Читать книгу: «Белая важенка»

– Летке! – всполошилась старуха Ичкай.– Не забудь рукавицы!

Она скорее схватила те, что первыми из просохших попались под руку, заторопилась следом из яранги, да только спину отъезжающего сына и увидела.

–Ле-е-етке, сынок! Рукави-и-ицы-то забыл! – прокричала Ичкай, но ветер подхватил слова, смял и развеял снежной вьюжной порошей.

Летке слышал окрик матери, но даже не обернулся, не помахал, лишь поморщился: “Совсем никакой жизни нет. Мне уже столько зим, что пальцы на четырех руках не сосчитаешь, а они все нянчатся”.

Скорей бы поставить свою ярангу. Скорей бы обзавестись женой и стадом.

– Э-эй-эй! Тагам! – весело прикрикнул Летке, остолом, длинным тонким шестом, подгоняя первых собак в упряжке, стоя на подножке саней за рулевой дугой. – Вперед, Чии! Айну!

И собаки рванули во всю прыть по белому простору до самой Медвежьей сопки, что была не так уж и далеко. Там на днях русские видели какую-то невидаль.

– Летке, эти руски мне по секрету сказали, – доверительно поведал ему вчера богач Аниихвай, специально ради этого приехав в становище старого Алыэке, отца Летке, – чудной кэюкэй ходит в том месте. Маленький. Весь белый, как снег, только глаза черные, как уголь. Мех длинный, пушистый, шелковый. Не похож на обычных наших оленей. Редкий.

Аниихвай – хозяин большого оленьего стада по соседству и глава своего рода. С таким породниться – век горя не знать. Всегда сыт и в тепле будешь. Всегда с оленями.

В прошлом году Алыэке просил Аниихвая выдать за своего Летке дочь, но тот отказал.

– Я отработаю, Аниихвай, – стал уговаривать Алыэке, – я еще могу пасти большое стадо, ты меня знаешь.

– Я тебе отказываю, Алыэке, не потому что не знаю тебя. Я-то тебя как раз знаю. Ты за своего сына и к черту в петлю,– ответил Аниихвай, – но я не хочу, чтобы ты отрабатывал невестку за него. Пусть Летке сам заслужит.

И вот вдруг Аниихвай соизволил приехать. Старики сразу всполошились, выбежали встречать, позвали внутрь.

Аниихвай зашел в тесную душную ярангу, но не захотел присесть на старые облезлые оленьи шкуры. Только махнул Летке головой, мол, “выйди, поговорим”. Вот тогда и рассказал про чудного белого олененка, которого видели русские.

– Руски поймать не смогли, – щурился весело Аниихвай, – шустрый олененок. Быстрый. А руски очень медленные. Хорошо, что убивать не стали, а мне сказали.– Он оглядел поношенную кухлянку молодого собеседника, ухмыльнулся. – Вот что, Летке, ты охотник хороший и парень толковый. Поймаешь кэюкэя, приведешь мне, отдам за тебя Оккин.

Оккин налилась за пятнадцать зим как полная луна, так бы и отловил, как важенку, да и припрятал в своей яранге. Тело полное, добротное. Лицо широкое, плоское. А уж какое круглое да красное, любо-дорого. Глаза узкие, а косы длинные и черные, что вороново крыло. Настоящая красавица!

Нравилась Летке Оккин и заливистым смехом, и споростью работы. Да что скрывать, и приданым, что за неё пообещал отец.

– Вот столько важенок даю, – показал пальцы на обеих руках Аниихвай, – и трех самцов! И еще оленью упряжку.

Потом вздохнул и добавил:

– И ярангу помогу поставить летом. Шкурами свежими накрою, подкопил. Пока же с нами поживешь.

– Десять важенок – мало, – смело стал спорить Летке, – ты, Аниихвай, белого олененка русским продашь? За сколько?

– Ты сначала поймай того олененка, пустомеля, потом торгуйся, – отрезал Аниихвай, оглядывая совсем прохудившуюся ярангу Летке.

Что не говори, а поправить ее бы не мешало: закоптились верхние шкуры, совсем облезли. И тут, и там – везде заплата на заплате. Если бы не этот нужный олененок, то ни за что бы ни отдал богач свою Оккин за бедного Летке.

