можем предложить отличное вино, португальское мадера, – услужливо произнес он, начав, как водится, со спиртного. – Или вот позавчера поступило шотландское виски.

– Мадера, милейший, португальская, – слегка поморщившись, поправил Коську покупатель. – А вот виски – шотландский.

– Но ведь и виски, и вино – среднего рода, – возразил Гирш, в голове которого крутилась метель английской грамматики.

– Это верно, – ответил покупатель более уважительным тоном. – Но прилагательное идет вслед за маркой вина, а она на русском языке женского рода. Поэтому правильно – португальская мадера. Виски на его родном языке среднего рода, тут вы правы. – Он щедро улыбнулся Гиршу, – но на русском принято, что виски – мужского. Почему – не спрашивайте, так исторически сложилось. Просто говорите в дальнейшем – шотландский виски.

– Спасибо, – сказал Гирш.

Покупатель говорил с такой уверенностью, что у него даже не возникло сомнений в правоте его слов.

– Может быть, пряностями интересуетесь? – продолжил Коська. – Или кофе? Есть совсем свежее.

– Кофе свежий, – снова поморщился незнакомец. – Что же касается пряностей, подскажите, любезный, как я могу увидеть Дарью Сапронову?

– Вы ошиблись дверью, – нашелся Коська. – Вход в квартиру Сапроновых – это первая дверь слева, а здесь их лавка.

– Благодарю. – Незнакомец едва заметно склонил голову в поклоне и вышел.

– Как я сразу не сообразил! – вскричал Коська. – Это же студент из Дашиных друзей.

– С чего ты взял? – удивился Гирш.

– Фуражку его видел?

– Видел, и что? Хорошая фуражка, справная.

– Не туда смотришь! Голубой околыш без кокарды, такие студенты носят.

– Откуда мне знать, – пожал плечами Гирш. – У нас в Бирзуле таких сроду не водилось.

– Я и говорю – деревня, – засмеялся Коська.

Студент и Даша вошли в лавку через четверть часа.

– Давайте я вас познакомлю, – сказала она Гиршу и студенту. – Это Николай Каратаев, мой товарищ, я о нем вам рассказывала. А это Григорий Херсонский, который хочет изучать английский язык.

– А мы уже познакомились, – студент протянул руку Гиршу. – Очень рад вас видеть. Павел Хвалынский. Пойдемте-ка домой, проверим ваш гардероб.

Гирш улыбнулся и протянул в ответ руку.

Даша оказалась права, в одежду Павла могли уместиться два с половиной Гирша. На следующий день он вместе с Коськой отправился на Хитровку покупать форменную тужурку, фуражку и шинель.

Они шли по улице, уставленной облупившимися каменными домами. Улица убегала вниз, и Гиршу казалось, будто он с каждым шагом приближается ко дну нищеты и несчастья. Таких лохмотьев, таких несчастных глаз у чумазых детей и растрепанных женщин ему еще не доводилось встречать. Вдоль улицы сидели торговки, предлагавшие дурно пахнущую снедь. В железных ящиках над жаровнями булькала, источая зловоние, протухшая колбаса.

– Смотри в оба, – предупредил Коська, – тут полно жуликов. Один тебя толкает, словно невзначай, а другой, пока ты в себя приходишь, очищает карманы.

Улица приблизилась к Яузе и, резко оборвавшись, вдруг закончилась большой площадью, окруженной обшарпанными домами. Несмотря на простор, в воздухе висел смрад немытых человеческих тел, прелых портянок, махорочного дыма.

– Никому не отвечай и ни с кем не заговаривай, – предупредил Коська. – Тут полно хитрованцев, скажешь им слово, потом не отвяжешься.

– Зачем мы сюда пришли, коли так опасно?

– То, что в приличном месте стоит рубль, на Хитровом рынке можно взять за пятиалтынный.

– А почему так дешево?

– Тут скупают все что попало. Ворованное, пропитое, взятое с убитых. Пьяницы снимают с себя одежду и продают барышникам, меняют сапоги на лапти, костюм на обноски.

– Да разве можно такое покупать? – вскричал Гирш.

– Мир не переделать, – ответил Коска. – Не купишь ты, купит кто-нибудь другой. Сколько раз гоняла полиция Хитровку, да без толку. Как была, так и стоит. И дальше будет стоять, с нами или без нас. Не глупи, Гришка, давай искать то, что тебе нужно.

– Неужели в этой вони отыщется приличная студенческая форма, да еще по плечу мне?

– На Хитровке можно отыскать черта в ступе, не то что форму. Все зависит от твоего счастья, дружок. Сейчас мы его и попытаем.

Дорогу им заступила уличная торговка – рябая баба с проваленным носом.

– Лапшицы, кавалеры! А горячая, а жирная! Во рту тает!

От ее грязной одежды пахнуло прогорклым салом. Гирш отшатнулся, а Коська презрительно бросил:

– На кой ляд нам твоя лапшица? Сама жри эти объедки.

