Читать книгу: «Я шагаю по судьбе»

Прожито семь десятков лет. Срок немалый. Кажется, возраст уже подходит для подведения итогов. По крайней мере, «предварительных». Но вот что интересно: начинаешь вспоминать – и перед глазами вспыхивают эпизоды, которым никогда раньше не придавал значения. Зато сегодня эти, казалось бы, случайные воспоминания позволяют удивиться тому, как непредсказуемо складывалась жизнь. Насколько неожиданно поворачивала она в ту или иную сторону!

© Малышев В.С., текст, фотографии, 2022

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2022

Сельский паренек

Советские авторы в своих сочинениях частенько описывали юношу из глубинки, который задается большой целью и неуклонно стремится к ее достижению. Могу компетентно заверить: подобной цели ни у меня, ни у большинства моих ровесников, живущих по соседству, не было. Да, пожалуй, и быть не могло. Всем нам просто не хватало кругозора. Элементарной информированности об окружающем мире, его путях, возможностях, законах.

Моя жизнь начиналась в деревянном доме в селе Ново-Петровское, в 80 километрах от столицы. Тогда, в 40—50-е, ни у кого из сельчан телевизоров не было, только радио. Хоть это была и Московская область, из нашего села очень редко кто-то выбирался в Москву. Раз в день проходил паровоз с пассажирским составом, электричек еще не существовало. Дорога в Москву занимала четыре часа, из них двадцать минут поезд стоял на станции Новоиерусалимской – машинист ждал, пока зальют воду в котел паровоза.

Тем не менее наше село было тогда «районным центром»! Только в 1959 году, при Хрущеве, произошло укрупнение районов – и Ново-Петровское сначала вошло в Рузский район, затем – в Истринский. В разные годы в селе проживало от 2 до 3 тысяч жителей, практически все друг друга знали. Скорее, это был все же поселок. Местные в разговорах так Ново-Петровское и называли – поселком (хотя на картах и в официальных бумагах писалось «село»). У нас имелись универмаг, больница, школа, детский дом. Работала машинно-тракторная станция.

Но больше всего вспоминается клуб, устроенный в здании бывшей церкви. Здесь я впервые увидел кино! Причем фильмы активно смотрел уже лет с пяти. Мест в зале было мало, хватало только для взрослых, а мы, пацанье, сидели на сцене, прямо перед экраном. Позже расширили кинозал до 400 мест, а в другом «приделе» начали устраивать танцы. Сначала крутили пластинки, потом организовали эстрадный оркестрик.

Функционировал буфет с пивом. Но на танцы приносили, конечно, и более серьезную выпивку. Кто водку, кто вино, кто самогон. Так что грешили мы много.

Все жители поселка помнили, что здесь когда-то была церковь. Сама форма помещения, необычная, полукруглая, не давала об этом забыть. Потом, в 90-х, здание передали РПЦ, но храм еще долго не могли восстановить. Разруха! Даже отпевали, по сути, в полуразрушенном помещении кинотеатра… Это было, конечно, ужасно. Там я и маму провожал в последний путь.

Рад, что во время работы в Министерстве культуры, и особенно в последние годы, смог помочь полностью восстановить храм!

Когда я должен был родиться, отец разволновался жутко. Другие женщины, поступившие одновременно с мамой, уже все родили и выписались, а мама продолжала лежать «на сохранении». Отец был небольшим районным начальником, что позволило ему прийти в больницу и довольно сурово потребовать ответа у самого главврача.

Только тогда были приняты необходимые меры – маме сделали укол, активизирующий все процессы. Надо сказать, забил отец тревогу очень вовремя. Мама рассказывала, что появился я на свет с «петлей на шее» (пуповина намотана была вокруг горла), уже посиневший. Еще бы немножко и задохнулся.

Так отец меня практически спас еще до рождения! Он обладал необычайной интуицией в своих оценках самых разных ситуаций, в отношении к людям. Или это шли «сигналы свыше»? Порою кажется, что мне досталась в наследство от отца эта редкая способность – интуитивное предвидение того, как будет развиваться ситуации. Это выручало не раз!

На весь поселок было три автомобиля – «Победа», «Москвич-401» для местного начальства да полуторка (так в народе называли автомобиль ГАЗ-АА, машину Горьковского автозавода грузоподъемностью в полторы тонны). В двухстах метрах от нашего дома проходила железная дорога, громыхали товарняки. И если ветер дул в сторону домов, паровоз заполнял всю поляну – от путей до улицы – белым дымом. Нам, детям, было весело бегать и прятаться в этом дыму. Точнее, в этом пару.

Семья Малышевых – старшая сестра Валентина, мама Лидия Петровна, Володя (автор этой книги), отец Сергей Иванович. 1954

С железной дорогой было связано еще одно наше развлечение. Мы раскладывали 3—5-копеечные монеты на рельсы, а после прохождения состава забирали тонкие, отполированные до блеска кружки. У каждого была своя коллекция!

Но главное – за поселком нас ждали лес, пруд, речка, мы целыми днями пропадали там. Летом ягоды, осенью грибы, орехи… Наверное, поэтому мне удивительно сегодня наблюдать, как опасаются родители отпускать даже великовозрастных своих деток из дома одних! Мы, четырех-пятилетние, гуляли со старшими детьми с улицы где хотели. Бывало, уходили в лес километров за пять, но всегда находили дорогу домой. Купаться бегали всей ватагой, никто из родителей не сопровождал.

Автор с отцом. 1951

Как-то нырнул я с мостика, вошел вертикально в воду. Достиг самого дна, пора разворачиваться и выгребать на поверхность. Делаю первый гребок, второй, третий… И не выплываю! И вдруг понял, что если еще раз сделаю гребок и не вынырну, то всё – задохнусь. В этот момент я убедился, что расхожее выражение из книг «вся жизнь промелькнула перед глазами» о моментах смертельной опасности – совершенно правдиво! У меня действительно вся жизнь промелькнула перед глазами. Будто на ускоренной кинопленке!.. Делаю последнее отчаянное усилие и оказываюсь на поверхности – судорожно глотаю воздух.

Вспоминается мне и другой случай. Уже из юности… Бежал я как-то вечером на последнюю электричку вдоль насыпи и споткнулся о бетонную плиту, лежавшую ребром. Рухнул на нее с размаха всей грудью. Чувствую: вдохнуть могу, а выдохнуть не в силах. Лежу на спине, вижу звезды… Второй, третий раз вдыхаю, выдохнуть опять не могу. Понимаю: легкие сейчас разорвутся. Снова у меня жизнь перед глазами проносится, как кинопленка на бешеной скорости. Собираюсь с силами и поворачиваюсь на бок, потом на живот. Все-таки встаю на ноги, резко приседаю и… легкие со свистом наконец освобождаются от воздуха…

Это не выдумано. В такие критические моменты за считаные секунды калейдоскопом пробегает вся жизнь!

В детстве одеты мы были так, что современные мамы и папы, наверное, ужаснулись бы. Когда мне было годика три, солдаты асфальтировали автодорогу на нашей улице. Вбивали вдоль дороги колышки с красными флажками. Помню, очень захотелось получить такой флажок! Подкравшись, ухитрился схватить один из них и кинулся наутек. Одет я был в платьице старшей сестры (в раннем детстве меня облачали порой в ее старые платья вместо рубашек, которых купить в селе было негде). И солдат погнался за мной со словами: «Девочка, отдай флажок!» Понятно, что далеко убежать от него со своим трофеем мне не удалось… Подумать только, почти 70 лет прошло, а всё еще отлично помню сердитый голос этого солдата и топот его сапог за спиной!..

Через дом от нас жила одинокая бабушка Мажорова. Мы – человек по десять! – к ней захаживали в гости. Каждый раз она нас угощала – резала черный хлеб, посыпала ломти солью, поливала подсолнечным маслом. Мы с огромным аппетитом уплетали это лакомство и подолгу играли потом в ее маленькой избушке с единственной комнатой и крохотной кухней.

Почти возле каждого дома, у заборов, стояли простенькие деревянные лавочки. На них любили сиживать соседки, иногда часами. Их развлечением было обсуждать внешний вид и моральный облик проходящих мимо… Мы, дети, копошились где-то рядом. Помню, бабушка Мажорова пошла за чем-то в свой дом и, вернувшись в слезах, сказала: «По радио объявили сейчас… Умер Сталин!»

И все женщины заплакали. Одна стала причитать: «Как же мы будем дальше-то жи-ить!..» Мне тогда и четырех лет не было, но готов и сейчас поручиться – это была неподдельная скорбь. Настолько в народе укоренилось сознание, что все наши победы и достижения связаны с именем Сталина, великого вождя, «отца народов»!

Сегодня, наверное, уже трудно поверить, что в таких поселках в послевоенные годы все жили примерно одинаково, по сути, у всех был один достаток. Конечно, кто-то из начальства получал побольше, но его заработок не сильно отличался от зарплаты простого рабочего. Да и с виду районные начальники почти ничем не выделялись из «простого люда». Все ходили в сапогах. Только у кого-то были яловые, у кого-то кирзовые, а у кого-то – просто резиновые. Начальник в непогоду мог щегольнуть в сером брезентовом плаще, когда другие выходили в телогрейках. Хотя и у начальника (у моего отца, к примеру) телогрейка всё равно была повседневной одеждой.