– Чии! Айну! Стой! – прикрикнул на собак Летке, остолом стукнул по связке шлеек и сани остановились у приметного большого оврага Медвежьей сопки. Там можно было укрыть всю упряжку. – Будет вам охота! Будет вам белый олененок. Будет мне Оккин и своя яранга.

***

Ту олениху Летке увидел не сразу. Сначала чуткое ухо уловило похрустывание наста под снегом, а потом среди белого полотнища под линией горизонта заприметил он еле заметное шевеление.

Летке плотнее прилег к сугробу, медленно подложил под подбородок край шапки, замер. Пригляделся.

Не олененок то был, а маленькая, плотная важенка-двухлетка. Абсолютно белая, без единого пятнышка, с длинной и пушистой шерстью. Копытами переступала на тонком льду, продавливала его сквозь порошу и аккуратно лакомилась ягелем.

Ветер обдувал морду оленихи, а потом уже нес мелкие снежинки в сторону Летке. Не видела человека важенка, не чуяла.

Подползти ближе бесшумно по хрустящему насту Летке не мог, только встревожил бы олениху.

Эх, была-не была! Не теряя времени, Летке стащил с плеча свернутый чаат с петлей, примерился. А потом вскочил и, мгновенно махнув умелой рукой, накинул аркан на добычу. Испуганная важенка дернулась вперед и только глубже затянула на себе петлю чаата. Замычала протяжно, зовя на помощь стадо.

Летке, умело перебирая и сразу сматывая веревку аркана руками, хрустя ломаным настом под унтами, добрался до важенки, но близко подойти не смог. Словно упрямый теленок, та тянула за собой на привязи охотника в одну сторону, а потом дергала в другую. Упиралась, брыкалась и, тряся маленькими пушистыми рожками, пыталась скинуть удавку.

Шерсть её переливалась мелкими легкими светлыми всполохами.

“Какая красивая!” – подумалось Летке и вместо того, чтобы надавить всем телом на холку оленихи, прижать к земле и направить все силы на ее подчинение, он, наоборот, как зачарованный, ослабил хватку и просто протянул к ней руку.

Олениха остановилась, повернула к нему голову, и теплый пар из нежно-розовых ноздрей поднялся облачком над мордой.

В черных блестящих глазах животного Летке увидел свое ясное отражение, тянущее руку.

И там же, в глубине глаз, за собой, увидел фигуру, тоже тянущую руки, но уже к нему, словно он тоже был чьей-то добычей.

Летке потянулся ближе рассмотреть тот силуэт, но олениха резко дернулась, развернулась и ударила со всей силы задним копытом Летке в грудь, откинув того в самую густую и непроглядную темень.

***

Очнулся Летке, почти окоченев. Рук и ног он не чувствовал, а вот жаркую ноющую боль от сломанных ребер ощущал всем телом.

Отхаркивая кровь и еле поднявшись на ноги, он огляделся вокруг себя, пытаясь сориентироваться и угадать направление к дому в темноте.

Иссиня-черная шкура небосвода в мельчайших дырках звездных прорех вдруг вспыхнула и заиграла огненными сполохами, отражаясь на снегу. Ветра не было, и вокруг, куда не глянь, были лишь темнота, снег и сияние.

Следы сбежавшей оленихи уже замело, и лишь кое-где проглядывали сквозь порошу витки сброшенного чаата. Летке попытался наклониться и поднять веревку, но не смог. Грудь болела при каждом движении и вздохе.

Кое-как он добрался до приметного сугроба, из-за которого утром наблюдал за важенкой. Непослушными руками растер лицо, а потом медленно двинулся дальше в сторону оставленной в овраге собачьей упряжки.

Небесные вспышки осветили припорошенные снегом нарты и свернувшихся в кольца спящих под снегом собак, но ни одна из них не встрепенулась навстречу хозяину. Лишь старый хаски Эрыкор, вожак упряжи, высунул нос, поводил им и открыл глаза, щурясь от бликов.

– Э-ры…– начал было Летке, но ничего не смог из себя выдавить, лишь испытал новый приступ боли.

