Читать книгу: «Анна Каренина. Вариант ХХІ века»

Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому

что любовь покрывает множество грехов

Апостол Петр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастна семья, несчастна по-своему. Все смешалось в доме Облонских. А началось с того, что однажды за завтраком Долли сказала мужу, что хорошо бы найти няню для детей. У нее уже не хватает сил следить за потомством, заниматься домом, так как в последнее время стало подводить здоровье. Врачи рекомендует больше отдыхать и меньше заниматься делами. А еще лучше отправиться подлечиться на курорт.

Степан Облонский или как звали его друзья Стива, при упоминании о курорте аж закряхтел. Он сразу же подумал, что если отправить жену на курорт, а она поедет только за границу в престижное место, придется выложить значительную часть средств, которые у них есть, а с этим совсем не густо. Это означает отказ от немалого числа житейских радостей. А жизнь и так не сладкая, с деньгами туго. И где их взять, пока неизвестно. А вот на счет няни… Стива задумался. Конечно, это тоже весьма недешевое удовольствие, но Долли права, ей нужна помощница. В свое время они как-то не очень думали, как управиться со всей этой оравой, делая детей. Уж слишком были захвачены самим процессом. Вообще-то он был не то, что против, но ему вполне бы хватило и одного ребенка. Но вот Долли приспичило иметь большое потомство; едва они поженились, как она заявила ему, что желает иметь многодетную семью. Стива тогда подумал, что это блажь с возрастом у нее пройдет. А вот нет, как-то незаметно появился целый выводок.

Конечно же, детей он любил. Но сильного желания заниматься ими не испытывал. И свалил всю заботу о них на жену. Сначала Долли хотела работать, но тогда ему бы пришлось часть труда по воспитанию своих чад взять на себя. Но это означало отказаться от многих приятных забав, и он убедил супругу оставить службу и посвятить всю себя потомству. Но вскоре почувствовал, что эта мера имела и обратные стороны, денег в семье стало меньше. Иногда не хватало на самое необходимое. А отказывать себе в чем-то он не привык. Но теперь ему придется пойти на некоторое самоограничение, со вдохом подумал он. Долли слишком устает, ей нужен щадящей режим. Но как сделать так, чтобы и няню нанять и чтобы себя в расходах урезать как можно меньше?

Мысль пришла к нему внезапно, он вдруг вспомнил, как один из его знакомых говорил ему, что не может нарадоваться на нанятую им няню для своих двух отпрысков. Платит он ей не так уж и много, а работает она добросовестно. А все потому, что эта няня – филиппинка. Их там специально готовят к такой работе, учат, как надо вести себя в иностранных семьях. Не случайно, что домработницы из Филиппин пользуются популярностью и в Соединенных Штатах, и Европе. В таком случае, почему бы ему не воспользоваться их услугами?

Тогда о своей идее он не стал рассказывать жене – мало ли как она отнесется к такой экзотической прислуге. Решил поставить ее перед свершившимся фактом. А сам занялся поиском няни.

Дело оказалось совсем не сложным, по Интернету нашел рекрутинговое бюро, которое поставляло такой персонал. По телефону договорился о встрече и поехал туда, рассказал о своих требованиях к прислуге. Ему обещали позвонить. И через два дня выполнили обещание.

Стиве представили их будущую няню. Звали ее вполне цивилизовано – Мария Облена. Маленького роста, но хорошо сложенная, с соблазнительной грудью под белоснежно чистой кофточкой, с завязанным сзади хвостом из черных волос. По-русски она говорила очень плохо, немного умела еще по-английски, на этой смеси языков они и стали объясняться.

К своему удивлению уже через десять минут Стива возжелал ее. Он даже удивился возникшему желанию. Но потом подумал и понял, что оно по-своему закономерно; восточных женщин у него еще не было. А они говорят очень страстные, ни чета соотечественницам.

Долли такому выбору мужа удивилась, но когда узнала, сколько придется ей платить, больше не стала возражать. Экономия и при том значительная была очевидна.

Филиппинка понравилась всем: и взрослым, и детям. Она была вежливая, аккуратная, чистоплотная, исполнительная, ела, что ей давали, никогда не капризничала. Конечно, было не просто изъясняться, но, в конце концов, всякий раз стороны как-то понимали друг друга. Стива даже однажды разговорился с ней. Из их беседы он понял, что она не замужем и не была замужем. А заработанные деньги переводит родителям, так как у нее в семье еще пятеро братьев и сестер. У него сразу родилась мысль, что с помощью небольших подарков, денежных подношений сумеет завоевать ее благосклонность. К тому же ему показалось, что она с женским интересом смотрела на его статную высокую фигуру. Стоит ли этому удивляться, она хоть и филиппинка, но все же женщина. А значит, без мужчины ей тоже несладко, особенно при ее темпераменте. На счет этого Стива заранее почитал в Интернете, после чего его желание попробовать на зуб этот заморский фрукт только возросло.

Приступ филиппинской твердыни продолжался два месяца. Он бы завершился быстрей, но девушка может, и хотела, но явно боялась уступить хозяину. То ли смущалась, то ли не желала рисковать своим положением. Но все же однажды он проявил настойчивость, и она сдалась.

К разочарованию Стивы секс с ней мало отличался от секса с другими женщинами, какой-то особенной филиппинской страстью она его не попотчевала. Зато было очень удобно, не надо было никуда бежать, тратиться на дорогущие гостиницы.

Это-то его и подвело. Он утратил бдительность, Однажды Долли вернулась раньше, чем обещала. Это был момент самого разгара секса, и ни он, ни она не слышали, как хлопнула дверь. Долли вошла в комнату няни, чтобы отдать ей распоряжение, и застала красноречивую сцену. С громким криком она выбежала из нее.

II

Стива сидел в своем кабинете, не решаясь показать из него даже носа. Его смущению не было предела, он просто не знал, куда себя девать. То вскакивал с кресла, намереваясь куда-то идти, то снова садился в него. Никогда он еще не был в подобной ситуации. Что же теперь будет? Развод? Но это так хлопотно, придется делить имущество, и в первую очередь их пятикомнатную квартиру. Но что же в таком случае достанется ему, учитывая, что все дети останутся с матерью? В лучшем случае однокомнатная хибара, а то еще хуже – всего лишь комната. От этой ужасной мысли Стиве стало так нехорошо, что он застонал.

И как он мог так опростоволоситься, через какое-то время снова побежала, как ток по проводам, горестная мысль? Сколько изменял жене – и все сходило с рук. А тут решил полакомиться экзотическим блюдом, а заодно и малость сэкономить – и попался, как мальчишка, застигнутый за некрасивым деянием. И теперь он во всем виноват. А, собственно, в чем? Он, здоровый, сильный мужчина, которому постоянно нужны женщины, в противном случае длительное воздержание приводит у него к развитию депрессии. Конечно, есть жена, но чего скрывать, он давно не питает к ней каких-то страстных чувств. Частые роды не самым лучшим образом сказались на ее фигуре. И ложиться с ней в постель – далеко не самое большое удовольствие в жизни. Да и вообще, это был брак скорее по расчету, чем по любви. Да они неплохо ладили, но ведь этого мало. В жизни должна присутствовать страсть, без нее все становится пресным и не вкусным, как не досоленный суп. А он не может питаться только такой пищей. Чтобы чувствовать, что он живет полноценно, ему постоянно требуется хорошая приправа.

Оно-то все это так, да вот что делать дальше? Попробовать пойти к Долли и объясниться. Ему точно было известно, что она догадывается об его шашнях на стороне. Но до сих пор у нее не было доказательств, и она либо мирилась с этим, либо гнала от себя, словно назойливую кошку, такие мысли. Что, если подумать, по большому счету одно и то же. Но теперь уже все ясно, его застукали с этой филиппиночкой прямо на месте преступления.

На минуту у него возникла мысль о том, а что будет с няней? Но она, как появилась, так и исчезла, в крайнем случае, найдет для работы другую семью. Что будет с ним, вот в чем вопрос?

Внезапно раздался звонок мобильного телефона. Кто это еще столь не вовремя поморщился он? Стива достал из кармана аппарат и почувствовал облегчение. Звонила сестра. И как же он сразу не подумал о ней. Если есть в мире человек, который может разрешить эту ситуацию, так это только она.

Они говорили минут десять. Не вдаваясь в подробности, Стива рассказал ей о том, что произошло. Анна выразила ему сочувствие и сказала, чтобы он не отчаивался, все можно еще уладить и обещала завтра приехать.

Стиве сразу полегчало, он всегда чувствовал успокоение, когда удавалось переложить решение своих проблем на чужие плечи.

Однако сразу же возникла другая проблема. Близился вечер, а значит, скоро предстояло отойти ко сну. Но где ему спать? В их спальне? Но там заперлась жена. И вряд ли она его пустит на супружеское ложе. Выходит, придется провести ночь в своем кабинете.

Он оглядел небольшую комнату. Ему стало грустно. Здесь стоял лишь диван, но он был короткий и узкий, явно не предназначенный для его длинного дородного тела. Предстоит не ночь, а сплошное мучение. А он так любит хорошо высыпаться на их мягкой широкой кровати. Пойти что ли покаяться, упасть на колени, слезно молить прощение? Нет, этот номер не пройдет, он знает жену, она так быстро не сдастся. Придется ждать приезда Анны, Долли ее и любит и уважает, она прислушается к ее аргументам. А ему ничего не остается делать, как попробовать поспать на узком и неудобном диване. В конце концов, должен же он понести хоть какое-то наказание за свой поступок.

III

Как ни странно, но утром Стива проснулся в хорошем состоянии духа. Хотя диван был и неудобный, но здоровый организм не обратил внимания на такую мелочь и вполне нормально выспался. Стива занялся своим туалетом, не встретив никого, прошел в ванную, умылся, затем оттуда прямой дорогой направился на кухню. Там он заправился кофеем и бутербродами и удалился в свое убежище.

Работа позволяла ему в значительной части трудиться дома, он достал из портфеля бумаги и стал их изучать. Но через какое-то время отложил их в сторону и задумался. Стива возглавлял юридический департамент мэрии Санкт-Петербурга. А там протекало острое политическое соперничество между различными кланами и группами, исповедующими подчас противоположные взгляды. Зачастую его приглашали в один из этих лагерей. Конечно, с точки зрения занимаемого положения, у Облонского оно было достаточно скромным. И все же и он имел некоторый вес, к его голосу прислушивались кое-какие начальники. А потому приходилось всякий раз выбирать, на чью сторону встать.

Надо прямо сказать, задача была не из легких. Во-первых, постоянно менялись руководители. И каждый из них гнул свою линию, иногда полностью отрицающую линию своего предшественника. И не то, что у Стивы не было своих политических предпочтений, но зачастую приходилось их засовывать куда подальше и следовать начальственному предначертанию. Это не то чтобы его угнетало, к этому он давно привык и смирился, но оставляло в душе неприятный след от необходимости проявлять двоедушие. По своим воззрениям он склонялся к либеральному лагерю, и идеи и их носители вызывали у него симпатию. Либералы выступали за максимальную свободу, невмешательство в дела личности, провозглашали примат индивидуума над государством. Все это находило в душе Стивы живой отклик, ему с молодых лет хотелось иметь такой образ жизни – ничем и никем не ограничивающий волю, когда единственным побудительным мотивом его действий являлись его желания и потребности.

В реальности же все было ровным счетом наоборот, ему приходилось смирять свои желания и потребности в силу необходимости. Суровая действительность диктовала свои правила, которым он вынужден был подчиняться. Разумеется, в этих правилах он старался найти промежутки для жизни приятной и свободной, но это все же было не то, это были лишь отдельные моменты на общем фоне серого существования, постоянной борьбе за хлеб насущный. Нет, не о таком он мечтал, ему хотелось совсем другого. Но для этого требовались деньги и еще раз деньги. А их катастрофически не доставало.

Стива вдруг вспомнил, что они с Долли хотели продать часть своей земли. У Долли была дача в 50 соток, подаренная ей родителями на свадьбу, в очень прекрасном, а потому престижном месте. И он сильно надеялся на эти деньги. Они позволяли хотя бы некоторое время пожить более вольготно. Но теперь в связи с тем, что случилось, эта продажа может и не состояться. Да, неприятно, он давно мечтал купить новую машину. Та, на которой он ездит, и не новая и устаревшей модели. А сейчас есть такие замечательные автомобили, у него слюнки текут, когда он их видит, но и об этом придется забыть.

Стива услышал за дверью голоса детей, старшей дочери Тани и младшего сына Гришы. Они громко ссорились. Когда ими занималась Мария Облена, такие крики не раздавались. Впервые за утро он вспомнил о филиппинке. Интересно, она еще в доме или Долли уже ее прогнала? Впрочем, это был не тот вопрос, который его мучил более всего.

Стива решил выйти из кабинета. И сразу же Таня, его любимица повисла у него на плечах. Он поцеловал девочку, но без обычной теплоты; ему было сейчас не до нежностей.

Он поставил ее на пол.

– Что мама? Встала? – спросил он.

– Мама встала. И прогнала Марию, – доложила дочь. – А мы так ее любили.

– Так, получилось, – пробормотал Стива. – Не расстраивайтесь.

– Мы будем скучать о ней, – добавил свою лепту Гриша.

– Не стоит, – проговорил Стива. – Она все равно уже не вернется. Лучше ведите себя так, чтобы не огорчать маму. Теперь все заботы о вас снова на ней.

Таня внимательно посмотрела на папу. Она догадывалась, что между родителями что-то случилось. И с этим как-то связан уход няни.

Стива понимал, что откладывать разговор с женой больше нельзя. Скоро ему отправляться на службу. А надо предупредить ее о приезде Анны. Он бы, конечно, предпочел какое-то время не видеть супругу. Она бы немного остыла, глядишь, все дальнейшее протекало бы не в столь острой форме. Но, увы, выбора у него нет. Придется идти.

IV

Погрузившись в оцепенение, Долли сидела перед раскрытым чемоданом. Его пасть зияла перед ней ненасытной пустотой и жаждала немедленного заполнения. На дне валялось несколько ее кофточек, которые она сгребла с полки шкафа и в приступе ярости, не глядя, бросила туда. Вместе с вещами в том же направлении полетела шкатулка с драгоценностями, которые Долли имела обыкновение хранить в шкафу, между аккуратными стопками тщательно наглаженного белья. Сегодня она даже не заметила эту вещицу, когда ее рука схватила первые попавшиеся вещи и швырнула их в чемодан. Туда же незамедлительно полетела шкатулка, случайно задетая Долли, она упала на пол с громким стуком. От удара крышка ее распахнулась, и все драгоценности вывалились на пол. Одно кольцо покатилось под диван, и Долли вынуждена была доставать его. Когда она, наконец, нашла его и поднялась с колен, держа в руках свою добычу, то с омерзением заметила, что сжимает в руках свое обручальное кольцо. Долли не носила его каждый день, оно мешало ей заниматься детьми и хозяйством, а доставала его только по торжественным случаям. Золотое кольцо, с одним маленьким бриллиантиком, надетым Стивой ей на палец в день их бракосочетания, было зримым напоминанием ее неудавшегося брака.

Долли живо вспомнила это событие девятилетней давности. Тогда ей казалось, что счастливей ее нет и не будет в целом свете. И что теперь? Ее уютный маленький мирок, тщательно выстраиваемый ею с того памятного дня, рухнул, погиб в одночасье. Хотя, нет, надо честно признаться себе самой, что не в одну минуту обрушилось ее счастье. Долли тяжело опустилась на стул и задумалась, вспоминая годы семейной жизни со Стивой. Его частые задержки после работы, отлучки из дома по выходным, возникавшие каждый раз по воле неких загадочных и неотложных обстоятельств, которыми объяснял Стива свое отсутствие. Иногда он и вовсе не приходил ночевать. Возвращался домой под утро. Винился, глядя на Долли честными глазами, говорил, что засиделся на работе до самой ночи и не заметил, что уже полчаса, как мосты развели. Вот и приходилось ему, как последней сиротинушке, свернуться калачиком на диванчике в своей приемной и прикорнуть кое-как до утра. Долли верила ему на слово и даже не спрашивала, отчего он не позвонил ей и не предупредил, что не приедет. Время от времени на нее накатывались какие-то неясные предчувствия и смутные подозрения, что все на самом деле обстоит не так, как объясняет супруг. Но усилием воли она гнала от себя эти тревожные мысли, смущавшие ее покой. Ей настолько хорошо было в ее теплом и уютном мире семьи, что она не хотела знать ничего большего, чем видели ее глаза.

Поглощенная воспоминаниям, Долли не заметила, как машинально надела кольцо на палец. Разве она не любила мужа, терзала Долли себя вопросами. Пять детей ему родила. Другой мужчина носил бы ее на руках за такое самоотверженное материнство. А этот… За что ей выпало такое испытание?

Долли уловила звук шагов в коридоре и узнала походку Стивы. Дверь тут же распахнулась, и ее муж собственной персоной предстал перед ней на пороге. Долли мельком взглянула на него и отвернулась. Ее рот сжался в тонкую едва заметную нить, а в напряженном взгляде и закаменевших скулах читалось такое презрение, что даже Стива, заранее готовившийся к объяснению с женой, почувствовал себя не в своей тарелке. Только сейчас он вдруг явно осознал тяжесть своей вины перед Долли, казавшуюся ему до этого не столь уж и значительной.

Ведь все мужчины поступают подобным образом. А мудрость женщины должна состоять в том, чтобы не создавать из этого трагедию, принять случившееся, как данность и простить. Не в этом ли сила и величие женского предназначения! Что-то подобное он хотел сказать Долли, когда направлялся в ее комнату. Но все заранее заготовленные слова застряли у него в горле, когда он увидел жену, с видом обличающего прокурора восседавшую на стуле посреди комнаты рядом с открытым чемоданом. Стива почувствовал в этот момент себя чуть ли не изменником родины.

– Я виноват, виноват перед тобою, – проговорил он заплетающимся языком, с ужасом понимая, что сейчас боится своей жены. Это чувство было новым, никогда доселе им не испытанным и от этого казавшимся еще страшнее, чем было на самом деле.

Долли не отвечала. Она лишь сильнее сжала губы, сделавшиеся теперь совсем невидимыми, и окаменела еще больше. Теперь не только от лица, но и от всего тела ее веяло таким вселенским холодом и отчуждением, что для Стивы эта ситуация становилось совсем невыносимой. Было бы лучше, если бы она набросилась на него, исцарапала щеки, вырвала клок волос или еще что-нибудь в этом роде… А впрочем, лучше обойтись без подобных эксцессов. Стива инстинктивно прикрыл руками ту часть тела, от которой и проистекал весь этот казус.

– Прости меня, – Стива осторожно кашлянул, с напряжением ожидая реакции Долли.

– Простить!!! – Она медленно повернула голову в его сторону и посмотрела на него холодно и одновременно гадливо, как на какого-то мерзкого слизняка. Но в туже секунду губы ее сморщились, мускул на правой щеке дернулся, и она вдруг ожила, утратившая в один момент всю свою холодность. – Вон, пошел вон отсюда, – прошипела она, задыхаясь.

Долли душили слезы, и она держалась из последних сил, только бы не разрыдаться у мужа на глазах. Она не хотела показывать перед ним свою слабость, не хотела, чтобы он знал, видел ее страдания. Как бы она желала сейчас быть равнодушной и спокойной, как будто ровным счетом ничего не случилось, как будто для нее его измена сущая безделица.

– Неужели девять лет совместной жизни ничего не значат для тебя. – Стива видел, как Долли мучается, и ему вдруг стало жалко ее. Он подумал, что неплохо бы сказать, что любит ее, но не осмелился и вместо признания в любви произнес проникновенно: – Долли, поверь, все мои настоящие и искренние чувства принадлежат только тебе.

– Мне!? – истерично выкрикнула Долли. – А ей… что принадлежит ей… Твое тело?

– Ну, зачем ты о ней, – поморщился Стива, – это просто случайность, фантом, минута слабости. Всего одна минута, Долли. А тебе и детям принадлежит вся моя жизнь. Так стоит ли…

– Ты вспомнил о детях! – глаза Долли полыхнули ненавистью, – забудь о детях, у тебя нет больше детей, у тебя никого нет. И меня – тоже.

– Но позволь, ты не можешь вот так распоряжаться детьми, – дрогнувшим голосом произнес Стива.

– Я все могу, потому что я мать. А ты прелюбодей и развратник и тебе нельзя доверить детей. Я ставлю тебя в известность, что забираю их и уезжаю к матери, а ты можешь жить тут со своей потаскухой сколько угодно и делать свои мерзости хоть с утра до ночи. – Долли отвернулась к шкафу и продолжила демонстративно доставать оттуда вещи и складывать их в чемодан.

– Но это не возможно, – растерялся Стива.

– Отчего же. – Голос Долли окреп и зазвучал даже немного весело. Ей нравилось видеть, что он растерян и лишен привычной уверенности.

– Сегодня Анна приезжает, – сообщил Стива.

– Ну и что, примешь ее вместе с этой Обленой.

– Не говори глупостей, Анна едет, чтобы повидаться с тобой.

– Я не собираюсь встречаться с твоими родственниками и вообще я подаю на развод. – Долли повернулась к мужу и с вызовом посмотрела на него.

– Как на развод, зачем развод? – пролепетал Стива. – Это совершенно не возможно. Вдруг он заметил на ее пальце их обручальное кольцо, которое она одевала очень редко. То, что сейчас кольцо находилось на положенном ему месте, внушило Стиве надежду, что не все потеряно. Стива взбодрился и расправил плечи. – Я не позволю тебе просто так взять и уйти, – двинулся он к Долли, – Я не пущу тебя. Ты моя жена и мать моих детей. А еще ты мудрая женщина.

Долли смотрела на его приближение настороженно.

– Нет мужчины без греха, – продолжал свой монолог Стива. – А мудрость женщины должна состоять в том, чтобы не создавать из этого трагедию, принять случившееся, как данность и простить. Вот и кольцо на твоем пальце, как символ прощения, – Стива попытался взять Долли за руку, но она оттолкнула его.

– Не смей дотрагиваться до меня, с ненавистью выдохнула она, и, сорвав кольцо с пальца, швырнула его прямо в лицо Стивы. – Вот тебе мое прощение, выброси его на помойку, пока я сама это не сделала! – с ожесточением крикнула Долли и рванулась к двери, чтобы выбежать из комнаты. Но Стива предпринял неожиданный маневр, он рухнул перед ней на колени и, обхватив ее ноги руками, не позволял ей сделать дальше ни шагу.

– Пусти. – Напрасно Долли пыталась освободить ноги и вырваться из его рук. Стива держал крепко.

– Ну, прости меня, умоляю, – смотрел он на нее снизу вверх жалкими глазами. – Делай со мной, что хочешь, только не прогоняй меня. Я без тебя и детей погибну. Только ты одна мне нужна – и больше никто. И ты без меня не сможешь. Мы одно целое.

Долли перестала вырываться. Она вдруг осознала, что он прав. Она без него ничто и никто. Она не сможет без него жить, есть, спать, дышать. И несмотря ни на что, ее любовь к нему никуда не исчезла. Она по-прежнему живет в ней.

«О это ужасно, – подумала Долли, – как бы я хотела ненавидеть его, но это выше моих сил. Но пока ему об этом знать еще рано».

– Пусти меня и стань с колен, – сказала Долли веско и твердо. – Так и быть. Я встречу сегодня Анну, но потом я соберу вещи и уйду.

– Я знал, что ты мудрая женщина, – Стива вскочил с колен и поспешил ретироваться. За дверью он вздохнул с облегчением.

Кажется, все прошло неплохо и гроза миновала, думал он. Хотя может и не совсем. Но он дает пятьдесят на пятьдесят, что все закончится миром. Эх, жаль поспорить на это не с кем. Можно было бы сорвать неплохой куш за спор, а потом закатиться на выигранные деньги с какой-нибудь красоткой в ресторан.

Стива подошел к зеркалу, достал из кармана расческу, тщательно причесал растрепанные от падения волосы, подмигнул себе весело и отправился на службу. Он не знал, что Долли в эту минуту в щелку двери подсматривает за ним.

– Вот, гад, – зло прошипела она, глядя на его цветущий вид. – Нет, не дождется он моего прощения. Ни за что. Она гордо вскинула голову и проследовала к раскрытому чемодану с твердым намерением завершить задуманное. До приезда Анны, она должна была собрать свои вещи и вещи детей.

V

Все учителя признавали у Облонского хорошие способности, но учиться он никогда не любил. Очень рано его стала привлекать совсем другая жизнь; не то, что он был гулякой и хулиганом, но любил веселые компании и проказы. Рано у него возник и интерес к особам противоположного пола, девочки, а потом и девушки волновали его одним только своим присутствием. Он еще не понимал всю гамму отношений между мужчиной и женщиной, но уже инстинктивно чувствовал, что это станет одной из основных тем, если не главной в его жизни. Впрочем, в неведении он пребывал недолго, знакомые мальчишки по всех деталях ему объяснили, как все это происходит. А для закрепления урока снабдили богатым иллюстративным материалом. Потрясение было огромным, но это потрясение было сладостным, в котором в качестве основного ингредиента входило предвкушение чего-то невероятно заманчивого.

Те же самые мальчишки через некоторое время помогли ему вкусить и запретного плода, свели его с девчонкой из соседнего двора. Она была постарше Степана, но уже многое знала и умела в отличие от него. Он же так волновался, словно от успеха предприятия зависела вся его дальнейшая судьба. Хотя в каком-то смысле может, так оно и было.

Но все прошло достаточно благополучно, Стива получил бесценный опыт, хотя какого-то невиданного наслаждения, о котором так много писалось в прочитанной им литературе, не ощутил. Впрочем, подсознательно юноша догадался, что это только начало, а впереди его ждет еще много хорошего. И вскоре его надежды оправдались, он вступил в связь со взрослой и опытной женщиной, которая и провела его по всем запутанным лабиринтам интимных отношений. После нее он уже, во-первых, почувствовал себя уверенно, настоящим мужчиной, во-вторых, окончательно понял, в чем смысл предстоящей его жизни: в получении бесконечной череды удовольствий. Без них все остальное не имело значения.

Хотя в университете ему было в целом не до учебы, но благодаря способностям он закончил его довольно неплохо. Но вот что делать дальше? Этот вопрос мучил его сильно. Родители Стивы к этому времени уже отправились в мир иной, оставив ему хорошую квартиру и некоторую сумму денег. Но долго прожить на них было невозможно, нужно было делать то, чего он желал менее всего, – искать работу. К тому же на его шее оказалась младшая сестра, которая только поступила на первый курс института. Это была обуза, но такая обуза, от которой невозможно было избавиться. Да и Облонский любил ее хотя бы потому, что не любить ее было невозможно; это было прелестное создание: красивое, жизнерадостное, с живым, подвижным умом, активно отвлекающимся на все новое. Поклонников у нее было море, но она не спешила выказать никому предпочтения. Она словно бы чего-то ждала и не спешила сделать окончательный выбор.

Стиве пришлось запрячь себя, как коня в повозку, в работу на маленьких, слабо оплачиваемых должностях. Найти более престижное место выпускнику университета без протекции не удавалось. Он искал выход, так как после студенческой разгульной вольницы жизнь превратилась в серую и унылую тягомотину. На развлечение денег просто не было, а без них только и остается сидеть дома да смотреть телевизор, который он никогда не любил.

Стива стал лихорадочно искать выход и, как ему показалось, нашел в женитьбе. Еще с тех времен, когда живы были родители, их семья дружила с семейством Щербацких. Его глава был известным когда-то послом а Великобритании, а после завершения дипломатической картеры обрел не менее престижный статус ученого, академика. Достаточно было посетить их дом, чтобы понять, что они не бедствовали. Да и их старшая дочь Дарья, или как называли ее в семье на английский манер Долли, ему нравилась. Приятная, спокойная, неглупая, домашняя, чем не жена. Да и он произвел на нее благоприятное впечатление. Об его веселой студенческой жизни она ничего не ведала, а он благоразумно ей не рассказывал.

Но женитьба далеко не полностью оправдала его надежды, они стали жить лучше, но не настолько, как хотел он. А вскоре родился ребенок – и Стива совсем затосковал. Конечно же, он ей изменял, но его возможности были ограничены; женщины хотели подарков, веселого препровождения, а это требовало денег и еще раз денег.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Их тетушка, которая занимала довольно высокий пост в администрации города, но которая и пальцем не ударила, дабы трудоустроить племянника, вдруг решила проявить инициативу. Но касалась она не его, а Анны. Из Москвы к ним прислали вице-губернатором Алексея Каренина, мужчину не молодого, но холостого. Она решила свести его со своей племянницей. В мэрии был новогодний бал, она привела с собой на него девушку и как бы невзначай познакомила ее с высокопоставленным чиновником. Анна произвела на него сильное впечатление – и дело закрутилось.

Они быстро поженились, а вскоре Каренин пошел на повышение, его перевели в Министерство культуры на должность заместителя министра. Шурина он не забыл, с его подачи Стиву назначили на должность руководителя юридического департамента мэрии. Правда, зарплата оказалась не столь уж и высокой, но все-таки это был шаг в правильном направлении. А вскоре Облонский обнаружил, что в новой должности не так уж и много надо работать, значительную часть дел можно переложить на подчиненных. А самому чувствовать относительную свободу.

Облонский часа два занимался делами, отдавал распоряжения, писал заключения. Затем это занятие ему решительно надоело. Он подумал: чем бы заняться. И тут, как нельзя, кстати, секретарша доложила Стиве, что пришел посетитель. Облонский обрадовался, разговаривать с человеком совсем не то, что работать с документами.