Единственное яркое отличие, пожалуй, состояло в том, что мой отец, принадлежа к «касте» районного начальства, имел костюм. Впрочем, надевал его и повязывал галстук от силы три раза в год: на 7 Ноября, на майские праздники и на Новый год. Поэтому костюму было лет пятнадцать, а он выглядел как новый.

Зато праздники мы отмечали всем поселком. Рядом с Ново-Петровским – где-то через километр – начинался березовый лес. Там была большая поляна, которую наш поселок облюбовал для торжеств. Туда приезжали машины с продуктами – автолавки. Устанавливались по периметру динамики. И на эту поляну с самого утра сходился весь поселок. Шли семьями, со своей снедью. Расстилали брезент или клеенку на траву и усаживались в кружок – человек по десять – пятнадцать родных и друзей. Кто-то даже танцевал на специально асфальтированном пятачке. Для нас, детей, каждый раз это был большой праздник еще и потому, что привозили мороженое! В обычные дни в поселке его просто не было, а тут привозили в избытке, и взрослые, конечно, давали нам полакомиться вволю.

Что еще запомнилось?.. То один, то другой сельчанин, простой рабочий, подойдет к нашей компании и скажет отцу: «Сергей Иваныч, давай выпьем!» И Сергей Иванович никогда не отказывался. Выпьют они, обменяются рукопожатием – «Доброго здоровья!»…

Автору 9 лет

Это были 50-е. А в 60-х, когда благосостояние советских граждан понемножку подросло, все стали уже по своим домам отмечать «всенародные торжества». Кто-то мог себе позволить «палку» копченой колбасы и даже икорки к праздничному столу (покупали, конечно, ее не в поселке, а в Москве). А менее обеспеченные обходились салатом, капустой, картошкой с тушенкой. Обязательно подавалась селедка с луком. Общим на всех столах было одно: немалое количество водки, вина, самогона. Помню, когда я приезжал на праздники домой из техникума, хотелось скорей повидаться с друзьями, вместе посидеть, отметить праздник, как бывало раньше. И вот – выхожу я в центр поселка, к магазину, – а там разве что редкий прохожий. И это в полдень! Мне поначалу казалось: наверное, что-то случилось?! Внезапная эвакуация?! Стихийное бедствие?! Но нет, просто все сидели по своим домам. Разве что особо неравнодушные к выпивке располагались в чайной.

Это сегодня, когда у меня за спиной без преувеличения несколько эпох в жизни страны, сознаю, что имущественное неравенство людей разобщает. А тогда совершенно не понимал, почему все так изменилось. Вроде бы люди те же, а жизнь другая!..

В раннем детстве я ходил, конечно, в детский сад. Потом – школа. Всё шло, казалось бы, своим чередом. Но когда учился уже в первом классе, случилось несчастье. Тяжело заболел отец. Сначала мы думали, что не слишком серьезно. «Что-то с ногой». Ему вовремя не оказали хирургическую помощь. А это был тромбофлебит, или, как тогда говорили, закупорка вен.

Примерно месяц отец пролежал в московской областной больнице, мы ездили его навещать. И я, разговаривая с ним, даже подумать не мог, что он серьезно болен.

Помню, темный декабрьский вечер, мы укладываемся спать, звонит телефон – мама сняла трубку и вдруг начала плакать… Отцу было всего 43 года…

Несколько друзей и добрых знакомых отца поехали в Москву на полуторке и привезли оттуда гроб с телом. Поставили на стол в нашем доме, в большой комнате. Долго не решались открыть крышку. Потом один из них поднял ее и прислонил к стене. Увидев бледное, застывшее лицо отца, я почему-то не испугался, еще не осознав, что больше не поговорю с ним никогда.

За фанерной перегородочкой была другая, совсем маленькая комната, где стояла кровать, на которой раньше мама с папой спали. Теперь за этой стенкой, пока два дня и две ночи стоял гроб, ночевали мама с моей старшей сестрой. Мне же лечь было негде, кроме как на диван в большой комнате, в двух метрах от гроба. Всю ночь снились кошмары, несколько раз я просыпался от ужаса…

Тогда никому это не казалось чем-то особенным, такой уж был суровый быт.

Стояла зима. А от поселка до кладбища было километра два. Но гроб всю дорогу несли на руках. Менялись друзья, сослуживцы, соратники… Практически весь поселок вышел проводить отца в последний путь, огромная толпа шла за гробом. Только потом я в полной мере осознал, как люди были ему благодарны за многое, как его уважали…

Моя младшая сестра Лидия родилась слабенькой, часто болела, и еще при жизни отца ее отвезли на Урал, к дедушке с бабушкой, которые были менее заняты, могли уделять больше внимания укреплению ее здоровья. Они с Лидой возились, как со своей дочкой, и из рахитичного ребенка за три года она стала жизнерадостной здоровой девочкой! Через год после смерти отца дедушка, бабушка и Лида переехали в Ново-Петровское.

На своей работе мама получала 70 рублей. Нас у нее было трое – я, младшая сестра и старшая, Валентина. Правда, государство еще назначило пенсию, по 15 рублей на ребенка. Сбережений у отца не оказалось (видимо, он собирался жить долго и поставить детей на ноги без особых проблем). Теперь наше имущество составлял только небольшой домик. Мы оказались в сложной ситуации. Друзья и знакомые отца, которые к нам часто приезжали, некоторые даже из Москвы, через пару месяцев куда-то подевались. Хотя роскоши не знали мы и раньше, начались по-настоящему трудные годы.

Помню, мама придет вечером в день получки, посадит за стол нас с Валентиной и говорит: вот, дети, столько-то за этот месяц получила, на что будем тратить?.. Соседки к ней порою заходили «попить чаю», и как-то я услышал: мама соседкам меня хвалит – вот, мол, Володька на одни пятерки учится, я так рада за него… А одна соседка ей и отвечает: это всё, конечно, хорошо, но он же – безотцовщина, значит, всё едино быть ему бандитом.

Как же мне стало обидно! «Не дождетесь! – думаю. – Ни за какие коврижки!»

Такой вот дополнительный стимул подкинула мне эта соседка.

Когда приехали с Урала дед с бабушкой, стало полегче. Мама окончила заочно техникум, ее взяли работать бухгалтером в колхоз. Через год на базе двух колхозов и мастерских МТС была создана большая птицефабрика – и директор пригласил маму на работу, главным бухгалтером.

И все равно нужда была! Тогда как раз входили «в моду», точней, в обиход советского подростка велосипеды. Всем моим ровесникам купили новенькие велики, на которых они колесили день-деньской, я же был лишен такого счастья. Впрочем, голь на выдумки хитра. Мой дед, мастеровой, нашел где-то велосипедную раму, обода, купил спицы, потом остальные «комплектующие» – и сделал мне велосипед с прекрасным ходом! На нем я обгонял всех.

На новогодние вечера школьники, несмотря на всю необеспеченность своих семейств, старались принарядиться, родители заранее им покупали новые костюмчики и платьица. У меня же в 6-м классе перед праздничным вечером не оказалось обновки. И я решил остаться дома. Сидел в комнате, пригорюнившись, даже не включая света. Очень было обидно, ведь я в классе числился в лидерах… В этой тьме, сквозь слезы глядя на сугроб в заиндевевшее окошко, даже сочинил стихотворение:

Мама. 50-е годы

 
И вот уж Новый год настал,
Часы 12 бьют.
Я подниму за вас бокал:
Друзья мои, салют!
И залпом осушив его,
Я буду вспоминать о вас
И буду пить один вино.
В этот вечерний час
Пускай он радостен для всех,
Пусть все поют, гуляют,
Пусть раздаются песни, смех
И пусть все выпивают.
Лишь я один не веселюсь
И пью вино, как квас,
Я до беспамятства напьюсь
И, может быть, забуду вас.
 

Конечно, это было сплошным подражанием. Я и не выпивал тогда еще, все это было навеяно стихами классиков (читал много). Насколько помню, рифмы начал слагать рано. Способствовало этому внутреннее одиночество, отсутствие отца, которому можно было бы доверить свои детские мысли. Ну и, наверное, – романтическая натура…

Но вот пришла мама с работы, включила свет – и с удивлением увидела меня. Спросила:

– А ты что один сидишь? Почему не в школе?

Я что-то невнятное буркнул в ответ.

И вдруг мама достает из сумки совершенно грандиозную рубашку – в яркую красно-зеленую клетку, как на ковбоях в кино! Разумеется, купить костюм в нашем поселке было негде, но приобрести эту потрясную рубашку она как-то ухитрилась.