Он ускорил шаг и обогнул торговку, Гирш поспешил за ним.

– А нелюбезные какие! – крикнула им вслед торговка. – Аппетит нагуляете, вертайтесь, накормлю.

Коська брезгливо передернул плечами.

– Тут есть нельзя, – пояснил он. – Все прогорклое, непромытое, зловонное. Понос или рвота обеспечены.

– Как же они это едят? – удивился Гирш, показывая на оборванца, которому другая торговка выкладывала кусок щековины прямо на грязную ладонь.

– Едят и мрут. Тут каждое утро покойников собирают на телегу и прямиком на Филевское кладбище. Ладно, не обращай внимания, давай проверим твою удачу.

Гирш оказался счастливым. Спустя три четвери часа они возвращались по той же улице с перекинутыми через руки обновками. Правда, их надо было хорошенько постирать, заштопать и выгладить, но это, как заметил Коська, уже мелочи.

– Настюха тебе все устроит за копейки и в лучшем виде.

– Да-да, так и сделаю, – ответил Гирш.

Меньше всего на свете ему хотелось обращаться к Насте, создавать новые связывающие их ниточки. Он боялся, чтобы уже создавшиеся не превратились в веревки, обрезать которые он не сможет.

Но выхода не было. И вышло именно то, чего он опасался. Денег за стирку, штопку и глажку Настя не взяла, а плату потребовала вечером.

– Люб ты мне, Гришенька, ох как люб, – прошептала она после расчета. – Уж и не знаю, что с собой делать.

Гирш затаился. Настя поняла его молчание и рассмеялась.

– Испугался, да? Не бойся, глупенький, кого люблю, того не обижу!

Слово было произнесено. Гирш сделал вид, будто не расслышал, но встревожился еще больше. Увы, он не знал, как дружески распрощаться с Настей. Ему не хотелось ее обижать: она была добра к нему, многому научила и принесла немало удовольствия. Наверное, существовали способы разрыва любовной связи без слез и обид, но он о таком никогда не слышал и нигде не читал, а посоветоваться было не с кем. И Гирш постарался отодвинуть в сторону беспокойные мысли, втайне надеясь, что все устроится само собой.

Через два дня ранним утром за ним зашел Каратаев.

– Хорош! – воскликнул он, разглядывая Гирша, облаченного в студенческую тужурку и форменную фуражку. – А поворотись-ка, сынку!

Гирш послушно повернулся.

– Ни дать ни взять настоящий студиозус! Вот, бери студенческий билет. Больше ты не Гриша Херсонский, а студент Московского университета Павел Хвалынский. Для друзей просто Паша. Понял?

– Понял! – воскликнул Гирш.

– А меня зовут Никки, тоже, разумеется, для друзей. Усвоил?

– Усвоил, Никки!

– Тогда в путь, Паша. До Моховой идти полчаса, по дороге я тебе кое-что расскажу. Кстати, носовой платок у тебя есть?

– Носовой платок? – удивился Гирш. – Для чего? Сморкаться?

Вопрос застал его врасплох. В Бирзуле платки сроду не водились, да и в Москве все его знакомые пользовались для нужной цели двумя пальцами.

– Платок – это как пароль, – улыбнулся Никки. – Промокнуть пот, отереть губы, если приспичит, то и высморкаться. Но главное – показать, что он у тебя есть. На, возьми пока один из моих.

Гирш взял платок, сунул в карман и тут же забыл о нем.

По дороге говорилось плохо, на улице стоял несмолкаемый шум. Дребезжали извозчичьи пролетки, грохотали по булыжнику мостовой ломовые телеги, каждый ехал как хотел, не признавая ни левой, ни правой стороны. Экипажи ударялись один о другой, сцеплялись, возчики орали друг на друга, лошади мочились на мостовую, и по желобку вдоль тротуара текли желтые зловонные ручейки.

Но Каратаева все это не смущало, он говорил громко, воодушевленно, подтверждая свои слова резкими взмахами рук.

– Наш университет не просто место получения знаний, это… это… это, брат, кузница новой России, колыбель свободы и равенства, основанных на любви к Отечеству. Да знаешь ли ты, что такое любовь?! – вскричал Каратаев, хватая Гирша за рукав.

– Нет, – признался тот. – Я много думаю об этом, но не могу сообразить.

Гирш обрадовался, предположив, что Никки поможет разобраться в его отношениях с Настей. Но студента понесло совсем в другую сторону.

– Все мы знаем слова Евангелия: «Любите друг друга как самих себя». Об этой любви идет речь? Но где ты видел людских особей, выполняющих сие повеление?

Гирш пожал плечами.

– А может, любовь – это семейное понятие? Привычка и обязанности. Страж, лежащий у порога, охраняющий семейный очаг? Нет, скучно!