В кабинет вошел Левин. Они были друзьями детства, росли в одном дворе, и хотя были не похожи друг на друга едва ли не по всем параметрам, сблизились. Это ничуть не уменьшило их различие, в дружбе каждый оставался сам по себе. Может, потому что никто не пытался переделать другого под себя, они пронесли это чувство и за пределы их дворовой жизни. И хотя затем судьба сильно разбросала их в разные стороны, это не остудило их отношения. При этом каждый из них по отношению к другому был немного снисходителен, каждый считал себя выше, чем его приятель. Но ни Облонский, ни Левин подобные мысли старались не афишировать. Единственное, что позволял себе Стива, так это некоторую снисходительность городского жителя к деревенскому.

Трансформация Левина из городского жителя в деревенского произошла для Облонского неожиданно. Успешный бизнесмен Левин вдруг бросил свое дело, продал прекрасную квартиру и уехал в село. Некоторое время Стива не верил в происшедшее. И лишь побывав у него в хозяйстве, убедился, что это действительно так. Он даже некоторое время размышлял, как отнестись к этому факту. Но не пришел к окончательному выводу. А потому решил, что не стоит и задумываться на эту тему, жизнь рано или поздно покажет, что это – серьезный поступок или блажь?

– Надолго ли ты к нам? – поинтересовался Стива.

– Да, пока точно не ведаю, – немного помедлил с ответом Левин. – Как обстоятельства сложатся. Мне поговорит с тобой надо.

Стива с некоторой подозрительностью взглянул на него, он чувствовал, что его друг немного темнит.

– Тогда может быть, вместе пообедаем, – предложил он. – Я знаю очень приятное местечко. Тебе непременно понравится.

– Мне нужно съездить по делам.

– Тогда говори сейчас.

– Как поживают Щербацкие? Все ли по-старому?

Стива едва заметно улыбнулся. Вот в чем дело. Он знал, что Левин влюблен в младшую сестру его жены – Кити. Когда-то он познакомил их, и с тех пор Константин думает только о ней.

– Ты, наверное, хочешь видеть Кити. Долли мне как-то говорила, что она часто посещает клуб: «Ночной досуг». Наверное, и сегодня туда пойдет. Можешь там ее увидеть.

– Спасибо, Стива, ты настоящий друг, – улыбнулся Левин. – Рад был тебя повидать. А сейчас, извини, дела.

– Иди, иди. Только не забудь перед отъездом в свою глушь повидать меня.

– Непременно.

Они пожали друг другу руки, Левин энергичными шагами покинул кабинет.

VI

Стива был прав, когда сделал предположение, что Левин хочет видеть Кити. Именно из-за нее, свояченицы Стивы, Левин приехал на сей раз в Питер. Никаких других дел у него здесь не было, да и не могло быть. С некоторых пор, делами Левин стал именовать только самые значимые события своей жизни, а все остальное, что выходило за грань этого смысла, относил к категории блажь и никак иначе. На шкале его жизненных ценностей Кити занимала очень высокое место. Как и когда эта девушка сделалась значимой женщиной его жизни, Левин и сам не помнил. Это случилось исподволь и как-то и незаметно для него самого. Надо сказать, что с того самого момента, как Стива ввел его в семью Щербацких, Левин был очарован всеми женщинами этого семейства. Каждая из трех сестер: Долли, Натали и Кити обладали необычайной привлекательностью. Каждая из них была красива по своему, с присущим только ей одной тем удивительным шармом, который кружил головы мужчинам и делал их покорными рабами в ручках этих удивительных девушек.

Как натура чрезвычайно чувствительная, Левин был сражен настолько красотой сестер, что никак не мог оценить по началу, какая же из них больше всего ему по нраву. Он наверняка отдал бы пальму первенства старшей из них – Долли. Левину по душе пришелся ее тихий и кроткий нрав, который в сочетании с ангельской внешностью был для него высшим образцом истинной женственности. Но, Долли, к великому разочарованию Левина, была на тот момент невестой Стивы. Уже назначена была их свадьба, и Левину пришлось забыть о ней.

Тогда он обратил свой взор на следующую из сестер: Натали. Левин уже был почти влюблен в нее, но так и не успел до конца осознать своих чувств к этой девушке. Она была отдана замуж за состоятельного банкира, который увез молодую жену на постоянное место жительства в Швейцарию. Разочарованному Левину ничего не оставалось, как забыть о сестрах Щербацких. Две из них были не доступны для него, а Кити на тот момент была еще подростком. Но время шло, Кити взрослела. И однажды, в один из своих приездов в Питер, Левин столкнулся с ней, в доме своего старого друга Стивы.

Праздновали Рождество. За праздничным столом собралось все семейство Облонских. На почетном месте восседал хозяин дома Стива, немного располневший, но ничуть не утративший от этого своего прежнего блеска и мужской привлекательности. От него веяло свежестью и здоровьем, он был весел и красноречив. Глядя на него, складывалось впечатление, что Стива вполне счастлив и успешен в жизни.

Долли же, напротив, сильно подурнела и поблекла, по сравнению с теми временами, когда Левин был не на шутку увлечен ею. Она похудела и выглядела усталой. Взгляд ее печальных глаз оживлялся только тогда, когда она обращала свой взор на детей. Левин смотрел на нее, вспоминал, какая, еще совсем недавно, она была красавица, и с грустью констатировал тот факт, что женская красота очень хрупкая и недолговечная вещь, с которой надо обращаться предельно бережно и нежно.

– А что Кити, – поинтересовался Левин, – наверное, уже совсем взрослая стала?

– Да, свояченица у меня расцвела, настоящая красавица, фотомодель, – заулыбался Стива, разливая коньяк по рюмкам. – Доллинька, ты бы пригласила Кити к нам.

– Да она обещала сегодня забежать на минутку, – сообщила Долли, подкладывая очередную порцию салата оливье в тарелку Левина.

– Отчего же только на минутку? – спросил Стива. – Праздник же нынче. Вот и Костя бы с ней с удовольствием пообщался.

– Не может она больше. У нее сегодня вечером самолет. Она в Таиланд летит. – Долли поправила бант на голове у дочери. – Вот хотела зайти, всех поздравить с праздником перед отъездом.

– В Таиланд? – удивился Стива. – Так у нее же сессия.

– А она досрочно сдала сессию и решила слетать в теплые края, погреться на солнышке.

– Надо же, в Таиланд. – Стива покачал головой и повернулся к Левину. – И правильно, надо наслаждаться жизнью пока молода. А то потом пойдут семья, дети. Вот мы с Долли сидим в Питере, как привязанные.

– Ну, ты то, допустим не привязанный, – Долли метнула в мужа колючий взгляд. – А вот я, действительно привязана.

– Зато у нас такие замечательные детки. – Стива чмокнул Долли в щеку. – И у нас с тобой прекрасная семья.

В это время раздался звонок. Стива встал и пошел к двери открывать. У Левина заколотилось сердце. Он как будто почувствовал, что сейчас в его жизни произойдет что-то особенное. Из коридора послышались голоса: Стивы и звонкий, как перелив колокольчика, принадлежавший Кити.

Левин прислушивался к тому, что происходило в передней. Он слышал, как девушка снимает шубку, скидывает сапоги. И через секунду дверь распахнулась и показалась она. Кити. Левин смотрел на нее во все глаза и не узнавал ее. Стива был прав, Кити была необычайно хороша. Ее нельзя было назвать ослепительной красавицей. Но в то же время от ее глаз, от ее лица исходило такое сияние, такой внутренний свет, который заставил сердце Левина биться с удвоенной частотой. Он был сражен ею наповал. Он понял, что влюбился в нее с этой минуты сразу и на всю жизнь. Еще ни одна девушка не вызывали в нем таких эмоций, какие высвободила из глубины его души Кити только одним своим появлением. Левину казалось, что сам ангел сошел с небес в этот пречистый и пресветлый праздник рождества и коснулся своим легким крылом его зачерствевшей души.

Она чистый ангел небесный, а я земной и грубый. Разве я достоин такой девушки, как она? изводил Левин себя сомнениями. В тот день он так и не смог поговорить с Кити. Она поздравила всех с праздником, раздала детям подарки и убежала. Умчалась в неведомые дали, туда, где много света и солнца. Именно там, в этом благодатном крае ее место, думал Левин, страдая от своего несоответствия Кити.

В самом мрачном расположении духа он удалился к себе в деревню и загрузил себя работой по самое горло, чтобы не думать и не изводить себя напрасными мечтами о Кити. Он дал себе зарок, что забудет ее. Такие девушки не для него. Ему надо что-то попроще и поближе к грешной земле. Но мыслям Левина не суждено было сбыться. Кити сама разыскала его в социальных сетях и предложила дружбу. Они стали переписываться. Постепенно они сближались, Кити раскрывала пред ним свой внутренний мир, она как будто что-то почувствовала в тот памятный рождественский день и старалась немного уменьшить свое сияние в общении с ним, представая перед ним вполне земным человеком. И не без результата, со временем Левину она стала казаться не такой уж и небожительницей. И, наконец, настал тот день, когда он вполне ощутил себя достойным такой девушки, как Кити. Не долго думая, пока он не растерял этого ощущения, Левин сорвался с места и приехал в Питер. Намерения у него были самые серьезные. Он решил сделать Кити предложение.

VII

Обычно, посещая северную столицу, Левин останавливался у своего старшего брата по матери Сергея Ивановича Кознышева. Их отношения складывались не просто. И не только потому, что между ними была немалая разница в возрасте, но судьба то разлучала их, то сближала снова. После того, как мать Левина вышла замуж во второй раз, благодаря чему и появился он на свет, ее первый сын предпочел переехать к отцу. И почти не навещал эту для него наполовину чужую семью. Да и Левин мало интересовался им, хотя слышал о нем немало. А дело заключалось в том, что Кознышев с самых ранних лет подавал большие надежды, он не просто хорошо учился, а был всегда первым и блестящим учеником.

В их семье никто не сомневался, что Кознышева ждет большое будущее. И он быстро стал доказывать, что это именно так. У него оказался недюжий литературный дар. Первый же роман принес ему известность, его стали прочить в большие писатели. Левин к тому времени уже превратился в юношу, он прочел произведение брата, но оно не произвело на него впечатления. К тому времени он прочитал уже много книг, и не нашел в этом творении родственника ничего выдающегося. Правда, с этим мнением он не стал ни с кем делиться, а решил, что может быть, в самом деле, чего-то не понял. Но и следующие книги автора не показались ему по-настоящему талантливыми, по его мнению, они были чересчур литературными, в них не хватало искренней живой жизни, его замещали эрудиция и начитанность. Левину же хотелось от текста получить другое ощущение, хотелось подлинных чувств и эмоций, глубоких, поражающих ум мыслей, неожиданных аналогий и метафор. Но ничего такого из этого набора он не находил.

Впрочем, это не мешало ему уважать и ценить брата, в конце концов, на вкус и цвет товарищей нет. Ведь его книги нравились многим, а значит, он вполне достойный писатель, профессионал своего дела.

Они стали изредка встречаться; сначала Кознышев относился к младшему брату довольно снисходительно. Но вскоре он обнаружил в нем вполне достойного полемиста. Их общение приняло насыщенный характер, они спорили на многие темы, крайне редко сходились во мнении, но это не портило их отношения. Они как бы решили, что разногласия разногласиями, а родственные связи важней. И даже иногда делились друг с другом весьма интимными переживаниями. Вот и в этот приезд Левину хотелось поговорить с ним по душам.

Но когда он появился в его квартире, то застал там весьма известного общественного деятеля. Лично Левин был с ним не знаком, но много раз видел его выступления по телевизору, читал его статьи в газетах. Левин знал, что в дом брата тот попал не случайно, так как в последнее время Кознышев активно занялся общественной деятельностью. И на этом поприще так же снискал определенную известность.

Левин пришел как раз в разгар довольно горячей полемики. Кознышев сделал ему знак, чтобы он сел. Левин так и поступил и стал слушать.

– Вот вы все время говорите, дорогой Сергей Иванович, что нам нужна великая страна, что без этого Россия не может быть Россией, – говорил общественный деятель. – Я вовсе не возражаю против величия, я полностью за него. Но меня всегда волнует вопрос: а какой ценой? Если цена чрезмерна, то я отказываюсь от величия. Вспомните историю, да мы были великой державой, но всякий раз это достигалась пролитием обильных рек крови. Такой вариант мне не подходит. Если величие настояно на крови, для меня это не величие, а что-то прямо противоположное.

– А вот тут я с вами решительно не согласен, – возразил Кознышев. – Мне кровь нравится не больше вашего, но уж если она пролита, то надо извлечь из этого максимум. Да, вся наша великая культура во многом оказалась возможной благодаря тому, что кто-то был вынужден жертвовать собой, даже если и не по собственной воле. Но ведь какой результат! И он оправдывает многое. Историю не перепишешь, что было, то было, но ведь это же давало всякий раз импульс для толчка вперед. Разве было бы лучше, если бы мы остановились в развитии?

– Но разве развиваться можно только с помощью крови. Лучшее развитие то, когда она не проливается. Разве не так?

Кознышев улыбнулся и покачал головой.

– Я вовсе не людоед, и ненавижу кровь, как и вы. Но я говорю о том, что история сложилась так, как сложилась. Не будем же мы переписывать ее в угоду нашим представлениям. И я предлагаю ценить в ней достижения, а не ужасы. Про них не стоит забывать, но отдавать предпочтение тому, что двигало нас вперед. Вы и ваши единомышленники постоянно нас упрекают в идеализации прошлого, что мы не желаем знать то плохое, что было в нем. Уверяю вас, я хорошо знаю историю, только отношусь к ней по-другому. От того, что мы постоянно посыпаем голову пеплом, становимся только слабей. А чтобы идти вперед, нам требуется много сил.

– Это опасная позиция, Сергей Иванович, прошлое учит осторожности, а ведь мы снова идем по людским головам. Конечно, нынешнее время с предыдущими эпохами не сравнить, но ведь еще неизвестно, что дальше будет. Если многие будут рассуждать так же, как и вы, что главное цель и результат, а не средство их достижения, мы можем зайти далеко. Желающих проливать кровь и сегодня достаточно. Когда я читаю некоторые высказывания, она стынет у меня в жилах.

– Мало ли кто что пишет сгоряча, человек существо эмоциональное, и зачастую не сдерживает себя. Но это не означает, что он готов быть столь же нетерпимым и в жизни.

– А откуда нам знать, готов он быть нетерпимым или нет? Многие и сами не имеют о том представления. Не зря же сказано в одной книге: сначала было слово. А что будет после того, как оно сказано, предсказать невозможно. Нет, Сергей Иванович, все начинается именно с того, что мы говорим и как думаем. Если оправдываем кровь в прошлом, сумеем оправдать и в настоящем. Вот почему я пришел к вам, ваша статья наделала много шума, немало людей ее одобрили. Вы прекрасно владеете пером, к вам прислушиваются. А если такой человек распространяет публично подобные идеи, это не может не вызывать опасений.

– Я ценю ваш визит, но мне кажется, ваши опасения преувеличены. Я лишь предлагал вспомнить былое величие, чтобы оно нас вдохновляло на новые свершения. И призывал не позволять смешивать наше прошлое с грязью. Желающих отдать его на поругание, увы, предостаточно. И, на мой взгляд, они сильно нам вредят, внушают, особенно молодежи презрение к отечеству.

Общественный деятель печально вздохнул.

– Вижу, нам с вами согласия не достичь. Мы уже спорим целый час, а каждый так и остался на своих позициях. С вашего разрешения я удалюсь, тем более у вас гость, – посмотрел он на Левина.

Левин почувствовал радость, что общественный деятель собирается уходить. Сначала он с интересом слушал обе стороны, но в какой-то момент ему стало скучно. Опять сплошная отвлеченность, они спорят о каких-то вещах, которые не имеют отношение к действительности. Хотя им кажется обратное. А вот поработали бы денек вилами да лопатой в грязи и навозе, по-другому бы заговорили. А ведь так и проговорят страну. Им кажется, что они заняты чем-то необычайно важным, решают судьбу народа, а на самом деле, все это от безделья.

VIII

Левин и Кознышев остались одни.

– Видишь, какие у нас теперь ведутся жаркие дискуссии, – улыбаясь, произнес Кознышев. – Градус общественного настроения быстро идет вверх. Впрочем, в твоей деревне это не чувствуется.

– Да, у нас другие заботы.

Кознышев снова улыбнулся, на этот раз снисходительно.

– У каждого своя жизнь, главное, чтобы не ощущать в ней себя ущербным.

– Пока не ощущаю.

– Вот и прекрасно. А зачем ты в наших краях? По делам или так?

Когда Левин ехал к брату, ему хотелось поведать Сергею о своем намерении жениться, но сейчас почему-то такое желание пропало. После столь глубокомысленного разговора, которому он стал только что свидетелем, говорить на столь прозаичные темы Левину показалось неудобно. Как-нибудь потом.

– Разные возникли нужды. Да и захотелось немного развеяться, – неопределенно ответил Левин.

Кознышев рассеянно кивнул головой, его мысли были заняты явно другим.

– Должен сообщить тебе нечто важное, вчера я получил по электронной почте послание от Николая.

– От Николая? – изумился Левин. – После стольких лет молчания.

– Именно так.

Николай был их средний брат, как и все из их породы подавал большие надежды. У него рано обнаружились математические способности. И все были уверенны, что он пойдет по этой стезе. Поначалу так и было, но где-то к концу учебы что-то вдруг с ним случилось. Он связался с плохой компанией, а потом неожиданно его арестовали. Оказалось, что у него нашли наркотики.

Благодаря связям дело с трудом, но удалось замять. Но вместо благодарности Николай затаил злобу, которую срывал то на родителей, то на братьев, то на учителях. Конец был закономерным, вместо красного диплома, его выгнали с последнего курса. Для Николая это стало поводом для дальнейшего озлобления. А вскоре он заявил, что порывает с семьей и просит его никогда не искать.

Для Левина это был сильный удар, так как в детстве они были дружны. С тех пор он видел его всего пару раз, и эти встречи не принесли никому радости.

– Что же он написал тебе? – спросил Левин.

– Написал, что не хочет нас видеть и просил оставить его в покое.

– Но мы и так его не тревожим. Странно, что он решил напомнить о себе. А не кажется ли тебе, что он это сделал, потому что желает прямо противоположного.

Кознышев кивнул головой.

– Возможно, ты и прав. Почему мне не пришла такая простая мысль?

– Надо бы его повидать, – решительно проговорил Левин.

– Если хочешь, то, конечно. А я, пожалуй, воздержусь. Не могу забыть, как он кричал на нас. Мне кажется, ему уже не поможешь.

– Даже если и так, все равно он наш ближайший родственник.

– В наше время родственные связи имеют мало значения, – пожал плечами Кознышев.

– Мне так не кажется. Впрочем, каждый решает это сам. Кстати, в письме он ненароком указал гостинцу, где остановился. Я не придал этому значению, а теперь понимаю, что ты прав. – Кознышев задумался. – Да, жалко его.

IX

Левин на такси подъехал к клубу, в котором он ожидал увидеть Кити. Еще по дороге он ощутил заметное волнение перед встречей с ней. Кажется, произошло то, чего он боялся больше всего. Он потерял ощущение уверенности, что Кити ответит ему взаимностью. К нему вновь вернулось та робость и чувство своего несоответствия такой девушке, как Кити, которое он почувствовал в доме Облонских, увидев ее в праздник Рождества. Как легко было ему общаться с нею в сети, какой естественной и непринужденной она ему казалась, когда их разделяли тысячи километров. И как все сложно стало вдруг, когда все преграды, отделяющие их друг от друга пали и только дверь клуба, перед которой он сейчас стоял и никак не решался открыть ее, еще мешала приблизиться к ней. Часто в своих мечтах, Левин предавался фантазиям, какой может быть их встреча. То он рисовал себя брутальным мачо, уверенно идущим к своей цели, то нежным и трепетным возлюбленным, заваливающим свою любимую цветами и поцелуями. Но никогда, ни в одной из своих фантазий он и мысли не мог допустить, что будет стоять, вот так, как сейчас, как последний трус и будет бояться сделать последний шаг. Левину захотелось вдруг, чтобы он вошел, а Кити там не оказалось, тогда он может взять отсрочку, тайм аут, чтобы собраться с мыслями, прежде, чем предстать перед ней.

У него возникло желание уйти, и он уже развернулся было и направился прочь от клуба, но в этот момент в его кармане завибрировал телефон. Левин схватил трубку, надеясь, что какое-то срочное дело заставит его убраться от этой чертовой двери достойно. И тогда он перед самим собой не будет чувствовать свою ущербность за то малодушие, которое он проявил минуту назад. Левин схватил трубку, как спасательный круг, но его надежды не оправдались. Это был Стива. Он напомнил приятелю, что они должны вместе поужинать и самое главное, Кити звонила Долли и сообщила, что будет сегодня в клубе непременно.

– Так и ты, пожалуйста, не забудь, – смеялся Стива в трубку, – что хотел видеть мою свояченицу.

В ответ Левин промычал нечто невразумительное.

– Иди в клуб, не пожалеешь. – уловил Стива настроение Левина, – Тебя там ждет сюрприз. Дай слово, что обязательно пойдешь.

Левин пообещал. Деваться теперь было некуда, пришлось возвращаться. Левин, как на заклание, побрел к знакомой уже двери, постоял еще минуту перед ней, набираясь решимости, и с силой дернул ручку на себя.

Левина ослепил свет, и он поначалу даже зажмурился. Постоял немного, привыкая, затем стал рассматривать окружающую обстановку. Народу в клубе было немного, несколько человек сидели за столиками, кто-то стоял около стойки бара. Левин огляделся, Кити нигде не было видно. Одна девица с бритой головой привлекла его внимание. Она сидела вполоборота за столиком в компании подружек и пила коктейль из высоко бокала. Девицы курили и чему-то громко смеялись ярко накрашенными ртами. Одна из них, с татуировкой на обнаженном плече, остановила на Левине свои смеющиеся глаза и вдруг подмигнула ему. Левин в ответ демонстративно отвернулся. Он не любил смелых и агрессивно сексуальных женщин, первыми идущими на контакт с мужчиной. Он их побаивался.

Будучи по природе своей мягким и деликатным, Левин того же искал и в женщинах. Только такой тип девушек был ему более – менее понятен и вызывал комфорт в общении. Кити, как ему представлялось, была из этой категории. Иначе и быть не могло. Ведь она истинная Щербацкая, дочь интеллигентных и образованных родителей. Ее отец – ученый, академик, ведущий в стране специалист по Великобритании, и мать милейшая женщина, знающая несколько языков. Оставила когда-то свою карьеру переводчика в МИДе и посвятила себя целиком и полностью семье. В муже она души не чаяла и называла его всегда ласково «мой князь», что в каком-то смысле соответствовало действительности. Глава семейства Щербацких был высоким, статным и породистым мужчиной, на самом деле похожим на аристократа. По крайней мере, именно такими их изображают в фильмах. Дочерей своих Щербацкие воспитали в строгости и послушании, дав им при этом блестящее образование. Помимо школьных занятий, девочки обучались еще танцам, музыке и нескольким языкам. Для этих целей им были наняты учителя, которые посещали дом Щербацких строго по расписанию. Для Левина, рано лишившегося матери, атмосфера в доме Щербацких казалась верхом совершенства, и он не только не видел каких-либо недостатков во всех ее членах, но они ему представлялась чем-то вроде жителей священного Олимпа, перед которыми надо преклоняться и которых следует боготворить. Особенно это относилось к женской половине семьи. Ну а Кити для Левина с некоторых пор занимала в ней совершенно особое место.

Левин глубоко погрузился в воспоминания, но сильный звуковой аккорд вырвал его из прошлого и окунул в настоящее. Левин снова огляделся вокруг, и яркий свет от десятка прожекторов ударил по его глазам. В самом центре этого светового круга он увидел ее. Кити стояла перед ним собственной персоной.

– Константин Дмитрич, Костя, какими судьбами? – Кити ласково смотрела на него или это ему только казалось? И, тем не менее, Левин приободрился; кажется она рада ему.

– Давно в Питере? – Кити засыпала его вопросами, а Левин стоял и как болван, молчал.

– Я недавно…Я вчера, – наконец вымолвил он неловко. Ему хотелось сказать о цели своего приезда прямо сейчас, чтобы здесь же избавиться от этого груза, который он взвалил на себя. Ведь предложение, которое он собирался сделать ей, было для него непосильной ношей, оно давило его и стесняло. Но, глядя в ее сияющие глаза, он не осмелился произнести заветные слова, побоялся спугнуть свое хрупкое счастье. Ведь пока еще ничего не сказано, пока не расставлены все точки над «и», можно еще желать, можно еще надеяться. А если она откажет и что тогда?

– Мне Стива сказал, что вы здесь…

– Костя, давай на ты, ведь мы с тобой уже перешли на ты, разве ты забыл? – Глаза Кити смеялись, и эта улыбка, как подарок, предназначалась ему.

Наверное, это и есть счастье, подумал Левин. Видеть ее так близко от себя, слышать ее голос. И он, желая продлить это состояние эйфории, боясь нарушить его, спугнуть, решил пока не говорить о цели своего приезда. Кити тем временем болтала без умолку, она откровенно рада была видеть Левина.

Какой он славный и милый, в свою очередь думала она про Левина, впрочем, без особого волнения. С ним так легко и приятно. И ведь от того приятно, что я не люблю его. И от того, что я не люблю и проистекает эта приятность. Кити видела его смущение и прекрасно понимала, что является причиной этого она сама. Ей делалось от этого еще лучше, она чувствовала себя еще счастливей. И хотя она любила совсем другого, она не прочь лишний раз ощутить свою женскую привлекательность, почувствовать свою силу, свою власть над мужчинами. Именно эту уверенность в своей женской силе давал ей Левин, и от этого он нравился ей еще больше.

– Пойдем, Костя, я познакомлю тебя со своей подругой. – Кити потянула Левина в глубь зала, шепча что-то на ухо – Она француженка, мы ее назывем мадмуазель Нордстон.

Левин покорно следовал за Кити, ему было все равно, лишь бы идти за ней, куда угодно. Он никого и ничего не замечал вокруг, лишь ее одну. Он очнулся только тогда, когда почувствовал на своей щеке чей-то поцелуй.

– Очень приятно, Нордстон.

Левин с изумлением смотрел на лысую девушку, которая стояла перед ним и улыбалась, как ему показалось совершенно распутными глазами.

– Это твоя подруга? – Левин с изумлением перевел взгляд на Кити. Ее свет сразу померк в его глазах, нимб над головой куда-то улетучился. Кити в один момент сделалась намного проще и доступней.

– Я ее очень люблю, – улыбнулась Кити. Она понимала, какое впечатление произвела француженка на него.

– Ты спросила надолго ли я здесь? – проговорил Левин глядя ей прямо в глаза. – Так вот, все зависит только от тебя. Левин заметил, как при этих словах поскучнела Кити. Она отвернулась на минуту, потом посмотрела на него. И произнесла:

– Хорошо, приходи к нам завтра, там и поговорим.

– Да, обязательно приду, а сейчас, извини, дела. Я заехал посмотреть на тебя. Рад, что это удалось. Пока.

Левин поспешил к выходу. Он сознавал, что его уход на самом деле сильно напоминал бегство. Этот раунд он уж точно не выиграл. Будет хорошо, если хотя бы не проиграл. Но об этом он узнает только завтра.

X

Левин с Облонским ужинали в ресторане. Облонский выбрал один из дорогих заведений в самом центре Питера, славящимся тем, что шеф-повар ресторана Пьер Легрэ был француз, обладатель нескольких мишленовских звезд. Облонский считал Пьера своим другом и, если выпадала нужда блеснуть перед своим визави изысканным вкусом в делах чревоугодия, вел его именно сюда. Да и сам в гордом одиночестве любил бывать в этом месте. Когда жизнь доставала его, казалась совершенно невыносимой или очень пресной на вкус, Степан Аркадьевич садился за свой излюбленный столик и заказывал все, что только душа пожелает. А душа его почему-то всегда желала всего самого отменного и самого лучшего, что было в меню. Степан Аркадьевич не скупился на удовлетворение своих прихотей. Если бы Долли увидела его ресторанные счета после таких загулов, с ней бы случилась истерика. Но Стива ревностно оберегал покой своей жены, и ни разу не дал ей повода испытать ни одного деструктивного чувства по этому поводу. Да и вообще, по любым другим поводам. Стива был мастер по сокрытию разных компрометирующих фактов своей жизни. До сих пор всегда и во всем все ему сходило с рук, и, видимо, зря. Именно по этой причине, как считал Стива, он утратил бдительность и допустил такой непростительный прокол с филлипинкой.

– Эх, а филлипиночка была что надо, – Стива вздохнул с сожалением, – жаль, что Долли ее выгнала так быстро, не успел ее испробовать на вкус, как следует. Первый голод утолил, только почувствовал азарт – и на тебе такой облом. Ну да ладно. Дай бог, ни она первая, ни она последняя…

Облонский сфокусировал свой взгляд на подошедшей молоденькой официантке, с удовольствием глядя на ее ладную стройную фигуру в облегающем платье. Девушка протянула гостям меню и винную карту. Облонский взял книжечку и, вальяжно откинувшись на спинку кресла, неторопливо стал просматривать его. Несмотря на то, что он знал меню этого ресторана чуть ли не наизусть, он каждый раз изучал его с особенной тщательностью. Для Степана Аркадьевича это действие было своеобразной медитацией, наполняющей его сердце радостью от предвкушения предстоящего удовольствия.

– А не начать ли нам сегодня с устриц, а? Как ты считаешь? – обратился Стива к Левину.

– Мне все равно, я привык к простой пище. Щи и каша вот мое обычное меню. Но ведь здесь этого не подают.

– Могу порекомендовать вам суп с каперсами или вот бульончик с пирожком из семги, – девушка ткнула наманикюренным пальчиком в нужное место в меню. Левин замешкался, но, заметив недовольное выражение лица Облонского, поспешно согласился с его выбором.

– Закажи сам, – сказал он Стиве, – я с удовольствием подчинюсь твоему выбору.

