Читать книгу: «Пёс и ворон»

Пёс получил в нос влажный дух тумана, друга росы, призрака дождя. Мокрого покрывала, водяной россыпи, что становилась каждое утро всё более седой. Уже не отдельные пряди, целые локоны до восхода серебрились иначе, не весёлою капелью июня, а продолговатыми колючими бусами сентября. Запах тумана пролез в дом как обычно, по-пластунски, через незапертую для Пса дверь на веранду. Через эту огромную дыру заставляющую половину домашних вспоминать, где лежат тёплые одеяла, где живёт в этом просторном доме плед. Дыру, дующую внутрь стелящимся по верблюжьим носкам ветром. Как губы домового, что дует на свою нечаянную ранку, полученную об угол дизайнерского стола. Но закрыть дверь ради тепла, нет, не можно. Ни у кого в доме нет таких конституционных прав. Псу нужен постоянный доступ к тёмному огороженному пространству, к его земле. Через неё он берёт силу, в неё и писает, и клады прячет, c ней советуется. По ней уходит его магия ко всем, кто ждёт чуда. По ней по утру стелется до самого носа дыхание тумана. Над ней стоит по ночам псовая звезда.

Разбуженный туманом, с влажным носом, привычно он оббежал лестницы и коридоры, убедился, что все на местах. Новый день начинается для всех, не только для собаки. Поверив в это, в существование людей, в свет, в грядущий завтрак, в игры и баловство, Пёс улёгся на лучшем месте. На высоком диване о четырёх деревянных ножках, с покрывалом, напоминающим орнамент традиционных шотландских накидок. С накладками на боковых частях из самого натурального дерева, с запахом людей, с дебелой пружинной основой, окутанной кокосовой стружкой. Умели раньше делать диваны. Уважали собак. Сейчас это редкость. Да и не найти желающих вспереть такое чудо, под двести килограммов, по узкой дощатой лестнице на второй этаж. В диванную. Ради ежеутренней дремоты Пса, разбуженного уже дуновением из дыры, но ещё ждущего пробуждения домочадцев, сверяющих утро по сочетанию цифр, а не по длине тени и не по запахам из приоткрытой двери.

Они же, кожаные люди, с тонкими длинными пальцами, не торопятся, скрипят артрозами, охают невралгиями, миопией теребят необходимые вещицы, гиперкератозами нащупывают тапки. Живое в доме медленно расползается из тёплых углов в прохладные, из пустых в сытные. Ненужные ночью предметы начинают быть определяющими. Занавески дёргаются, пропускают ярило внутрь, повторно информируют диванного Пса о новом дне. Он спускается к входной двери, свежий и пружинистый, будто и не обходил весь дом, и беззвучно ожидает начала прогулки. То знак прочим всем, зашевелиться проворнее, осмысленно перемещаться и завершать туалетные дела. Поворот головы, зрительный контакт с поспешающим человеком, и, главная дверь отворяется. Хотя Пёс мог выйти через незакрытую веранду, это другое. Выход на прогулку с людьми осуществляется через их парадную дверь. Лёгкий обход владений, сквозь заросли ирисов и лилейника, согнутых сентябрём почти до земли, прыжок над клумбой с декоративным луком, нечаянное помятие хостов и новая пауза, теперь уже у ворот. Человеки сегодня не поспевают, трясут связками ключей, промахиваются мимо обуви. Отчего-то смотрят на ясное утреннее небо и думают о зонте. Хватит же так громко думать, пора идти! Всего не предусмотришь. Куда как лучше отрастить себе плотную шерсть и не заботиться больше о капризах климата. Мысли ещё никого не согрели. Ворота. Выход. Улица. Машина гудит. Радио шипит. Лес и поле приближаются.