Я еще, конечно, для виду похныкал: «Уже там всё заканчивается, нет смысла никуда ходить!», но мама быстро меня убедила, что «всё только начинается!». Одевшись, сунув ноги в валенки, по заснеженным тропинкам – самым коротким путем – помчался в школу. Как раз успел к началу танцев. Моя ковбойская рубашка произвела полный фурор. Я танцевал с самой красивой девочкой в школе. Даже она сделала этой рубашке комплимент!..

Четвертый класс (автор в верхнем ряду четвертый слева)

Автор с сестрой Валей (справа) и детьми знакомых на поляне у села Ново-Петровское во время праздника

Так складывались первые годы без отца. Вообще, лет до 12–13 я остро ощущал свою «безотцовщину». Соседские ребята хвастались, как беседуют с отцами на мужские темы. Мне же обсудить «всё это» было не с кем! Как-то сосед со своими сыновьями взял меня в баню, мне было лет 8. Обоим сыновьям он помыл голову, потер спину, потом в предбаннике поставил их на лавку, вытер полотенцем, помог одеться. Я помылся и оделся сам. Как же мне было обидно! Больше с ними в баню не ходил.

Тогда дал себе зарок, что, если у меня будут дети, не брошу их, что бы со мной ни случилось!

Конечно, если бы отец не умер, было бы полегче. Но сейчас, при несравненно более благополучной жизни, молодежь гораздо хуже переносит даже небольшие трудности. Сужу по своим студентам.

Когда мы росли, надеяться особо было не на кого. Часто приходилось грести против течения практически в одиночку. Наверное, когда юному человеку все активно помогают занять свое «место под солнцем», можно только позавидовать. И все-таки человеческая сила, мужество, воля, характер выковываются только при встрече с препятствиями. А кроме того, считаю (хоть с этим многие не согласятся): человек должен учиться с детства самостоятельно решать житейские проблемы.

Сегодня еще стало модно уповать во всем на цифровые технологии и искусственный интеллект. Вот, например, встретится ребенок с какой-то своей, еще детской проблемой – и тут же должен спросить у искусственного интеллекта подсказки: как поступать?

Седьмой класс (автор во втором ряду сверху, второй справа)

Во время похода по Подмосковью (автор – четвертый слева). 1963

Но к чему же это приведет? Не нужно быть ученым, чтобы понять: в дальнейшем, когда такой человек подрастет, он не сможет решить самостоятельно ни одной задачи. Действительно, как ты сумеешь развить свой интеллект, если тебе его все время кто-то заменяет? Человек может попросту превратиться в придаток той или иной технологии, в том числе политической или финансовой. У него разовьется только один замечательный навык – нажимать кнопки и принимать заранее подготовленные кем-то решения.

Разумеется, кому-то это выгодно. Прежде всего тому, кто собирается управлять обществом с помощью цифровых технологий. Я не против технического прогресса, разумеется. Но технологии, на мой взгляд, должны быть не более чем вспомогательным инструментом для развития человеческой личности.

Наверное, отчасти в связи с этими мыслями у меня и родились такие строки:

 
Мне неуютно в цифромире,
Ведь все в нем как-то по-другому,
И словно я в чужой квартире,
Забыв пути к родному дому.
В общенье душ сплошные пробки,
Нам шлют без запаха цветы,
А вместо струн стрекочут кнопки
По мозгу долбят «гад-же-ты»!
Какое ж будет тут здоровье
Без ясных мыслей в голове,
И цифровое поголовье
Пойдёт по высохшей траве.
 

Дед

Пока был жив отец, меня очень баловали. По всей видимости, я рос ребенком взбалмошным и беззаботным.

Думается, одной из причин послужило здесь то, что отец, работая в торговле, в такой организации, как «Райпотребсоюз», часто встречался с товарищами по работе – то в чайной, то приглашал коллег к нам домой, то сам отправлялся в гости. Естественно, и выпивали там, и песни пели… До сих пор помню его любимую «Ой, цветет калина…», которую он пел, посадив меня на колени. Конечно, в этих мужских разговорах мат был обычным делом, употреблялся, так сказать, «для связки слов». А поскольку отец часто брал меня с собой на подобные мероприятия, я быстро перенял такой стиль общения.

Более того, не имея возможности увидеть реальный, серьезный труд отца на службе, я начинал уже воспринимать всю жизнь как легкое увеселение.

Как-то дед рассказал о случае, который в моей памяти не сохранился. Мне было года четыре, когда он приехал с Урала к нам погостить. Все сели обедать, посадили за стол и нас с сестрой, и я незамедлительно начал лупить ложкой по супу – прямо по суповой глади, производя опасный шторм. Брызги летели во все стороны… Дед, человек, любящий порядок во всем, сделал замечание, но я, поглощенный своим развлечением, не обратил внимания. Он сделал замечание второй раз – никакого результата. Отец только посмеивался, глядя на меня, – он ведь души во мне не чаял. А деда очень покоробило, что родители взирали на мои бесчинства как благодарные зрители из кинозала. Но и на этом дело не закончилось: в ответ на третье замечание старшего члена семьи я разразился такой ненормативной тирадой, что… отец засмеялся, а дед в состоянии культурологического шока поднялся из-за стола и стал собираться в дорогу. Родители с трудом его уговорили остаться.

По этому случаю видно, что в малолетстве мне многое позволялось. Хорошо ли это было? Не знаю. Японцы, например, считают, что до семи лет ребенка надо баловать, а потом брать в ежовые рукавицы и муштровать, как новобранца на плацу.

Может, и мой отец следовал этой методе?.. Неизвестно, как он собирался воспитывать меня в отроческом возрасте, но если бы так дело пошло и дальше, не представляю, что бы из этого получилось.

После скоропостижной кончины отца дед ушел на пенсию и перебрался с бабушкой к нам, чтобы помочь дочери растить детей. Недорого купил какой-то старый деревянный дом, разобрал его, перевез и заново поставил, пристроив к нашему домишке. С того дня и началось мое воспитание в другом духе.

Каждое утро за завтраком дед давал задание (даже в летние каникулы!) произвести какие-то работы в огороде, наколоть дров, воды натаскать из колодца и тому подобное. Мотивация была простая – чем быстрее сделаешь, тем быстрей пойдешь на пруд купаться или в футбол с ребятами играть. И не было ни одного дня, чтобы я остался без работы.

Помню, как-то раз в каникулы проснулся – солнечное летнее утро… Думаю: ну вот сегодня точно делать нечего, вчера всё переделано, побегу прямо с утра с ребятами играть!.. Но после завтрака дед вывел меня в огород, подвел к куче полусгнивших досок и сказал:

Дед Петр Александрович и бабушка Капитолина Степановна Балыбердины. 1951

– Вот! Бери клещи, плоскогубцы или гвоздодер. В каждой доске гвоздей по 30 пропадает. Доставай их и в коробочку эту клади…

А гвозди были ржавые уже, загнутые на концах… Зачем они?

– Потом распилишь эти досочки, – говорит дед. – Аккуратно сложишь и можешь идти гулять.

Этой работы мне хватило на полдня. Потому что, когда вбитый ржавый гвоздь я начинал из доски выковыривать, он ломался.

Причем я понимал, что ни деду это было в общем-то не нужно, ни мне, никому. А просто считает он, по старости своей, что труд необходим для воспитания. А может, просто для того, чтобы мне меньше играть или с друзьями неизвестно где болтаться.

Только позже я понял, что дед готовил меня к жизни, учил преодолевать трудности. Он часто объяснял, как должен поступать настоящий хозяин, а как не должен.

Признаться, меня очень удивило, когда он впервые произнес это неупотребляемое в нашем доме слово «хозяин» – как будто оно залетело к нам откуда-то из другой жизни.

– Дед, а кто такой хозяин? – спросил я.

– Ну пошли, – произнес он в ответ.

Вышли мы во двор. Остановились у поленницы.

– Вот видишь, – говорит мне дед, – валяются поленья на траве. А настоящий хозяин никогда не позволит лежать им и гнить. Подними и аккуратно положи их корой вверх, чтобы высохли, это будет по-хозяйски. Вот так, теперь идем дальше…

Тогда ни плитки, ничего такого для дорожек не было, по садам и огородам вели только вытоптанные в траве земляные тропинки. А ночью дождь прошел, поэтому наш путь преградила серьезная лужа – ее надо было либо перепрыгивать, либо крайне осторожно обходить по краю, по грязи.

– Вот видишь, – говорит дед, – лужа. Так у настоящего хозяина не может быть.

– А что же делать?

– Бери лопату, копай канавку вправо – под уклон.

Прокопал я канавку, вода вытекла, и тропинка через полчаса просохла.

А незадолго до того момента у меня появился велосипед. Чтобы его ремонтировать, были нужны инструменты. Я брал их у деда – он же мастеровой был, и всю жизнь собирал инструменты (это сейчас их можно купить где угодно). Особенно ценились немецкие трофейные гаечные ключи, там и сталь другая, им износа нет.

Как-то, взяв у него ящик с инструментами, я повозился с велосипедом – где-то спицу подтянул, что-то подкрутил – и поехал кататься, забыв, что несколько дедовых ключей так и остались валяться в траве.