– Ну, вот и славно, – заулыбался Облонский, – ты уж поверь мне на слово, толк в кулинарных удовольствиях я знаю, как никто другой. – Стива подмигнул официантке и, дотронувшись до ее тонкого запястья, проникновенно глядя в глубину ее выреза на платье, сделал заказ.

– Да скажи там, на кухне, – напутствовал он девушку, – что это для меня.

Официантка удалилась и уже через пять минут принесла блюдо с устрицами, сырные салаты с базиликом и орегано, маринады, овощные закуски и бутылку белого игристого вина.

Облонский сразу же придвинул к себе тарелку с устрицами и, смакуя каждую из них, медленно и с удовольствием принялся поглощать морепродукты. Удовольствие Облонского передалось и Левину.

Все-таки, Стива, как никто другой, знает толк в жизни и понимает ее вкус, думал он, глядя на приятеля и любуясь им. Может по этой причине все в жизни ему дается так легко и просто: еда, вино, женщины… Сам Левин ел сырный салат с хлебом и запивал минеральной водой.

– Ты, что не любишь устрицы, – спросил Стива, глядя на напряженную складку между бровей своего друга. И не слушая его ответа, продолжал: – Выпей вина и будешь весел. Я хочу, чтобы сегодня ты был непременно весел, как я.

– Где уж мне, – вздохнул Левин, с видом обреченного, продолжая ковыряться в салате.

– Нет, так не пойдет, – заявил Стива решительно, – а ну, давай, рассказывай, что за вселенская печаль тебя гложет. Быстренько решим эту проблему и будем дальше наслаждаться жизнью.

– Быстренько не получится, – буркнул Левин. – Ты прав у меня проблема.

– Какая?

– Понимаешь… – Левин запнулся на полуслове, никак не решаясь сказать Стиве, за чем он приехал в Питер.

– А я догадываюсь, что все сие означает, – Стива сделал витиеватый знак рукой и хитро подмигнул Левину. – Давай-ка друг выпьем вина – и все пройдет.

– Что пройдет? – оторопел Левин.

– Твоя печаль, – многозначительно изрек Стива, разливая вино по бокалам. – Потому что, женщины друг мой, не стоят таких переживаний. Впрочем, есть исключения из правил. И я знаю, что в твоем случае речь идет именно о таком исключении.

– И что мне делать с этим? – спросил Левин, не решаясь вслух произнести наболевшее.

– Нравится, женись, – ответил Стива, отправляя в рот очередную порцию устриц.

– Боюсь, что это не так просто, – мрачно изрек Левин.

– Согласен, не просто, но это в случае, если твоя избранница самка бразильского енота, но ты-то у нас, надеюсь, нормосексуал?

Левин скорчил недовольную гримасу, его покоробила такая вольность в речах Облонского. Хорошо еще, что он не произнес имени Кити вслух. Если бы Облонский отозвался о ней в подобном роде, он бы набил ему морду прямо здесь в ресторане, и многолетняя дружба не спасла бы его от этой участи.

– Да, ладно, не обижайся, – обезоруживающе улыбнулся Облонский, отодвигая от себя пустую тарелку из-под устриц. – Я знаю, кто она. И, поверь моему опыту в таких делах, она согласна.

– Вот-те раз, – удивился Левин. – Откуда ты можешь знать?

– Поживи с мое, да перебери столько женщин, как я, не то узнаешь.

– И кто она, как ты полагаешь, – Левин с интересом смотрел на Стиву.

– Кити, кто же еще.

– Ты угадал, – оторопело произнес Левин. – Только с чего это ты решил, что она согласна.

– Кто же еще, если не ты, – с видом пророка важно изрек Облонский. – Хотя есть закавыка в этом вопросе.

– Закавыка? Какая? – насторожился Левин.

– Не какая, а какой. Есть у тебя соперник, друг мой. Вернее не соперник, а так соперничек, но и его не надо сбрасывать со счетов. Ходит в их дом некто Вронский. Правда, я его всерьез не воспринимаю, не пара он нашей Кити. Но, тем не менее, не надо оставлять ему ни единого шанса. Поэтому ты завтра же иди к ней и, не откладывая дело в долгий ящик, прямо заявляй о своем намерении. Понял?

Левин хмурился и молчал. Известие о сопернике было ему неприятно. Все былые его сомнения при этом сообщении сразу же обрели свою прежнюю крепость и встали перед ним в полный рост. А что, как она откажет мне, сделает предпочтение в пользу другого, размышлял Левин.

– Не бойся, не откажет она тебе, – Стива как-будто услышал мысли Левина. – Давай-ка лучше выпьем за успех твоего предприятия. Чтоб вам, так сказать, совет да любовь…

Стива поднял бокал, чтобы чокнуться с Левиным, но Левин не поддержал своего приятеля. Вместо того, чтобы продолжать веселиться, он крикнул проходящей мимо официантке: «Счет, пожалуйста!» Находиться больше в этом ресторане у него не было сил.

XI

Кити Щербацкой было двадцать лет, и ее мать была очень обеспокоена будущим дочери, а если говорить точнее, ее дальнейшей женской судьбой. Со стороны могло показаться, что в этом вопросе вроде бы и не о чем особенно переживать. Кити девушка видная, мужским вниманием никогда обделена не была. Но это, как раз и смущало мать Кити больше всего, заставляло не спать ночами и перебирать в уме всевозможные варианты неблагоприятных последствий популярности дочери среди мужской половины человечества. Как всякая мать, она желала для нее только всего самого лучшего. А лучшим в ее представлении являлось в первую очередь получение блестящего образования Кити и только потом замужество. Наличие диплома престижного вуза казалось ей более надежным для дальнейшей жизни, чем любой мужчина.

Сколько переживаний, сколько бессонных ночей она провела, пока Кити поступала в институт иностранных языков. И вот свершилось. Очередной рубеж в жизни дочери был благополучно преодолен, она стала студенткой. Теперь пять лет можно было ни о чем не беспокоиться, думала на тот момент она. Ведь Кити умница, она ни за что не допустит возникновение ситуации, в которой ее образование было бы поставлено под угрозу. В этом мать Кити была уверена на сто процентов. Но это касалось только непосредственно учебного процесса. А вот в отношении дел сердечных никто такой гарантии дать не мог. Ведь Кити породой была вся в мать, страстная эмоциональность которой порой зашкаливала иногда далеко за допустимые пределы. И тогда шквал неуправляемых эмоций ставил под угрозу долго вынашиваемые планы.

Так случилось в ее далекой молодости, когда она, окончив институт иностранных языков с красным дипломом, попала по распределению в МИД и имела перспективы самые блестящие. Но карьера, которую ей пророчили, так и не состоялась. Она влюбилась в отца Кити, вышла за него замуж и посвятила себя полностью семье. Сейчас она ни о чем не жалеет. У нее есть все, что может только пожелать женщина: любящий муж, красавицы и умницы дочери. Вот только две из них уже пошли по стопам своей матери. Дарья и Наталья, после окончания институтов сразу же вышли замуж и превратились в домохозяек. С одной стороны это вроде бы и неплохо. Ее девочки не вскакивают ни свет ни заря и не несутся на службу, чтобы заработать на хлеб насущный. Но есть тут и немалые риски. Так, у Дарьюшки что-то не очень заладилось с мужем. Дело дошло едва ли не до разрыва. Только куда ей одной с пятью детьми? Стива, конечно, не оставит ее без своего участия, но деточкам нужен отец. И что станет с ними, если их мать начнет целыми днями пропадать на работе. Поэтому она и советовала дочери терпеть и нести свой крест до конца, как бы тяжел он ни был. Раз она выбрала такой путь, то свернуть с него уже не так просто.

А вот Кити еще свободна в своем выборе и пока у нее есть право распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению. Она бы хотела, чтобы младшая дочь воспользовалась им в полной мере, устроила свою жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть, и воплотила бы все честолюбивые мечты матери, которые той так и не удалось осуществить. И это очень даже возможно, если Кити не поспешит с замужеством. Но Кити очень эмоциональна, она может пойти на поводу у своего сердца – и тогда, прощай учеба, карьера.

Мать Кити имела полное основание для такого беспокойства. С некоторых пор в их дом зачастил некто Вронский. Он сильно выделялся среди многочисленных поклонников Кити: молодых мальчиков, ее ровесников, которые роем вились вокруг нее словно мотыльки вокруг пламени. Но никто из них не представлял для Кити никакой угрозы. Их мотыльковая жизнь была слишком недолговечна. Они появлялись у них в квартире, а потом исчезали так часто, что мать Кити даже не утруждала себя запоминанием их имен. Зачем? Завтра или послезавтра Кити о них уже не вспомнит, как о случайно прочитанной книге.

Но Вронский стоял особняком среди всех этих поклонников-однодневок. Он был старше Кити на десять лет. Служил дипломатом в МИДе и в настоящее время, по его словам, ждал скорого назначения в одну из стран Западной Европы. Вронский мог составить Кити блестящую партию, о таком муже можно только мечтать. Щербацкая видела, что ее девочка влюблена. Если Вронский сделает предложение Кити, она поедет за ним, и тогда прощай учеба! Вероятность такого исхода событий была велика, в этом мать не сомневалась. Но и даже с этим она готова была смириться. Пусть будет так. Лишь бы дочь была счастлива. Но вот будет ли счастлива она с Вронским? Что-то подсказывало ей, что нет. Глядя на этого прекрасно воспитанного, образованного и утонченного щеголя, она сомневалась в главном, что от него требовалось. В его способности любить ее дочь. Эти сомнения заставляли трепетать ее материнское сердце. Она хотела бы поговорить с Кити, предупредить ее. Вот только о чем предупредить, она и сама толком не знала, и от этого ей становилось тревожно и не хорошо на сердце.

Мать Кити часто делилась своими сомнениями и тревогами по поводу Вронского с мужем. Он выслушивал жену молча, снисходительно улыбался и неизменно отвечал, что все ее страхи, это не более, чем страхи курицы-наседки за своего неоперившегося птенца. Мать обижалась за такое сравнение, устраивала мужу сцены, демонстративно пила валерьянку, падала на диван и, прижимая платок к влажным глазам, с надрывом восклицала:

– Для чего я годами пестовала своего ребенка, скажи! Чтобы однажды пришел чужой человек и разбил ей сердце! Пусть он будет сто раз принц, но это не дает ему право делать Кити несчастной.

– Не можешь же ты всю жизнь держать ее возле своей юбки, – удивлялся муж неразумной логике жены. – И почему он непременно должен сделать ее несчастной.

– Не знаю, я ничего не знаю, – расстраивалась Щербацкая, не находя разумных объяснений своим предчувствиям. – Наверное, это нервы. И правда, с чего она взяла, что он сделает ее несчастной? – решала она, наконец, и на какое-то время успокаивалась.

XII

Неожиданная встреча с Левиным в ночном клубе вызвала у Кити целый поток разнонаправленных чувств. Она почти сразу поняла, что он появился там не случайно, он искал ее и не просто так. Несмотря на молодость, у нее уже был определенный женский опыт, который насчитывал несколько романов. Не особенно длительных, но уж точно в чем-то поучительных. Они помогли ей лучше понимать мужчин. Это совсем не означало, что она стала хорошо разбираться в этом таинственном племени, однако и перестала быть совсем наивной дурочкой, какой была еще совсем недавно. По крайней мере, по выражению их лиц, произносимым словам, по поступкам научилась с определенной долей вероятности вычислять их намерения. И эта не слишком длительная встреча с Левиным принесла в ее душу сильное волнение. То, что он был влюблен в нее, при взгляде на него это было бы ясно и ребенку. Но влюбленных в нее юношей и мужчин было на ее счету уже немало, и она не слишком серьезно относилась к этому. Она уже поняла простую истину: сегодня мужчина влюблен, а после того, как переспит с женщиной, любовь нередко быстро испаряется. Об этом ей неоднократно говорили ее подруги. И с тем же самым она сталкивалась и на собственном примере. Нельзя сказать, что ее это уж слишком сильно расстраивало; что делать, если жизнь такова. Да и те, с кем она встречалась, кроме краткосрочного всплеска эмоций ничего другого не порождали.

Но с Левиным все обстояло иначе. Во-первых, Кити сознавала, что как-то непонятно относится к нему. Нет, о любви не могло быть и речи, он был явно не герой ее романа. Когда она мечтала о своем герое, то в воображении появлялся иной тип мужчины, совсем не похожий на Левина. Но и его она не могла полностью сбросить со счетов, периодически его образ чаще всего неожиданно всплывал в ее сознании. Почему это происходило, Кити не знала, да и особенно и не делала попыток понять. Но если бы ей задали такой вопрос, она, подумав, скорее всего, ответила, что он не похож ни на кого из тех, кого она знала. Левин выделялся из ее среды, и это с одной стороны отпугивало девушку, а с другой – привлекало к нему. Но в любом случае у нее и мысли не возникало когда-нибудь выйти за него замуж. Что они будут делать вместе? Она любит веселую, в том числе ночную жизнь, а он, поди, рано ложится спать и рано встает. Он же занимается сельским хозяйством, значит, от него может еще и пахнуть навозом.

О сельском хозяйстве Кити имела смутное представление, даже, несмотря на то, что бывала в сельской местности. Но там она восхищалась природой, от души веселилась на просторе, с наслаждением пила парное молоко. Этих представлений ей для жизни вполне хватало, большего она знать не желала и не стремилась. А с Левином же ей пришлось бы погрузиться в эту среду несравненно глубже. Иначе, о чем им тогда говорить? То, что ей интересно, то, что ее волнует, ему безразлично, а его интересы от нее далеки, как от земли Млечный путь. Но при этом Кити не хотела рвать с ним, инстинктивно она ощущала, что он не просто хороший, а лучше многих из тех, кто ее окружает. Хотя, что с этим делать, по большому счету не представляла.

Но вот что беспокоило ее, так это предчувствие, что в самое ближайшее время должно что-то непременно случиться, приезд Левина в Санкт-Петербург, его появление в ночном клубе, не случайно, а звенья одной цепи. А в ее основе лежит она, Кити.

Впрочем, все эти мысли не слишком долго бороздили в ее голове, другие заботы быстро вытеснили их. Но, как оказалось, не надолго.

Левин пришел к Щербацким ближе к вечеру. Одет он был в свой лучший костюм, с красивым галстуком, который он купил незадолго до визита. Она сама ему открыла дверь и почему-то так смутилась, что даже покраснела.

– Костя, как хорошо, что ты пришел, – сказала она, не до конца понимая, смысла своих слов.

– Да, вот, можно сказать, без приглашения, – пробормотал он, не сводя с нее глаз.

– Да, какие тут приглашения, мы же свои люди, – успокоила его девушка. – Проходи.

Кити провела его в гостиную, посадила в кресло.

– Посиди тут немножко, я сейчас принесу чай. Или кофе?

– Мне все равно. Впрочем, лучше чай.

Кити улыбнулась и исчезла. Левин остался один, он осматривал знакомую комнату, но почти ничего не видел вокруг себя. Мысленно он уже в десятый, а может, и в тридцатый раз повторял слова предложения. Весь день он твердил их, как пономарь молитву. И вот настал момент, когда их следовало произнести вслух.

Кити вернулась, неся на подносе две чашки чая и варенье в розетках. Она села рядом с ним, но при этом между ними сохранялось некоторое расстояние. И это почему-то не понравилось Левину, наполнило его дурным предчувствием. Впрочем, оно не отпускало его целый день.

– Расскажи про свои дела? Зачем приехал в город? – поинтересовалась она.

– Я приехал, я приехал… – Он замолчал. Пора было говорить то, ради чего он пришел в дом Щербацких, а в горле стоял гигантский ком. Левин сделал большой глоток, ком стал немного меньше. – Я приехал из-за тебя, – вдруг твердо проговорил он.

– Из-за меня? – удивилась Кити.

– Я пришел не просто так, я пришел с определенным намерением.

Кити на секунду почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– И что за намерение?

– А ты не догадываешься?

– Нет, – не совсем искренне ответила она.

Левин едва заметно вздохнул. Он был бы рад, если Кити хотя бы немножко ему помогла.

– В общем, я много думал о нас. Хотя, может быть, и не имел на это право.

– Но почему же, каждый может думать о чем угодно, – быстро вставила реплику Кити.

Левин благодарно посмотрел на нее.

– Вот я и воспользовался этим правом. Все мы склоны к самообольщению. И я этим грешу, особенно по вечерам, когда наступают свободные минуты. И тогда я особенно остро ощущаю свое одиночество. Хочется, чтобы рядом была любящая женщина. Жена. Ты понимаешь меня, Кити?

– Да, конечно, это совершенно нормальное желание.

Слова Кити несколько обескуражили Левина, он надеялся немного на иную реакцию.

– Мне так приятно, что ты меня понимаешь. Но когда я представлял эту гипотетическую женщину, то неизменно возникал твой образ.

– Мой?!

– Да, Кити, твой. И однажды я окончательно понял: либо ты, либо никто.

– Но зачем же так категорично, Костя. В мире столько достойных женщин.

– Да, достойных женщин много, – упавшим голосом произнес он. Не так должна реагировать женщина, которой делают предложение, если она согласна его принять. Но он решил все же завершить начатое. Определенность лучше неопределенности. – Но мне не нужно много, я такой человек, мне нужна только одна. Я знаю, однолюбы сегодня смешны, они выглядят чудаковато.

– Вовсе нет, – немного даже испуганно вставила Кити.

– Нет, именно так, – не согласился с ней Левин. – Но я такой, какой есть. И меня надо любить или не любить именно таким.

– Но, конечно же, любить, тут и сомнений нет.

– Ты так думаешь? – В нем зажегся слабый огонек надежды.

– Да.

Левин решил, что пора произносить самые главные слова.

– Я хочу, чтобы этой женщиной была бы ты. И никто другой. Будь моей женой и матерью наших детей.

Кити держала в руки чашечку с чаем, она дрогнула и пролилась ей на джинсы.

– Это очень неожиданно, Костя, – пролепетала она.

– Неожиданно, – разочарованно протянул Левин. Он подумал, что любая женщина знает, что мужчина намерен сделать ей предложение, и готовится к этому. И Кити так же не могла этого не чувствовать.

Кажется, Кити поняла, что сфальшивила. Она дотронулась до его руки.

– Костя, дорогой, я не готова. Я не знаю… – Она замолчала, так как, в самом деле, не знала, как тактичней ему отказать. – Я еще совсем молода. Мне надо учиться.

– Я не буду этому мешать. Создам все условия.

Взгляд Кити заметался по комнате, словно она пыталась найти кого-то, кто бы мог ей помочь.

– Нет, я не могу! – вдруг воскликнула она. – Ты очень хороший, но не мой! – На глазах девушки выступили слезы.

У Левина что-то оборвалось внутри, говорить было больше не о чем, все было предельно ясно.

– Извините, что отнял у вас драгоценное время, – произнес он подчеркнуто бесстрастным тоном. – Больше я вас своим присутствием не стану утомлять.

Он встал и направился к выходу из комнаты.

XIII

Уйти Левину не удалось, уже у самых дверей его обнаружила мать Кити.

– Константин Дмитриевич, вы уходите? Подождите, скоро к нам придут гости. Прошу вас, не спешить. Вас будет нам не хватать.

Левин нерешительно стал топтаться на месте. Ему хотелось уйти и хотелось остаться. Ему было больно находится рядом с Кити, но не менее больно расстаться с ней.

– А кого вы ждете? – поинтересовался он.

– Обещал нас навестить новый знакомый Кити, может, вы слышали о нем Алексей Кириллович Вронский.

Левин вздрогнул. Его вдруг охватило желание посмотреть на человека, который отобрал у него любимую женщину. Чем он лучше его, чем сумел прельстить девушку?

– Хорошо, остаюсь, – дал согласие он.

– Вот и прекрасно. Пойдемте в гостиную, – обрадовалась Щербацкая.

Левин вернулся в гостиную, из которой позорно бежал несколько минут назад. Кити была еще там. При виде Левина она побледнела, да и его лицо приняло какое-то каменное выражение. Щербацкая что-то почувствовала, она пристально смотрела то на дочь, то на гостя. Кажется, между ними что-то произошло, мысленно отметила она. И вряд ли это что-то очень приятное. Но говорить ничего не стала, потом она попытается все узнать у Кити, решила она.

Она стала расспрашивать Левина про его сельские дела. Как всегда, когда его спрашивали про то, чем он занимался, он оживлялся, тем более, к некоторому его удивлению мать Кити задавала вполне разумные вопросы и беседа стала доставлять ему удовольствие. Но продолжалось это совсем недолго, так как в гостиную быстро вошла та самая странная девица, с которой он познакомился в ночном клубе. С его точки зрения выглядела она еще более отталкивающе, чем при первой их встрече. На ее голове был парик какого-то морковного цвета, на ней была неопределенной расцветки кофта и свободно болтающие на бедрах штаны, что делало ее фигуру рыхлой.

Как может такая изысканная девушка, как Кити, дружить с такой уродиной? – недоумевал Левин. Чувство отвращения, которое он испытывал при виде ее в первый раз, сейчас только усилилось.

Нордстон кожей ощущала к себе такое отношение Левина и платила ему той же монетой. Она с откровенным недоброжелательством смотрела на него, как на человека, забредшего не в свой круг. Нордстон демонстративно отвернулась от Левина и завязала разговор с Кити. При этом громко и вульгарно хохотала, и Левин не мог определить, делает она это, чтобы позлить его, показать ему свое презрение, либо для нее это естественная форма поведения. Он бы ушел, но ему хотелось увидеть Вронского. Левин решил испить сегодня горькую чашу до дна. Может, если он это сделает, ему станет легче в дальнейшем.

Когда в гостиную вошел молодой мужчина, Левин без всякого представления понял: это он. Не очень высокий, но стройный, с приятным умным лицом. Он был одет в простой, но такой элегантный костюм, что Левин сразу понял, что он в своем одеянии выглядит по сравнению с ним неотесанной деревенщиной. Впрочем, так оно в какой-то степени и было.

В комнате сразу же появилась Щербацкая, которая незадолго до этого куда-то вышла.

– Алексей Кириллович, рада вас видеть, – радушно сказала она. – Познакомьтесь, друг нашего дома Константин Дмитриевич Левин.

Соперники обменялись рукопожатием. Все дальнейшее окончательно потеряло для Левина смысл, то, что он проигрывает по всем параметрам Вронскому, сомнений у него больше не оставалось. Он даже одобрил выбор Кити; имея подобную альтернативу, такая девушка просто не может не отдать предпочтения этому человеку. Да и чем он, Левин, может привлечь ее, его интересы и заботы ей чужды. А во всем остальном он скучен, старомоден и, как говорят сегодня, не сексапилен. А вот от Вронского сексапильность так и прет. Конечно же, для молодой девушки это подарок судьбы.

– Что принц Альберт? – поинтересовалась Щербацкая.

– У него возникла идея устроить большой прием. И даже ни сколько прием, сколько бал в староиспанском стиле, в костюмах тех лет. Будет интересно. Я принес вам приглашения.

Вронский достал из кармана несколько открыток и раздал присутствующим тут женщинам. Затем повернулся к новому знакомому.

– Я про вас слышал, вы занимаетесь аграрным бизнесом, – сказал он.

– Ваша информация верна, – подтвердил Левин.

– И как это сегодня?

– Очень сложно, приходится много работать. Все разрушено на корню. Нужно восстанавливать деревню шаг за шагом. Это процесс ни на одно десятилетие.

– Вы взвалили на себя тяжелый крест.

– То ли я взвалил, то ли он сам на меня упал. Просто однажды почувствовал, что должен этим заняться.

Левин внимательно смотрел на своего собеседника, пытаясь понять, нет ли в его словах иронии или насмешки. Но Вронский выглядел серьезным, кажется, он действительно так считает. И это до какой-то степени вызвало в Левине симпатию к нему.

В гостиную вошел хозяин дома. Судя по его виду, он только что откуда-то вернулся. Щербацкий внимательно всех оглядел, поздоровался со всеми и направился к Левину. С самых первых минут знакомства они стали симпатизировать друг другу. Хотя и занимались совершенно разными вещами, но Левин всегда ощущал какую-то родственную связь с этим человеком. В чем-то они были очень похожи.

Они начали разговор, Левин участвовал в нем с удовольствием, но одновременно наблюдал за беседовавшей с Вронским Кити. Она и не скрывала своих чувств, они, как веснушки, все высыпали на ее лице. Таких счастливых глаз, как у нее, он, пожалуй, еще не видел никогда. Внутри у Левина все жгло, и он уже чувствовал, что это жжение пройдет не скоро. Лучше бы он не становился свидетелем этой сцены, он предвидел, что она будет возвращаться к нему еще много раз.

XIV

Когда Вронский вышел из дома Щербацких, было еще не так поздно. Он стал думать, куда же ему направиться. Идти на свою съемную квартиру не очень хотелось, там было скучно и одиноко. Правда, можно было пригласить Кити поехать туда с ним, никаких сомнений, что она бы согласилась, у него не было. Об этом красноречиво повествовали ее глаза, лицо, жесты и даже дрожащий от внутреннего напряжения голос. Вронский нисколько не сомневался, что она влюблена в него по самую макушку. Ему было приятно, но не более, он понимал, что никаких глубинных чувств в нем она не возбуждала и не возбудит. Она чересчур молода, наивна, даже в чем-то простовата, хотя внешне кажется утонченной и изысканной. Но он слишком много в своей жизни благодаря работе встречал самых разных женщин и научился распознавать, где имеет место воспитание, а где эти качества даны от природы. Не умаляя достоинства Кити, в данном же случае речь идет о приобретенных свойствах. А это уже не так интересно, опыт подсказывает ему, что пройдет какой-то период времени, и эта изящная девушка превратится в скучную, одолеваемую бытом женщину. Таких примеров ему известно немало, он давно понял, что ничто так не портит даму, как семейная жизнь. За несколько лет многие превращаются в занудливых, скучнейших особ, убежденных, что муж – это их законная добыча и собственность, с которой можно делать все, что заблагорассудится. И потом даже не знаешь, кого больше жалеть: жену или мужа? Но самое смешное или ужасное то, что зачастую они не понимают, как все это отвратительно смотрится со стороны. И невольно думаешь, что сделаешь все возможное и даже невозможное, чтобы самому не оказаться в точно такой же ситуации. Вот он и старается в нее не попадать.

Хотя с другой стороны рано или поздно жениться придется, в их ведомстве, даже в нынешнее суперпродвинутое время достаточно косо смотрят на холостых сотрудников. Особенно достигших определенного ранга. Ни первым советником посольства, ни тем более послом не обремененного семьей не назначат. А он нацелен на карьеру дипломата, значит, в ближайшем будущем придется подыскивать себе супругу. Не то, что эта перспектива его уж совсем огорчает, но за тридцать с гаком лет своей жизни так привык к свободе, что не представляет кого-то рядом с собой на постоянной основе. Иногда ему кажется, что долго он не сможет никакого терпеть. Один человек всегда ограничивает возможности другого, невольно вынуждает приспосабливаться к нему. В этом плане ему достаточно и начальства, которому приходится все время угождать. А это совсем не в его характере; мама всегда упрекала его в чрезмерной независимости и свободолюбии. Но уж он такой, как есть. И вряд ли его что-то может его изменить.

Внезапно Вронский даже замер на месте. Он совсем забыл, завтра же приезжает его мать. Скучно стало в Москве, вот и решила навестить сыночка, посмотреть, как он тут устроился. Да заодно и проведать, не завел ли кого? Она давно и регулярно пилит его за нежелание обзавестись семьей. У каждого свой пунктик, у его мамы – именно этот, не самый для него приятный. Но придется выдержать этот приступ, на кону ни больше, ни меньше, его личная жизнь.

Да, но он так и не решил, куда же направиться? Перед приездом мамы надо провести по возможности максимально приятный вечер. Вронский стал мысленно перечислять варианты. Знает он один ночной клуб, где в отличие о т других подобных заведений собирается весьма приличная публика. В том числе и женщины, с некоторыми посетительницами у него заводились недолгие, зато приятные отношения. Вот туда он и поедет.

Вронский ощутил прилив эмоций. Впереди его ждет приятная ночь. Он поднял руку, чтобы остановить пролетающие мимо такси.

XV

Вронский прибыл на вокзал минут за десять до прихода Сапсана. Встречающих было много, и он двинулся в плотной толпе людей к перрону. Если быть честным, а Вронский по-возможности старался быть честным с самим собой, он бы предпочел это утро провести как-нибудь иначе. Голова была тяжелая. И не удивительно, если иметь в виду, сколько он вчера выпил в клубе и в каком часу лег спать. Но все неприятности стоили того, он с удовольствием вспоминал свою ночную знакомую. Да, таких женщин не так уж и много, умеет она зажигать. Жаль только, что в самый последний момент неожиданно ускользнула от него, когда он уже был готов везти ее в свое холостяцкое гнездышко. Почему она так неожиданно скрылась, Вронский не понимал. Хуже всего, что эта неудача еще не зарубцевалась в душе, напоминала о себе неприятными воспоминаниями. Может, стоит еще раз сходить туда и попытаться ее найти?

Он стал размышлять на эту тему. Но в его мысли вклинился чей-то голос.

– Вронский, Алексей! – услышал он.

Вронский посмотрел по сторонам и буквально в нескольких шагах от себя обнаружил Степана Облонского, мужа сестры Кити. Они были не слишком хорошо знакомы, виделись пару раз у Щербацких. Он оставил у него какое-то неопределенное впечатление – человека без стержня. А таких Вронский не слишком жаловал, такие люди подобно флюгеру, поворачиваются вместе с ветром. На них в серьезных делах опасно положиться; ветер сменится – и они предадут. Впрочем, к счастью никаких дел у него с ним и не предвидятся. Что же касается просто общения, то почему бы и не поговорить, в этом плане он вполне приятный собеседник.

– Стива, здравствуйте! Рад вас видеть. Что вы тут делаете?

Облонский загадочно улыбнулся.