И Пёс бежит. Параллельно ему летят толстые чёрные вороны, обеспокоенные явлением шерстяного пришельца. Они уже почти друзья за столько дней, но то, как Пёс поступает с булками, обронёнными в поле, то как он бесцеремонно врывается в разговор старших воронов, это не отлично. Не хорошо. Вот бы вырвать у него пару клоков для гнезда чтобы знал своё место. Не умеющий парить, не умеющий жить долго, не умеющий сдержать себя на открытом пространстве. Параллельно Псу бегут в траве мыши, полёвки и кроты. Простившие прошлое разрушение нор, потому как нор тысячи. Простившие фырчание и подвывание, пугающее молодых. Мышь, мистер Мышь, бежит с напряжёнными глазами-пуговицами страха и юркает в первую же щель, если Пёс обращает на мелочь в траве своё внимание. Параллельно двигаются гусеницы, лягушки и совсем незаметный уж. По-своему все приветствуют Пса. Стрекочут, жужжат. Здороваются с их делегатом от природы в мире людей, с их компаньоном и тёзкой, шпионом и заступником. Пса, живущего среди домов, как Маугли жил среди животных. Приветствуют, как это делали до них с Псом все прочие суетящиеся в траве, лужах и на ветвях. И Пёс бежит. Сегодня к бобру.

Петляющая речка, в низине между двумя заброшенными полями, трассирующими какашками косуль поделенными на сектора с калиной, ольхой и непролазными джунглями многолетней травы, мышиным метрополитеном, высоко подняла воду. Тут и там, путь потоку преграждали навалы деревьев, веток, зацементированные старой листвой. Вязь речушки упиралась в каждое подобное препятствие и расширялась выше него, подтапливала новые кусты и деревья, заболачивала края поля. Вода поднималась везде понемногу, пока в отдельных местах не сформировала вместо быстрого ручья тарелковидные озерца. В этом непролазном для джипов и людей полуводном-полутопком месиве расплодились рогозы и камыши, а дятлы устроили полигон отработки навыков на изморенных пыткой воды стволах. Ещё не упавших в зеркало её, но уже вмещающих в себя одну только жучиную и личинковую жизнь, без намёка на ток соков к листьям. Пёс грациозно скакал по остовам стволов, зелёным кочкам, плотным частям берега пока не свалился в воду. Отряхнувшись, он уже не изображал аккуратного туриста, а нахраписто полез в определённое место на берегу большого расширения речки. Там, где затопленная, захваченная из-за плотины часть земли уступила воде и водоём доходил до ширины в двадцать метров. Пришлось немного проплыть, снова отряхнутся и снова соскользнуть в воду ради приближения к той части берега, где стояла хатка.

Как частоколом она была окружена сгрызенными на высоте тридцать сантиметров от земли одинаковыми остатками то ли осин, то ли ольхи. Деревца, когда-то равномерно сотнями засеявшие полоску у ручья, теперь были спилены острыми зубами и ни следа не осталось от прошлого забора молодой поросли. Лето взрастившее их ушло, а осени куда важнее чтобы её пушистые дети пережили зиму. Бобёр всё утащил на крышу своего дома, но самое сладкое внутрь. Пёс, обходя змейкой торчащие карандаши остатков деревьев, пометив крупный подточенный ствол ивы, забрался на крышу хатки. Размером дом строителя был метров пять на два, вытянутый, в высоком месте стоял пирамидой над водой почти в человеческий рост. Целая семья боров построила его во времена, когда Пёс был ещё маленьким. Теперь каждым летом укрепляла и расширяла. Пёс топтался по крыше, растаскивал зубами отдельные небольшие ветви, засовывал свой нос глубоко внутрь. Вынимал его, пыхтел, тряс головой, словно вдохнул халапеньо или нашатырь. Снова лез носом и помогал лапами углубить ход для морды. Пару раз сменил место, везде принюхивался и, наконец, заскулил, будто вызывая друга поиграть, обижаясь на бобра за отсрочку радостной встречи. Скулящий от нетерпения Пёс – это шикарное приложение к природе. Квинтэссенция звукового ряда. Он обошёл хатку вокруг, попадя лапами в дыры между ветками, засунул голову в обвалившуюся нору рядом, снова запрыгнул на крышу и застыл как покоритель Эвереста. Повыл. Бобр не вышел. Пёс стоял под небом полным воронов, на земле полной отсутствия людей. Гуляя сам по себе, он мог забыть, что его привезли к речке на машине.