– Последний раз я тебе даю инструмент! – сказал тогда дед. – Или всё будет на месте, или будешь голыми руками чинить!

В любых серьезных трудах он всегда вставал рядом, несмотря на то что ему было уже много лет. Каждую грядку на огороде мы копали – половина на половину. И попробуй за ним не успеть!.. До сих пор я благодарен деду, Петру Александровичу Балыбердину, за такое воспитание. Смолоду он был стахановцем, имел множество рабочих специальностей высшего разряда – токарь, слесарь, электрик, жестянщик, кузнец…

И сейчас, оглядываясь на прожитые годы, отчетливо понимаю: это дедово, казалось бы, довольно суровое, а на деле стратегически верное воспитание не раз выручало меня в течение жизни.

Помню, летом собираемся с дедом на речку, солнцепек, – и мать, и сестра предлагают мне надеть на голову панамку. Надеваю, а дед сердится:

– Вот еще не хватало! Мужик ты или не мужик?! Мне за шестьдесят, а я хожу без всякой шляпы!

Когда дед к нам приехал, старшей сестре Валентине было 12 лет, мне – 10. На тот момент в нашем доме было всего две комнаты: одна побольше, родительская, вторая – детская, совсем маленькая, да кухня 2 на 2. Наши обязанности были так распределены, что раз в неделю, в субботу, сестра должна была помыть большую комнату, протереть там этажерку и так далее, а мне выпадало приводить в порядок маленькую комнату и кухню. Суббота была рабочим днем, так что мама в это время находилась на работе, и мы старались, чтобы к ее приходу уже всё было чисто.

Но вот приехал дед. И в первый же день, когда он увидел, что я мою полы, сказал матери:

– Вы что это удумали? Вам не известно, что мытье полов – бабья работа? – И мне: – А ну пошли со мной.

Во дворе он поручил «нормальную мужскую работу». Больше я полы не мыл. Зато колол дрова, решал все ежедневные задачи на огороде и ремонтировал всё, что нуждалось в ремонте… А ведь даже наколоть дров – дело не самое простое. Необходимы сноровка, умение. Нам привозили бревна, их надо было сперва распилить, а потом расколоть на поленья. Многие бревна – с сучками, которые скрепляют почти намертво их изнутри. Причем березу и елку колоть надо по-разному… Все эти премудрости я узнавал от деда, проходя трудную школу его воспитания. Зато к 15–16 годам физическая работа на воздухе настолько меня закалила, что я стал крепче и выносливее почти всех ровесников. Теперь с пилой, топором и лопатой я работал уже без рукавиц, настолько жесткие мозоли были на ладонях.

Эта закалка серьезно пригодилась, когда после техникума меня направили в Коми АССР, и там я попал в бригаду, которая меняла столбы линии связи вдоль 20-километрового участка железной дороги.

А это ведь только одно испытание в жизни… Очень помогло, что дед воспитал во мне необходимый навык – не расслабляться и не хныкать в самых сложных обстоятельствах. Заслужить от него похвалу или какой-то знак уважения было для меня большим удовольствием.

Помню, в одиннадцать лет, он отправил меня в соседний поселок – купить там в магазине леску и крючки для рыбалки. Была пора летних каникул. В качестве напутствия дед мне сказал:

– Даю денег и на дорогу, и на покупку. Но смотри: сосед твой Женька на два года тебя старше, а до сих пор ездит, как малолетний, бесплатно. Просто говорит контролеру, что ему меньше десяти лет. И ты попробуй! – шутя, предложил дед. – Ты же младше Женьки, чего не проехать? Короче, если доедешь бесплатно – молодец, а не сможешь, ж… будешь.

Взял я деньги и поехал. Сел в маршрутный автобус на заднее сиденье. Когда проехали уже километра три, кондукторша дошла и до меня.

Говорю ей:

– Мне нет десяти. Платить не должен.

Она так и взвилась:

– Да что ты говоришь?! Не видно, думаешь, что тебе больше? Или плати, или мы тебя высадим!

Стою на своем:

– Нет, и всё!

Меня и высадили. Что же делать? Пошел пешком. А километров 8 еще оставалось… По обочине прошел, наверно, километра 3–4, духота, жарища… По этой дороге машины тогда редко ходили. Но вот едет грузовик с цистерной молока (тогда мы такие машины «молоканами» называли), я махнул рукой. Водитель тормознул:

– Куда тебе, мальчик?

– В Нудоль, в универмаг.

– Ну садись. Только я в самый центр поселка не поеду, буду сворачивать. Но там тебе уже будет рядом.

По дороге водитель поинтересовался, почему я путешествую пешком. Пришлось рассказать ему историю с кондукторшей, он посмеялся…

В итоге рыболовные снасти я купил, двинулся в обратный путь. Прошел километров 6–7. Иногда сходил с дороги отдохнуть, посидеть в тени, погрызть кислых яблок с дикой яблони… Когда оставалось километра 3, слышу – сзади тормозит машина. Оглядываюсь, тот же «молокан». Водитель дверь открывает:

– Ну, – говорит, – безбилетник, закупил что надо?

И подвез меня аж до самого дома. Прибежал я к деду, отдал покупку, вернул сэкономленные деньги. А когда он мне сказал: «Молодец!», подумал: знал бы ты, какой я молодец!

Вспоминаю еще, что деда, привычного к патриархальному укладу жизни, первое время раздражало то, что мы с сестрой, перебегая из комнаты в комнату, не выключали за собой свет. Здесь, конечно, деду пришлось приложить серьезные усилия, чтобы нас приучить к экономии электроэнергии.

Впрочем, объяснялось это просто: дед рано вышел на пенсию, стажа было немного, и пенсия получилась маленькая, 60 рублей, а бабушке и вовсе платили 5 руб- лей, так как не работала официально. На эти деньги прожить было сложно. Поэтому деду пришлось проявить в полной мере еще одно свое мастерство – экономить буквально на всем. Вот и нас он приучал к бережливости. До сих пор у меня сохранилась привычка – переходя из комнаты в комнату, выключать свет.

Конечно, экономией дедовский метод хозяйствования отнюдь не ограничивался. На Урале, откуда он приехал, в ту пору из-за сурового климата садов почти не было. А у нас, в Подмосковье, дед сразу же с азартом начал заниматься садоводством. Высаживал яблони, вишни, смородину, даже цветник развел с розами, не на продажу, а просто для бабушки. Наш сад в итоге так развился, что мы с дедом смородину ведрами носили в магазин, обменивали там на сахар, варили на весь год варенье. Позже он развел пчел и даже стал приторговывать медом. Да еще и работал на фабрике.

В нашей сложной ситуации это очень поддержало.

Мама когда-то отучилась два года в финансовом техникуме. Дед отправился в тот город, поговорил там с директором техникума – в итоге нашлись мамины документы, она сумела завершить образование и получить диплом. Именно поэтому мама смогла на новой фабрике, созданной в те годы, получить должность главного бухгалтера.

Когда я стал повзрослей, бегал на танцы и даже выпивал перед танцами с друзьями портвейн, дед, воспитывая меня по-прежнему в строгости, делал это уже с учетом новых особенностей моего возраста. Помню, в выходные разбудит меня рано, часов в 6 утра, словами: «Что ж ты спишь? Соседи-то уже копают!» – и до завтрака мы орудуем лопатами. В конце работы он доставал из поленницы бутылочку, спрятанную между дровами. Как правило, это было дешевое вино, «плодово-выгодное» (так мы его называли), и предлагал: «Ну, давай выпьем с устатку».

– Как? – в первый раз я даже опешил. – Из горла, дедушка?

А он-то 55 лет вообще не пил. Кормил семью, отбывал срок в лагере, после на всем экономил, в общем, не употреблял. А в 70-е, как видно, решил, что можно и расслабиться.

– Дедушка, – спрашиваю. – Ну, как же мы без за-куски?

Он мне:

– Да вот яблоко! Чем не закуска тебе?!

И мы распивали с ним эту бутылочку.

– Только бабушке не говори, – предупреждал дед.

Впрочем, бабушке он сам всё рассказывал за завтраком.

Дожил дедушка до 91 года, множество испытаний выпало на его долю. Как-то за год до кончины я приехал к маме в квартиру. В это время дед жил у нее. Здоровье у него уже было подорвано инсультом, он даже иногда заговаривался. Помог ему добраться в ванную, помыл, потер мочалкой спину, и он, не поворачиваясь ко мне, вдруг говорит: «Как хорошо! Вот когда, внучек, в столько-то лет ты помрешь (цифры специально не называю, понятно почему), я тебя там встречу и так же помою». Признаться, мне стало немного не по себе, но я не придал этому значения, мало ли что деду в больную голову придет. Тем не менее запомнилось предсказание. Пока не обращаю на него внимания, чтобы не настроить себя на конкретную дату. С годами пришла уверенность в том, что каждому человеку предначертано свыше, как жить и когда уходить в мир иной.

