Цитаты из книги «Ада, или Радости страсти», страница 2
Она не читала, но нервно, сердито, рассеяно пролистывала страницы той самой старой антологии - она, способная в любое время, взяв наугад книгу, сразу и целиком погрузиться в текст, нырнуть в него с "книжного бережка" прирождённым движением подводного жителя, возвращаемого в родимый поток.
... ведь всякая тупость непременно созвучна перенасыщенности, нет ничего полнее, чем пустая голова.
Мы все обречены, но некоторые обречены страшнее других.
Всем нам случалось видеть человека, который, весело поздоровавшись с другом, переходит улицу с еще не угасшей на лице улыбкой, - угашаемой взглядом незнакомца, быть может, не ведающего о причине и принимающего следствие за веселый оскал безумия.
Он ни разу не заговорил с ней. Он любил ее безумно.
Вскоре завеса зловещего марева скрыла от нее румяные дали Терры. Распад происходил постепенно, и каждая ступень была мучительнее предыдущей, ведь человеческий мозг способен стать совершеннейшей камерок пыток из всех выдуманных, выстроенных и всосавших за миллионы лет в миллионах земель миллионы воющих тварей.
Разбудораженная память, разворошенные угли и разоблаченные покровы прекрасного (Remembrance, embers and membranes of beauty) отнимают у художников и умалишенных способность владеть собой.
Оба любили Рабле и Казанову; обоим претили сир Сад и герр Мазох, а также Хайнрих Мюллер.
Наш молодой человек, будучи без меры брезглив, не испытывал желания разделить несколько кубических метров хлорированной лазури ("подсиняет вашу ванну") с двумя другими особями мужского пола. Он подчеркнуто чурался всякой японщины.
Представший перед Ваном посыльный отрекомендовался Джеймсом Джоунзом - сочетание, обращаемое полным отсутствием побочных оттенков смысла в идеальный псевдоним, даром что то было его настоящее имя.