Не искал людей Пёс. Потому что из всех людей, всех гладящих и кормящих ему был нужен только один. Тот, что потерялся однажды, тот, что ушёл то ли день, то ли год назад и никак не возвращался. Псу сложно измерять время. Оно такое гибкое и прозрачное. Вот бобёр никак не выходит. Сколько Пёс его звал, сколько скулил. Может быть целое лето, может быть целую осень, целое… время. Так и один человек ушёл когда-то. Был и не возвращается. Вчера он был или невчера. До говяжьей коленки или до того как переставили диван? Псу сложно со временем. У него дела. Скучать можно, но сон и игра, кости, примёрзшие к лапам ледышки или прилипшие к лапам опавшие листья, грязь… Тот клещ, что не разрешили поносить. Та палка, что никак не доставалась из озера. Наглая утка, шумная и быстрая, как она посмела там взлететь. Тот тонкий лёд, коварный, но вкусный. Поспать. Всегда отлично поспать. День. Второй. Время. Того человека не было всё это время. Пёс точно знал, что человек был. Высокий, сильный, катал Пса в машине и в санках. Показал белку и Мистера Мыша. Вместе бегали по дорожке вдоль леса так долго, что Пёс обкакался, на бегу, но не остановился. Это было когда-то во времени. Тогда Пса легко было носить на руках человеку. Сейчас Пса никто не носит. От того, что тяжёлый или от того, что нет того самого человека. Надо ждать. Всегда можно просто подождать у порога, через щель которого пробирается осень в дом, подождать и встретить его, когда откроется дверь.

После хатки состоялся обход зарастающего елями поля. Ничего особенного, чужие следы, метки деревенской собаки, старый запах косули. Совсем не стало шмелей, спят уже. Полёвки, толстенькие после лета, потянулись к домам. Залезут прямо по стене и обоснуются до зелени земли между стенами. Одна такая прекрасно провела прошлую зиму у нас. Пса только тревожило, что все обитатели дома, которые люди, спрашивали постоянно, отчего он не пугает мышку, не делает так, чтоб она ушла. Зачем? Она не мешает никому. Пёс даже не просыпался, когда мышь бегала за потолком туда-сюда, въезжала с пожитками. Никто и не учил Пса охранять дом. Ни от мышей, ни от людей. Он же друг, а не работник. Так говорил тот человек. Кстати, где он. Его снова нет. Его нет какое-то время.

Ворон спиралью кружил над Псом и ругался самыми вороньими аррами. В старом, но ещё ребристом от пахоты поле, ему было мало места. Мало неба и земли чтобы разделить её с собакой. Чем дальше год шёл, чем короче становился день, тем ворон кричал сварливее и чаще. Это Пёс не успевал заметить смену времени года. Летающий спутник, напротив, уловил прощание лета, усиление ветра и топот отъевшихся писклявых бегунов в траве. Седина росы сверху виднее. Ворон знал, что будет потом. За этой переменой цветов и теней. Ворон умел предсказывать будущее. Все умрут. Кто-то от его собственного клюва, кто-то от дроби охотника, большинство от голода и холода в белое время. Люди тоже умирают, как и всё остальное. Особенно часто люди умирают если рядом другие люди. Ворон летел над Псом, продолжая аррать и делать «глок-клоц» горлом, старался отогнать гостя к машине. Он делал так ещё до появления посёлка, до того как сюда стали ходить автобусы, маньяки и пионеры, до асфальта и фонарей. Отгонять. Освобождать небо от псиного духа. Ворон помнил ещё первого Пса и Волка, которые были то ли братьями, то ли врагами, а может единым целом. Ворон знал и о котором человеке скучает Пёс. О том, что никогда не стрелял и не ходил с раздражающей врановых палкой, если не считать лопаты, которой выкапывал растения и уносил в свой дом. Ворон был у него дома, сидел на крыше, заглядывал на закате в кормушку снегирей, в окно, где такой же Пёс лежал с закатившимися глазами и выпавшим языком. В глубоком сытом тёплом сне. Так далеко от ветра, озноба и голода вороньего неба. С восходом псовой звезды ворон возвращался в лес.