А все-таки любопытно…

Только относительно недавно я смог ознакомиться с протоколами НКВД за 1937 год по делу деда и в полной мере осознал, как же ему досталось. Боже мой, все протоколы сводились к показаниям какой-то полуграмотной тетки. Дед с семьей у нее квартировали поначалу, он строил рядом дом. Потом они переехали, у тетки – по всей видимости – осталась какая-то обида. На что? Ниоткуда не явствует. Скорей всего, потеря приработка. Тетка эта показала, что мой дед в разговоре с приятелями высказал мнение о недостаточной мощи и боеспособности Красной армии. Второе показание тетки, послужившее основанием для ареста деда, рисовало случай, произошедший в лавке, где рабочие депо получали по талонам привозной хлеб. Деду полагалось две буханки. Он их получил, хлеб вскоре кончился, и стоявший в очереди сзади знакомый деда по работе попросил:

Младшая сестра Лидия, дед Петр Александрович, автор и мама Лидия Петровна

– Куда тебе две-то буханки? Дай мне одну.

Думается, отношения их давно были натянутыми, потому что дед ответил:

– Да я лучше собаке отдам, чем тебе.

Вот и все обвинения. За это деду дали 10 лет. «Враг народа». 58-я статья.

Поэтому, когда я слышу сегодня позитивные мнения «экспертов» и «историков» о сталинских временах, думаю: ребята, вашей бы семье такие испытания. Подумайте сами, живут люди нормально, честно работают, ничего не замышляют, ну иногда понервничают (как, в сущности, всем людям свойственно), иногда честно выскажутся о том, что у них перед глазами… Хвать и в кутузку. Всем остальным членам семьи уже нормальной жизни не видать.

Так, бабушке после ареста деда предстояло в 24 часа выселиться из дома и покинуть город. Все эти годы, пока дед сидел, она работала уборщицей в школе. При этом подняла троих детей. Какие она находила возможности? Откуда черпала силы? Как подумаешь об этом, тихий ужас, да и только. Запомнились ее скупые рассказы о тех годах. Особенно о том, как соседка иногда приносила ей очистки от картофеля – «покормить козу». Бабушка соскребала с них мякоть, лепила котлетки, обжаривала – кормила детей…

Дед рассказывал, что, когда его с первой партией осужденных доставили «на точку», там уже были выстроены бараки, на склад завезены бочки с селедкой, мешки с мукой и всё прочее. То есть, по ощущениям деда, к прибытию больших партий новых «врагов» было всё отлично подготовлено. Видимо, это была массовая акция по формированию бесплатной рабочей силы. Планировалась она руководством заранее.

Из 120 человек, работавших с дедом в депо, 80 забрали сразу. В одночасье они оказались «врагами народа». До последнего момента, пока их везли на пересылку в областной центр, не могли поверить в случившееся. «Ну, разберутся же, – думали, – глупость же какая-то!» Пели бодрые советские песни. Ждали, вот-вот их отпустят, во всем разберутся… Разобрались.

В 2017 году, на столетие Октябрьской революции, у меня появились такие стихи:

 
Вот уже скоро красное знамя
Заменит собой триколор.
Сталин Иосиф скоро над нами
Будет вершить приговор.
Скоро в ночи, когда сонно и тихо,
Громко у двери раздастся звонок.
Скомандуют жестко: «С вещами на выход,
Проследуйте в наш «воронок».
Лжепатриоты работают споро,
Черное дело творя.
Скоро, товарищ, совсем уже скоро
Мы по этапу пойдем в лагеря.
Прощальную песню о нашем народе
Сложи напоследок, поэт.
Может, успеешь еще на свободе
Спеть свой последний куплет.
 

Дед по отцовской линии

Мой дед по линии отца был крестьянином Саратовской губернии, одним из 12 детей семейства Поздняковых. Но поскольку его сызмальства отдали на воспитание в семью бездетного брата матери, по фамилии Савельев, то и моего деда, Алексея Ивановича Позднякова по рождению, переписали вскоре на фамилию Савельев. Тем более что в селе тогда жил брат и полный тезка Алексея – другой Алексей Иванович Поздняков. Чтобы их не путать, деда и сделали Савельевым.

В 18 лет он женился на Александре Мироновой, сироте лет шестнадцати. Воспитавший Алексея дядя выделил им землю – 2 сотки от своего участка. Там молодые вырыли землянку, начали трудиться и рожать детей. В итоге настругали 19 душ! (Некоторые дети умерли в раннем возрасте.)

Алексей довольно быстро обучился грамоте. По воспоминаниям его родни, к нему даже из соседних деревень приходили крестьяне за помощью – написать прошение или посоветоваться. Постепенно дед расширил хозяйство, построил дом, развел большой сад. Ум и трудолюбие вывели его из нищих в зажиточные крестьяне, он стал главой счастливого семейства. После революции был избран одним из руководителей сельсовета. А дальше случились события, все изменившие.

Произошла драка с приехавшим из Питера комсомольским активистом, после которой моему отцу пришлось ночью из деревни бежать. Он пустился в долгое скитание с документами, которые выписал ему родственник в сельсовете, – на имя Сергея Ивановича Малышева, их земляка, родившегося примерно в то же время, что и мой отец, и умершего в раннем возрасте. Деда после бегства сына арестовали, увезли в тюрьму в город Балашов, где приговорили к расстрелу, но, просидев 8 месяцев, он был оправдан и освобожден. А отец всю дальнейшую жизнь так и прожил под чужой фамилией. Можно представить себе, как тяжело ему было – опасаться каждый день разоблачения.

Вскоре после освобождения дед сдал все свое имущество в колхоз и переехал жить к дочери в Орехово-Зуево, там работал сторожем на хлебозаводе. Но в 1937 году его вновь арестовали, осудили по известной 58-й статье. Дед погиб в лагере в 1938-м, о чем родным сообщили справкой только в конце 50-х, во время «оттепели». Уведомили и о том, что все обвинения с Алексея Ивановича Савельева сняты.

Значительно позже, уже работая в Госфильмофонде, я получил точное подтверждение, что изначально у отца была фамилия Савельев. Звали его Николай Алексеевич. То есть я должен был именоваться Савельевым Владимиром Николаевичем…

Приехав домой, сел за стол с сыновьями, еще подростками. Сообщил им, что у нас должна была быть другая фамилия, спросил их мнение: будем ли мы возвращаться к ней? Но сыновья в один голос сказали, что хотят оставаться Малышевыми. Я принял во внимание и то, что отец не завещал мне ничего относительно фамилии… Значит, останемся Малышевыми. Единственно, в знак памяти, некоторые свои сценарии я подписывал в память об отце Николаем Савельевым.

Техникум, тайга, армия…

Отлично окончив восьмилетку, я задался вопросом: куда идти дальше? Тогда только что перевели среднешкольное образование с 10 классов на 11. Посоветовавшись, мы с мамой решили, что мне не стоит тратить на сидение за партой в поселковой школе еще три года, а надо поступать в московский техникум – получать специальность. Так мама могла быть спокойна, что, даже если с ней что-то случится, я уже смогу сам заработать на кусок хлеба. (В нашей школе в 11-м классе можно было получить только специальность комбайнера-тракториста – ну или швеи-мотористки.)

Иногородним, а также абитуриентам из дальнего Подмосковья было важно поступить в тот техникум, где студентам давали общежитие. Раздумывать долго не пришлось, поскольку в железнодорожном техникуме уже училась моя старшая сестра. По тем временам направление было престижное – радиосвязь на железных дорогах.

Я отправился в Москву подавать документы вместе с Женькой, моим однокашником, – сдали вступительные экзамены, были зачислены! Всё сами, без взрослых! А нам было тогда по 14 лет.

С однокурсником (автор – справа). Первый курс. 1964

Техникум располагался на Проспекте Мира. Теперь, когда еду во ВГИК, всегда проезжаю мимо. В день семидесятилетия даже завернул взглянуть: как там сейчас? И никаких проблем – пустили, показали. Прошло уже более 50 лет – как одно мгновение! Хорошо помню, как чертил радиосхемы по ночам на ватмане. Как на переменках бегал с однокурсниками в булочную – покупать вместо обеда сдобную «калорийку» и мороженое эскимо. Как перед Днем космонавтики нас срочно сняли с занятий – направили обкладывать дерном подножие знаменитого обелиска-ракеты на ВДНХ. Иногда шутя говорю внукам: «Этот памятник я строил».

Автор (первый справа) с однокурсниками после субботника на ВДНХ, возле обелиска космонавтам

Словно вчера это было!..

Вопреки ожиданиям, на первый год общагу нам не дали. Как выкрутились – целая история! Приютили мамины хорошие знакомые. Их квартира находилась рядом с метро «Сокол», в квартале, где жили тогда одни полковники да генералы. Жена полковника, давшего нам приют, тетя Вера, всю жизнь посвятила ведению домашнего хозяйства. Стирка, уборка, приготовление обедов и ужинов… Для офицерских семей такое распределение обязанностей – обычное дело. Что больше всего поражало меня в рационе этого семейства – ежедневные котлетки, сосиски, сардельки, мясо или рыба! Причем на завтрак, на обед, да еще и на ужин вдобавок! Всё это с замечательными гарнирами – макаронами, рисом, пюре… Тогда я вообще впервые услышал это ласкающее слух иностранное слово «гарнир»! Каждому раскладывали вилки и ножи.