– Встречаю женщину, – ответил он.

– Вот вы какой! – воскликнул Вронский, но не в осуждении, а просто так, лишь бы как-то отреагировать на его слова.

– И какую женщину, умницу, красавицу. Таких мало на свете.

– Да? – Вронский был слегка заинтригован. – Интересно было бы взглянуть хоть бы одним глазком на такое чудо.

– Сейчас взгляните. И спорим на все, что угодно, не останетесь равнодушными.

– Хорошо, посмотрим, кто эта ваша дама сердца.

Облонский тихо вздохнул.

– Увы, это не дама сердца, хотя все, что я о ней только что говорил, святая правда. Это моя родная сестра Анна. А вы кого встречаете?

– Маму.

В этот момент показался поезд. Его обтекаемое тело быстро приближалось к перрону.

– У вас какой вагон? – поинтересовался Стива.

– Пятый.

Облонский немного удивленно взглянул на Вронского.

– Как ни странно, но и у меня пятый. Наши дамы прибывают в одном вагоне.

Вронский и Облонский вошли в вагон. И почти сразу обнаружили двух дам, они сидели на соседних креслах, и о чем-то говорили. Завидев мужчин, почти одновременно вскрикнули:

– Алеша! – раздался немного скрипучий голос матери Вронского.

– Степа! Рада тебя видеть, – произнесла с улыбкой Анна.

Анна и Вронский одновременно посмотрели друг на друга. Вронский подумал, что Стива не преувеличивал, живописуя достоинства своей сестры. Действительно очаровательная женщина. И с каким вкусом одета!

Стива и Анна поцеловались в щеку.

– Да, Аннушка, познакомься, это Вронский, он дипломат. Мы с ним иногда встречаемся у Щербацких.

– Алексей Кириллович, можно просто Алексей, – представился Вронский.

– Анна Аркадьевна. Можно просто Анна, – чуть-чуть насмешливо улыбнулась Каренина. – А мы с вашей мамой почти целую дорогу говорили только о вас.

– Да, это так, – подтвердила Вронская. – Я жаловалась Анне Аркадьевне на тебя, что ты не хочешь жениться и подарить мне внука, а можно и двух.

– Я хочу жениться, мама, – возразил Вронский. – Просто пока не встретил ту, которая бы побудила бы меня сделать конкретные шаги.

– Вот эти слова я слышу от него уже много лет, – пожаловалась Вронская Анне. – Подскажите, милая, что с ним делать?

– Пусть останется все, как есть, – со смехом ответила Анна. – Однажды он встретит такую женщину.

– Милые дамы, пора срочно покидать вагон, – вмешался в разговор Стива. – Мы и так тут остались одни.

Мужчины подхватили чемоданы своих дам и все вышли на перрон.

Они уже направились к зданию вокзала, как вдруг раздался какой-то шум, целый отряд полицейских промчался мимо них.

– Алеша, что случилось? – с тревогой спросила мать.

– Не знаю, идите в здание вокзала и подождите меня там. А я попробую узнать, в чем дело?

Вронский вернулся к ним минут через пятнадцать.

– Ну что? – почти одновременно спросили обе женщины.

– Кажется, поймали террористку, у нее был на себе пояс шахида. Я сам видел, как его снимали саперы.

– Она хотела нас взорвать? – с испугом воскликнула Вронская.

– Возможно, – сдержанно подтвердил сын.

– Нас могли убить, – повернулась Вронская к Анне.

Анна стояла молча, она слегка побледнела и смотрела на Вронского.

– В наше время это обычная вещь, теракты происходят во всем мире, – пожал плечами Вронский.

Его мать все никак не могла успокоиться, она что-то испуганно говорила, Анна обняла ее за плечи.

– Прошу вас, успокойтесь, ничего же не случилось с нами. Все живы и здоровы. Лучше пойдемте быстрей отсюда.

– Конечно, – подтвердил Стива, – самое лучшее сейчас – это уйти с вокзала. – Я на машине, вас всех повезу.

Все четверо быстро направились в сторону привокзальной площади.

XVI

Долли сидела в гостиной и наблюдала, как Гриша занимается музыкой. Она не пускала его гулять, пока он не отыграет обязательные два часа ежедневных занятий. Долли знала, что Гриша ждет не дождется, когда же истекут эти ненавистные сто двадцать минут, и он сможет, наконец, убежать на улицу. До конца занятий оставалось совсем немного, но Долли была неумолима: он должен был отыграть все положенное время. Гриша нажимал пальчиками по клавишам, но, несмотря на свои старания, все равно сбивался. Взяв не ту ноту, он тут же поправлялся, но попадал в такт со второго, иногда с третьего или четвертого раза. Долли жутко раздражали его ошибки. Она находила игру сына глубоко символичной. Вот точно также звучала мелодия их брака со Стивой: коряво и фальшиво.

Отчего, почему так произошло? Долли пыталась найти ответы на эти вопросы все дни, после того, как она уличила мужа в измене. Как только прошли первые волны эмоций гнева, ненависти, обиды и злости, она попыталась разобраться в чем причина ее несчастья, откуда проистекают его корни. Долли крутила эту проблему и так и эдак и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: она не виновата. Она все сделала для того, чтобы стать для Стивы образцовой женой. Пять детей ему родила и не потому, что так страстно хотела стать матерью. А только для того, чтобы привязать к себе мужа, как можно крепче, сделать их связь практически нерасторжимой. Сама по себе функция деторождения не была для нее насущной потребностью, а представлялась скорее неотъемлемой частью роли жены. Ее же внутреннее стремление быть супругой, напротив, воспринималось ею, как жизненно важная необходимость. Сколько Долли себя помнила, она всегда желала в первую очередь лишь одного – быть женой. С самого раннего детства в отличие от своих подруг, с увлечением играющих в дочки-матери, катающих своих кукол в коляске или кормящих и укладывающих спать своих «детей», Долли никогда не испытывала потребности в подобных играх. Она играла в другую игру. Уже в дошкольном возрасте маленькую Долли можно было увидеть дома, провожающую или встречающую своего отца с работы. Стараясь быть, «как большая», она сопровождала отца до двери, ощущая и воспринимая его, как супруга. Часто именно Долли дарила свой поцелуй, спешащему на службу Щербацкому вместо матери, которая в это время была занята с младшей дочерью.

Долли поливала цветы, чтобы пришедший с работы отец похвалил ее, или подавала на стол обед, потому что папа был голоден. В такие минуты она представляла себя маленькой хозяйкой своего дома, бессознательно вытесняя родную мать с ее законного места. Позднее, став девушкой это неистовая потребность найти своего супруга подтолкнула ее к раннему браку. Ее инстинкт замужества просто зашкаливал. Магнит страстного желания выйти замуж очень быстро притянул в жизнь Долли потенциального мужа, несмотря на сильное сопротивление матери, которая не хотела отпускать дочь от себя так рано, Долли настояла на этом супружестве, пригрозив, что убежит из дома или выйдет замуж за первого встречного, если она откажет ей в своем родительском благословении. Матери пришлось покориться.

Сыграли свадьбу, и Долли стала законной женой своего супруга. Как она была счастлива! Стива Облонский сделался ее обожаемым мужем. Свой союз с ним она почитала, как священный. День своего бракосочетания Долли считала самым значительным в своей жизни. Теперь она стала женой, что означало осуществление ее желания настолько долгого, насколько помнила она себя. Ее стремление к целостности через этот союз, наконец, было удовлетворено. Оставалось служить своему мужу верой и правдой, что Долли и делала. Она получала удовольствие, делая супруга центром своей жизни.

Каждый в их семье знал, что муж для нее – самый главный человек. Их дети хорошо усвоили этот урок: лучшее всегда приберегается матерью для отца и надо быть тише воды и ниже травы, когда папа устал или отдыхает. Таков порядок был заведен в их доме, и Долли, словно дневальный, с ревностью следила за его исполнением. Она считала, что все в ее жизни уже определено и идет, как надо. Она и помыслить не могла, что счастье ее очень хрупко и зависит, в первую очередь не от преданности ее мужа, а от степени важности, которую он придает их браку и особенно ей самой.

Все рухнуло, как карточный домик, в один момент. Смертельно раненная его предательством и униженная тем, что все ее жертвы ради него ничего в его глазах не стоят, Долли стала одержима мыслью об отмщении. Он должен страдать, так же, как и она, а лучше еще больше. Но в то же время она отдавала себе отчет, что не представляет свою жизнь вне роли жены своего мужа. Она настолько срослась с ней, настолько чувствовала себя в ней комфортно и удобно, что готова была пойти на компромисс, который бы позволил ей осуществлять и дальше самую большую потребность своей жизни. Она мучительно искала такую возможность, смутно ощущая ее в том, что дальнейшее ее счастье зависит не от преданности мужа, а от степени важности, которую он придает их браку и от его оценки ее, как жены. Но пока эти мысли бродили в ней только на уровне неясных ощущений, не прошедшая обида на мужа, не позволяла принять их как руководство к действию. Кто-то извне должен был донести их до ее сознания, и тогда она сумела бы опереться на них, как на фундамент, на котором смогла бы в дальнейшем возводить свое разрушенное семейное счастье.

XVII

Долли думала о наболевшем и ждала, что вот-вот дверь отворится и войдет Анна. Она должна была приехать сегодня утренним поездом. Стива поехал за сестрой на вокзал и, судя по времени, они уже где-то рядом с домом. Долли хотела встать и подойти к окну, чтобы не пропустить момент, когда машина мужа с гостьей подъедет к воротам, но, запутавшись в лабиринтах своих мыслей, пропустила эту минуту. И от того, что Гриша еще играл, Долли не услышала легких шагов на лестнице. Она посмотрела на часы. Стрелки показывали двенадцать.

– Довольно, – скомандовала она сыну. – На сегодня достаточно.

Мальчик тотчас же с визгом побежал вон из комнаты. Он распахнул дверь и тут же столкнулся с Анной, входящей в этот самый момент в гостиную. Гриша чуть не сбил ее с ног. Анна засмеялась и подхватила мальчугана на руки, прижала его к груди и начала целовать.

– Гриша, Гришенька, – повторяла она, задыхаясь то ли от быстрой ходьбы, то ли от смеха, – Как же ты вырос. – Мальчик, не ожидавший оказаться на руках незнакомой тети, отчаянно вырывался. Анна аккуратно поставила сорванца на пол и присела перед ним на корточки. – Ты помнишь, меня, помнишь? – спрашивала она, заглядывая ему в глаза и пытаясь вновь чмокнуть его в упругую щечку.

– Не помню, – пробурчал недовольный Гриша и, рванувшись из ее рук, побежал прочь.

Анна поднялась и, улыбаясь, приблизилась к Долли. Женщины обнялись и расцеловались: Долли немного отстраненно и сдержанно, Анна страстно и порывисто. Долли уловила легкий аромат дорогих духов и, прикинув в уме, сколько они могут стоить, горько вздохнула. Она никогда не умела пользоваться духами просто так, в дорогу. Для этого ей обязательно нужен был веский повод. Только ради мужа она могла позволить нанести несколько капель дорогущей влаги за ушки.

– Проходи, садись, – Долли усадила гостью на диван.

Анна скинула шарф с плеч и растрепала волосы. Черные кудри рассыпались по ее плечам, выгодно оттеняя фарфоровую матовость кожи щек и шеи. Лицо Анны, словно подсвеченное изнутри, сияло такой красотой и свежестью, что Долли сделалось досадно. Досадно за себя. По возрасту они приблизительно ровесницы, но Долли выглядела гораздо старше Анны. Долли спрятала пальцы рук, чтобы не видно было отсутствие маникюра. Пальчики Анны с ярким лаком на ногтях, напротив, порхали, как легкие бабочки вокруг лица, то поправляя непослушную прядь волос, то расправляя складки модного платья, ладно сидевшего на ее стройной фигуре. Долли рассматривала гостью краем глаза, чтобы той не было заметно ее откровенное любопытство. То, что она видела, унижало Долли, как женщину. Перед ухоженной и холеной Анной, она чувствовала себя золушкой, замарашкой, к тому же обманутой мужем.

Долли ждала, что вот-вот Анна начнет разговор, ради которого она приехала в их дом, и ей становилось неприятно от мысли, что сейчас придется говорить о Стиве, об его шашнях и о своем позоре. Она знала, какое мнение распространено в таких случаях. Если изменил муж, то, стало быть виновата жена: распустилась, перестала следить за собой. Где-то в глубине души Долли соглашалась с этим, но у нее есть смягчающее обстоятельство. Ее материнский подвиг – это ее защита и оправдание от подобных нападок.

– Ты, наверное, проголодалась? – Долли порывисто встала, чтобы идти на кухню. – Я сейчас принесу тебе поесть.

– Погоди, – Анна мягко взяла Долли за руку. – Я не голодна. Сядь. Поговорим сначала.

– О чем? – с вызовом выдохнула Долли, прекрасно понимая, что Анна имеет в виду.

– О тебе, о Стиве…

– О Степане Аркадьевиче, – перебила Долли Анну. – Так вот… его нет больше в моей жизни.

Долли знала, что кривит душей, что все это неправда, что ее муж, как был центром ее личной вселенной, так и остается в ней до сих пор единоправным хозяином и властелином. Даже измена Стивы не сместила его с пьедестала, на который Долли установила его когда-то. И это обстоятельство угнетало ее больше всего. Как бы она хотела освобождения от своей болезненной привязанности к мужу, но у нее это никак не получалось.

– Это невозможно, Долли, родная. – Анна обняла Долли за плечи и усадила снова на диван. – Он любит тебя и детей.

Долли отрицательно мотнула головой. При упоминании о любви, к горлу подступил ком, и она готова была разрыдаться. Усилием воли Долли сдержала этот так некстати возникший порыв.

– Он гадкий, мерзкий, гнусный предатель. – Долли вложила всю ненависть, на которую была способна в эти слова обличения.

– Я не согласна с тобой, Долли.

– Я ничего другого от тебя и не ожидала услышать, – прервала Долли Анну. – Ты приехала, чтобы оправдать его мерзости. Но мне это не нужно. Я сама пыталась найти ему оправдание. И не нашла. И знаешь почему? Потому что этому нет оправдания. А стало быть, все, что ты скажешь мне, будет лишено смысла.

– Ты не поняла меня. Я другое хотела сказать. – Анна смотрела на Долли с опасением, что та в ожесточении своем не сможет услышать смысла всего того, что она собиралась донести до нее. – Да, гадость. Да, мерзость, но это не про него…

– Не про него, а про кого же?! – взорвалась от негодования Долли.

– Это про его поступок. Вот тут я согласна. Он поступил мерзко, подло, гнусно. Ты понимаешь меня, Долли? Он и его поступок это разные вещи. Да, он совершил ошибку. Но кто не ошибается. Его поступок достоин осуждения. Вот и суди его поступок, но не его.

– Это, что, значит? – Долли немного озадаченно посмотрела на Анну. – Если следовать твоей логике, то он хороший, а поступок дрянь?

– Именно так. А значит, у тебя есть возможность осуждать не его, а его похождения. А в этом я вижу большой потенциал для возможности прощения.

– По-твоему я должна еще похвалить его за это?

– Зачем хвалить. Скажи правду, какой он. Прямо сейчас. Только честно, Долли. Он заботливый отец?

– Да, этого у него не отнимешь.

– Он заботливый муж?

– Он предал меня!

– Это о верности, – поправила ее Анна. – Я о другом. Он заботится о твоем благе, у тебя есть дом, деньги, ты имеешь возможность не работать. Ты ни в чем не нуждаешься материально. Так он заботливый муж?

– Допустим, – процедила Долли сквозь зубы.

– Он чудесный брат, это тоже в копилку его положительных качеств.

– Мне от этого не холодно, не жарко.

– Ладно. Он не зануда, не хам, не треплет тебе нервы придирками и нотациями.

– Лучше бы он хамил, чем изменял.

– Он отзывается о тебе с большой любовью.

– Это все только слова.

– Когда он встретил меня сегодня утром, он сказал, что лучше жены, чем ты ему не найти ни за что на свете…

– Он так и сказал? Правда? – Долли округлила глаза.

– Правда, сказал. А еще, он сказал, что семья для него это ты и дети. А все остальное, это случайность, недоразумение и все это значительно ниже и мельче вашего с ним союза.

Долли молчала, осмысливая последние слова Анны. Долли думала, что сказанное Анной нисколько не повлияет на ее решение, но все же ей было приятно это слышать. Глаза Долли немного потеплели, мышцы лица расслабились.

– А, знаешь, – слабая улыбка тронула губы Долли, – хватит об этом. Пошли лучше чай пить.

– С удовольствием, – рассмеялась Анна, почувствовав перемену в настроении Долли. Она не была уверена, что Долли готова простить Стиву, но что-то в глубине души подсказывало ей, что лед тронулся и ситуация, может еще и не сдвинулась с места, но уже готова к своему поступательному движению вперед.

XVIII

Весь следующий день Анна провела с Долли. Они гуляли с детьми, съездили вмести с ними в зоопарк. Старшие Гриша и Таня помогали Анне и Долли управляться с младшими. Они взяли на себя обязанность следить за ними, и этим самым давали возможность женщинам от души наговориться. Но обе они, будто сговорившись, избегали разговоров о Стиве, болтали о разных пустяках. Долли была оживлена, много шутила и смеялась. Давно в ее жизни не было такого веселого и беззаботного времяпровождения. Она с интересом смотрела на зверей, как будто сама была ребенком и видела всех этих пингвинов, мартышек, тигров и павлинов впервые. Анне показалось, что Долли настроена на позитив и находится в том состоянии, когда конструктивно может решить возникшую в ее жизни проблему. Анна позвонила брату и попросила обязательно быть сегодня к обеду. Стива не решался, опасаясь холодной войны со стороны Долли, но Анна уговорила его приехать.

Стива выполнил свое обещание и обедал вместе с семьей. Долли, игнорировавшая мужа с момента его проступка, была более благосклонна к нему, чем в прошедшие дни. Она держала себя с ним холодно, но уже не настолько отчужденно, как прежде. Кити тоже обедала вместе с ними. Ее привез Стива, надеясь, что в ее присутствии Долли смягчится сильней, чем, если бы ее не было с ними. Он не ошибся. Анна и Кити выступили в роли буфера между супругами находящимися в раздоре. Они разряжали несколько натянутую обстановку за столом, создавая вполне благоприятную атмосферу.

После обеда Долли собрала тарелки и отправилась на кухню мыть посуду. Анна отправила Стиву за ней, предложив использовать эту возможность для примирения. Дети, возглавляемые старшими Гришей и Таней, умчались на прогулку.

Анна с Кити остались в гостиной. Кити помнила Анну, еще с тех времен, когда Долли выходила замуж. Тогда она была еще совсем девчонкой, но впечатление, оставленное яркой красотой Анны, до сих пор жило в ее душе. Кити с интересом рассматривала ее и находила, что она мало изменилась с тех времен. Красота Анны по-прежнему притягивала взоры не только мужчин, но и женщин. Но сейчас взгляд Кити отмечал еще другие ее несомненные достоинства, которые недоступны были для понимания Кити девять лет назад. Каким-то непостижимым образом, Анна пробуждала чувства и воображение Кити, заставляла видеть ее не только то, что лежит на поверхности и доступно всем, но еще позволяла заглянуть вглубь себя. Анна как будто слегка приоткрывала завесу своей души и, дразня и играя, предлагала Кити увлекательное и полное приключений путешествие в самые сокровенные свои глубины. Кити завораживала и привлекала такая возможность. Ей казалось, что на дне души Анны таились истины о переживаниях, единые для всех женщин. Этот магнит, этот обезличенный и в то же время персональный миф Анны казался смутно знакомым Кити, но не настолько, чтобы спокойно брать и черпать из колодца этой мудрости. Ей не хватало опыта и знания, а Анна могла стать ее проводником, источником прозрения в том вопросе, который волновал ее в последнее время более всего на свете.

Вот только как бы поудобнее спросить ее об этом? Но едва Кити так подумала, как Анна, сама задала ей вопрос о том, о чем она никак не решалась начать разговор.

– Я знаю о вас с Вронским, – улыбка осветила лицо Анны, – Стива мне проболтался. Я встретила Вронского на железной дороге, он мне понравился.

– Вы разговаривали с ним? – спросила Кити, отчего-то краснея.

– Немного, – ответила Анна, – Я ехала в Питер с его матерью и всю дорогу она говорила только о сыне. Мне кажется, что я узнала об этом мужчине достаточно, чтобы кое-что понять о нем.

– И что же вы узнали, могли бы вы мне рассказать? – разволновалась вдруг Кити. Она подумала о том, что была права, посчитав Анну чуть ли не за провидицу. Ведь сама Кити общается с Вронским хоть и не долго, но и не мало, но он по-прежнему остается для нее полной загадкой.

Какое-то время Анна молчала, будто раздумывая над чем-то.

– Ты можешь не брать мои слова в расчет, забыть о них. Но мне отчего-то хочется сказать тебе, что я думаю о нем.

– Говорите, мне очень хочется знать ваше мнение, – Кити придвинулась ближе к Анне.

– Мне кажется он из тех мужчин, кто ищет для себя особую женщину. Пока он в поиске, он может казаться непритязательным и довольствоваться любыми подругами, но это только кажущаяся неразборчивость.

– Неразборчивость? – Кити не понравилось такое сравнение. – По-моему, он не такой.

– Прости, Кити, я не точно выразилась. Я имела в виду не количество женщин в жизни Вронского, а их качество. Это может быть одна единственная женщина, но она будет именно той, которая станет проводницей в мир его грез или хранительницей его мечты, называй, как хочешь. Главное в том, что эта женщина поможет ему пробудить ту часть его души, где эта мечта обитает.

Лицо Кити приняло напряженное выражение. Ей было не очень понятно, о чем Анна толкует.

– Только мечта дает человеку крылья, – продолжала Анна. – Помогает достичь таких высот в жизни, на которые бы он не отважился забраться, не имея ее. Вронский птица высокого полета, и он будет искать себе достойную пару.

– Да, я чувствовала, что он принц и никак не меньше, – произнесла Кити расстроено.

– Тебя это смущает? – спросила Анна.

– Нет. Меня смущает то, что я не принцесса.

– Кити, если не ты, то кто тогда. Кто его принцесса? – улыбнулась Анна.

– Ах, я не знаю, – качнула головой Кити, – он пригласил меня на бал в испанском посольстве. Вот там все и выяснится. Золушка я на королевском балу или настоящая принцесса.

Кити взволновал этот разговор. Ей захотелось, чтобы Анна сказала ей, что она думает о них с Вронским, как они смотрятся в паре. Ей казалось, что для нее это очень важно знать.

Положительный ответ Анны будет моим приговором, загадала Кити. И будет означать, что этот мужчина для меня есть истинный смысл и судьба.

Кити пригласила Анну пойти на бал вместе с ней. Не долго думая, Анна согласилась, ей было любопытно поглядеть, как это все будет происходить.

В это время Долли вышла в гостиную, нарушив уединение Кити с Анной.

– Наговорились? – Долли подошла к Кити, обняла ее за плечи и чмокнула в щеку. Анна внимательно посмотрела на Долли, пытаясь определить по ее настроению, помирились она с мужем или нет. Долли выглядела бесстрастной, но в ее лице появилось едва уловимое изменение. Оно не было так напряжено, как еще полчаса назад за обедом.

– Сейчас будем чай пить, – улыбнулась Долли и крикнула: – Стива неси пирог.

Кажется, примирение состоялось, подумала Анна, но полной уверенности у нее не было. Вышел Стива, торжественно неся пирог на вытянутых руках. Он водрузил его на стол, но в последний момент сделал неловкое движение рукой и опрокинул вазу с цветами на скатерть. Благо букет был декоративный и большого беспорядка не случилось. Он просто рассыпался по столу.

Долли кинулась спасать положение, возвращая цветы в вазу. Стива присоединился к ней, и они вместе быстро устранили беспорядок. Анна, внимательно наблюдавшая за ними в этот момент, сделала окончательный вывод: примирение состоялось. Это было ясно по тому, как Стива несколько раз как бы невзначай коснулся рук Долли, но она не отдернула руки, а, как Анне показалось, даже приветствовала такие прикосновения.

Когда цветы были собраны и все уже сидели за столом, позвонили в дверь. Кити вскочила с места.

– Наверное, это за мной, пойду открою. – Она ринулась в переднюю открывать дверь.

Слышно было, как Кити открыла дверь и кого-то впустила. Раздался звук поцелуя и легкий смех девушки, потом шаги, и Анна, сидевшая спиной к входящему, вдруг ощутила жар в затылке.

– Добрый вечер, – услышала она голос Вронского. Анна медленно повернула голову и увидела его. Вронский стоял, устремив свой взгляд прямо на нее.

– С вашего позволения, я заберу у вас Кити на остаток вечера, – произнес Вронский, слегка улыбнувшись, не сводя глаз с Анны.

Анну внезапно пробил озноб. Его взгляд недвусмысленно сообщали ей о его мужском желании, направленном на нее. Ей казалось, что в глубине его глаз образовалась воронка, которая, медленно вбирала ее в себя всю без остатка. К своему удивлению, Анна почувствовала, что ничто в ней не сопротивляется этому магнитическому притяжению. Напротив, ей оно было даже приятно. Анна отвернулась, опасаясь быть втянутой в омут его взгляда и, чтобы окончательно сбросить с себя его чары, резко встала и прошла на кухню. Когда она немного успокоилась и вернулась в гостиную, Кити с Вронском уже не было.

XIX

Вронский привез Кити в ресторан, где он решил отметить свое скорое возвращение в Москву. Его командировка в Питер истекала. Он был откомандирован в Санкт-Петербург, как сопровождающее лицо принца Альберта. Миссия по сопровождению наследника испанского престола близилась к своему благополучному завершению, и Вронский мог вздохнуть спокойно. Хотя особо жаловаться на свою работу ему не приходилось. Принц оказался вполне приятным молодым человеком, без какого-либо признака аристократического снобизма, который ожидал встретить Вронский у наследника королевского дома. Они вполне поладили и под конец миссии, принц пригласил Вронского и его подругу на бал в испанском посольстве. Поскольку на данный момент своей подругой Вронский считал Кити, ей и досталось это приглашение.

Вронский сделал заказ, и они ожидали, когда его подадут. Расторопный официант принес шампанского и легкие закуски. Официант с разрешения Вронского откупорил бутылку и разлил пенистый напиток по фужерам.

– Завтра бал, вы не забыли, – спросил Вронский, глядя в сияющие глаза Кити. Они до сих пор были на вы. Она не возражала, а Вронский не торопился сближать дистанцию, которая установилась между ними со дня их знакомства. Он прекрасно понимал, что близится время завершения не только его миссии в испанском посольстве, но и его миссии по отношению к Кити. Она была столь же временна, как и его основная работа, в этом Вронский нисколько не сомневался. И чтобы не вызывать у Кити напрасных надежд и иллюзий, он держал себя с ней несколько отстраненно, надеясь, что и она тоже понимает временность и зыбкость их союза. Ему было приятно видеть ее своей подругой эти два месяца. За это время он ни разу не пожелал больше того, что между ними по молчаливому согласию установилось и был рад тому, что она ни разу ни словом, ни делом не разрушила того равновесия, которое сложилось в их паре. Вронский знал, что через несколько дней он покинет Петербург с легким сердцем, не успев ни к кому и ни к чему привязаться в этом городе. Ему нравилась такая относительная легкость его бытия, никем и ничем не ограниченная. Он был благодарен Кити за то, что она скрасила его досуг своим ненавязчивым присутствием, ничего от него не требуя, и не на что не претендуя.

– Я пригласила Анну Аркадьевну на бал. Вы не против, если она пойдет вместе с нами? – спросила Кити, отпив немного шампанского из бокала.

– Если это вас развлечет, то я только за, – ответил Вронский, стараясь казаться спокойным. Но отчего-то при упоминании об Анне, глаза его вспыхнули. Кити застала его врасплох с этой просьбой, и он не успел скрыть той радости, которая отразилась на его лице при упоминании об Анне.

Напрасно Вронский думал, что этот мимолетный всплеск эмоций пройдет незамеченным для Кити. Как всякая влюбленная женщина, она тонко чувствовала все перемены настроения своего возлюбленного. От ее внимательных глаз не скрылось то удовольствие, которое произвело имя Анны на Вронского. Оно было настолько явным и неприкрытым, что Кити пожалела о своем опрометчивом предложении пригласить Анну на бал. В реакции Вронского на имя этой женщины она инстинктивно почувствовала угрозу для своих с ним отношений. Хотя то, что между ними происходило, отношениями в прямом смысле этого слова было назвать трудно. Он до сих пор никак не проявил никакой инициативы, чтобы сделаться для Кити намного больше, чем они были до сих пор. Ее это немного удивляло, иногда она чувствовала досаду, что он не так настойчив, как ей того хотелось бы. Были моменты, когда она готова была взять инициативу в свои руки и развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов своими решительными действиями, но каждый раз ее что-то останавливало. Она решила, что не стоит идти напролом, что это может отпугнуть его или сделать ее в его глазах доступной женщиной, снизив тем самым ее истинную ценность. Кити хотела казаться ему недоступной королевой, хотела, чтобы он сам добивался ее, а она бы позволила себе в таком случае милостиво снизойти до его желания. Такой сценарий развития отношений ей был по душе более всего. Но вот уже истекают последние дни пребывания Вронского в их городе, а он все никак не решается изменить ситуацию. А тут еще эта его реакция на имя Анны.

Кити поняла: надо брать инициативу в свои руки, пока ее не перехватили другие более цепкие ручки какой-нибудь вертихвостки. Кити, конечно, не считала Анну такой и все же, в наше время ни в чем нельзя быть уверенной. Поэтому она решила действовать прямо сегодня и не откладывать более в долгий ящик свое счастье. Друзья считали ее девушкой решительной. Вот и надо оправдывать репутацию.