Никки остановился и картинно воздел руки к небу.

– Любовь к Богу? Это чувство можно уверенно поделить на две составляющие: страх перед адом и желание попасть в рай. Нет, любовью сей конгломерат может назвать только глухой слепец!

Что же остается? Любовь к науке, искусству? Она зиждется на желании прослыть ученым, стать живописцем или музыкантом. Хорошо зарабатывать, наслаждаться женским вниманием и уважением мужчин. Сколько здесь личного, мелкого, замешанного на затхлой похоти и честолюбии низкого пошиба! Где же оно, великое очищающее чувство, где аристотелевский катарсис? В чем же заключаются основные идеи жизни?

Гирш не понимал половины слов, но слушать Никки и наблюдать за его ужимками было интересно.

– Спросим прямо – что есть любовь к отечеству? – вскричал Никки. – Приязнь к грунтовым породам, образующим его основу? Или к зеленым насаждениям, произрастающим на этой основе? Нет, опираясь на законы логики, приходится признать, что любовь к отечеству есть любовь к проживающим в нем людям и стремление к совершенствованию этих людей!

Гиршу рассуждения Каратаева казались запутанными и малодоказательными, но студент был так увлечен, так тепло смотрел на Гирша и столь артистически жестикулировал, что устоять перед магией его обаяния было невозможно.

– Такая любовь, – продолжал между тем Никки, – выше всякого разума, она сама источник разума, она основа реальности и единственный творец жизни и времени. Надеюсь, ты понимаешь, Паша, что этим самым я формулирую учение о бытии, о жизни и блаженстве?!

Гирш растерянно улыбнулся. Никки улыбнулся в ответ.

– Заговорил тебя, бедолагу. Ну ничего, ничего, это с непривычки, через семестр все встанет на свои места. А сегодня ты увидишь удивительного доцента. Красницкий читает английскую грамматику как курс философии жизни. Уверен, тебе понравится.

Внезапно дома разбежались по сторонам, улица резко расширилась, словно вдохнув воздуха. Разночинные дома превратились в роскошные особняки. Солнце играло в дочиста отмытых стеклах огромных окон. Откуда-то сладко несло ароматом утренних булочек. Во время своих хождений по Москве Гирш иногда забредал в эту часть города, но чувствовал себя неуютно и сразу сбегал в привычную сутолоку переулков.

– Россия ждет нас, – негромко произнес Никки. – Родина призывает тех, кто сердцем слышит ее призыв.

Он взял Гирша за руку.

– Помнишь, что сказал поэт?

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

Гриша, ты готов идти с нами?

У Гирша защипало в носу. И от неожиданной дружеской близости, и от того, что Николай назвал его Гришей, и от того, что наконец он кому-то нужен, и нужен не просто так, а для большого, важного дела. И он будет делать его вместе с Каратаевым, вместе с Дашей!

Вместо ответа Гирш крепко сжал руку Каратаева.

– Ну вот и отлично! – воскликнул тот. – По вечерам мы собираемся дружеской компанией в Палашевском переулке, в доме рядом с банями, говорим, спорим, смеемся. Приходи обязательно! В новой свободной России будет место для всех!

При входе в университет никто не спросил у Гирша, кто он такой, никто не проверил документы. Никки проводил его до аудитории.

– Первой парой сегодня грамматика Красницкого. Потом пара по общему языкознанию и пара по латыни. Все, кроме Красницкого, тоска смертная. Советую конспектировать его лекцию, а дома повторять. Тогда будет толк.

– Спасибо Никки. Вот только…

– Что? Спрашивай, не стесняйся.

– Что такое пара?

Каратаев расхохотался. Смеялся он сочно, громко, заразительно. Несколько студентов, стоявших неподалеку, обернулись на его смех и невольно заулыбались. Отсмеявшись, Никки взялся за объяснение:

– Ожидал любого вопроса, кроме этого. Хотя, если подумать, он самый напрашивающийся. А ответ прост: пара – это две лекции по сорок пять минут с десятиминутным перерывом. Ладно, иди подыщи себе место в аудитории. Как правило, где садятся в первый раз, там и продолжают сидеть. Нижние ряды заняты, даже не пытайся там найти место. Сразу иди на галерку, повыше. Честно говоря, оттуда и видно лучше, и куда спокойнее. Можно при желании заниматься своими делами.

Гирш крепко пожал протянутую руку и по совету Каратаева сразу забрался на верхотуру. Уселся поудобнее, пристроил тетрадь и несколько до остра очиненных карандашей. Никаких своих дел у него не намечалось, самым что ни на есть своим была лекция, которую он пришел слушать.

Несколько раз он ловил удивленные и даже настороженные взгляды. Видимо, не все студенты разделяли прекраснодушие Каратаева, неприязнь к новичку – обычное, хорошо знакомое Гиршу отношение – не миновала и университетскую аудиторию.

Бесплатный фрагмент закончился.