У нас в поселке никаких сосисок и сарделек купить было нельзя. Даже рынка не существовало. За мясом и колбасой пожалуйте в столицу.

Объяснение этому, в сущности, было простое. Хрущев обложил частников таким налогом, что держать скотину или птицу стало никому не выгодно. Поэтому у нас варили всяческие кашки или макароны как самостоятельные блюда. Жарили картошку или подавали холодную отварную, с соленым огурцом, поливая подсолнечным маслом. Пользовались мы только вилками и ложками, а кухонный нож клали на стол один на всех, чтобы хлеб порезать и масло на него намазать.

А тут – такие разносолы! Омрачало мою радость за полковничьим столом только одно: я не был обучен премудростям этикета. Сущим мучением для меня был момент, когда подавали сардельки. Члены семьи, удивительно ловко орудуя столовыми приборами, мгновенно управлялись с этим блюдом. А под моими вилкой и ножом сардельки делались такими юркими, что нет-нет да и выпрыгивали из тарелки. Сыновья полковника, практически мои ровесники, хихикали надо мной, я же смиренно краснел.

Буквально засыпал и просыпался с мыслью о том, что снова могут на столе возникнуть злополучные сардельки! Но кое-как усвоил и эти премудрости…

Неделю отучился, приехал домой… Мама ставит на стол жареную картошку. А я говорю ей этак снисходительно:

– Мама, ты знаешь, это ведь гарнир.

– Какой еще гарнир? – удивляется она.

Всю жизнь потом с улыбкой вспоминала: поучился сыночек неделю в Москве, приезжает и сразу – фи! У вас это, что же, гарнир?

Один из сыновей нашей хозяйки тети Веры научил меня курить. Я поначалу опасался – видел в детстве в мультфильме: покурил какой-то пионер и голова у него закружилась. Но всё же отважился и закурил. Прислушался к себе: нет, ничего – голова в полном порядке…

Мой наставник был вообще «продвинутый», уже фарцевал – скупал у приезжих иностранцев и перепродавал джинсы, куртки, сигареты… Как пойдем за продуктами вечером, всегда покупал бутылку портвейна. Я это вино уже в поселке пробовал, но крайне редко. Именно пробовал. Ведь занимался спортом, входил в школьные сборные. В Москве все стало по-другому, и в подъезде мы частенько по-быстрому распивали «портвешок» перед ужином под кубинскую сигарету «Ким».

В очередной раз приехав на выходные в поселок, пошел на танцы. В перерыве, когда все высыпали из клуба на улицу – кто подышать, кто покурить, – вальяжно извлек из кармана сигареты, спички, ловко закурил. И с удовлетворением ловил восторженные взгляды знакомых девушек:

– О, ты уже куришь!..

Это звучало как «О! Ты уже мужчина! Тебе всё можно!».

Сын полковницы не раз подбивал меня прогуливать занятия. Тогда мы вместо техникума шли с ним в кафе, где наши «старшие товарищи», московская фарца, заказывали официанту спиртное, закуски и уже с десяти утра начинался «праздник жизни». Курили сигареты, стряхивая пепел в фужеры с вином. Я спросил:

– Ребята, это вы зачем?

А они так важно:

– Для кайфа!

Потом в поселке, в местной забегаловке, я так же поступал. А почему бы нет?

На второй семестр мне посоветовали снять какое-то жилье в частном секторе ближнего Подмосковья, за несколько остановок до техникума на электричке. Надо сказать, там, где мы с товарищем поселились, и сейчас еще окраина Москвы, но уже с современными высотками. На пробу, на полгода, сняли комнатушку в деревянном доме. Три на три, если не два на три метра. Покосившийся пол. Окно клеенкой заделано. Хозяйка с мужем – большие любители выпить. В этом плане атмосфера не очень-то соответствовала, конечно, нашим учебным задачам. Зато дешево!

Спать приходилось вдвоем на одной, старой, скрипучей, хотя и довольно широкой кровати. Каждый день за стенкой – пьянки, с песнями и плясками… Вытерпели все-таки полгода.

Стоит мне вспомнить то время, как начинает звучать в памяти хриплый голос хозяина, который, подвыпив, затягивал одну и ту же песню. А точней, одни и те же строчки:

 
Быть бы Якову собакою!
Выл бы Яков с утра до ночи…
 

Однажды, когда мой однокашник уехал домой, я вернулся вечером один – пьянка была в самом разгаре. Решил прошмыгнуть в нашу комнату, но оказалось, что в ней на скрипучей широкой кровати какая-то парочка уже вовсю занимается прелюбодейством. Тогда я обратился к хозяйке с вопросом: мол, уже поздно, где же мне спать?

– Да вот в другой комнате.

Там на диванах расположились на ночлег пьяные люди. Посередине комнаты лежал матрас, на нем спала дочка хозяев – восьмиклассница, вполне себе сформировавшаяся девица.

– Ложись сюда, – безразлично предложила ее мать, качнувшись на пороге комнаты.

Деться было некуда – пришлось мне ночевать, отгородившись от девочки одеялом. Проснувшись рано утром, я быстро собрался и, никого не разбудив, уехал.

На втором курсе нам дали общежитие. Уже тогда мне стало ясно, что радиосвязь – не мой конёк. Но мама все-таки уговорила продолжить учебу. Главным ее аргументом было: если с ней, не дай Бог, что-то случится, у меня будет специальность, которая меня всегда прокормит.

Однако ситуация усложнялась с каждым днем. Моя успеваемость пошла вниз, когда начались специальные технические предметы, которые выучить, а скорее, вызубрить, становилось всё сложнее. Я начал под любым предлогом пропускать занятия. Все чаще обращался в медпункт с жалобой на ту или иную болезнь, чтобы получить справку-освобождение от занятий на три дня. Вначале это помогало, затем же, когда мои обращения чрезмерно участились, меня начали подозревать в симуляции. Стали более тщательно проверять, мерить температуру. Пришлось идти на ухищрения. Кто-то меня просветил, что если напрягать мускулы в районе подмышки и таким образом давить на градусник, то 37,1, даже 37,2 выдавить можно. Поскольку мышцы были сильные, я занимался спортом, это у меня хорошо получилось. Тогда мне стали ставить градусники под обе подмышки. Но и здесь у меня всё получилось, разве что под одной – 37,2, под другой – 37,3. Только и это уже не вызывало доверия – и медсестра не отходила от меня во время измерений.

Тогда кто-то в электричке научил меня, что надо таблетку аспирина размять в порошок, набить в папиросу и выкурить. Попробовал – действительно, температура повысилась!

Надо сказать, вскоре мне это всё надоело, и я попросил знакомую девушку, которая училась на медсестру, достать бланки с печатями из поликлиники. Теперь она выписывала прямо в электричке мне освобождения. А потом просто выдала мне пачку, и я стал сам оформлять себе справки, меняя почерк.

Кончилось бы это, наверное, плохо, потому что я уже совсем отстал с учебой, появились хвосты. Дело шло к исключению. Но тут нежданно-негаданно меня вызвали в медпункт. Оказалось, была горящая путевка – в санаторий для подростков-сердечников. Я упирался: мол, надо учиться! Но мне объяснили, что учащийся, у которого больше всех справок о болезнях, обязан пройти курс лечения. К тому же нельзя допустить, чтобы путевка пропала. Делать было нечего – я поехал. Теперь уже педагоги, зная о моей «болезни», старались меня не волновать и не расстраивать. Видимо, поэтому часто ставили положительные отметки.

Как-то на 4-м курсе, весной, шел по улице после занятий и увидел: на ветке дерева висит добротная рама от какого-то портрета, покрашенная под золото. Снял ее, принес в общежитие, взял ватман и изобразил однокурсника, одного из четверых, живших в нашей комнате. Крестик нарисовал возле него, как на иконе, и на ночь мы перед ним становились на псевдомолитву. Ерничая, обращались к портрету в раме, смиренно склонив головы, умоляя смилостивиться над нами. Наш сосед сначала злился, а после поддержал игру, и все мы беспечно хохотали перед сном, изобретая все новые «мольбы».

А через несколько дней в общежитие нагрянула комиссия во главе с комсомольскими активистами, воспитателями, кураторами – для проверки порядка. Они зашли к нам в комнату, увидели портрет и… сразу поставили клеймо – «церковная пропаганда»! Встал вопрос о выселении меня, как инициатора, из общежития и отчислении из техникума.

Мне было велено написать объяснение, прежде чем на комсомольском бюро будут разбирать мой проступок. Именно тогда у меня в очередной раз проявились некие литературные способности. Получился лирический рассказ – герой шел, светило солнышко, таял снег, дул весенний теплый ветерок и прочее. И тут на глаза попадается рама… Видимо, с юмором было написано, хотя и скрытым, завуалированным. Это была не сухая объяснительная записка, а художественное сочинение! Как мне потом сказали, комсомольское бюро хохотало, читая. В итоге я отделался выговором, что и позволило окончить техникум.