Пес снова прикрыл глаза и даже не взглянул на хозяина.

Летке обессиленно рухнул на сани. “Чуть-чуть полежу, а потом возьму в руки шест, стукну им по нартам, и тогда собаки проснутся и сами поспешат домой”.

***

Как домчался до становища Летке и не заметил, видно совсем в бреду был. Да только глаза открыл, а вот уже знакомые места и родная яранга. Дым от кострища поднимался к верхнему креплению над шкурами, подсвеченными изнутри огнем. Прохудившаяся мездра между шестами пропускала свет и жар домашнего огня. Притихшее маленькое стадо оленей, прижавшихся друг другу, дремало невдалеке от яранги под чуткой охраной пса, который почему-то не вышел на встречу молодому хозяину.

Летке скатился с саней, перевалился ко входу, тяжело вполз, не откидывая полога и захрипел, привлекая к себе внимание.

– Что это? – встрепенулась старая Ичкай и подкинула хвороста в огонь. – Уж не наш ли сыночек домой вернулся? Вроде я слышала скрип полозьев и лай собак. Проверь, Алыэке.

Отец молча отложил курительную трубку и медленно, охая, поднялся.

– Весь день дергаешь меня, Ичкай. Только бегаю туда-сюда, как собака, – заворчал старик, но засеменил к выходу.

Там он почти уперся в обмякшего Летке, но даже не заметил сына.

Отдернул старую тяжелую шкуру, служившую пологом входа яранги, выглянул в мерцающую прореху ночи, оглядел привычный тихий горизонт и спящее стадо. Вернулся.

– Показалось тебе, Ичкай. Заночевал, видать, Летке на сопке. Может завтра вернется. Что ты волнуешься, старая, зазря? Он взрослый, умелый охотник. Справится. Завтра вернется.

“ Мама! Отец! Помогите мне!” – хотел закричать Летке, но не смог.

Заворочался на заскорузлых вонючих старых шкурах, кинутых на землю яранги у входа. Протянул к родителям руки, замычал как та важенка в аркане, застонал. И опять провалился в густую и непроглядную тьму.

***

А когда очнулся, боли уже не было. Вдохнул поглубже Летке, пощупал рукой ребра. Всё на месте и в полном здравии. Сам Летке лежит под своим обычным меховым пологом, а в узкую щель между шкурами видит, как мать чинит его праздничную вышитую кухлянку и поет песню.

– Вот наш сыночек скоро женится и будет жить отдельно, – печально пропела Ичкай и её темное широкое лицо, изрезанное глубокими морщинами, скривилось от горечи.

– Единственный сыночек у меня остался. Все деточки умерли, а этого уберегла. Но вот и этот рвется из родного дома, как птенец из гнезда, – и мать заплакала.

– Не реви, старая, – заглянул в ярангу отец, видно чинивший что-то, так как слышался стук, – нашла тоже снова повод поплакать! Сын женится, народит нам внуков. Сиди, водись, пестуй. Вот увидишь, еще радоваться будешь.

Ичкай утерла слезы, высморкалась в тряпицу и продолжила дальше свое дело, а старик вне дома своё.

– Мама! Вы с отцом меня вчера сами затащили на тюфяки? – спросил, зевая, Летке и отдернул занавеску.

Ичкай промолчала. Потянула в сторону длинную нить за иглу и снова нырнула костяным острием в рубаху.

– Мам! – а в ответ опять тишина, только стук тесака за стенами яранги да лай собак.

“Обиделась, что ли?” – подумалось Летке и он поспешил встать. Натянул кухлянку, штаны, вынырнул из-под мехового полога, сел рядом с матерью, стал смотреть на неё сбоку.

Давно он её не рассматривал. С детства. Вот и морщинок теперь немерено, и пряди седые, а все такая же проворная, легкая в работе.

– Ичкай! Растопи огонь! – крикнул с улицы Алыэке. – Чаю попьем.

– Может, дождемся Летке? – ответила отцу мать так, что Летке вздрогнул, – Сердце за него болит. Поехал без рукавиц, еды с собой взял мало. Как он там?

– Мам, – удивленно произнес Летке и потряс женщину за рукав кухлянки, – ну хватит. Это не очень смешно.