За вечер Кити выпила несколько бокалов шампанского и почти ничего не ела. На уме у нее вертелось только одно, она прокручивала разные варианты сценария своего предстоящего соблазнения Вронского. Как и где лучше? Наконец, она остановилась на единственно верном варианте с ее точки зрения. Тем более, что альтернативных возможностей развития событий было не так уж и много.

Когда после ресторана Вронский подвез ее к дому на такси и, как обычно хотел отделаться легким поцелуем на прощанье, Кити не дала ему на этот раз ускользнуть.

– Я сегодня немного перепила, прошу, проводите меня до двери, – беспомощно улыбнулась она, глядя на него невинными глазами. Ничего не подозревающий Вронский с легкостью согласился, оставив такси ждать у подъезда. Около лифта Кити сказала, что потеряла помаду в машине и, попросив Вронского подождать ее в подъезде, быстро сбегала на улицу и отпустила таксиста. В квартиру она входила спокойной, как удав, уверенная на сто процентов в успехе своего предприятия. Благо, что родителей не было в этот вечер дома, они укатили на дачу, и Кити получила дополнительные дивиденды в деле соблазнения Вронского.

В квартире она притворилась, что ей стало совсем плохо, прилегла на кровать и попросила Вронского принести ей мокрое полотенце на голову. Когда он вернулся, то нашел Кити, лежащей под легкой простыней совершенно обнаженной. Он даже не заметил этого в первый момент. Лишь, когда рука его с мокрым полотенцем коснулась лба Кити, он увидел ее обнаженное плечо, хотя до этого она была в платье с длинным рукавом. Вронский заботливо поправил простынку, натянув ее на плечико Кити. Но Кити резким движением сбросила покрывало, представ перед ошарашенным Вронским в чем мать родила. Он хотел было встать, но не успел. Кити порывистым движением притянула его к себе. Ее глаза оказались перед ним совсем близко. Она смотрела на него расфокусированным взглядом немного раскосых глаз и тяжело дышала. В следующий момент рот ее приоткрылся, и розовый язычок, как жало змеи, впился ему в губы. Одной рукой она крепко держала Вронского, как свою добычу, другой расстегивала ему брюки. Когда рука ее достигла своей цели, Вронский почувствовал, как его накрыло ответной волной желания. С этого момента он не сопротивлялся более. Его понесло вместе с Кити в одном мощном потоке остро переживаемой чувственности. Искры ее эмоционального огня, наконец, достигли своей цели и высекли из него то пламя, в котором она так остро нуждалась.

После, когда он лежал рядом с нею, прикрыв глаза, возвращая в норму свое разгоряченное дыхание, Кити примостившись на его плече, чувствовала себя совершенно счастливой. Такого страстного любовника у нее ни разу не было, и она даже пожалела о том, что так долго ожидала действий с его стороны и не атаковала сама Вронского раньше.

В то же время, она была уверенна, что все сделала правильно и их совместное будущее с Вронским теперь предопределено. Осталось лишь немного дожать его, и тогда он поведет ее под венец. Кити представила себя рядом с Вронским в роскошном белом платье, с букетом невесты в руках…

– Извини, уже поздно, мне пора, – Вронский аккуратно высвободил свою руку из-под щеки Кити. Она с недоумением смотрела на него. Еще недавно пылкий любовник, Вронский сейчас спокойно и тщательно одевался, даже не глядя на нее. На прощание он подошел к ней, наклонился, прикоснулся бесстрастными губами к щеке и, как ни в чем не бывало, исчез за дверью. Кити была потрясена. Пока она приходила в себя, звякнул звонок мобильного. Она прочитала сообщение. Это было напоминание от Вронского. Он беспокоился о том, чтобы завтра она вовремя была готова к балу. Он собирался заехать за ней в шесть часов вечера. Кити в ярости швырнула телефон на пол и, закрывшись с головой одеялом, постаралась заснуть.

XX

Левин нашел брата в едва ли не самой дешевой гостинице города. Точнее, это была даже не гостиница, а скорей общежитие для приезжих. И пока он шел в номер, который занимал Николай, ему навстречу попадались люди не только самых разных национальностей, но и всех представленных на земле рас.

Левин постучался в дверь. Никто не ответил, он повторил стук. Раздался хриплый, сильно изменившийся, но все же узнаваемый голос брата.

– Войдите, – пригласил Николай.

Левин оказался в номере, хотя можно ли было его так называть, это был еще вопрос. Это была узкая комната, где умещались кровать, небольшой шкаф, да еще умывальник. Но самое неприятное – это был запах, тяжелый, пропитанный лекарствами, миазмами то ли грязного, то ли гниющего тела. Левина даже стало мутить. Как может Николай находиться в такой затхлой атмосфере?

Сам же Николай лежал на узкой кровати. Он внимательно смотрел на приближающего к нему Левина. Вид брата у него вызвал оторопь. Николай был очень худым, вернее, даже не худым, а изнеможенным. Лицо обтянуто кожей, словно барабан, руки и ноги тонкие, как спички. Только большие глаза оставались похожими на те глаза, которые Левин видел в последний раз.

– Это ты, Константин? Зачем пришел. Я тебя не звал. Уходи!

– Я, конечно, уйду, но зачем спешить. Мы так давно не виделись. А мы все же братья.

Из груди Николая вырвалось карканье, которое по-видимому должно было означать смех.

– Братья, а что это такое? Ну, появились мы на свет из одного живота. Скажи только честно, если бы животы были разные, это что-то изменило в наших отношениях? Все это только условности. А если отсутствуют настоящие чувства друг к другу, так братья мы или сестры, разницы нет никакой.

– Но у меня к тебе есть братские чувства. Я ощущаю их остро.

– Это ты сейчас придумал. Сколько мы не виделись? Лет семь. И благополучно обходились друг без друга.

– Неправда. Я часто думал о тебе, часто вспоминал.

– А я нет.

– И ты вспоминал, – убежденно произнес Левин.

Николай вместо ответа отвернулся.

– Лучше тебе все же уйти, – вдруг пробормотал он.

Левин понял, что у Николая изменилось настроение, больше он не настроен против него столь непримиримо. Он сделал еще шаг к кровати.

– Не подходи! – вдруг закричал Николай.

– Не буду, не буду, я иду назад, – успокоил его Левин. А сам подумал, до чего же он нервный.

Дверь отворилась, и в комнату вошла женщина.

– А вот и Маша, – сказал Николай, слегка приподнимаясь на кровати. – Ты помнишь ее?

– Помню, Коля.

– Ну, да, у тебя всегда была хорошая память, – усмехнулся Николай. – В отличия от меня.

– У тебя тоже была хорошая память, – возразил Левин.

– Вот именно была. – Голова Николая упала на подушку. – Впрочем, вынужден тебя огорчить, я многое помню. А что Сергей, он все пишет?

– Да, нынче ударился в публицистику, доказывает величие нашей истории, несмотря на пролитые реки крови.

– Ну, конечно, чем ему еще заниматься, – желчно произнес Николай, – И, поди, за эти упражнения хорошо платят.

– Думаю, да.

– Боже, как я вас всех ненавижу, вы все пустые люди. В нашу среду ни одного бы из вас не пустили.

– А что за среда?

– Зачем тебе знать. Это настоящие люди, они ненавидят окружающий мир за его лживость, лицемерие, алчность. Я пришел к выводу, что его надо как можно скорей уничтожить.

Левину стало не по себе, уж не состоит ли Николай в какой-нибудь террористической организации? Или радикальной секте? С его неуправляемым характером, с его сжигающей душу ненавистью, это вполне возможно. Да, все это невероятно печально.

– За что же его уничтожать? – спросил Левин.

– За все! Что в нем хорошего? Объясни? Одна мерзость, а самая большая мерзость – это люди.

– Да, люди не ангелы, но далеко не все и мерзавцы, – осторожно возразил Левин.

– Еще бы, ведь ты среди них неплохо устроился. Как тебе не защищать этот мир. Торгаш! – презрительно фыркнул Николай.

– Я уже не занимаюсь торговлей.

– Чем же занимаешься?

– Я вернулся в нашу деревню и пытаюсь поднять там хозяйство. Ты бы видел, какое там запустение.

Николай повернул голову, посмотрел на Левина. Хотел что-то сказать, но промолчал.

– Все равно все ложь, – вдруг через минуту произнес он. – И все-таки, зачем ты тут?

– Я уже говорил: тебя повидать.

– Ну, повидал, что дальше? Как тебе мой видок?

– Мне кажется, ты плохо питаешься. Если тебя подкормить, будешь нормально выглядеть.

– Я совсем не питаюсь, вот Маша подтвердит. Денег на еду у нас нет. И не предвидится. Впрочем, все это не имеет никакого значения. А ты ешь хорошо, вон какой упитанный.

– Нормально ем, Коля. Мне много надо еды, у меня труд тяжелый.

– Зато у Сергея легкий, а ест, поди, больше тебя.

– Не знаю, не сравнивал. Да и какая разница.

– Тебе нет разницы. – Николай снова замолк.

Что-то неуловимо изменилось в его лице, оно напряглось. Левин увидел, как побледнела Маша, она быстро подошла к Николаю. Внезапно он заскрипел зубами, руки сжались в кулаки и стали бить по кровати. Из его горла вырывались хриплые стоны.

– Что с ним? – встревожено спросил Левин у Маши.

– А вы не понимаете? – зло посмотрела она на него.

– Похоже на приступ.

Женщина почти вплотную подошла к Левину.

– Ломка у него, понимаете ломка, – тихо, но раздраженно пояснила она.

– Что же делать?

– Доза нужна. А чтобы иметь дозу, нужны деньги. А их нет. А без нее он может умереть.

– Я дам денег. Вот возьмите. – Левин извлек из кармана бумажник и отдал почти все его содержимое. – Купите что надо. И обязательно еду.

Маша уже по-другому, более мягко посмотрела на Левина.

– Не беспокойтесь, купим и того и другого.

– Вы знаете, где можно купить наркотики?

Маша бросила на Левина презрительный взгляд.

– За столько лет все места изучили. В этой гостинице можно все и купить. Я пойду.

Они вместе вышли в коридор.

– Маша, ему надо срочно лечиться, – сказал он.

Она пренебрежительно махнула рукой.

– Он не станет.

– Тогда уговорите приехать ко мне в деревню. Там свежий воздух, натуральные продукты.

– Я постараюсь. А сейчас извините, надо бежать за дозой. Мало ли чего.

ХХI

Вронский заехал за Кити, как и обещал ровно в шесть. Одет он был по случаю в черный элегантный фрак с бабочкой на белоснежной сорочке. Кити тоже была готова. Еще с утра она перемеряла все наряды, которые были в шкафу, и остановила свой выбор на шифоновом бледно-розовом платье до колен, которое она привезла из Парижа где была по случаю своего восемнадцатилетия, да так и не одевала его. Ей оно показалось слишком пафосным. Зато сейчас оказалось вполне подходящим для поездки на бал.

Кити решила не просто нарядиться, а создать определенный образ. Самым выигрышным для такого случая был в ее понимании образ юной девушки. Именно в таком виде она собралась предстать перед Вронским. Ей хотелось подчеркнуть свою нежность и молодость. Она предчувствовала, что Вронский будет сравнивать ее с Анной, и Кити наметила выиграть в этом соревновании в первую очередь в номинации возрастной категории. Для этого у нее были большие преимущества, она и в самом деле была моложе Анны на десять лет, но ей хотелось еще более увеличить эту разницу, искусственно подчеркнув ее. Она не стала делать сложную прическу, а лишь распустила свои белокурые локоны по плечам и никаких украшений, никаких драгоценностей – в ее годы они совсем не обязательны. Вместо всего этого лишь заколка в форме нежного девичьего цветка в волосы.

Кити оглядела себя в зеркало и осталась довольна. Похоже, что и Вронскому она понравилась тоже.

– Ты сегодня великолепна, просто сияешь свежестью, – произнес он, целуя ее в щеку.

Кити задела его холодная учтивость, она отметила про себя, что после вчерашнего, он мог быть немного менее сдержанным. Она втайне надеялась на повторение того, что произошло между ними накануне, и ожидала, что он заедет раньше намеченного времени. Но Вронский был, как обычно, пунктуален, сдержан и слегка отстранен.

– Поторопись, – произнес Вронский, глядя на часы, – нам надо еще успеть заехать за Анной.

Около дома Облонских Вронский приказал шоферу остановиться и, попросив Кити подождать в машине, пошел за Карениной.

Мог бы просто позвонить ей, уязвлено подумала Кити, не графиня, спустилась бы сама. Поймав себя на этих деструктивных эмоциях, Кити сделалось неловко и досадно на саму себя, ей самой до конца была не понятна причина своего внезапного раздражения. Хорошо хоть он не видел ее недовольного лица, вздохнула она, и, выйдя из машины, последовала за Вронским. Она решила подняться вместе с ним за Анной. Кити поймала себя на том, что не хотела оставлять его с Анной наедине ни на одну минуту.

В квартире их встретила Долли. Она критически оглядела сестру и тут же засыпала ее комплиментами по поводу ее наряда. Анна еще не выходила, и Кити с нетерпением ждала ее появления – ей ужасно хотелось посмотреть, как она будет одета. Когда Каренина, наконец, появилась в проеме двери, Кити сделалось чуть ли не дурно. Глядя на Анну, она поняла, что все ее усилия по поводу создания своего бального образа были перечеркнуты этой женщиной в один момент. У Кити захватило дух от восхищения. Вот она настоящая роковая красавица. Черное блестящее платье в пол с эффектной вышивкой стеклярусом открывало великолепную грудь. Красивые туфли, элегантный клатч в руках и никаких драгоценностей. Ни колье, ни ожерелий, только легкая вуаль на пол лица придававшая Анне флер загадочности и таинственности. Кити отметила, что у Анны прекрасная фигура и улыбка, и это ее украшает больше, чем самые дорогие бриллианты.

У Кити немного испортилось настроение, она живо представила себя рядом с Анной и поняла, что проигрывает ей по всем статьям. Но Анна быстро развеяла ее дурные мысли. Она подошла к Кити и расцеловала ее.

– Ты просто прелесть, – произнесла Анна, любуясь девушкой. – Ты, наверное, сама не понимаешь, какая ты красавица и этот розовый цвет тебе по-настоящему к лицу.

Кити заулыбалась, ободренная поддержкой Анны. Все дурное враз улетучилось из ее головы. Все-таки что-то в ней такое есть умиротворяющее, расслабленно подумала Кити, она, как легкое вино: веселит сердце и успокаивает душу. Кити с благодарностью сжала маленькую ручку Анны.

Они вошли в зал ровно в назначенное время, ни минутой позже, ни минутой раньше. Кити огляделась. Было полно народу. Красиво одетые дамы в длинных бальных платья и мужчины, все во фраках. Кити сделалось неловко за свое платье до колен.

– Почему ты не предупредил меня о дресс-коде? – шепнула она на ухо Вронскому. – Я бы одела что-нибудь длинное, в пол.

– Не переживай, это никого не волнует. Ты будешь нарасхват, вот увидишь.

Кити не понравились его слова. Она не хотела быть нарасхват, она рассчитывала, что будет танцевать только с Вронским. Отчего-то ей казалось, что сегодняшний бал будет поворотным моментом в их отношениях. Вообще-то она ожидала, что это произойдет еще вчера. Но он как-то странно себя повел после их близости, торопливо скрылся, будто между ними произошло что-то неприличное. Кити не спала полночи, пытаясь найти такому его поведению разумное объяснение и пришла к выводу, что он просто смущен переменой ролей. Завоевательницей оказалась она, а не он. Это конечно, странно, сейчас никого этим не удивишь, женщины сплошь и рядом первыми идут на сближение. Но видимо, встречаются еще такие динозавры, которых это еще смущает. Похоже Вронский из этого дикого племени. Но это может быть даже и к лучшему. Хуже было бы, если бы он был отчаянным ловеласом и кружил головы всем без разбора. Такой бы Каренину не пропустил мимо себя, это уж точно.

Прокручивая в голове эти мысли, Кити не заметила, как к ним подошел молодой статный красавец, очень элегантный и породистый мужчина. Он поздоровался с Вронским и лучезарно улыбнулся дамам, сверкнув ослепительно-белыми зубами. Вронский представил его. Это оказался принц Альберт.

– О, я много слышал о вас, мисс Кити, – учтиво произнес принц на прекрасном английском. – Разрешите пригласить вас на первый вальс? Надеюсь, Алексей, вы не будете против.

– Разумеется, я не возражаю.

В это время оркестр заиграл вальс, и принц, подхватив Кити за талию, закружил ее в танце. Центр зала быстро стал наполняться танцующими.

– Вы замечательно танцуете, – сыпал комплиментами принц, – какая грация, какая легкость и воздушность движений.

Кити благодарно улыбалась ему, но гораздо больше ее волновали не изысканные комплименты особы королевской крови, а то, что происходит вокруг. Глядя через его плечо, она скользила взглядом по танцующим, но по-настоящему ее интересовала только одна пара: Анна и Вронский. Они кружились в вальсе, то появляясь в поле зрения Кити, то исчезали из него. Когда они в очередной раз сблизились с ними, Кити обратила внимание на Анну. Ее глаза были полны опьянения и восторга.

Кити вздрогнула, она хорошо знала это состояние. Ей самой приходилось испытывать нечто подобное, находясь рядом с мужчиной, который страстно желал ее. Само по себе это состояние не означало лично для нее ничего значимого, но Кити в этот момент всегда чувствовала, как ее подхватывает волна чужого желания, как вовлекает ее в водоворот страсти, заставляет откликаться каждую клеточку своего тела на этот мощный призыв, вызывает внутри нее что-то дикое, первобытное, необузданное.

Неужели это Вронский автор всех этих переживаний, так явственно отразившихся на лице Анны? Кити разволновалась не на шутку. Она перевела взгляд на лицо мужчины, и ей стало не по себе. Такого Вронского ей еще не приходилось видеть. Куда делась его холодность, учтивость и аристократические манеры? Где его высокомерная и слегка насмешливая улыбка? Отчего взгляд его так напряжен и просто впивается в лицо Анны, будто отыскивает на нем ответ на жизненно важный вопрос. Кити поняла, что он был возбужден. Она видела эти глаза. Он почти также смотрел на нее вчера в самый кульминационный момент их близости. И точно такая же испарина была сейчас на его лбу, как сейчас. Кити разглядела даже дрожь его пальцев, обнимавших точеные плечики Анны и то, как он, наклонившись к ее уху, что-то шепнул ей, словно бы ненароком слегка коснулся губами ее розовой мочки.

Кити ничего не замечала более. Для нее все танцующие исчезли, растворились в какой-то непроницаемой дымке. Осталась лишь одна пара. Он и Она. И эта пара несомненно была целиком и полностью поглощена друг другом. Кити заметила, как Вронский вдруг в какой-то момент прижал к себе Анну ближе, чем это позволяли приличия и как она слегка отодвинулась от него, но при этом рассмеялась счастливо, слегка отклонив голову назад. В ее взгляде появилось новое выражение – и это тоже не ускользнуло от внимания Кити. Что-то бесстыдное и распутное появилось в глазах Анны, которые она направила на него, окутывая его этим бесовским туманом, возбуждая Вронского все сильнее и сильнее. И он шел за ней, поддавался ее чарам и мысленно совершал с ней то, что делал вчера с Кити. А Анна не сопротивлялась. Она отдавалась ему на глазах у всех: чувственно, дерзко, откровенно, бесстыдно. По крайней мере, так Кити расшифровывала для себя то, что происходило между ними.

Кити все стало ясно. Она физически ощутила, как Анна уводит его, забирает ее мужчину у нее прямо на глазах: властно, по-хозяйски, будто имеет на то неоспоримые основания. И он – Кити это видела – только рад этому. Он забыл ради Карениной все, что было у них вчера и еще раньше. Кити в этом уже не сомневалась. Особенно после того, как его взгляд случайно остановился на ее лице. Но Вронский, как будто не узнал Кити, он будто смотрел на пустое место. Все, что было до этого мгновения в его глазах, предназначалось только одной Анне.

Кити расстроилась и сразу же сбилась с ритма, споткнулась на очередном витке вальса. Принц подхватил ее сильными руками, поддержал, не давая упасть. Кити благодарно улыбнулась ему. В это время музыка умолкла, партнер по танцу повел ее к Вронскому, стоявшему рядом с Анной.

Следующий тур вальса Анна танцевала с Альбертом, а Кити с Вронским. Этот долгожданный танец, на который так много было возложено надежд и ожиданий, не принес Кити ничего кроме окончательного разочарования. Кити пыталась отвлечь Вронского разговором, перевести его внимание с Анны на себя, но у нее ровным счетом ничего не получалось. Вронский не присутствовал рядом с ней. Кити чувствовала физически его полное безразличие и скуку. Она видела, что взглядом своим он постоянно ищет Анну. То же самое делала и Каренина. Они: Анна и Вронский продолжали свой танец, даже в объятиях других партнеров, продолжая обниматься, не прикасаясь друг к другу физически. Напрасно Кити старалась перевести стрелки его внимания на себя, все было тщетно. Эти двое были вне пределов ее влияния. Словно защитная броня окутала их и не давала пробиться ничьему постороннему воздействию. Кити поняла, что в битве за Вронского, она проиграла, потерпела полное поражение. Это ее сломило окончательно. Уязвленная его вероломством, Кити не осталась на ужин и уехала раньше. Она вернулась домой и остаток дня проплакала в подушку, предаваясь отчаянью.

XXII

Левин вышел на улицу и с наслаждением стал дышать воздухом. Он был далеко не свежим, обильно пропитанный выхлопными газами. Но по сравнению с тем, каким он был в номере брата, казался чуть ли не лесным ароматом. Левину потребовалось несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя.

Сцена в номере Николая произвела на него удручающее впечатление. То, во что превратился брат, казалось непостижимым. Как такое могло случиться? Почему это произошло именно с ним?

Воспоминания Левина сами собой стали отматываться назад, в те уже не близкие времена, когда они были сначала детьми, потом юношами. Они всегда дружили, Левин, как старший по возрасту покровительствовал, наставлял Николая, выручал, когда тот по причине своего взрывного характера попадал в щекотливые или опасные ситуации. И когда родители умерли, само собой получилось, что Константин стал ему вместо отца, да, пожалуй, и матери. Он тогда твердо решил, что во что бы то ни стало поможет Коле получить образование.

И поначалу все так и шло, как было задумано. От родителей остались деньги, и это позволяло относительно легко справляться с жизненными трудностями. Правда, у Николая быстро проявилось стремление к расточительству, ему хотелось всего и сразу. Левин же понимал, что ни к чему хорошему склонность к мотовству не приведет, можно быстро все растранжирить, а что будет потом? На этой почве между ними возникали разногласия, которые все чаще переходили в стычки. Николай воспринимал такое поведение старшего брата, как проявление деспотии. И постепенно в нем нарастал бунт против нее.

Левина эта ситуация сильно расстраивала. Он пытался говорить с ним, найти какое-то решение. Но брат слушал его все меньше и меньше, он обвинял его то в буржуазности, то в скопидомстве, то в стремлении потратить родительские деньги только на себя. Константин считал это упреки совершенно не основательными. Он всего лишь хотел сделать, как лучше, так как прекрасно сознавал, что их ждет, если они все бездумно растратят. Вряд ли им в этом случае обоим удастся получить высшее образование.

Впрочем, как теперь полагал Левин, дело было не совсем так, как представлялось ему в тот момент. В характере Николая рано проявилось какое-то неукротимое и бездумное своеволие. До какого-то момента оно сдерживалось различными обстоятельствами, в первую очередь страхом перед отцом, человеком твердой и сильной воли, который бы не потерпел такого поведения сына. Но когда его не стало, все барьеры были устранены. И Николай, не ощущая более никаких препятствий, неудержимо понесся куда-то в даль. А вот куда, он и сам не представлял. Да особенно и не интересовался. Для него процесс был важнее результата.

По сути дела это был бунт, бунт весьма странный, но типичный для людей его возраста. В нем не было ни точной цели, ни какого-то глубокого смысла. Это скорей всего, был бунт против самого факта существования, размышлял Левин, шагая по улице. Почти все, что окружало Николая, вызывало у него отторжение или протест. Он ненавидел общество за лицемерие и ложь, за страсть к деньгам, за необходимость вести постоянную борьбу за выживание. И за много чего еще. Всего, за что Николай его не выносил, он, Левин, не знал тогда, как и не представляет и теперь. Такой болезнью болеют многие юноши, которым кажется, что мир настолько отвратителен, что единственный способ его восприятия – это полное отторжение. У большинства тех, кто подвержен таким настроениям, с возрастом они проходят, и они вливаются в дружный коллектив обывателей. Но небольшая часть таких людей столь сильно погружаются в эту среду, что уже не в состоянии выбраться из нее.

Левин не заметил, что с какого-то момента для Николая такой образ жизни и такой способ мышления превратился в насущную необходимость, он сам сделал из себя изгоя, отверженного от мира. Никто его не загонял в эту зону, но, оказавшись там, он стал считать всех виноватыми в том, что с ним случилось. А главным представителем этого враждебного лагеря само собой оказался Левин, как самый близкий ему человек. Он стал олицетворять все недостатки и пороки общества, виноватым едва ли не во всем, что происходило в нем. Левин поразился такому к себе отношению, он искреннее старался делать все, как можно лучше, заботился о благе брата, так, как его понимал. Но именно это вызывало у Николая самую настоящую ярость, он обвинял Левина в лицемерии, в том, что он ради своей выгоды и удобства готов пойти на любую низость, лебезить перед любым ничтожеством, лишь бы чувствовать себя комфортно, лишь бы быть своим среди всех этих чужих ничтожеств. Стоит ли говорить, что ничего подобного Левин в себе не находил, он учился, жил так, как считал нужным. А если он и не бунтовал, то потому что не видел от этого ни малейшего прока. Да, мир крайне несовершенен, но ни одно восстание против него не сделало его лучшим, а бед принесло море. Если уж пытаться его улучшить, то это напряженным, повседневным трудом. Эта мысль появилась у Левина довольно рано и с годами только сильней укоренялась в сознании. Поведение же брата представлялось ему верхом бессмысленности, ничего, кроме разрушения оно принести не могло.

Разрыв между ними назревал. Но как всегда, чтобы он случился, требовалась какая-то дополнительная причина. Ею стала та самая Маша, которую Левин повстречал в номере брата. Где он с ней познакомился, Константин не знал, да это было и не суть важным. Она была детдомовка, а значит, такая же отверженная, каким считал себя Николай. Жила она в каком-то общежитии, примерно в таком, в каком находился сейчас брат, работала санитаркой в больнице. У Николая возникла идея поднять девушку из низов наверх. За материальной помощью он обратился к Левину. Левин же решил сначала все как можно подробней разузнать. И когда он увидел все воочию, его охватил ужас. У Левина возникло стойкое убеждение, никуда Николай Машу не поднимет, а вот сам окончательно упадет вниз. И отказал ему в помощи. Более того, постарался убедить Николая забыть про эту безумную затею. Произошла ужасная сцена, которая окончательно оформила их расхождение.

Николай ушел из дома, поселился в тесной каморке своей пассии. Что случилось дальше, Левин узнал позже от других людей. Чтобы найти деньги на житье, Николай каким-то образом вышел на наркомафию и согласился стать ее дилером. Но этого ему показалось мало, он сам стал пробовать наркотики и незаметно для себя подсел на них. Николай бросил университет, недоучившись всего год, а затем вообще уехал в неизвестном направлении из Санкт-Петербурга. Левину он лишь прислал коротенькую записку, в которой извещал, что покидает город и разрывает все родственные отношения с братьями. Николай исчез. И вот по прошествии стольких лет объявился.

Левин глубоко вздохнул. Появление брата всколыхнуло в нем целую гамму позабытых чувств и эмоций. А так же предчувствие чего-то плохого. Он думал о том, что жизнь Николая начиналась многообещающе, но он сам сделал все возможное, чтобы очутиться в полумертвом состоянии в этой грязной заплеванной гостинице. И он теперь уже знал, что еще много лет будет задавать себя вопрос: почему так случилось?

XXIII

Поезд довез Левина до районного центра, он быстро выскочил из вагона, так как состав стоял на станции всего одну минуту. Едва Левин спрыгнул на землю, как тут же тронулся в путь и помчался дальше. Теперь предстояло добраться до дома. Никакого транспорта туда не ходило, пришлось договариваться с местными бомбилами. Драли они за проезд нещадно, но выбора не было. Левин сел в побитые на сельском бездорожье «Жигули». Несмотря на свой не самый свежий вид, автомобиль, словно породистая иномарка, бодро рванул с места.

Несколько километров они ехали по вполне сносной дороге, по крайней мере, на ней, несмотря на долгое отсутствие ремонта, еще местами сохранился асфальт. Но затем повернули на грунтовку, и началась самая настоящая качка, как во время шторма. Не удивительно, что машина разбита, ни одна подвеска долго не выдержит такого издевательства над ней.

Левин с грустью думал о том, что пройдет еще немало лет, когда тут появится нормальная трасса. Все его обращения к местным властям о необходимости проложить дорогу, заканчивались ничем. Ответ был один: денег нет и в ближайшее время не появятся. Но как можно вести дела, возить продукцию, если нет нормального сообщения с остальным миром. А ведь когда-то дорога тут была, может, не самая лучшая, но вполне сносная. И по ней туда-сюда бесконечно сновали грузовики. А теперь если проедет машина раз в день, уже хорошо. Кто бы мог поверить, что спустя всего два десятка лет тут будет царить такое жуткое запустение.