И то сказать, вспоминая эти первые странички жизни, думаешь: сколько же раз тебя мотало из стороны в сторону, сколько раз ты мог сорваться, и судьба тебя повела бы совсем по другому пути! Действительно, соблазнов в Москве было немало. Зачастую я на них тратил все деньги, выделенные мамой на питание. От голодных обмороков спасала сестра, принося мне из своей комнаты в общежитии бутылку кефира и калорийную булочку.

* * *

Техникум я все-таки окончил. «Выполз» на своей памяти. Когда шло распределение, мы рыцарски стремились, чтобы места в Москве достались девочкам. Нам-то все равно в армию. Помню, я с пафосом сказал на комиссии:

Автор с однокурсниками. 4-й курс

– Направьте туда, где я больше нужен Родине!

От меня явно этого не ожидали. В результате нас с моим однокашником Женькой направили в Коми АССР, в город Сосногорск, километрах в десяти от Ухты. Там мы проработали полгода. По тайге вдоль железной дороги тянули линию связи – и «молодых специалистов» бросили на прорыв. Надо было срочно менять полусгнившие деревянные столбы вдоль 20-километрового участка железной дороги. Выкопав полутораметровую яму, мы ставили бетонные «пасынки» по 100 килограммов и прикрепляли хомутом из проволоки к ним столбы, отпиливая гнилой низ… А в двух шагах от линии – болото. Так как эти столбы надо было менять через каждые 50 метров, мы работали там несколько месяцев. Жили в вагончике-«теплушке», ездить «на работу» приходилось километров десять на открытой всем ветрам мотодрезине, маленькой тележке с мотоциклетным мотором, которую вдвоем можно снять с рельсов или поставить на них. Целый день на холоде вкалывали. Линия отходила всё дальше и дальше…

На ВДНХ с однокурсниками

В октябре начались заморозки, стало особенно туго по утрам и вечерам. Республика Коми – северная территория Россия, зима там наступает рано. И вот целый день пашешь на этом болоте, а потом еще несешься на дрезине, на ледяном ветру. Так что, если бы не дедова закалка, уж не знаю, как бы я всё это перенес. Другие мужики в моем отряде были уже все матерые, взрослые. Работяги-таежники, как на подбор. И я работал с ними вровень, не заболел, не сломался, с достоинством вытерпел всё.

У входа в техникум (автор – первый справа)

Времена были суровые, да и места суровые не менее – там же кругом зоны. Многие заключенные, отмотав свой срок, так и оставались в тех краях. Это было проще, чем перебираться в центр, где трудно было найти приличную работу с «волчьим билетом». Народец в тех местах был крайне жесток. Первый раз в жизни я видел там, как одного бедолагу в клубе на танцах так цепями и кастетами отходили, что тот два месяца оправиться не мог.

С другом и однокурсником Евгением. 1967 год

Однажды я сам чудом избежал подобного. Вообще же постоянно чувствовал, что очень легко могу «нарваться». Еще бы! Москвич, а значит, вокруг тебя энергия мстительной зависти, а уважения вообще никакого.

Пили там исключительно спирт, он продавался в винных отделах продовольственных магазинов.

Когда мы закончили линию, отметили это событие в вагончике-«времянке». Но, как ни странно, хотя перед этим каждый вечер за ужином выпивали, тут почему-то мне не захотелось присоединиться к компании. Возникло твердое желание скорей вернуться в Сосногорск, принять душ, переодеться в цивильное и тогда уже где-нибудь в кафе провести вечер.

После выпивки мы погрузились на мотодрезину и отправились в Сосногорск. Когда до него оставалась пара километров, дежурная по станции нас остановила, сказав, что придется часок подождать, пока пройдет встречный. Досадно! Сосногорск был уже виден вдалеке. Только переехать через мост…

Сели все в помещении станции. И тогда один из наших, 30-летний парень, предложил:

– Тут недалеко моя знакомая живет. Пойдем к ней, выпьем?

Я второй раз в этот день, по неизвестной мне еще причине, отказался от выпивки и не пошел. А они вдвоем с моим однокашником Женькой отправились…

Минут через пятнадцать дежурная нам говорит:

– У вас есть 20 минут, успеете проскочить!

Мы сразу поставили дрезину и поехали. Ребят ждать не стали. Чего там осталось, дойдут или на попутном товарняке доберутся. Мы были спокойны насчет наших отставших товарищей.

Вечером пошел на танцы, а потом в кафе… Вернулся в общагу – товарища не было. Ну нет и нет, может, там остался или к девушке знакомой сразу направился… А вот наутро, ближе к полудню, я уже забеспокоился, пошел к тому 30-летнему парню узнать, вернулся ли он.

Встретила его жена, говорит: пришел поздно ночью, пьяный, весь промокший, сейчас отсыпается.

– Один пришел?

– Один.

Потом я еще раз к нему заглянул, когда он уже выспался. Спрашиваю: где мой товарищ?

Тот мнется: не знаю, ушел раньше меня…

На второй день я заявил в милицию.

Потом, когда уже служил в армии, кто-то из общих приятелей мне написал, что получен официальный ответ. Из показаний того парня выходило, что он с моим товарищем шли по мосту, Женька якобы поскользнулся и упал с высоты 20 метров в реку, по которой сплавляли лес. Если человек попадал туда, бревна расходились, потом над ним смыкались в несколько слоев. Даже сильному и трезвому человеку выбраться из-под них было нереально.

Думаю, скорее всего, они поссорились спьяну, и тот Женьку столкнул с моста… Вообще, какие каждого из нас подстерегают опасности в жизни, особенно в молодости, когда тормоза еще не включаются!.. Но вот вопрос: почему мне не захотелось тогда выпивать? Казалось бы, «употребляли» каждый вечер. А тут повод такой – закончена большая работа, нас ждет хорошая зарплата. Почему бы не расслабиться? Выпить тогда мы могли много…

И главное, абсолютно нетипично для меня – чтобы вся компания выпивала, а я сидел в стороне. Ну почему?.. Просто какой-то внутренний голос шепнул: а вот сейчас не надо. Такое со мной случалось не раз!

Перед призывом в армию мне удалось вырваться домой на несколько суток, побыл среди родных, попрощался. Мама расстроилась – как же никто тебя не проводит?

Проводы в армию у нас в поселке были мероприятием уровня свадьбы. Собиралось человек 30–40 минимум. Главные лица – родители, девушка, друзья. За общим столом сидят, пьют, гуляют. А в 5 утра на площадь поселка приходят с провожающими все призывники, садятся в автобусы и отбывают в райцентр.

После возвращения в Сосногорск мне было предписано повесткой явиться на сборный пункт. Вечером мы с товарищами по общежитию накупили спирта, закусок и устроили проводы. Выпили изрядно, а в пять часов зазвенел будильник – я проснулся, попил воды и взял рюкзак, товарищи все спали. Будить их не стал, написал записку: «Прощайте! Я пошел в армию!» И вышел на темную заснеженную улицу.

Автобус доставил новобранцев в Ухту… Стоим мы на вокзале: елки-палки, у всех – родители, друзья, поют песни… А я один. Вот и решил заполнить эту пустоту стихотворением:

 
Я запомню на тысячу дней
То, как в армию нас провожали,
Песни, музыка, плач матерей
На наполненном дымом вокзале.
И в минуты прощальные эти,
Когда было пора уезжать,
Захотелось в толпе мне заметить
Мою милую добрую мать.
Подойти к ней, принять наставленья,
Как служить этот долгий срок,
И услышать вздох сожаленья
И два слова: «Иди, сынок!»
Так стоял я, куря сигарету,
Погружаясь все больше в грусть,
А потом вдруг: «Да что же я это,
Будто больше домой не вернусь?
Будто больше меня уж не радуют
Перепутья дальних дорог,
Будто больше уже мне не складывать
На вокзале таких вот строк…
Нет, неправда! – я вскину на плечи
Своей жизни двадцатый год,
И пусть будут новые встречи,
Ну а грусть уж пускай подождет!
И пусть тронется поезд скорей,
Увезет меня в новые дали,
Вспоминать буду тысячи дней
О наполненном дымом вокзале.
 

По прибытии на сборный пункт в городок Княжпогост начали нас рассортировывать. Полковник, начальник пункта, прочитав мою анкету, сказал, что такие специалисты им нужны, и он оставит меня служить в Сыктывкаре.

Помещение сборного пункта не было приспособлено для долгого проживания. Несколькими рядами расположились деревянные нары в три яруса. На них мы коротали время днем и, не раздеваясь, пытались уснуть ночью. На следующие сутки моих земляков распределили по войсковым частям и они отбыли к местам службы в разные регионы нашей необъятной Родины. А я остался… Кормили нас скудно, какой-то баландой, и то надо было по 30-градусному морозу ходить в столовую. У кого были деньги, тот мог купить что-то из провизии в буфете. Вечером всех выстраивали на плацу и делали перекличку. Пока несколько сотен фамилий перечислят, все дрожат от холода.