– И сдался же им этот белый олененок! Ведь такой только в сказках и бывает. В жизни не слышала таких историй. Только пробегает зря мой Летке да зря померзнет. Хоть бы не заболел! – Ичкай долатала подол рубахи, расправила на коленях, полюбовалась. – Не переживу, если что с сыночком случится. Без него мне и жизни нету.

Потом отложила в сторону туес с нитками, иглами и мотками сухожилий, поднялась в полный рост, закинула на поперечный шест, шедший параллельно земле над головами, рубаху. Тряхнула головой, отгоняя грустные мысли и занялась разведением огня.

Летке тоже поднялся, накинул поверх домашней кухлянки еще одну потеплее, вышел из яранги во двор.

– Мать-то на меня обиделась что ли, ага? – спросил Летке у отца, но тот не ответил. Сидел на карачках у старых длинных саней для перевозки скарба и чинил полозья.

– Это из-за собак? Что не покормил вчера, как вернулся? – не отступал Летке. Но и тут отец не дернулся.

– Ладно, – обиделся Летке и отошел к тому месту, где обычно спали ездовые собаки. Ни одной не было на месте. Летке огляделся и глазами отыскал всех, кто шевелился вокруг. Нет, ни одной из восьми собак. Да и вчерашних охотничьих легких нарт не было.

– Отец! Собаки где? – встревожился Летке и заметался, забегал по двору, хватаясь за голову.

– Ичкай! Воду поставила для чая? – вместо ответа снова прокричал Алыэке, а потом также громко изрек. – Должен уже, конечно, приехать. Уезжал до вечера, а дольше дня нет.

И уже тихо сам себе прошептал: – Что ли мне поехать на Медвежью сопку? Вдруг что…

Потом в теплой, протопленной яранге Ичкай и Алыэке пили чай, как они называли, по-русски, но с кусочками сала в чашках для жирности, а Летке сидел рядом с отцом, положив руки на колени, и смотрел на огонь. Он все понял.

Не привозили его нарты к дому вчера вечером, не вставал он со снега после удара копытом важенки в грудь. Остался он лежать там в снегах Медвежьих сопок. И вряд ли до весны найдет его засыпанное, занесенное буранами, вьюгами, тело отец.

– Поедешь за сыном сейчас, так возьми ему запасные рукавицы, – заботливо сказала Ичкай, – совсем, поди, озяб наш охотник.

– Возьму, – коротко ответил Алыэке и засобирался в дорогу.

“Пойду с отцом. Сам найду свое тело. Я-то помню, где оно лежит”, – встрепенулся Летке и поднялся.

Надел широкие лыжи Алыэке, махнул жене рукой, двинулся к Медвежьей сопке, а Летке пошел рядом. Легко было ему идти по снегу. Не проваливались его унты в снег, скользили так, словно шел он по гладким доскам пола внутри богатой яранги.

У оврага заслышали они жалобный скулеж молодых собак и отрывистый, поддерживающий стаю в ожидании, рык вожака.

Собаки дернулись на упряжи к старику, заголосили, завертелись на месте. Молодые с непривычки к длинным выездкам дрожали лапами. Старые терпеливо ждали команд.

– Где хозяин? Где Летке? – встревоженно подъехал к самой шустрой лайке старик и отцепил от общей связки. – Ищи! Чии, ищи!

А остальных погладил, потрепал по очереди:

– Подождите еще немного. Сейчас домой поедем. Ждать! Эрыкор, ждать!

Старый вожак команду к действию понял, зарычал на стаю тихо и зло. Остальные собаки сразу перестали суетиться, успокоились, устроились к друг дружке поближе, не путая ремней упряжи.

Чии бежала легко и весело до высокого сугроба, где еще улавливались запахи молодого хозяина, оставившего глубокие примятые следы, потом обежала поле вокруг и суетливо стала тыкаться носом во вчерашние следы от унт, припорошенные снегом. Старик скользил поодаль, останавливался, утирал испарину с лица от горячего дыхания и морозца и вглядывался в пространство.

Летке же, как только дошел до Медвежьей сопки, сразу прошел мимо приметного сугроба к тому месту, где его ударила копытом олениха.