Левин смотрел в окно, по обеим сторонам от дороги тянулись заснеженные поля. Но он знал, что когда снег растает, никто не станет их засевать. Они так и покроются сорняками, зарастут бурьяном или даже будут радовать глаз цветами. Но это радость для непосвященных, он-то знает, что пользы от них никакой. А ведь когда-то здесь снимали неплохие урожаи, на пастбищах пасся скот. Что же творится с деревней, на протяжении веков крестьяне боролись за каждый кусочек земли, засевали ее, тщательно ухаживали за посевами. А уж что происходило, когда наступало время собирать урожай. Какой это был праздник, какое большое человеческое счастье видеть плоды своего труда. И разве мог кто-либо представить, что наступит эпоха, когда земля окажется никому ненужной, что даже сами селяне будут равнодушно проезжать мимо невозделанных полей, и никакое чувство ни стыда, ни сожаления их в этот момент не тронет. Ко всему нынче стал безразличным человек. Может, и ему, Левину, следует жить так же, как другие? Этот вопрос неоднократно приходил ему на ум, вносил в душу беспокойство, ослаблял решимость идти по выбранному пути. Но проходило время, и он куда-то исчезал до следующего раза.

Отец Левина был из села. Закончил сельскохозяйственный институт, как лучшего студента его оставляли на кафедре, но к изумлению многих он предпочел отправиться работать в деревню. Кем он там только не трудился: от тракториста до агронома. А затем неожиданно для многих был назначен председателем колхоза.

Хозяйство было глубоко убыточным, дела велись кое- как. Зато процветали воровство и повальное пьянство. Отец Левина взялся за дело решительно, заставил людей добросовестно выполнять свои обязанности, пресекал все попытки отлынивать от труда. Сначала колхозники сильно сопротивлялись, но в какой-то момент случился перелом. И началась настоящая работа, оказалось, что это гораздо интересней, чем бить баклуши. За десять лет, что он руководил колхозом, тот стал едва ли не лучшим в районе. Выросли доходы работников, появилась целая улица комфортабельных коттеджей для молодых специалистов, многодетных семей. А уж сколько было построено различных хозяйственных объектов! Левин хорошо помнил, как сдавали их, какой это был праздник для всех и как был счастлив отец. Да он и сам, хотя был ребенком, радовался, словно это ему был сделан подарок. Эти свои ощущения он так и не смог забыть, даже, несмотря на то, что прошло немало лет.

За заслуги отца затем перевели в Ленинград, где он возглавил научно-исследовательский институт. И хотя должность была важная и ответственная, и им была выделена большая квартира в самом центре, Левин видел, как тосковал он по прежней работе. И кто знает, может, это и стало той причиной, которая свела его преждевременно в могилу.

Сам Левин нисколько не сомневался, что пойдет по пути отца. Он поступил в Тимирязевскую академию, но после ее окончания неожиданно для себя занялся бизнесом. От отца остались неплохие сбережения, который тот с чисто крестьянской сметкой удачно разместил; Левин их вложил в дело. Продавал сельскохозяйственную технику, инвентарь, много мотался по деревням и селам и с горечью наблюдал, как повсеместно приходят в упадок еще недавно вполне благополучные хозяйства.

Хотя Левин не считал себя замечательным бизнесменом, но его дела шли в гору. И уже через несколько лет он мог считать себя вполне богатым человеком. Вот только богатство почему-то доставляло ему гораздо меньше радости, чем должно было по всем теориям. Он пытался понять, что же с ним такое творится? В чем причина столь сильного недовольства самим собой? И чем больше думал, тем ясней приходил к выводу: он занят не своим делом. Вот оно и не приносит ему удовлетворение, а наоборот, вносит в душу беспокойство.

Так получилось, что однажды по делам бизнеса он оказался всего в несколько километрах от деревни, где когда-то они жили, где отец работал председателем колхоза. Левин решил поехать посмотреть, как там идут дела? Увиденное его потрясло. Повсюду царила разруха и запустение. Коровники, свинокомплекс, машинный двор – все было разрушено, разворовано до основания, здания смотрели на мир пустыми глазницами выбитых стекол. Поля не засеяны, зато на них надвигались грозные полчища борщевика. Он сел на землю и заплакал. И впервые порадовался тому, что отец не жив; если бы он все это увидел, то умер бы во второй раз. Столько усилий и труда было вложено, столько средств затрачено и, как оказалось, впустую. Смотреть на это не было сил. Левин сел в машину и умчался.

Но было поздно, он видел более чем достаточно, чтобы картины разорения начали преследовать его. Он потерял покой. Однажды Левин пришел на могилу отца, долго простоял возле нее. Он и сам точно не знал, зачем он в разгар рабочего дня бросил все дела и отправился на кладбище. Только потом он понял, что пришел тогда за советом и он его получил.

Левину понадобилось некоторое время, чтобы окончательно созреть для переезда. К изумлению знакомых и партнеров по бизнесу свернул все дела, продал квартиру, почти все вещи и мебель, оставив только самое необходимое. На эти средства он купил землю в деревне, благо из-за отсутствия спроса на нее, она продавалась недорого. И однажды снова очутился там, где прошло его детство. Выкупил их дом, несмотря на то, что тот пришел в негодность, и жить в нем было неудобно. Но он решил, что на его месте построит новое, просторное жилье. В свое время этим хотел заняться отец, но так и не успел – был переведен на работу в город. Теперь, решил Левин, он воплотит в жизнь его мечту.

Но главное все же было не жилье, а хозяйство. Надо было начинать не просто с нуля, а скорей с минусовой отметки. Одно дело строить все заново, другое – восстанавливать разрушенное. Левин решил, что он вдохнет вторую жизнь в те объекты, которые некогда построил тут отец. Он не может допустить, чтобы его труды поглотила бы человеческая лень, бесхозяйственность, равнодушие. Это его сыновний долг, но он совпадает с его желанием стать образцовым хозяином на земле. Кто-то же должен им быть, не могут же все быть безразличными ко всему тому, что происходит вокруг. Он, как представитель своего народа, как внук, сын крестьянина и сам в душе крестьянин не может пройти мимо всего того, что тут творится. Если бы он так поступил, то никогда бы не нашел внутри себя покоя, до конца своих дней его бы жалило чувство не исполненного долга, а это тяжелое испытание.

Хотя прошло немало лет, но многие еще помнили его отца, его мать и его самого. Поначалу Левина в здешних местах встретили вполне доброжелательно, но когда уяснили, с какой целью он прибыл к ним, отношение к нему резко поменялось. Левин ощутил себя во враждебном кольце. Он-то по наивности думал, что его стремление восстановить хозяйство, будет встречено с одобрением. Ведь в деревне царила нищета, работы не было, у кого оставались силы и не спились, уехали на заработки. Левин полагал, что если не все, то большинство односельчан с радостью откликнутся на его призыв начать работу. Ведь он будет платить за нее деньги, И по меркам села неплохие. Но таких оказалось всего несколько человек, остальные же восприняли его предложение в штыки. И не просто в штыки, очень скоро началось сначала скрытое, а затем и открытое противодействие его усилиям. Левин понял: ему объявлена война и в этой войне может быть только один победитель: он или они.

Было безумно жаль, когда чья-то злая воля разрушала то, что он успел сделать. Иногда его охватывало полное отчаяние, в такие минуты Левин вспоминал отца. Ему тоже было трудно, и многие мешали ему, но он не сдавался, а, сжав зубы, упорно шел вперед.

Пожалуй, только на второй год произошло что-то вроде перелома. По крайней мере, вредить стали меньше, а к нему – относиться терпимей. Некоторые даже нанялись работать к помещику – так, с какого-то момента стали называть его односельчане. По началу Левина это даже коробило, но однажды он понял, что ничего зазорного в этом нет; помещики были разные, были такие, которые угнетали крестьян, а были и такие, которые умели хозяйствовать на земле, которые и сами хорошо жили, и их работники благоденствовали. Он же никого не обманывает, свои обязательства выполняет исправно, всем платит честно. Почему он должен чего-то стесняться, он делает полезное дело, и это главное. А все остальное от лукавого.

Левин расплатился с таксистом, вошел в свой дом. Он еще не был до конца достроен, но с того момента, как он тут появился первый раз, почти все тут радикально изменилось. Появился второй этаж, дом обрел все современные удобства. Когда он его возводил, то его действиями водила мысль, что делает он все это не только для себя, что в скором времени тут появится молодая хозяйка, но теперь от этой мысли приходится отказываться, появление молодой хозяйки задерживается. А может, ее вообще тут никогда не будет.

Ну и ладно, ему и одному хорошо. Левин сел в мягкое кресло, взял пульт, включил телевизор, но даже не пытался понять, что там показывают. Мысли унеслись далеко далеко. В воображение вдруг возникло лицо Кити, раздался ее голос, смех. Затем оно исчезло и появился Вронский. Левин даже застонал. Если бы не этот хлыщ, кто знает, может быть, все сложилось бы иначе. Он же видел, что не безразличен девушке, она всегда радовалась при его появлении. Хотя с другой стороны, что он может ей дать? Проживание в оторванном от мира селе? Вряд ли бы она продержалась тут долго. А, следовательно, то, как повернулись события, можно считать лучшим их исходом, и нечего больше об этом думать.

Левин выключил ненужный телевизор. Нечего рассиживаться, пока он прохлаждался в Питере, лелеял безосновательные надежды, тут накопилось масса дел и пора за них приниматься.

XXIV

Анна проснулась рано. Можно было бы поспать подольше, но отчего-то не спалось. Она сладко потянулась, поймала взглядом свое отражение в висевшем напротив кровати зеркале, и, улыбнувшись, ощутила внезапный прилив радости и счастья. Еще наполовину сонное сознание ее отметило, что нынешнее утро сильно отличается от череды однообразных утренних пробуждений, которыми обычно начинала она свои дни в Москве.

В такие дни Анна часто спрашивала себя, отчего это бывает так, отчего терзает ее сердце тоска и скука. И вроде не было этому видимой причины. Ведь в ее жизни давно и правильно все устроено. Ее муж, занимающий пост заместителя министра культуры, обеспечивал своей молодой жене возможность не работать и вести довольно легкий и праздный образ жизни. Разумеется, у Анны были определенные обязанности по дому, касающиеся, в первую очередь, воспитания их сына Сережи, а также содержания довольно большого особняка, где они с мужем и сыном проживали. Но Анна, поначалу с энтузиазмом взявшая на себя роль хозяйки большого дома, быстро утратила к этому делу всяческий интерес и постепенно устранилась от наскучившей ей роли. Сына она перепоручила сначала няне, а потом, когда он немного подрос, Каренины наняли гувернантку, которая помимо ухода за ребенком, занималась с ним еще и образованием. Для поддержания порядка в доме и обеспечения членов семьи питанием, Анна наняла домработницу и повара, в их огромном саду работал садовник.

С некоторых пор Анна была предоставлена самой себе и, чтобы она окончательно не заскучала, муж приобрел ей художественную галерею. Роль хозяйки галереи Анне пришлась очень даже по вкусу. Она поняла, что нашла в жизни дело, которым можно заниматься не только с удовольствием, но и иметь еще с этого приличный доход. И хоть супруг в средствах ее никогда не ограничивал, Анна считала, что иметь собственные деньги, за которые никто и никогда не спросит отчет, будет большим преимуществом. Она тратила эти деньги с умом, не на наряды и бриллианты, а вкладывала и расширяла свой бизнес. Со временем она приобрела еще несколько художественных галерей и теперь уже являлась хозяйкой небольшой сети артсалонов.

Поначалу Анна очень гордилась своими успехами и всю себя отдавала любимому детищу, но шло время, и ее деятельность уже не доставляла ей былую радость. Хорошо отлаженный бизнес работал вполне стабильно, и Анна снова заскучала. Жизнь иногда казалась ей довольно однообразной до невыносимости. Что с этим делать, как развлечь себя, Анна не знала. Одно она понимала определенно, что она из той породы людей, которым время от времени необходим сильная эмоциональная встряска, чтобы почувствовать вновь биение и пульс своего существования.

Вчера на балу Анна неожиданно вновь пригубила от этого состояния. Танцуя с Вронским, она почувствовала, какое влияние она оказывает на него. За все время бала между ними не было произнесено ничего такого, что бы дало ей основание полагать, что она волнует его, как женщина. И все же Анна была уверена, что это так и не иначе. Его сильнейшее невысказанное желание обладать ею, обжигало ее сильнее любых произнесенных слов, волновало больше любого прикосновения. Оно помещало ее в виртуальную зону выдуманного ею самой пространства, туда, где время и сама жизнь протекали совершенно иначе, чем в привычном для нее мире. Там, за семью замками и печатями, в мире сокрытом от посторонних грубых и любопытных глаз, произрастало ее собственное счастье: хрупкое, как молодой росток, нежное, как лебяжий пух, и уязвимое, как душа подростка в переходном возрасте. И это ее счастье находилось в самом начальном периоде своего зарождения. Оно еще было вполне самодостаточно, оно ничего не требовало и не просило взамен, а просто радовало и веселило Анну самым фактом своего существования, но она знала, что это состояние обманчиво. Однажды зародившись, ее хрупкое счастье станет набирать силу, начнет расти и развиваться, как посаженное в кадку растение, оно достигнет своей зрелости и потребует того, кто явился его прародителем, того кто оплодотворил ее печальное сердце, обрекая ее на любовь.

Любовь? Анна задумалась, осознавая, что это означает обязательное наличие партнера в ее жизни. Она вспомнила мужа и усмехнулась. Нет. С ним она испытывала все, что угодно: благодарность, уважение, уверенность в завтрашнем дне, но не любовь. Тогда кто?

– Вронский, – тихо произнесла Анна и в тот же момент, что-то внутри нее завибрировало и отозвалось в сердце сладкой истомой, разлилось волной по всему организму. Анна почувствовала, как жаром обдало щеки и шею.

– Алек-сей, – по слогам пропела Анна, прислушиваясь к реакции своего тела на это имя. Вторая волна тепла прокатилась по ее телу, как цунами, на этот раз отозвались даже кончики пальцев рук. Они задрожали мелко-мелко. Анне пришлось даже сцепить руки, чтобы унять эту внезапную дрожь. И в этот момент прозвучал внутри нее голос рассудка. Нет, тряхнула она спутанными кудрями, – это невозможно. У меня есть муж и сын. Эта ноша не для меня.

Снова сцены вчерашнего бала встали перед ней. Она вспомнила, как глаза Вронского впивались в ее лицо, а ветерок его дыхания, прикасавшись к ее щеке, обдавал жаром. Анна застонала. Она вдруг почувствовала и осознала окончательно, как велико не то счастье, не то несчастье, которое готово войти в ее жизнь. Если она сделает хоть шаг, хоть единый маленький шажок навстречу ему, то обратно уже не выбраться. Сейчас еще можно, еще есть силы для отступления.

Анна вскочила с кровати. Весь сон, как рукой сняло. Она лихорадочно стала собираться. «В Москву, сегодня же. Срочно, – стучало, как метроном, в ее разгоряченной голове. Подальше от него и никогда не видеть, не знать, не встречаться больше».

Долли, узнав, что Анна уезжает, сильно расстроилась. Она стала уговаривать ее погостить у них еще хотя бы два дня. Но Анна твердила, что ей надо срочно и что непременно сегодня она должна выехать.

– Что ж, – вздохнула Долли с сожалением, – в любом случае, я рада, что повидала тебя. Твой приезд внес в нашу семью успокоение.

– Милая, – Анна порывисто обняла Долли, – моя заслуга тут ничтожна, ты сама все сделала, нашла в себе силы простить.

– Нет, нет и еще раз нет, – запротестовала Долли. – Именно ты придала мне решимость простить его, без тебя я не смогла бы. Ты создала условия, обстановку, я тебе так благодарна! Я хочу, чтобы ты знала, я тебя очень люблю. И Кити полюбила тебя всей душей.

При упоминании о Кити, Анна нахмурилась, почувствовав неловкость.

– Я виновата перед Кити, – смущенно произнесла Анна, – испортила ей бал. Мне не стоило идти на поводу у Вронского и так много танцевать с ним.

– Ах, оставь, – рассмеялась Долли, – это все пустое. Ты знаешь, Кити мне звонила и жаловалась на него. А я и рада. Как бы я хотела, чтобы между ними ничего не вышло. Не пара он ей.

– И все же я надеюсь, что все забудется, они помирятся, и Кити снова будет любить меня, – произнесла Анна. – Однако ей уже было ясно, они уже не помирятся. А для нее все таки было бы лучше, если бы примирение произошло. И тогда она никогда, ни при каких обстоятельствах больше не встретилась бы с Вронским.

XXV

Вечером того же дня Анна выехала в Москву. Она купила билеты в спальный вагон поезда и ехала в купе одна. Анна очень обрадовалась этому обстоятельству, ее устраивала перспектива несколько часов подряд провести наедине с собой, только со своими мыслями и чувствами. Анна бездумно смотрела на заснеженный пейзаж, мелькающий за окном. Ей нравилось это занятие, нравилось ощущать себя вне пределов досягания обычных дел, которые никогда не дают расслабиться, не позволяют вот так бесцельно, ни о чем не думая, ехать и смотреть в никуда.

Каждую секунду, словно в калейдоскопе, одна картинка за окном сменяла другую. В хаотичной круговерти смены пейзажа этого бесконечного вернисажа природы Анна находила расслабление и успокоение ума, который с утра возбудился возможностью появления в ее жизни новых ярких переживаний. Сейчас, под убаюкивающий перестук колес, утреннее ее временное умопомрачение, казалось смешным и нелепым, не имеющим под собой абсолютно никакой основы. Вчерашний бал, Вронский, Кити отодвинулись куда-то далеко-далеко на самые задворки сознания, покрылись густым туманом. Через его плотный покров, казалось, невозможно было пробиться ничему, что могло принести в ее налаженную жизнь хаос и разлад.

Анне было хорошо, спокойно и хотелось спать. Глаза ее стали слипаться. Она еще пыталась бороться со сном, предпринимала попытки насильно раскрыть веки и смотреть за окно, туда, откуда веет миром и покоем. Ей хотелось вбирать и вбирать в себя эту убаюкивающую белую тишину, бесконечно наполняться тихой радостью и умиротворением, впитывать так недостающую ей в обыденной жизни гармонию души, ума и тела, но мозг ее отключался, и уже не было сил противостоять его могучему желанию заснуть.

Во сне ей привиделся Вронский. Он стоял по ту сторону окна и что-то кричал ей, но Анна никак не могла расслышать его слов через толстую преграду стекла. Разыгравшаяся не на шутку метель выла и билась в вагонные рамы, она словно пыталась оттеснить Вронского от нее и создавала между ними непреодолимую преграду. А Анне и не хотелось к нему, ей было так хорошо в уютном тепле купе, хотелось, чтобы ее оставили в покое и не беспокоили. Она молчала и не отвечала ему. Вронский не сдавался и стал быть кулаком в окно, пытаясь достучаться до нее, но Анна не реагировала на его призыв, ей безумно хотелось спать, ресницы ее слипались, веки отяжелели окончательно – и она заснула во сне.

Проснулась Анна от стука в дверь. Стучали негромко, но настойчиво. Анна открыла глаза, не совсем понимая, где это происходит во сне или наяву. Она потянулась, зевнула и приподнялась с дивана. Глянула в зеркало и поправила растрепавшуюся прическу. Прислушалась. Стук прекратился, но через некоторое время возобновился. Анна окончательно проснулась.

– Минутку, – крикнула она, подумав, что это вероятней всего проводник. Она поправила платье, надела на ноги дорожные туфли и открыла дверь. Тусклый свет коридора осветил фигуру человека. Анна с изумлением узнала Вронского.

– Добрый вечер, – галантно наклонил голову Вронский, – извините, если побеспокоил вас, но я не мог не зайти.

Анна с изумлением смотрела на него и ничего не отвечала. Именно его она меньше всего ожидала увидеть перед собой, более того, она совсем не желала его видеть. Она так скоропостижно сбежала из Питера, только для того, чтобы больше никогда не встречаться с ним и вот на тебе… Вронский заметил ее смятение, но истолковал его по-своему. От его внимательных глаз не скрылась та мгновенная неконтролируемая радость, которой вспыхнули ее глаза при его неожиданном появлении. Анна сама почувствовала, что выдала себя с головой этим неуместным восторгом. Как бы она хотела оставаться безразлично-учтивой перед ним. Но к своему ужасу, Анна понимала, что перестает владеть собой, когда он рядом. Вопреки доводам рассудка, сердце ее ликует и смеется и выходит из повиновения, когда она видит его, говорит с ним. Если бы ее воля… На мгновение Анна ощутила какие безумства она могла сотворить сейчас, если бы была свободна, если бы она была, как Кити.

– Зачем вы здесь? – только и смогла она сказать.

– Зачем? Разве вы не понимаете, не видите, – взволнованно проговорил Вронский, – я здесь для того, чтобы быть рядом с вами. Разрешите войти…

– Нет! – почти истерично выкрикнула Анна, – Это невозможно. Уходите!

Она отступила вглубь купе на один шаг, осознавая с ужасом, что желала бы сейчас только одного, чтобы он не послушал ее, чтобы он вошел к ней против ее воли и взял ее силой. В таком случае после, она имела бы полное право винить не себя, а его в том, что могло бы произойти уже в следующий момент. И уже желая того, что хочет ее тело, занавесив свой разум, она повернулась к Вронскому спиной и прошла к окну, как бы приглашая его за собой. Губы же ее говорили совсем не то, что она хотела:

– Уходите, оставьте меня, – повторяла она, как заклинание. Вронский продолжал стоять в проеме двери. Он смотрел на ее спину и не слышал ее слов. Вернее, он слышал их ушами, но в то же время своими глазами он видел другое. Он видел ее тело, охваченное огнем желания. Узкая спина, изгиб талии, перехваченный поясом платья, контуры бедер под юбкой призывали его и жаждали его объятий. В нем, как будто открылись каналы, которые позволяли ему чувствовать ее глубинно, изнутри. Он понял Анну. Ее борьбу с самой собой, ее суть, которая стала раздваиваться и делиться на две составляющие: на ложный смысл произносимых слов и истинный смысл невысказанных устремлений. Вронский решил поддержать эту игру до времени и так же, как и она, произнес совсем не то, что хотел:

– Извините, за мое внезапное вторжение. Не смею вас больше беспокоить. – Он развернулся и пошел к себе.

Анна слышала звук его удаляющихся шагов. Когда они стихли, она бросилась к двери, закрыла ее на замок. Затмение, которое нашло на нее в его присутствии, не давало ей уснуть остаток ночи. Одно Анна понимала совершенно четко, этот случай сблизил их настолько, как будто сама близость между ними уже состоялась. Это было невероятно, но Анна чувствовала себя уже его любовницей. Она была удивлена и даже немного напугана. Этот человек производил на нее какое-то магическое воздействие.

«Если я чувствую себя принадлежащей ему, когда еще ничего не произошло, то что же можно ожидать, если это случиться на самом деле?» – мучила Анна себя вопросом. Он опасный человек, во всяком случае, для меня и надо держаться от него подальше, вынесла она окончательный вердикт.

XXVI

Вронский вернулся в купе и долго не мог заснуть. Встреча с Анной неожиданно сильно взволновала его. Первый раз он находился в непосредственной близости от нее, всего на расстоянии одного шага и никого при этом не было рядом с ними. Этот факт невероятно подействовал на Вронского, он даже сам не ожидал, что будет переживать эту встречу с ней словно молодой юноша, пришедший на первое свидание со своей возлюбленной. Вронский по- настоящему не знал, как это бывает, его никто и никогда так не волновал. До сегодняшнего дня ни одна из женщин, с которыми он вступал в отношения длительные или короткие, не вызывала такого сильного эмоционального отклика в его сердце, как Анна.

Вронский привык сходиться с женщинами по причине чисто физиологической потребности, нежели по причине волнения сердца. Сначала этот факт немного расстраивал Вронского, создавал ощущение некоторой своей ущербности, но потом он решил, что это даже и к лучшему. Что поделать, раз он так устроен. Таким его сотворила природа и надо принять этот факт, как данность. Более того, он может извлечь из этого положения большие преимущества: ведь ни одна женщина на свете не сумеет сделать его несчастным. Так он и жил, выстраивая свои отношения со слабым полом с помощью разума, но не сердца. Обычно оно молчало или в лучшем случае говорило вяло и невразумительно. И вот в первый раз, кажется, оно заговорило. Вронский сам был изумлен такой своей способности. Неиспытанное ранее чувство новизны охватило его, наполнило окружающий мир новыми красками и звуками. Вронский даже не догадывался, каким чарующим может быть этот мир, когда оживает сердце.

Первые признаки такого оживления, он почувствовал на балу, когда рука его легла на плечи Анны, и он ощутил на своей щеке ее легкое дыхание. В груди вдруг стало жарко, как будто какая-то дверца внутри него раскрылась и он обрел способность принять в свое сердце блаженный огонь экстаза, выбрасывающий его на такие вершины спонтанной чувственности, которые доселе не были доступны ему. Это новое переживание необычайно понравилось Вронскому, он захотел пригубить еще из этого кубка соблазна. А поскольку Анна была первопричиной, была тем источником, из которого ему перепала пока только капля, он снова устремился к ней. Вронский узнал, что она едет в Москву от Облонского в случайном разговоре и, отложив мгновенно все свои дела, которые еще оставались у него в Питере, бросился вслед за ней, как голодный за хлебом.

Где-то в глубине души его скреблись сомнения, что все повторится снова, как с другими. Он заключил с собой пари пятьдесят на пятьдесят, что при новой их встречи ничего не произойдет, и он останется, как всегда холоден и безучастен. Но, к необычайной своей радости, мрачным прогнозам его не суждено было сбыться. Встреча с Анной вновь погрузила его в пучину экстаза, рядом с ней его ум молчал, но сердце ликовало. Для Вронского стало ясно, эта его женщина. Однозначно, Анна была для него источником сильных ощущений. И разве теперь он имел право обкрадывать себя и отталкивать возможность их переживания. Кто знает, может это его единственный шанс узнать, что такое любовь.

Чем больше Вронский думал обо всем этом, тем больше он укреплялся в мысли, что он не имеет права оставлять Анну в покое, ради себя самого, в первую очередь и, возможно ради нее тоже. Чтобы это знать наверняка, ему осталась небольшая формальность – достаточно взглянут на ее мужа рядом с ней и понять, что их связывает.

Вронский был уверен, что Каренин придет встречать свою жену на вокзал. Когда утром по прибытии в Москву, он вышел из вагона, то был бодр и слегка возбужден. Чувство, что он вновь сейчас увидит Анну, доставляло ему удовольствие.

Вронский не ошибся в своем предположении. Анну встречал муж. Когда она вышла из поезда, Каренин уже ждал ее возле вагона с букетом роз. Он протянул жене цветы и нежно дотронулся до ее щеки губами. Она едва ответила на его нежность и рассеянно взяла букет, погруженная в свои мысли. Вронского этот поцелуй неприятно царапнул где-то в районе сердца. Этот законный супружеский обряд вызвал в душе Вронского глубокий протест, как будто Каренин не имел на него никакого права.

Каренины пошли к выходу с платформы, Вронский последовал за ними. Он шел буквально след в след, чтобы слышать весь их разговор.

– Как прошла поездка? – спросил Каренин, снова целуя Анну в щеку.

– Нормально, – отвечала она, не глядя на него.

– А супруги Облонские?

– Нормально, – вновь односложно ответила Анна.

– Нормально? – с легким раздражением отозвался Каренин. – И это вся награда за мою пылкость?

– Оставь, Алексей, я так устала. Никак не могла уснуть. – В этот момент Анна обернулась и столкнулась взглядом с устремленными на нее глазами Вронского. Она поспешно отвернулась, но Вронский успел заметить легкое замешательство, мелькнувшее в глазах женщины. Рука ее потянулась к мужу и вцепилась ему в локоть, словно ища защиты. Каренину понравился этот жест, он обнял жену за плечи.

– Я так соскучился, дорогая, жаль, что мне надо в министерство. – На этот раз он вознамерился поцеловать жену в губы, но она будто бы случайно отвернулась, и его губы угодили в ее шею.

Вронский улыбнулся. Он вновь стал свидетелем внутреннего раздора Анны, с которым ему пришлось столкнуться в дверях ее купе.

«Ничего, думал он, – с этим легко можно справиться, – хуже, если бы ты была холодна, как лед. А впрочем, это невозможно с таким мужем».

Вронский перевел взгляд на Каренина. Ему нравилось то, что он видел. Он надеялся его увидеть именно таким и был доволен, что его ожидания оправдались. Алексей Каренин, хоть и занимал высокую должность и был вполне состоятельным мужчиной, но и по возрасту и чисто внешне проигрывал Вронскому по всем параметрам. Видно было, что Каренин пытался молодиться, но седые волосы с залысинами, выдающееся вперед брюшко сводили на нет все его усилия. От пристального взгляда Вронского не укрылся и тот факт, что Анна не очень-то отвечает на пылкость мужа, ему даже показалось, что она тяготится ею. А если это так, то стало быть он вправе искать и добиваться ее расположения. Чем больше Вронский думал об этом, тем больше укреплялся в мыслях, что Анна не любит мужа. И это дало ему право надеться на ее взаимность. Сейчас он оставлял всего лишь один процент на неудачу при штурме крепости по имени Анна.

XXVII

Каренин распахнул дверцу машины и галантно склонился перед женой, пропуская ее в салон. Анна села в автомобиль, и муж мягко и бесшумно, как самый вышколенный лакей, прикрыл за ней дверцу. Затем сел на водительское место. Сегодня Каренин отпустил шофера и сам приехал встречать жену. Он хотел, чтобы после разлуки ничье постороннее присутствие не нарушало их интимного уединения в автомобильном салоне. Каренин желал побыть с Анной хоть и недолго, но наедине. Он соскучился, несмотря на ее совсем недлительное отсутствие, и рассчитывал, что и она испытывает по отношению к нему те же чувства. Но отчего-то на этот раз Анна показалась ему не столь изголодавшейся по его ласкам, как прежде.

– Я сегодня ужинаю дома, – сообщил он, нежно поглаживая пальчики Анны.

– Если я приглашу Бэтси на ужин, ты не против, – произнесла Анна, глядя на дорогу.