Ежедневно приезжали новые партии призывников, снабженные заботливыми родителями всяческой снедью. У меня же не было ни денег, ни еды. На третьи сутки изрядно проголодался, пришлось приспосабливаться. Как только вваливалась толпа новобранцев, многие навеселе, я подходил к ним, спрашивал, откуда они, те отвечали: «Из Печоры». – «О! Земляки!» – радостно восклицал я, присаживаясь в их круг. Мне наливали водки, давали бутерброд, и веселье продолжалось. На следующие сутки печорские уезжали, их место занимали призывники из другого района. И все повторялось. Я кричал: «Земляки!» И меня кое-чем угощали… Так прошло пять суток.

В конце концов, не вытерпел – пошел к этому полковнику, спросил, не забыл ли он про меня.

Тот ответил:

– Жди.

Но стоявший рядом с ним майор, приехавший набирать команду в свою часть, спросил:

– А кто ты?

Я ответил.

– Есть специальность?

– Техникум радиосвязи.

– О! Как раз у меня одного не хватает. Давайте его мне, а то я который день выехать от вас не могу! – предложил майор полковнику.

– Да забирай! – тот в сердцах махнул рукой.

Так я оказался военнослужащим воинской части ПВО.

Майор во время пути на все наши вопросы, где эта часть, отвечал уклончиво:

– Приедете, узнаете.

Через пятеро суток мы узнали наконец, что будем служить в Казахстане, в поселке Чаган, в 80 километрах от Семипалатинска.

Служба началась с лазарета, где я проболел две недели дизентерией. Видимо, подхватил инфекцию в казарме или по пути… А потерпи еще дня два-три, служил бы в Сыктывкаре, и моя армейская судьба сложилась бы совсем иначе. Один мой московский приятель проходил там службу. Очень был доволен. Несколько раз ездил в отпуск. Отличные условия, питание. И вообще всё у него сложилось замечательно.

Тут интуиция меня подвела. А может, временно – от недосыпания и голодухи – перестал воспринимать сигналы свыше.

Это был 1968 год, соответственно, служил я до 1970-го. Прежнее житье-бытье в Сосногорске и в тайге среди бывших зэков мне показалось в армии цветочками. Дедовщина в нашей части была в полной мере бесчеловечна. Физические нагрузки – часто на пределе выживания. Издевательства и унижения, которые терпели молодые от старослужащих, особенно первые полгода. Сплошные наряды без сна и отдыха… И пожаловаться некому! Тупые полуграмотные «деды», кто из Узбекистана, кто из дальневосточного Приморья. «Ах, ты москвич?! Что, молодой? Служба медом показалась? Получай!»

Тяжело было не только физически. Марш-броски в полной выкладке, шизофренически усложненная уборка казарм и территорий, пытка недосыпанием – всё это было как раз не особенно страшно, я – спортивный, закаленный. Тяжело главным образом было морально.

Началось всё с комсомольского собрания в ленинской комнате. Сержант-комсорг предложил исключить из комсомола какого-то рядового. За незначительный проступок. Поставил на голосование. А я сказал, что по уставу так не положено. Мы не имеем права его исключать, можем только подать бумагу в вышестоящую комсомольскую инстанцию… В результате я оказался на несколько месяцев постоянным уборщиком. Утром убирал казарму, вечером, когда все ложились спать, мыл пол и чистил два больших чугунных унитаза (мы их называли «телевизорами»), закрепленные сержантом-комсоргом за мной на постоянной основе. Я не просто мыл их тряпкой, а чистил кирпичиком и иногда даже (когда сержанта не устраивала чистота) скреб лезвием бритвы.

Рядовой Малышев – дежурный по связи. 1969

Часа в два ночи уборка заканчивалась. Потом работу принимал дежурный сержант. Как-то сделали мы, получившие наряд, всё побыстрее, он пришел, посмотрел на часы и говорит:

– Ага. Сейчас полвторого ночи. А я меняюсь в два. Налейте-ка ведро воды.

Мы подали ему ведро, и он выплеснул его во весь коридор.

– Сейчас все подотрете, и в два часа пойдем спать.

Через несколько месяцев я уже отлично знал, как вести себя в армии. Например, в такой ситуации: надо пройти через плац, который чистит от снега другая рота. И вдруг ее командир, капитан, подзывает и говорит:

– Рядовой, вы куда следуете? Чем сейчас заняты?

В первый раз доложил:

– Закончил дежурство, отдыхаю.

Он тут же приказал:

– Взять лопату и чистить снег вместе с моим подразделением!

После этого, когда я проходил через плац, заранее заготавливал ответ:

– По приказу майора такого-то следую для выполнения того-то.

(Это если меня останавливал капитан. А если майор, я ссылался на приказ подполковника.)

Офицеру оставалось меня только отпустить:

– Ну хрен с тобой, следуй.

Надо отметить, что даже по истечении полугода у нас увольнительных практически не было. Наша воинская часть размещалась в военном городке, где проживали офицеры из других частей. Как-то я узнал, что в городке есть вечерняя средняя школа… И написал замполиту, подполковнику, что хочу получить среднее образование. Приложил к заявлению только аттестат об окончании восьмилетки, утаив диплом техникума. Замполит похвалил меня и потом не раз ставил в пример всем «недоучкам».

Мне разрешили два вечера в неделю выходить в городок для посещения вечерней школы. Большинство учащихся в нашем классе составляли жены молодых офицеров с разных концов нашей страны. В общем, эти занятия были приятной отдушиной. Возвращался я в казарму уже часов к 12 ночи. Через год прошел программу всех классов и сдал экзамены. Мне выписали аттестат об окончании вечерней школы-десятилетки. Причем на русском и казахском языках.

На торжественное вручение аттестата я решил переодеться втихаря в гражданку, чтобы не выделяться от других выпускников. Там рядом был лесочек – я вошел в него военным, а вышел гражданским лицом. Не знал только, что на вручении будет играть оркестр из нашей части. И вот – объявляют меня, выхожу в гражданке, музыканты начинают играть, узнают меня – их глаза округляются от изумления. Надо отдать им должное, не выдали. Моя вольность сошла мне с рук.

Что еще запомнилось? Когда должно было приезжать начальство из дивизии, всегда наводился невероятный порядок. И это не басня, что в армии траву красят. Мы у проходной из пульверизатора красили траву зеленой краской.

Вспоминается еще одна история. Регулярно, примерно раз в месяц, командир нашей части, полковник, и его свита из 15 офицеров ходили по казармам. Проверяли всё, вплоть до содержания тумбочек. Это мероприятие между нами называлось «шмон»… После казарм шли проверять кабины – места несения боевого дежурства.

На большом песчаном холме стояла кабина-высотомер с антеннами, которые за 300–400 километров обнаруживали самолеты. Холм был снизу обнесен сплошным заборчиком из полуметровых досок, чтобы песок не ссыпался.

Солдаты в этом заборчике сделали неприметную дверь – просто несколько досок на петли повесили. А в песке выкопали достаточно большое помещение (примерно 3 на 3 метра). Уютная получилась «комнатка», ее даже меблировали, поставили стол, кровать с матрасом, табуретки… Как назло, когда пошла комиссия, кто-то забыл запереть на крючок калитку – и она приоткрылась…

С боевым товарищем в патруле

Полковник говорит:

– Капитан Шпуров! – (Это был толстый дядька, отлично его помню.) – Проверить – что там!

Тот протискивается в эту дыру, что-то там шерудит, а потом выглядывает, причем виден только его бюст, с приставленной к фуражке рукой.

– Разрешите доложить, товарищ полковник! Обнаружен станок для любви!

(В действительности он сказал точнее, но совершенно нецензурно.)

– А также посуда, тарелки, бутылки! – продолжил докладывать Шпуров.

Начальник штаба, подполковник Смелянский, наклонился – сам начал внимательно изучать пространство от дверцы до колючей проволоки.

– Так-так-так… О! Женские следы!

Промерил расстояние от следа до второго следа кулаком – и воскликнул:

– Ничего себе жопа! Двенадцать кулаков!

Командир части застыл в изумлении…

Так что порою в нашей части выдавались и веселые деньки.

Ближе к концу службы я взял «дембельский аккорд» (всегда тот, кто хочет демобилизоваться пораньше, должен сделать какую-то работу. Как закончишь, так и отпустят на волю). Начальник штаба мне сказал:

– Знаете, в Сибирском округе случилось происшествие – без вести пропал караульный, когда ходил по своему маршруту. Вышел строгий приказ – всемерно усилить контроль за караулами.

Поэтому начальник штаба начертил мне такую схему: по маршруту караульного расставляются столбы на определенном расстоянии друг от друга, на них размещаются тумблеры (на гражданском языке – выключатели). Доходит караульный до столба – включает тумблер. До следующего дойдет – включит другой. А в караульном помещении, по идее начальника штаба, на щите размещены лампочки, выкрашенные в разные цвета. Дежурный сержант смотрит: если они по очереди загораются, значит, караульный не похищен, несет службу как положено.