Присел к человеку, похожему на него, но иссиня-белому, словно вылепленному из снега, с открытыми остекленевшими глазами, смотрящими на темнеющее небо, и разинутым удивленным ртом.

Поправил съехавший на бок с головы покойника малахай, отряхнул снег с лица и тела.

– Отец расстроится! – сказал мертвецу Летке и посмотрел в ту сторону, где уже бежала Чии и скользил торопливо следом Алыэке.

– Мать будет плакать, – впервые Летке стало жалко своих любящих родителей. Он представил убивающуюся над его телом Ичкай, вспомнил её слова: “Не переживу, если что с сыночком случится. Без него мне и жизни нету” и горько заплакал, обхватив голову руками.

Ему показалось, что в него тычется Чии и он, все еще рыдая, хотел обнять собаку. Но нос был слишком большим и мокрым. Тогда Летке утер слезы и увидел перед собой влажные оленьи ноздри в заиндевелом пухе, и белую морду, и черные глаза той самой вчерашней важенки. Она смотрела несколько иначе на него, уже без испуга.

– Ты? – спросил важенку Летке, и не было в нем ни злости, ни обиды. Коснулся плотной мягкой шерсти невиданного до этого искрящегося снежного оттенка. Поднялся на ноги, чтобы не спугнуть, протянул медленно руку, чтобы погладить, и в глазах оленихи снова увидел свое отражение.

И там же, в глубине черных бездонных омутов, сразу за своим силуэтом он увидел фигуру, тоже тянущую руки к нему, как и в прошлый раз, и снова, как завороженный, потянулся поближе к глазам рассмотреть силуэт.

Силуэт качнулся ближе, обхватил его отражение, и Летке тоже кто-то тут же обхватил.

– Поймал-таки белую кэюкэй, Летке? —обняв отец сына за спину, так как до плеч дотянуться не мог, и протянул меховые рукавицы. – Мать следом послала. Иди, говорит, сын руки заморозит. Не сердись, ты мать знаешь, изводится же.

Летке обернулся посмотреть на мертвеца, но того нигде уже не было. Чии обнюхала оленя, радостно скакнула на Летке, облизав тому руки, и забегала кругами, радуясь свободе.

– Отец! Отец! – заплакал Летке счастливо и бросился обнимать своего тщедушного, но крепкого старика, дубленого ветрами. Такого родного, пахнущего дымом яранги и оленьим мехом.

“Я – живой! живой!” – ликовало внутри все у Летке, и он кружил старика, как полоумный, так что слетевшие лыжи разъехались в разные стороны.

“Вот как обрадовался добыче! – подумалось старику, – И ведь как быстро поймал. Считай и полдня не прошло. Ох, и умелый охотник мой сын”.

– А где ж её веревка? Как поведем? – спросил старик, любуясь дикухой, спокойно стоящей рядом с Летке, словно та знала, что ничего с ней плохого не случится.

– Нет, отец. Её нельзя ловить. Она тут останется. Не этого мира эта важенка, не этого.

– Что значит “не этого”? Почем ты знаешь? А как же уговор с Аниихваем? Как свадьба с Оккон?

– Отработаю пастухом, договорюсь. Позднее, отец. Не сейчас. А поехали-ка домой. Ужасно соскучился по горячему жирному опанэ с мясом. По треску нашего огня. По старой яранге. И по маме. И по волшебным историям, что она рассказывала мне в детстве.

Важенка в последний раз ткнула морду в его руки и пошла прочь, почти сливаясь цветом с раскинувшейся заснеженной тундрой.

Летке обнял за плечи отца, и они вместе пошли к оставленной утром в овраге собачьей упряжке.

Что-то незримо изменилось во всем мире и в самом Летке. Даже небо ему стало казаться ярче, а воздух – вкуснее.

Прицепили обратно к упряжи Чии, распутали ремни, выволокли вдвоем из оврага нарты. Старик уселся внутрь, держа в обнимку лыжи. Летке встал на полозья, ухватился за рулевую дугу, взмахнул остолом над собаками и весело крикнул:

–Эй-эй-эй! Родные! Тагам! Тагам! Вперед! Домой!