Всё уже было. Всё уже прошло. Беги Пёс к машине и уезжай с поля. Не мышей здесь откапывают птицы. Не за кротами спускаются и ходят, оставляя хвостом в пыли огромные веерообразные следы. Это поле, копни его человек поглубже, место где уже были люди. Пришли и лежат. Не уходят, потому что им некуда больше идти. Тайну эту хранят долгоживущие, ковыряют её понемногу, достают по крошке, по трабекуле. Пёс тоже мог бы это знать. Но его перевоплощения не считают эту информацию важной и она стирается с каждым кругом по полю. Только ворон платит своей бесконечной жизнью за этот секрет. И ручей был другим, таким, что по весенней воде приходили большие лодки под парусом, и деревня была городом, и мальчишки становились мужчинами. Старше ворона был только тот первый Пёс и та первая смерть в поле у реки. Всё остальное сложилось уже под чёрными расправленными крылами. Уходи, Пёс, прочь. Ты слишком согрелся рядом с человеком. Ворон разворачивался широкой дугой, набрал высоту и хотел было прокричать ещё о кирпичной крошке. О той красной пыли, что мешает откапывать человеческую еду, о том, как хорошо она видна сверху. Бесконечная краснота. Кровь, кирпичная пыль, вино, люди так любят оставлять после себя красное. Так любят разбрасывать куски стекла, битый кирпич и ломаные кости. Ворон желал прокричать это, но отвлёкся на ватагу куропаток, затем на выглянувшего из воды бобра, а там и Пёс запрыгнул в машину, а машина в дорогу. Аррр! День ворона продолжится без Пса. Аррр! Еле видная кирпичная пыль неслась следом за покачивающимся автомобилем.

Внедорожник встряхивало и кренило в бесконечно глубокую колею, и на заднем сидении Пёс растянулся, подложил лапы под голову, подпрыгивал вместе со всеми, но закрыл глаза. Если человека всё нет, а он должен быть. Если его хорошо помнит Пёс, но не знает куда тот ушёл. Не окажется так, что человек и не уходил. Он здесь. Он с Псом, внутри или как-то рядом. Человек с Псом потому что они помнят друг о друге. Потому что им без друг друга не хорошо. Человек не вернётся, потому что человек не уходил. Он остался с Псом навсегда. Не нужно волноваться и ждать. Он внутри. Нужно просто быстро бегать и вкусно кушать, чтобы внутренний человек был доволен Псом. Чтобы та зарытая в грядке кость, позвонок с ребром, чтобы они порадовали человека. И жёлтый мяч. Да. Человек так любит находить и терять этот мяч. Пёс обязательно его принесёт самому себе, обязательно поиграет со своим внутренним человеком. А пока они слитно покачивались в салоне и делали вид что отдыхают. До первой остановки, где Пёс активно побежит, щекоча внутреннего человека отрастающей зимней шерстью.

Скорее всего, размышлял ворон. Совершенно точно, думал Пёс. Человек, тот самый, настоящий, что не разорял гнёзда и носил раненого пса на руках, он возродится. Так же как это делает Пёс. Вот-вот выйдет из-за поворота, прижимался Пёс заднем сидении. Появится со стороны деревни, по тропинке пойдёт, уверен был ворон. Паря над машиной везущей Пса, над своим собственным прошлым и прошлым всех людей из поля. Ворон начинал вдумчивое ожидание возвращения человека. Того мысленного человека, что пережидал непростое время внутри Пса. Того Пса, что возвращается раз за разом, всё лучше и больше, и смышлёнее. И вся эта игра с уходом и возвращением определённо лучших созданий, когда-либо хрустевших косточками далеко внизу под крыльями ворона, вся эта игра продолжалась.

Подул нешуточный ветер и ворон присел. Не на тонкую верхушку сухой берёзы над домом бобра, а в глубине дуба, на толстой ветке, полностью закрывавшей от ветра. Острый клюв, острые крылья, остро-чёрный покров. Всем был доволен ворон. Только его острое зрение никак не выхватывало в поле того человека. Недостающее гармоничное звено, чтобы всё было как в лучшие времена этого места. Чтобы всё было по местам. Вместо того человека всё шли и шли другие. Обмотанные болью, волочащие радость, потерявшие призвание странники. Когда они сталкивались, то убивали друг друга и падали в ямы. Когда умудрялись разойтись ломали всё, что встречали. Несдобровать бобру, пришла ворону мысль. Вслед за мыслью пришла поздняя осень, зима, весна, поле стало жёлтым, потом красным, застроилось домами, стало аэродромом, поросло лесом и вновь пропустило через себя тонкий стержень ручья. Псовая звезда описала по небу полный круг. Ворон размял крылья и слетел с дерева. Ворону захотелось полететь к Псу. Посмотреть, как он там, какой он сейчас. Вернулся ли его человек или так и остался внутренним.