Цитаты из книги «Отчаяние», страница 2

Знатоки оцeнятъ это прелестное, будто бы многозначительное "ночью", - ахъ ты - "ночью", смотри какой, писалъ ночью, не спалъ, какой интересный и томный!

Небытие Божье доказывается просто. Невозможно допустить, напримeр , что нeкий серьезный Сый, всемогущий и всемудрый, занимался бы таким пустым дeлом , как игра в человeчки, -- да притом -- и это, может быть, самое несуразное -- ограничивая свою игру пошлeйшими законами механики, химии, математики, -- и никогда -- замeтьте, никогда! -- не показывая своего лица, а развe только исподтишка, обиняками, по-воровски -- какие уж тут откровения! -- высказывая спорныя истины из -за спины нeжного истерика. Все это божественное является, полагаю я, великой мистификацiей, в которой разумeется уж отнюдь неповинны попы: они сами -- её жертвы. Идею Бога изобрeл в утро мира талантливый шалопай...

порядочность плюс сентиментальность равняется глупости

...полураздавленный окурок - она никогда не добивала окурок - с живучим упорством пускал из пепельницы вверх тонкую, прямую струю дыма; маленькое воздушное замешательство, и опять - прямо и тонко.

…человек не видит того, что не хочет видеть.

''Украл и продал!'' - крикнул я, даже притопнул.

Ответ его был замечателен: сперва мотнул головой, что значило ''Не крал'', и тотчас кивнул, что значило ''Продал''. В нем, мне кажется, был собран весь букет человеческой глупости.

« Небытие Божье доказывается просто. Невозможно допустить, например, что некий серьезный Сый, всемогущий и всемудрый, занимался бы таким пустым делом, как игра в человечки, – да притом – и это, может быть, самое несуразное – ограничивая свою игру пошлейшими законами механики, химии, математики, – и никогда – заметьте, никогда! – не показывая своего лица, а разве только исподтишка, обиняками, по-воровски – какие уж тут откровения! – высказывая спорные истины из-за спины нежного истерика. Все это божественное является, полагаю я, великой мистификацией, в которой, разумеется, уж отнюдь не повинны попы: они сами – ее жертвы. Идею Бога изобрел в утро мира талантливый шелопай, – как-то слишком отдает человечиной эта самая идея, чтобы можно было верить в ее лазурное происхождение, – но это не значит, что она порождена невежеством, – шелопай мой знал толк в горних делах, – и право, не знаю, какой вариант небес мудрее: ослепительный плеск « многоочитых ангелов или кривое зеркало, в которое уходит, бесконечно уменьшаясь, самодовольный профессор физики. Я не могу, не хочу в Бога верить еще и потому, что сказка о нем, – не моя, чужая, всеобщая сказка, – она пропитана неблаговонными испарениями миллионов других людских душ, повертевшихся в мире и лопнувших; в ней кишат древние страхи, в ней звучат, мешаясь и стараясь друг друга перекричать, неисчислимые голоса, в ней – глубокая одышка органа, рев дьякона, рулады кантора, негритянский вой, пафос речистого пастора, гонги, громы, клокотание кликуш, в ней просвечивают бледные страницы всех философий, как пена давно разбившихся волн, она мне чужда и противна, и совершенно не нужна. »

От вeтра мигали и щурились осенние звeзды

бесконечная, никогда, никогда, никогда душа на том свете не будет уверена, что ласковые, родные души, окружившие ее, не ряженые демоны, – и вечно, вечно, вечно душа будет пребывать в сомнении, ждать страшной, издевательской перемены в любимом лице, наклонившемся к ней. Поэтому я все приму, пускай – рослый палач в цилиндре, а затем – раковинный гул вечного небытия, но только не пытка бессмертием, только не эти белые, холодные собачки, – увольте, – я не вынесу ни малейшей нежности, предупреждаю вас, ибо все – обман, все – гнусный фокус, я не доверяю ничему и никому, – и когда самый близкий мне человек, встретив меня на том свете, подойдет ко мне и протянет знакомые руки, я заору от ужаса, я грохнусь на райский дерн, я забьюсь, я не знаю, что сделаю, – нет, закройте для посторонних вход в области блаженства. »

Шоколад — хорошая вещь. Есть барышни, которые любят только горький сорт, — надменные лакомки.