– Не против, – разочарованно произнес он, – но все-таки ее присутствие не желательно. Я очень соскучился по тебе, Анна. – Каренин сжал красивую руку жены и, поднеся ее к губам, перецеловал каждый ноготок. В то время, как он целовал ее пальцы, Анне бросилось в глаза его ладони. Они ей показались чрезвычайно малы для мужской руки.

Отчего я не замечала этого раньше, с удивлением подумала она, его руки по размеру совсем женские. Ей даже сделалось неприятно от вида его кистей, как будто от этого в Каренине уменьшилось что-то мужское.

– Хорошо, – вздохнула Анна, – я закажу к ужину твой любимый пирог с ананасами.

– И салат с креветками и сельдереем, – Каренин положил руку на грудь Анны, сильно сжав ее. – Ты же знаешь, что мне нужно, чтобы быть на высоте…, – другая рука его нырнула ей под платье, пытаясь раздвинуть бедра. – Как я хочу тебя, прямо сейчас, – тяжело задышал он ей в самое ухо.

– Алексей, тебе надо в министерство, – пыталась Анна увернуться от его объятий.

– Плевать, – хрипел он, – я соскучился по тебе. Я считал минуты до твоего приезда, я ждал тебя, пусть теперь меня подождут другие.

– Но, пока мы доедем домой, – пыталась образумить его Анна, – пройдет столько времени. Во сколько ты должен быть на работе?

Каренин посмотрел на часы, что-то прикидывая в уме. Потом он резко дернул Анну за руку. – Идем.

– Куда? – удивилась она.

– В гостиницу, – трясущимися губами произнес Каренин. – Я потом сразу в министерство, а ты на такси домой.

Да его всего просто трясет от вожделения, едва успела подумать Анна, как муж уже чуть ли не волоком тащил ее из машины. Она вздохнула и решила не сопротивляться. Ей хотелось только одного, чтобы поскорее это все кончилось, и она спокойно бы отправилась домой.

По дороге к дому, прислонившись лбом к холодному стеклу такси и вспоминая себя в объятиях законного супруга, Анна прокручивала в голове только что закончившуюся сцену о том, как отдавалась мужу. Все было, как всегда. Она с готовностью покорялась его желанию, рассматривая близость с ним как часть брачного соглашения, как неизбежность того, что должно периодически между ними происходить и на что она никак не может повлиять. Анна с горечью констатировала тот факт, что близость с мужем не являлась для нее ни развлечением, ни захватывающим приключением, не говоря уже о насущной необходимости. Она бы с огромным удовольствием отказалась бы от секса с ним.

«Неужели я всю жизнь обречена чувствовать себя обделенной женщиной. Неужели я не заслужила большего?» – с такими невеселыми мыслями преступила она порог собственного дома. Но долго предаваться всем этим рассуждениям ей не удалось.

Едва она вошла в дом, как ее сын Сережа, бросился к матери на шею, визжа и крича от радости. Он уже с утра ждал ее возвращения. Накануне вечером ему сообщил об этом отец. И с утра, как только проснулся, он то и дело нетерпеливо посматривал на дверь – когда же она откроется. И вот, наконец, это счастливое событие совершилось.

Анна подхватила сына на руки и прижала к себе. Все ее мысли о муже, Вронском, о себе самой мгновенно потеряли всякую ценность. Она видела и ощущала только своего мальчика. Анна завалила его подарками, которые везла для него из Питера. До самого вечера она возилась с ним, играла, обнимала и целовала. Ее материнское чувство изливалась из нее щедрым потоком. И в этот момент Анне казалось, что эта самая истинная любовь, которую может переживать женщина в своей жизни. Именно любовь к своему ребенку способна поднять женщину на такие вершины переживания счастья, на которые не способна поднять ее любовь ни к одному мужчине в мире. А если это так, то стало быть и нечего ей большего желать от жизни. У нее все есть и даже с избытком. А все эти мысли о своем женском неблагополучии, накатившие на нее по дороге домой, есть ложь и лицемерие. Только одно есть истина. Она мать – и вот ее дитя, которого она любит чистой и незамутненной любовью. Анна рассмеялась. Впервые, за долгое время Анна почувствовала себя счастливой и успокоенной.

XXVIII

Уезжая из Москвы, Вронский оставил свою квартиру другу и товарищу по работе Петрицкому. Он был моложен Вронского лет на пять, его отец был влиятельный дипломат, работал послом в ряде стран и сына пристроил по этому же ведомству. Но, несмотря на связи и способности, особенно к языкам, Петрицкий не только не делал карьеры, а постоянно был на грани вылета с работы. Он был типичным представителем столичной золотой молодежи, не думающей ни о чем, кроме удовольствий и развлечений. Вронского эта черта в нем одновременно отталкивали и притягивала. Ему нравился его беззаботный образ жизни, умение постоянно пребывать в веселом расположении духа. Сам Вронский был на это не способен, его всегда беспокоили перепады его настроений. Зачастую, когда он просыпался утром, то и сам не знал, как он будет себя ощущать в течение дня. А вот Петрицкий таких проблем не имел, разве только когда кончались деньги. Без всякого зазрения совести он занимал их у Вронского, но не всегда отдавал. Сначала Вронского это сердило, но потом он махнул на него рукой; его все равно не исправишь, лучше его принимать таким, каким Петрицкого создала проказница-природа. Вронский же ощущал потребность в нем, ему нужен был человек, способный стать мостиком в немного иную жизнь, чем ту, которую он вел. И было приятно иногда пройтись по ней, оказаться в иной реальности, где все так просто, весело, беззаботно.

Петрицкий жил, хотя и в огромной квартире, но с родителями, а потому не ощущал себя полностью свободным. И Вронский прекрасно знал, что когда он давал ему ключи от своего жилища тот устраивал в нем Садом и Гоморру. Приходили женщины, какие-то сомнительные друзья Петрицкого, начиналась пьянка со всеми вытекающими последствиями. Сам Вронский в этих загулах участие не принимал; не то, что ему было противно, но это был не его образ жизни. Обычно они с Петрицким отдыхали более спокойно, без ненужных излишеств. Петрицкий был совсем не глуп, только вот своим умом пользовался как-то односторонне. Вронского восхищало в нем полное отсутствие тщеславия, всю свою энергию он безраздельно расходовал на приятную жизнь. И Вронский, наблюдая за ним, иногда задавал себе вопрос: а может, так и надо, стоит ли, к примеру, карьера тех усилий, которые он на нее затрачивает. Не обедняет ли он свое существование, отдавая приоритет служебным делам?

Когда Вронский отворил дверь, то сразу же услышал голоса. Кампания в сборе, отметил он.

– Ты приехал, я так рад! – воскликнул Петрицкий. – А я ждал тебя только завтра. Но это даже здорово. Нам тебя как раз не хватало.

– Я так и думал, вот поэтому я здесь, – сдержанно улыбнулся Вронский.

– Браво! – воскликнул Петрицкий. – Люблю тебя за то, что ты всегда найдешь умный ответ. Лучше Вронского я человека не знаю.

– Не говори ерунды. – Вронский обернулся к девушке, подруге Петрицкого. – Рад вас видеть.

Вронский знал ее, так как Петрицкий несколько раз приводил девушку к нему, иногда они даже ночевали в его квартире. И из соседней комнаты, мешая ему спать, доносились страстные возгласы молодой женщины. Подруг у Петрицкому было море, но Вера Шильтон выделялась среди них, имея почетный статус постоянной любовницы. Вронскому нравилась в ней то, что она была аккуратной, не оставляла после себя ни грязной посуды, ни мусора, всегда все мыла и убирала. Этого, по его мнению, было вполне достаточно, дабы проникнутся к ней симпатией. Он знал и то, что нравится ей, но Вера прекрасно сознавала, что Вронский – птица не ее полета. И никогда не предпринимала никаких усилий не только его завоевать, но даже затащить ненадолго в постель.

Кроме них в квартире находился еще один молодой человек по фамилии Камеровский. Он тоже служил в МИДе, но в отличие от Петрицкого друзьями они не были. Да и большой симпатией он у него не вызывал.

– Вы же с дороги, – сказала Вера. – Нам недавно привезли пиццу. Она еще не совсем остыла. Хотите?

– Не откажусь, – улыбнулся Вронский, – вот только сполоснусь.

Он прошел в ванную комнату, долго и пристально рассматривал себя в зеркало. Его мысли крутились вокруг Карениной. Может, ли он понравиться ей? Давно он не встречал такую женщину. Даже не совсем понятно, что в ней есть? Но есть нечто такое, что заставляет думать о ней постоянно.

Вронский вернулся к кампании. Вера положила ему изрядный кусок пиццы. Неожиданно она оказалась вкусной, и он стал с удовольствием есть. Вера смотрела на него, и едва он расправился с едой, тут же налили ему кофе.

– Она ухаживает за тобой лучше, чем за мной, – проговорил, впрочем, без всякого намеку на обиду, Петрицкий. – А все потому, что тебя любят женщины. Правда же, Верунчик?

– Правда, – подтвердила она. – Твой друг душка. Таких мужчин мало. В отличие от тебя. Таким, как он, нужна особенная женщина.

– И что за женщина мне нужна, Вера? – заинтересовался Вронский.

Вера ненадолго задумалась.

– Я не знаю, но мне почему-то кажется, она должна быть не похожа ни на кого. С другой вам будет неинтересно. Наверное, поэтому вы до сих пор не женаты.

– Он никогда не женится, – вмешался Петрицкий. – Для него, как и для меня, нет ничего выше свободы. Правда же Вронский?

– Правда, – ответил Вронский. Но сам подумал, что это может быть уже и не совсем так. Хотя еще совсем недавно он бы согласился со своим приятелем на все сто процентов или даже на сто пятьдесят.

– Это грустно, – вздохнула Вера. – Если не хотят жениться такие мужчины, как вы, что же делать нам, женщинам. Выходить замуж вот за таких развратных субчиков? – посмотрела она на Петрицкого.

– Ну, уж нет, я никогда не женюсь. Даже не надейся.

– А я и не надеюсь, – грустно произнесла девушка.

Вронскому вдруг стало ее немного жаль; еще несколько лет такой беспутной жизни, и она окончательно отцветет Что она будет делать дальше? Напрасно она связалась с Петрицким, он не тот человек, который приносит женщинам счастье. А он Вронский, тот или не тот? К своему удивлению, он вдруг осознал, что не знает ответа на этот сакраментальный для каждого мужчины вопрос. Впрочем, сейчас не время и не место для подобных выяснений.

Кажется, Вера почувствовала изменение настроения хозяина квартиры. Она вдруг встала.

– Мы пойдем с Камеровским по домам, а вы тут пообщайтесь. Вы же давно не были в Москве, – обратилась она к Вронскому.

– Ладно, до завтра my girls, – попрощался с ней Петрицкий.

Вронский проводил гостей до двери и вернулся в комнату. Ему давно не терпелось расспросить друга о последних новостях в министерстве. То время, что он провел в Санкт-Петербурге, он старался держать руку на пульсе событий. Но все же Петрицкий находился все это время в самом их эпицентре и знает о них лучше.

– Какие новости в министерстве? – нарочито беззаботным тоном поинтересовался Вронский.

Петрицкий бросил на него быстрый взгляд. Он прекрасно знал, что в отличие от него для Вронского вопрос карьеры являлся едва ли не самым важным в жизни. Знал он и то, что тот надеется на назначение на должность первого советника в одном из посольств. Об этом речь шла довольно давно, несколько коллег Вронского уже получили соответствующие назначения. А вот его очередь все не наступала. Но порадовать его Петрицкий ничем не мог, так как знал, что пока его кандидатура снова оказалась в резерве. Говорить об этом ему не хотелось, он не любил никого расстраивать. А эта новость сильно бы огорчила Вронскому. Лучше уж потешить его.

– Да все идет, как и шло, – неопределенно проговорил Петрицкий. – Хочешь, расскажу забавный случай из жизни дипломатов. Такого ты еще не слышал.

– Рассказывай, – кивнул Вронский.

– Представляешь, на приеме во французском посольстве был показ мод известного их модельера. Ты же знаешь Бузулукова, заместителя начальника департамента европейских стран. Ему жутко понравился один пиджак, стоит он, понятно, бешеных денег. Бузулуков улучил минутку и спер его. На его несчастье это заметил охранник и прилюдно заставил развернуть сверток. И все увидели, включая посла, что в нем находится. Неловкость получилась страшенная, Бузулукова на следующий день поперли с работы. А ведь его рассматривали в качестве посла в одно африканское захолустье. Представляешь, что бы он там с такими наклонностями вытворял.

Петрицкий громко рассмеялся. Вронский ограничился улыбкой. Он представил себе, насколько неприятной для руководства МИДа была эта история. А все потому, что берут на работу не по способностям, а по связям. Всем было известно, что этот Бузулуков протеже одного вице-премьера. Ходили неясные слухи, что он являлся его сексуальным партнером, что было вполне возможно; ведь то, что вице-премьер гомосексуалист, было известно многим. Да особенно им и не скрывалось. Так что поделом всем.

– Ладно, ты, как хочешь, а я пойду спать, – произнес Вронский. – Надо отдохнуть, завтра уйма дел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Кити страдала. Первый раз в жизни причиной ее страданий был мужчина. Обычно все было наоборот. В своей привычной студенческой среде за ней шла слава пожирательницы мужского племени, хотя сама Кити таковой себя не считала. Она никого никогда специально не соблазняла, да в этом у нее и не было необходимости. Блондинка с голубыми глазами и нежной розовой кожей, Кити была необычайно хороша собой и непременно привлекала внимание сильного пола, где бы только она не появлялась. Кити так к этому привыкла, что считала вполне естественным и обыденным делом быть всегда любимицей его представителей. Так обстояло дело до встречи с Вронским. Он первый остался равнодушен к ее чарам, что вызвало в душе Кити сначала недоумение, обиду, а затем прилив острого интереса к его персоне. Кити стала к нему присматриваться и нашла, что он очень даже недурен собой. И чем больше Кити к нему приглядывалась, тем больше достоинств она в нем находила, не только внешних, но и внутренних. На ее несчастье к логическому процессу познания этого странного субъекта, позволившего себе остаться к ней равнодушным, подключилось еще воображение Кити. Оно-то и сыграло злую шутку со своей хозяйкой, представив перед ней этого столичного гастролера чуть ли не заморским принцем. Все его действительные и мнимые положительные качества предстали перед ней словно через увеличительную линзу стократного увеличения. И Кити влюбилась. Она стала оказывать Вронскому знаки внимания, сначала робкие, в виде милого ни к чему не обязывающего кокетства, на которое ее избранник к ее большому удивлению никак не реагировал. Тогда Кити пустила в ход более тяжелую артиллерию в виде многозначительных взглядов, намеков и прикосновений, но Вронский по- прежнему, к досаде Кити, оставался не пробиваем. Дело усугублялось тем, что время его пребывания в Питере было ограничено и с каждым днем таяло, как снег под жаркими лучами солнца. Тогда Кити решилась и соблазнила его. Казалось, она добилась того что хотела. Но на следующий день после своей победы, она почувствовала, что не приблизилась ни на шаг к своей цели. А после бала убедилась, что даже отдалилась от нее значительно дальше, чем была в день первого знакомства с Вронским.

Отчаянью Кити не было предела. Но она взяла себя в руки и убедила себя, что переступит через свою гордость и предпримет еще одну попытку покорения неприступной вершины по имени Вронский. Кити надеялась, что после отъезда Анны, которой Вронский случайно и так некстати увлекся на балу, она снова сможет взять ситуацию в свои руки. Кити корила себя в том, что позволила чувствам взять верх. Она уехала с бала, оставив Вронского с Анной одних на весь остаток вечера. Это было непростительной тактической ошибкой с ее стороны, но Кити не теряла надежды отыграться и взять реванш.

Однако Вронский не предоставил ей такой возможности. Его стремительный отъезд вслед за Анной нанес жестокий удар прямо в сердце Кити. Она узнала от Долли, все подробности этого его вояжа. А то, что он ехал с Анной в одном поезде, добило Кити окончательно. Ее воображение вновь разыгралось на полную мощь. Она уже видела Анну и Вронского в вагоне в тесных объятиях друг друга… Причем, картина перед глазами возникала так ясно, словно бы она была ее свидетельницей.

Кити делалось совсем плохо от этих представлений. Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни с кем-либо разговаривать. Она замкнулась в себе, и даже мать не могла получить доступ к душе собственной дочери. Дело дошло до того, что Кити стала пропускать занятия без видимой причины. Все попытки родителей достучаться до нее потерпели полное фиаско. Мать, конечно, догадывалась, что могло быть источником такого поведения Кити, но это были только предположения. Сама Кити упорно молчала и не желала обсуждать причины происходящего с ней несчастья.

Измученная и отчаявшаяся мать позвонила Долли и попросила ее срочно приехать. Долли бросила все неотложные дела, в том числе своего новорожденного ребенка, который появился на свет в конце зимы, и приехала в родительский дом для решительного разговора с сестрой.

Войдя в комнату Кити, Долли застала сестру, лежащую на кровати, исхудавшую, бледную, непричесанную, без макияжа. Долли, привыкшая видеть Кити всегда при полном блеске, не на шутку перепугалась.

– Что с тобой? – Долли стремительно приблизилась к Кити и присела на краешек ее кровати.

– Ничего, – равнодушно произнесла Кити.

– Ничего! – с отчаяньем воскликнула Долли. – Да ты себя в зеркало видела? – Долли схватила, стоящее на туалетном столике зеркало и поднесла его к лицу Кити. Кити мельком взглянула на свое отражение, и ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Что ты на это скажешь, – горячилась Долли, – и это моя сестра?

Кити молчала и всем своим видом показывала, что ей тягостен весь этот разговор. На ее лице отразилось страдание, и Долли стало невероятно жаль Кити.

– Катенькая, милая, – Долли взяла пальцы сестры в свои руки, – я догадываюсь от чего твоя печаль. Это все он, Вронский.

При упоминании имени Вронского густая тень пробежала по лицу Кити, губы ее сморщились и мелко задрожали. Долли увидела, что она вот-вот расплачется.

– Поверь, он не стоит твоих страданий, – сочувственно произнесла Долли и, вспомнив мужа, в момент одеревеневшим голосом закончила: – Ни один мужчина на свете не стоит ни одной женской слезинки.

– Кому, как не тебе лучше всех знать об этом, – язвительно произнесла Кити, неожиданно оживившись. – Только если это так, отчего ты до сих пор рыдаешь в подушку, отчего ты до сих пор допускаешь, чтобы тебя обманывали.

Долли, не ожидавшая от сестры подобного выпада, сжалась, как от сильного удара. Кити угодила в ее самое больное место. Долли и сама понимала, что ее отношения с мужем являлись цепью сплошных унижений. После их примирения, Степан Аркадьевич присмирел, но совсем не надолго, ровно до отъезда Анны. После отбытия сестры Стива вновь загулял, его почти никогда не бывало дома. Долли догадывалась, что он вновь утешается в чьих-то объятиях. Спасало то, что тот приступ ревности, который охватил ее прошлый раз, Долли более не допускала. Она прекрасно понимала, что нет никакого смысла в повторении одного и того же. Если устраивать скандал, то на этот раз уже придется уходить, а это означает лишить себя того удобства и комфорта, который ей обеспечивал статус жены Облонского. Поэтому Долли, сцепив зубы, терпела, и не устраивала разборок. Весь ужас этой ситуации состоял в том, что Долли не видела никакой возможности уйти и жить без него, так же, как невозможно было прервать этот непрекращающийся шлейф его предательств. Долли позволяла обманывать себя и в то же время испытывала к мужу такую гадливость и презрение, что порой сама презирала себя за свое малодушие еще больше, чем его. Этот запутанный клубок ее жизни мучил Долли невероятно, и сейчас Кити невольно разворошила это гнездо змей, которые, пробудившись от спячки, больно ужалили ее.

Долли сидела, безвольно опустив руки, и уже сама готова была разрыдаться от стыда и от своего собственного бессилия, а еще от того, что поспешив на помощь Кити, сама вдруг оказалась беспомощной и нуждающейся в поддержке. В комнате повисло тягостное молчание. Вдруг Долли ощутила на своих плечах руки сестры. Кити резко села на кровати и порывисто обняла Долли за шею.

– Прости, прости, меня Долинька, – горячо шептала Кити, целуя, Долли в щеку, – это я не со зла, это от того, что сама несчастна.

– Но, Кити, дорогая, ты то от чего можешь быть несчастна? – отвечала ей Долли, улыбаясь. – Ты еще молодая, свободная, весь мир у твоих ног, не то, что у меня.

– Нет, Долли это не так. Я не хочу весь мир, я хочу только его у своих ног, его одного, понимаешь, – задыхаясь прошептала Кити.

– Ну, если хочешь, значит так и будет, – произнесла Долли, сама не веря в свои слова.

– Нет, это невозможно. – с ожесточением проговорила Кити, – после того, как он пренебрег мной ради другой… Даже, если он приползет сюда и будет умолять меня на коленях, я не смогу его простить.

– Но разве это возможно, – изумилась Долли, – разве возможно не простить кого-то. Ты знаешь, я много думала на этот счет и пришла к выводу, что если это происходит с нами, то не просто так. Это дано нам для осознания чего-то важного для нас и не должно восприниматься нами так категорично отрицательно. В любых ситуациях всегда есть элемент учебы. И не правильно им пренебрегать.

– И для чего же тебе тогда дан такой муженек, который тобою полы подтирает, ты уже осознала это? – с неприязнью произнесла Кити. Последнее замечание сестры очень ей не понравилось.

– Нет, – печально произнесла Долли, – если бы я поняла это, возможно мне бы стало легче нести свой крест. Поверь, Кити он тяжел невероятно. И пока я могу тебе сказать одно: если Вронский однажды поступил так с тобой, то где гарантия, что он снова не поступит еще раз так же. Так нужен ли он тебе такой?

– Ну вот, ты сама противоречишь себе, – с горечью произнесла Кити, – сначала призываешь мне верить своим надеждам, затем отвергаешь его.

– Ах, Кити, я сама не знаю, как правильно поступать в таких ситуациях, – жалобно произнесла Долли, – но я знаю одно, что тебе нужно срочно выходить из этого состоянии, в которое ты загнала сама себя. Мама с отцом все извелись уже, не знают, как тебе помочь.

– Я сама не знаю, – мрачно произнесла Кити и снова легла на кровать, отвернувшись к стене.

Долли растерянно молчала, понимая, что ее визит не дал никакого результата. Неожиданно в голову ей пришла дельная мысль.

– А может тебе пойти куда-нибудь, развлечься.

– Развлечься? – глаза Кити блеснули лихорадочным блеском. – Может ты и права. Хорошо, я подумаю.

II

Родители Кити, наконец-то, вздохнули спокойно. Кажется, гроза миновала, и их Катенька, их любимица, вновь сделалась весела и бодра. Мать приписывала перемену в ее настроении влиянию Долли, которая имела накануне вечером серьезный разговор с Кити. Похоже, что Долли выбрала правильную тактику и нажала на какие-то чувствительные струны в душе сестры, которые произвели на нее нужное воздействие. Она правильно поступила, что обратилась к ней за содействием.

На следующий день было воскресенье, и Кити проснулась рано. После завтрака она приняла душ, вымыла голову и стала тщательно укладывать волосы феном, явно собираясь куда-то. Потом удалилась в свою комнату и долго оттуда не выходила. Мать несколько раз подходила к двери и прислушивалась. Оттуда доносились звуки музыки. Это было хорошим знаком и означало, что у Кити хорошее настроение. После обеда Кити вышла нарядная и при макияже. Она объявила родителям, что встречается с подружками, вернется поздно. Добавила на прощание, чтоб ее не ждали, если она вдруг задержится, и ложились спать без нее.

Щербацкие не могли нарадоваться наступившей перемене в их дочери. Весь день они провели в приподнятом настроении, надеясь, что вечером им все же выпадет возможность услышать от своей любимицы пожелания спокойной ночи. Но Кити задерживалась, и родители легли спать, так и не дождавшись ее.

Глубоко ночью раздался звонок. Отец проснулся и посмотрел на часы. Стрелки показывали половину четвертого ночи. Предчувствуя недоброе, он снял трубку.

– Алло, – Щербацкий старался говорить в полголоса, чтобы не разбудить спящую супругу.

Это подруга Кити, Нордстон, – услышал он взволнованный девичий голос, – вашей дочери плохо, приезжайте за ней срочно…

Трясущимися руками Щербацкий записал адрес и бросился к машине. Хорошо, что жена не проснулась и не узнала, что Кити срочно нужна помощь, иначе бы у нее случилась истерика.

Квартира, куда вошел Щербацкий уже через полчаса, поразила его воображение и представляла с его точки зрения настоящий вертеп, куда приличной девушке вроде их Кити даже зайти было бы не стыдно. И, тем не менее, его дочь сюда не только вошла, но и похоже очень весело провела здесь достаточное количество времени.

– Что с моей дочерью? – с надрывом воскликнул Щербацкий, когда Нордстон открыла ему дверь.

– Ей стало лучше, – ответила девушка, мельком взглянув на него, – зря я побеспокоила вас среди ночи. При этих словах она старалась отворачиваться в сторону, но Щербацкий уловил сильный запах спиртного, шедший от нее.

Нордстон повела Щербацкого вглубь квартиры, при этом ее шатало, как моряка на палубе. Один раз ее занесло так, что она чуть не упала, если бы Щербацкий не успел вовремя подхватить ее.

Еще не видя Кити, ему уже стало ясно, что дочь его примерно в таком же состоянии. Да и вся окружающая обстановка говорила о том, что здесь недавно неплохо погуляли. По квартире плавал густой запах сигаретного дыма, смешанного с алкогольными парами. Везде царил полный бардак: валялись пустые бутылки, окурки сигарет, какие-то подозрительные личности спали прямо на полу. Через одного из них Щербацкому пришлось даже переступить, чтобы иметь возможность идти дальше. Нордстон привела Щербацкого в комнату, где находилась Кити. Щербацкий с ужасом уставился на нее. Он никогда не видел свою дочь в таком состоянии.

Кити сидела на кровати, наклонив голову между колен. Ее рвало в таз, стоящий у ее ног на полу. Рядом с Кити примостился парень, одна рука его лежала на спине Кити, в другой руке дымилась сигарета. Он сбрасывал пепел в таз и, глупо ухмыляясь, тупо смотрел перед собой. Он никак не отреагировал на вошедших, похоже степень его опьянения была такова, что не давала возможности уже осознавать, что происходит вокруг. Увидев эту картину, Нордстон подошла к сидящим и со злостью сбросила руку парня со спины Кити.

– Что за произвол? – заплетающим голосом произнес парень, – это моя девушка.

– Дрянь, – Нордстон силой столкнула его с кровати так, что он, как куль, повалился на пол. – Я твоя девушка, а не она. Снова нажрался, как свинья, что ничего не соображаешь. – Нордстон пнула упавшего парня, но тот даже не пошелохнулся. Нордстон присела перед ним на колени, взяла из его рук сигарету и затянулась.

– Вот сволочь, – зло выругалась она, – вырубился уже. Слабак.

Кити продолжало выворачивать. Нордстон поднялась на ноги, подошла к столу и налила в стакан воду из графина. Когда Кити подняла голову, Нордстон подала ей стакан с водой.

– Пей! – скомандовала она.

Кити послушно взяла стакан и стала пить, но не удержала его в руках, и он полетел ей прямо на колени. Кити грязно выругалась. Такого отборного мата Щербацкий ни разу не слышал за всю свою жизнь.

– Катерина! – взревел он и устремился к дочери. – Что здесь происходит?

Щербацкий подскочил к Кити и стащил ее с кровати. Ноги ее подогнулись, и она стала падать, как куль, но отец, удержал ее тело на весу и поднял на руках так, так, чтобы лицо Кити было перед его глазами.

– Как ты могла опуститься до такого состояния, как? – тряс он Кити за плечи, но она, похоже, не понимала кто перед ней. Голова ее моталась из стороны в сторону, она пыталась освободиться из рук отца но, поняв, что ее попытки ни к чему не приводят, она стала посылать его матом. Щербацкий оторопел. Такого он не ожидал. Это было уж слишком, чтобы его собственная дочь, родного отца обложила такими словами… Щербацкий размахнулся и со всего маха отпустил Кити увесистую оплеуху. Кити полетела на кровать и ударилась головой об стену.

– Да ты что, папаша, – завизжала Нордстон, – ты же ее убьешь так.

Щербацкий тяжело дыша, подошел к кровати и наклонился над Кити. Он бегло осмотрел ее и, убедившись, что с ней все в порядке, подхватил ее на руки и понес вон из квартиры.

В машине Щербацкий положил Кити на заднее сиденье и всю дорогу до дома думал только об одном: как он смог поднять руку на дочь? Такое с ним произошло впервые. Ведь за все время с момента рождения Кити до сегодняшнего дня он ни разу даже не шлепнул ее, ни разу не повысил голоса на свою любимицу. То, что произошло сегодня, потрясло его хлеще, чем было бы появление космических пришельцев… И даже тот факт, что Кити напилась до полуобморочного состояния беспокоил его меньше, чем своя реакция на произошедшее. Щербацкий понял, что может быть непростительно жесток. Он почувствовал, что в тот момент, когда ударил Кити, ему было не важно, к каким последствиям приведет этот удар. Важно было другое, что тем самым он обозначает свою принципиальную позицию неприятия такого положения вещей. Но это в тот момент. А сейчас, сидя в автомобиле, ему было страшно. Что если бы действительно он убил ее? На лбу Щербацкого выступила испарина. Он покосился на Кити в зеркало. Она мирно спала на заднем сиденье, как будто ничего не произошло. Щербацкий понял, что так это нельзя оставлять. Надо срочно что-то делать.

III

Утром Кити проснулась от дикой головной боли. Мышцы тела ныли будто она всю ночь физически работала. Ее мутило и страшно хотелось пить. Кити с трудом сползла с кровати, подошла к зеркалу. Несмытая с вечера косметика размазалась по лицу, как грязь у трубочиста, волосы висели сосульками и издавали сильнейший запах сигаретного дыма. Кити потянулась за расческой, чтобы расчесаться, в этот момент дверь ее комнаты резко распахнулась, и на пороге появились родители. По выражению их лиц Кити поняла, что ее не ожидает ничего хорошего. От матери несло валерьянкой почище, чем от нее табаком. Ее глаза были на мокром месте, в руках она комкала носовой платок, который готова была пустить в ход в любую минуту.

Видимо мама с помощью папы уже накрутила себя по полной, так, что пришлось глотать валерьянку, сделала очевидный вывод Кити и приготовилась к круговой обороне.

Отец выглядел спокойным, но на лице его было осуждающее выражение. Видно было, что он из последних сил держит себя в руках.

– Любуешься собой, – язвительно бросил отец, первым начав наступление.

Кити не отвечала, ей не чем было крыть, да и стыдно было перед родителями за свой загул. То, что произошло вчера, когда за ней приехал отец, она помнила смутно, сознание плотной пеленой закрыло от нее подробности прошедшей ночи. Но кое-какие детали отдельными всполохами все же смутно всплывали в памяти. И те обрывки воспоминаний, которые появлялись сейчас в голове, вызывали у нее чувство стыда и сожаление о содеянном. Она вдруг отчетливо вспомнила таз со всей этой гадостью, что вылилось из нее, у своих ног, оскорбительные слова в адрес отца и его удар по ее лицу. Все это было так мерзко, безобразно, что Кити готова была провалиться сквозь землю лишь бы не видеть осуждение отца и слезы в глазах матери. Но что делать, прошлое не изменить. Да и то, что произошло, она надеялась, пойдет ей на пользу. По крайней мере, ничего подобного с ней не повторится.

Кити сознательно решила пуститься во все тяжкие, лишь бы только выбить из своего сознания то унижение, которое поселилось в ней с момента предательства Вронского. А то, что это было именно предательство, она нисколько не сомневалась. Возможно, другая на ее месте не придала бы ветрености своего возлюбленного такого значения, но только не Кити. Как он посмел не любить меня, после того, как я сама предложила ему свою молодость, красоту и любовь, с ожесточением думала Кити и не могла ответить на свой вопрос. Мозг отказывался вмещать вполне простую и очевидную истину, которая лежала на поверхности – Вронский никогда ее не любил. Никогда. Признать это было бы верхом унижения для нее, и Кити решила постараться вычеркнуть Вронского из своей памяти. Но просто забыть о нем, как о пустяковой потери, не получалось. И тогда Кити решила вышибить клин клином и не нашла ничего лучшего, как уйти в загул. На ловца и зверь прибежал. Позвонила Нордстон и пригласила ее на вечеринку к каким-то знакомым. По поводу чего вечеринка Кити не уточняла, ей было на это глубоко наплевать. Главное там должно быть много достойных ее мужчин, как многозначительно намекнула Нордстон, когда приглашала ее. Но Кити и этот факт мало интересовал. Она хотела одного: найти только того, кто поможет забыть Вронского.

Ее расчет оказался верным. К ней сразу приклеилось несколько парней, которые наперебой стали обхаживать ее. Кому из них отдать предпочтение Кити так и не смогла решить, ни один из них ей не понравился. И, чтобы было не так противно забывать Вронского в их объятиях, Кити решила напиться, что она с успехом и сделала. Однако переборщила с дозой. Ей стало плохо, Нордстон даже хотела вызвать неотложку. Что было потом Кити помнила смутно. Она даже не могла вспомнить, был ли рядом с ней кто-либо из ее ухажеров. А если был, то, что было между ними? Какой стыд, подумала Кити и застонала от всей этой мерзости, в которой она сама себя окунула с головой.

– Вот, вот, – услышала она осуждающий голос отца, – мучайся теперь. И это моя дочь! Как ты оказалась в этом вертепе, что ты там делала?

Кити стояла, опустив глаза. У нее не было сил оправдываться.

– Оставь девочку, – неожиданно вступила в ее защиту мать. – Ругать каждый может, а ты лучше помоги своему ребенку, протяни ей руку помощи. Разве ты не видишь, как она страдает. Иди ко мне, моя девочка.

Кити бросилась к матери, ища в ее объятиях защиты и оправдание себе, как в детстве.

– Вот этим ты и портишь ее, – недовольно проворчал отец, – вместо хорошей взбучки, распускаешь нюни вместе с ней. А ее следует хорошенько наказать.

Кити разрыдалась на груди у матери, от досады, что самые близкие люди ополчились на нее. А ведь она не виновата, что так непростительно влюбилась в недостойного ее любви человека. Хорошо, что еще мать не отчитывает ее, как отец. Этого она уже бы точно не выдержала.

Щербацкая материнским сердцем почувствовала, что Кити, как никогда нуждается сейчас в поддержке семьи. Ей вдруг в голову пришла неожиданная идея.

– Кити, детка, а что если нам поехать отдохнуть куда-нибудь. Например, к морю, где сейчас тепло. – При этом мать гладила дочь по голове, как в детстве.

– Куда-нибудь от ее подруг подальше, – назидательно вставил отец. – Лучше всего на северный полюс.

Мать сердито замахала на него руками, давая понять, что его язвительный тон сейчас неуместен.

– Я согласна, мама, – улыбаясь сквозь слезы, произнесла Кити. – Хочу к морю и к солнцу.

IV

Прошло две недели после приезда в Москву. Вронского закрутила текучка служебных дел. Он с головой окунулся в их стремительный водоворот и совершенно забыл о том, что происходило с ним в Петербурге. Его служебная миссия, краткосрочный роман с Кити все это выветрилось из памяти, словно никогда и не было. Если бы ему сказали, какое влияние на Кити оказала его легкая и ни к чему не обязывающая интрижка с ней, он бы очень удивился. Ну не считать же поводом для серьезных переживаний те несколько минут близости, которые совершенно случайно произошло между ними. К тому же Вронскому показалось, что Кити не очень огорчена его отъездом. По приезде в Москву он отослал ей для приличия смс-ку с сообщением о своем прибытии. Она не ответила, и это дало Вронскому полное моральное право больше не вспоминать о ней. Кити постигла участь всех других женщин, которые когда-либо появлялись в его жизни. Это была судьба бабочек- однодневок, почетная миссия которых состояла в том, чтобы украсить жизнь Вронского на несколько мгновений, а потом исчезнуть из его поля зрения, уступив место другим мотылькам, летящим на его ярко горящий, но очень холодный свет.

Кити была забыта, а вот Анна нет. Мысли о ней возвращались к Вронскому с завидной регулярностью. Лишь только выпадала свободная минутка, дающая отдохновения от текущих дел и забот, как тут же перед глазами Вронского возникал ее образ. Глаза женщины, фарфоровая бледность кожи, губы, плечи, точеная фигура волновали его воображение, не давали подолгу заснуть. Вронский понял, что она нужна ему и получить ее следует как можно скорее. Ждать, когда случай снова сведет их в одной точке пространства было невмоготу, и он начал обдумывать различные варианты их сближения. Вронский больше не допускал мысли, что она отвергнет его, интуиция подсказывала ему, что они обречены стать любовниками. Откуда произрастала эта уверенность, он и сам до конца не понимал, просто знал, что будет так и никак иначе. Ее замужество менее всего смущало Вронского. Муж ее не воспринимался какой-то помехой их связи, скорее, наоборот, он был ее своеобразным катализатором. Такие мужья, как Каренин, по глубокому убеждению Вронского, просто обречены стать рогоносцами рано или поздно, и Вронского нисколько не огорчал тот факт, что он будет тому причиной. Пусть лучше это будет он, нежели кто-то другой. По крайней мере, он не станет угрожать их браку и даже сделает благое дело – убережет жену от разрушения семьи. Ведь в планы Вронского совсем не входило увести Анну из алькова законного супруга. Он просто намеревался спасти ее от скуки семейной жизни, оживить существование Анны, ведь эта прекрасная женщина достойна мужчины гораздо лучшего, чем тот, который оказался рядом с ней. С некоторых пор Вронский вообще перестал думать о Каренине, как будто того не существовало на свете, а всю энергию бросил на то, чтобы устроить свою встречу с Анной.

Судьба сама шла ему навстречу в виде их общей знакомой с Анной – Бэтси Тверской. Бэтси деятельная харизматичная брюнетка, с бешеным темпераментом и амбициозными планами, была когда-то актрисой, правда мало востребованной. Годами ждать, когда ее, наконец, ангажируют на роль в каком-нибудь завалящем фильме, было не в характере Бэтси, и она круто переменила свою судьбу в одночасье.

Бэтси окончила режиссерские курсы, набрала небольшую труппу актеров и стала главным режиссером совсем маленького театрика. Своей сцены у нее не было. Репетиции спектаклей проходили, как правило, в доме киноактера или на каких-то других временно арендованных сценах. Иногда в свои спектакли она приглашала артистов из других театров. Такое положение вещей Бэтси не устраивало. Она страстно мечтала о своей сцене и о гораздо большей труппе. Бетси искала пути к осуществлению своей цели. Она быстро поняла, что положительное решение этого вопроса во многом зависит от министерства культуры и Бэтси стала обхаживать замминистра культуры Каренина. Она легко сошлась с его женой Анной и уже через непродолжительное время стала ее ближайшей подругой.

Для Анны, приехавшей в Москву из провинции, знакомство с Бэтси стало и отдушиной и в некотором смысле хорошей жизненной школой. Бэтси ввела Анну в московскую богемную тусовку, и, когда Анна стала хозяйкой галереи, в немалой степени способствовала дальнейшему расширению ее бизнеса. Она приводила ей многих будущих клиентов – талантливых художников, которые хотели выставлять свои работы непременно у нее. Среди этих мастеров многие были уже с известными именами, имевшие персональные выставки не только в Москве, но и за рубежом. Но Анне больше всего пришлось по вкусу живопись молодого начинающего и никому неизвестного художника Михайлова, творческое кредо которого состояло в том, что он отражал на своих полотнах не форму окружающего мира, а его эмоциональную составляющую. Причем эмоциональная окраска его картин была настолько насыщенной и интенсивной, что импрессионисты прошлого, проповедовавшие похожий подход к живописи, на взгляд Анны, по всем параметрам уступали ему. Такой взгляд на искусство импонировал Анне, совпадал с ее импульсивной эмоциональной натурой.

Она взяла Михайлова под свое покровительство. Между ними установился какой-то особый род духовной близости, который радовал и насыщал их обоих. Бэтси даже показалось, что эта близость была не столько духовной, сколько физической. Она часто подшучивала над Анной и Михайловым, но Анна всячески опровергала ее домыслы. Впрочем, Анну это не слишком удивляло, она знала, что Бетси всегда в первую очередь ищет эту сторону человеческих отношений.

Когда Вронский позвонил Бэтси и попросил ее помощи в устройстве встречи с Анной, Бэтси необычайно обрадовалась. Она кожей почувствовала, что вот-вот станет свидетельницей судьбоносного поворота в жизни своей подруги. Ей давно не давала покоя скучная и унылая семейная жизнь Анны. Бэтси не раз говорила ей, что так нельзя, что она в самом расцвете молодости и красоты, что надо пользоваться этим и во всю наслаждаться жизнью. Сама Бэтси так и делала, будучи замужем, имела любовника, гораздо моложе ее по возрасту, которого она держала возле себя не по причине бурных чувств к этому молодому человеку, а по тому обстоятельству, что он умел ловко и когда нужно развлечь Бэтси, придать ее жизни новые тона и звучание.

Бэтси выслушала просьбу Вронского и ответила, что знает, как ему помочь. Она была приглашена на новую выставку картин Михайлова в салоне Карениной и предложила Вронскому сопровождать ее.

Все устраивается, как нельзя лучше, подумал Вронский, с радостью согласившись на предложение Бэтси. Он чувствовал, что сама судьба идет им навстречу с Анной.

V

С самого утра Анна пребывала в приподнятом настроении. Сегодня день открытия выставки ее любимого художника. Ах, если бы ей бог дал такой талант, как ему, она была бы полностью счастлива. Как он умел высказать то, что невозможно высказать словами, а подвластно лишь языку сердца. Анна была уверена: этим редким даром наделены только истинно творческие люди. Это отнюдь не те, кто сплошь и рядом называют себя художниками, кто умеет довольно точно и умело скопировать любую подробность окружающего нас мира. Анна всегда удивлялась и не понимала, что так восхищает людей в их творчестве. Подробный перечень или довольно точная спецификация пространства? Но ведь это подвластно любому фотографу. Достаточно одного маленького, почти микроскопического движения пальца на спусковую кнопку фотоаппарата и картина готова. Мгновенный оттиск окружающего ландшафта у вас на ладони, во всех его мельчайших подробностях. И больше ничего не надо. Не надо долгой и многочасовой маеты художника перед холстом. Все равно лучше, чем в природе на его картине уже не будет. Конечно, каждому свое, и найдется немало людей, которые будут млеть и замирать от восторга перед полотном такого живописца, но только не Анна. Ей такое творчество не интересно, оно не вызывает в ней никакого отклика и не затрагивает ни единой, даже самой маленькой струночки в ее душе. Не то, что картины Михайлова.

Его полотна сверкали и переливались всеми оттенками самых разнообразных эмоций. Они страдали, радовались, плакали, любили, смеялись, ликовали от восторга и умирали от горя. Их не надо было долго рассматривать, чтобы понять, что хотел сказать художник той или иной своей работой. Его творчество действовало, как удар молнии, быстро и внезапно, парализуя и отключая ум зрителя, оставляя живым только сердце, которое в одну минуту обретало способность постигать такие глубины произведения, о которых он и сам возможно не догадывался.

Анна подъехала к зданию галереи за час до открытия выставки. Со вчерашнего вечера уже все было готово для приема гостей, но она лишний раз лично желала убедиться, что все безупречно, ее гости будут приняты по самому высшему разряду. Она вышла из машины и легко взбежала по ступенькам.

Анфилада галереи встретила ее торжественной тишиной. Анна любила эти минуты, когда залы еще пусты и звуки ее шагов гулко раздаются по помещению. Она быстро прошла по залу, с развешенными на стенах картинами, мысленно поздоровавшись с самыми любимыми своими произведениями, завернула в соседний зал поменьше, где были накрыты столы для фуршета. Убедилась, что на столах стоит необходимая закуска и бутылки с соками и легким спиртным, отдала необходимые распоряжения официантам, которые в ожидании гостей, проводили последние приготовления. Анна осталась довольна и вернулась в зал с картинами.

В это время подъехал Михайлов. Он выглядел взволнованным, беспокоясь о том, как публика примет его новые работы. Анна, как могла, успокоила его. Ей самой его картины, как всегда, очень нравились, кроме одной. Она была необычна для Михайлова и выполнена была в довольно реалистичной манере. Сюжет ее был прост и банален: фигура путника, закутанная в плащ, так что не понятно, кто перед зрителем мужчина или женщина, стоит на перепутье трех дорог в полном замешательстве, явно не зная, по какому из пути двинуться дальше. Анну эта картина угнетала, заставляла испытывать смутное беспокойство и волнение, явно ни на чем не основанное, но вызывающее чувство причастности к происходящему на полотне. Анна распорядилась повесить ее в самый дальний угол, чтобы она меньше попадалась бы ей на глаза. Но и из того дальнего угла эта картина каким-то невероятным образом притягивала внимание Анны, заставляя каждый раз отыскивать ее глазами, как только она входила в зал.

В назначенное время зал начал медленно заполняться посетителями. Их было пока мало, кое-кого из них Анна знала, но были и совсем незнакомые люди. Анна с интересом всматривалась в каждого входящего, она ждала Бэтси. Та позвонила накануне вечером и заинтриговала ее, сообщив, что придет на выставку не одна. Однако не сказала с кем, заявив, что для нее это сюрприз. Анна неожиданно разволновалась, как ребенок, которому родители пообещали дорогой новогодний подарок, но не сказали какой именно. Однако, как она ни старалась, но все – таки пропустила появление Бэтси.

Анна беседовала со своим арт-менеджером, мужеподобной женщиной средних лет с жестким и цепким взглядом темных глаз, носящую совершенно не подходящую ей фамилию Мягкая. Анна с некоторых пор стала подумывать о том, что пора бы ей выходить уже на международный уровень и поручила Мягкой подыскать помещение для своего нового салона, который собиралась открыть уже в следующем году в Италии. Мягкая блестяще выполнила это задание в кратчайший срок и сейчас рассказывала о том, что удалось сделать. Анна отвлеклась от гостей и с интересом рассматривала фотоматериалы, предоставленные ей Мягкой. Она так увлеклась, что не заметила, как к ней приблизилась пара.

– А вот и мы, – пропел над ее ухом голос Бэтси.

Анна подняла голову и обомлела. Придерживая Бэтси за локоть, перед ней стоял Вронский собственной персоной. Он смотрел на Анну в упор, лицо его имело странное выражение. Оно словно закаменело, ни один мускул не шевелился на нем, даже губы были плотно сжаты, не раскрылись в улыбке, как это бывает обычно при встрече после долгой разлуки. Зато глаза, глаза его говорили, нет, они кричали о своем желании. «Я хочу тебя, как никогда и никого не хотел. Будь моей».

Анну смутил этот страстный и откровенный призыв, она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Ей казалось, что все окружающие видят то, что прочла она в его взгляде. Но, как бы ни хотела она отвести от него глаза, она не сумела этого сделать. Вместо того, она отвечала Вронскому, точно так же, как он, одним взглядом. «Я твоя полностью, безраздельно, навечно…бери меня, если хочешь». Лицо Вронского в тот же миг изменилось, он понял Анну, но их молчание затянулось.

Мягкая ошалело смотрела то на Анну, то на Вронского, смутно осознавая, что что-то происходит между ними, но что именно она не понимала, поэтому предпочла ретироваться. Бэтси же, наоборот, прекрасно поняла молчаливый диалог этих двоих. Глаза ее полыхнули хищным огнем, предчувствуя скорую перемену в жизни своей подруги.

– Я оставлю вас, – проговорила она и поспешила удалиться, однако старалась не терять эту пару из вида.

Прохаживаясь по галерее, Бэтси держала Анну и Вронского в поле своего зрения. Она видела, как Вронский что-то с жаром говорил Анне, а та, смущенно смеясь, отвечала ему. При этом Бэтси видела, каким счастливым огнем горели глаза Анны. Первый раз она видела, чтобы ее подруга так смотрела на мужчину. Бэтси предчувствовала, что Анна находится на пороге большой любви – и немного завидовала ей. Ее роман с Тушкевичем длился уже достаточное количество времени, но даже в самом его начале, она никогда не испытывала такого счастья, как Анна в данный момент.

Вдруг Бэтси заметила, что Анна куда-то повела Вронского. Она поспешила за ними и увидела их скрывающихся в одном из подсобных помещений галереи.

– Однако, – многозначительно подумала она, как все быстро у них происходит. Бэтси стала бродить между картин, но ее совсем они не интересовали. Гораздо больше ее занимал вопрос, что поделывает эта парочка в данный момент. Вдруг она увидела Каренина, входящего в зал галереи. Каренин заметил Бэтси и направился сразу к ней.

– Вы не видели, где Анна? – спросил он ее после приветствия.

– Да, где-то здесь была, – не моргнув глазом, ответила Бэтси. – Я потеряла ее из виду. Наверное, с гостями.

Когда Каренин отошел от нее, Бэтси достала мобильник, чтобы набрать номер Анны и предупредить о прибытии ее благоверного. Но в этот момент она увидела Мягкую, та что-то говорила Каренину и показывала в направлении, куда скрылись Анна с Вронским.

– Похоже, не я одна наблюдала за ними, – подумала Бэтси. – Но какова сука, заложила собственную хозяйку.

Каренин быстрым шагом шел в указанном направлении, Бэтси все набирала номер Анны, но та не отвечала. Бэтси поспешила за Карениным и с волнением стала наблюдать за ним, продолжая дозваниваться до Анны.

В это время Каренин вошел в ту самую комнату, где скрылись Анна и Вронский. Через несколько минут он выскочил оттуда с перекошенным от злости лицом. Бэтси проводила его глазами до выхода и бросилась к Анне. Бэтси столкнулась с ней в дверях.

– Анна, дорогая, я тебе звонила, чтобы предупредить, твой муж был тут …, – развела руками Бэтси. – С тобой все в порядке?

На языке у нее вертелся совсем другой вопрос, она сгорала от любопытства узнать, что здесь произошло.

– Да все нормально, – спокойно ответила Анна и, немного поколебавшись, продолжила, – за исключением того, что он видел, как мы целовались.

У Бэтси отлегло от сердца.

– Ну и ладненько, а то я грешным делом подумала, что он увидел, что-нибудь почище, – весело произнесла Бэтси, – а поцелуй, как-нибудь отвертишься. Скажешь, что чисто дружеский.

– Разумеется, – ответила Анна с сияющим лицом, и произнесла, наклонившись к Бэтси на ушко: – Я так благодарна тебе, что ты привела его.

В это время вышел Вронский и подошел к ним.

– Ну, что, веди, показывай мне свои владения, – сказал он, обратившись к Анне. Бэтси, поняла, что она тут снова лишняя, и отошла. Ни Вронский, ни Анна даже не обратили на этот ее маневр внимания. Им было не до нее. Однако до конца вечера взгляд Бэтси то и дело останавливался на этой паре. До закрытия галереи они уже не разлучались. Только что не ходили за ручку.

VI

Каренин вошел в свой дом, раздраженно сбросил с себя на диван верхнюю одежду и сам сел рядом. То, чему он только что стал свидетелем в галерее, не давало ему покоя. Мерзавка, что она себе позволяет. Вытащил ее из лужи грязи, сделал тем, кем она является сейчас, – и вот благодарность за это. Правы были те, кто предостерегал его от женитьбы на этой девке, у него было столько вариантов выбрать себе жену из своего круга. И какие были партии! И богатые, и красивые, и с положением. Одна была заместителем министра. Ну да, малость старовата и некрасива, что, впрочем, не удивительно, так как всю жизнь посвятила подъему по служебной лестнице. А ему ли не знать, сколько это требует усилий, для любого человека, а уж тем более для женщины это не проходит даром. Зато она уж точно бы ни на кого не смотрела, вернее, смотрела бы только на него. И была бы счастлива, что рядом с ней такой мужчина. Да, он уже не молод, лучшие его годы остались за спиной, но это не означает, что он вышел в тираж, совсем нередко он ловит на себе заинтересованные женские взгляды. И если бы он захотел, у него не было бы отбоя от представительниц прекрасного пола. Но ведь он же, словно рыцарь, верен жене.

В этом месте мысли Каренина сделали небольшую паузу и напомнили ему о небольшом эпизоде, который случился два года назад. Он был тогда в командировке за границей, в составе делегации была и начальница департамента его министерства. Они гуляли по Парижу, Каренин, который был тут уже в четвертый раз, водил ее по городу, не хуже гида, рассказывал про достопримечательности. Делать это ему было не трудно, так как память у него была великолепной. Прогулка плавно перешла в обед в ресторане в Латинском квартале. И когда они пришли в гостиницу, то не захотели расстаться. Зашли в его номер. Ну а там…

Но это было, можно сказать, случайность, в жизни мужчины такое иногда происходит. Это даже изменой назвать будет неправильно, скорей малюсенькое отклонение от правильного пути. Он с этой начальницей департамента не то, что больше не встречался, а нашел возможность уволить ее из министерства, перевести в другое ведомство. Разумеется, сделал он это не сам, а через другого человека, так что она даже не догадалась, кто стоит за ее внезапным служебным перемещением. Но то, что вытворяет Анна ни в какие ворота не лезет. Эта чертова Мягкая разнесет эту историю по всей Москве. А он человек известный, вращается в артистических и политических кругах. И все будут показывать на него пальцем, смеяться за спиной. Ему ли не знать, насколько злоязычна эта среда. Ничто она так не обожает, как скандалы, просто млеет от них. И никогда не упустит возможность унизить его виновника, особенно такого, как он, занимающего столь высокое и ответственное положение. Может, он отчасти старомоден, но для него всегда было важно, что о нем говорят. Свогим возвышением он в немалой степени обязан тем, что скрупулезно относился к своей репутации, ревностно следил за тем, чтобы ни одно пятнышко не испортило бы ее крахмальную чистоту. И ведь получалось, о нем всегда говорили, как о высоконравственной личности в век падания нравов до самой низшей отметки. Он уже давно осознал, как выгодно иметь такое мнение о себе. Не случайно его нередко звали в качестве арбитра во всякого рода спорах. Его приговор обычно не обсуждался, так как считался заведомо справедливым. И он по праву гордился этой ролью. Часто ему поручались наиболее ответственные и щекотливые задания, и не было случая, когда бы он кого-то подвел. Потому-то его прочили на пост министра. Он уже несколько раз был всего в каких-то нескольких шагах от него, но пока так и не дошел до вожделенного места. Для него это был тяжелый удар, но он стоически его перенес. Он еще не стар, впереди есть время, чтобы оказаться на самом верху. Не так давно один очень влиятельный член правительства намекнул ему на такую возможность. А тут Анна! Каренин снова вскипел. Вместо того, чтобы быть ему верной помощницей и соратником, она делает все, чтобы ему навредить. А ведь очень даже вероятно, что это именно так, она всегда с полнейшим безразличием относилась к его служебным делам. Скорей даже высмеивала его трудовое рвение, считала его ненатуральным, говорила, что он притворяется, демонстрируя свою привязанность к работе. Она никогда не понимала в нем этой его черты, а он вполне искренен в своем желание приносить пользу. И это для него главное в жизни. А все остальное должно подчиняться этой цели.

Почему-то он никогда даже в мыслях не допускал, что может оказаться в подобной ситуации. Он знал немало своих знакомых, чьи жены гуляли, кто в тайне, кто открыто от них. И он всегда презирал таких мужчин, которые позволяли так с собой обращаться. Может, и Анну он выбрал, в том числе потому, что был уверен, что она так себе вести не позволит. И, как оказалось, просчитался.

Каренина снова охватила ярость, но он сумел ее усмирить. Нельзя идти на поводу у диких и примитивных эмоций, он всегда гордился тем, что считал себя цивилизованным человеком. Ни разу голоса не поднял ни на одного из своих подчиненных, хотя прекрасно знал, как обращались с нижестоящими многие начальники. Использование в общение с ними мата было самым обыденным делом. А он не такой, он культурный, вежливый, уравновешенный. Последнее особенно важно, так как в той ситуации, в какой он оказался, крайне легко потерять самообладание. Пусть другие пачкают его репутацию, он будет старательно обходить любую грязь, которая будет попадаться ему на пути.

К своей радости Каренин почувствовал, что почти успокоился. Разумеется, он не безразличен к тому, что происходит с ним, с его женой, но он уже перешел в такое состояние, которое позволяет ему сохранять спокойствие, позволяет не выходить за рамки приличия. А это крайне важно. Теперь остается дождаться Анну и безо всякой экспрессии высказать ей все, что он думает о ней, и о всей этой ситуации.

Анну Каренину пришлось ждать долго, она явилась далеко за полночь. Привыкший рано ложиться спать, он чувствовал раздражение от того, что сломался его график. А завтра напряженный день, важная конференция, на которой ему выступать с одним из главных докладов. И с каким видом он будет это делать?

Анна вошла в комнату почему-то в шубе, с удивлением посмотрела на до сих пор не спящего мужа. Каренин же не спускал с нее глаз, следил за каждым ее движением. Она скинула с себя шубу и осталась в костюме. Он его еще не видел, его поразило то, что юбка была очень короткой, гораздо выше колен. Никогда раньше она так не одевалась. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, ради кого она это сделала.

– Почему ты не спишь? – спросила Анна. Вопрос был обычный, но вот голос ее или ему так показалось, прозвучал не совсем уверенно.

– На то есть веские причины. Нам надо обо всем поговорить.

– Ну, Алексей, второй час ночи. Давай бай-бай.

– Да, второй час ночи, когда ты пришла от него.

– От него? – сделала она удивленное лицо.

– Тебе не идет, когда ты притворяешься.

Анна замолчала и погрузилась в раздумья. Ее лицо сделалось необычайно серьезным и необычайно красивым. Он вдруг почувствовал вожделение. И это едва не вывело его из себя, Он поставлен в ужасно дурацкую ситуацию, когда лишен возможности удовлетворять свои законные желания со своей законной женой. А все из-за этого проходимца.

– Да, ты прав, давай поговорим начистоту. Да ты и обо всем сам догадался. Я полюбила человека…

– Не надо о своей любви, – повысил почти до визга голос Каренин и даже привстал, но тут же взял себя в руки и снова сел. – Наш разговор о другом. Я понимаю прекрасно, что чувствам не прикажешь, но вот поведение, соблюдение приличий в наших руках. А твое поведение дает пищу для обильных слухов. Представляю, какие разговоры пойдут завтра по Москве. Я вовсе не ретроград, но я должен считаться со своим положением, и ты должна считаться с ним. – Каренин встал и прошелся по комнате. – Я требую, понимаешь, я не прошу, а требую соблюдения приличий. Я не желаю быть посмешищем в глазах этих людей, которые мечтают лишь об одном: смешать любого с грязью, а уж меня и подавно. Ты не представляешь, сколько желающих занять мое место, все подставляют друг друга, все ждут, когда кто-то совершит роковую ошибку. Ты никогда не работала в министерстве, не общалась с чиновничьим людом. Это страшная среда, завистливая, безжалостная. Это хищные акулы, которые сожрут любого, кто попадается им в зубы.

– Зачем же тогда работать в таком месте?

От возмущения у Каренина даже отвисла нижняя челюсть.

– Я сделал прекрасную карьеру, огромное число людей мне завидуют. Я влиятельный человек – и горжусь этим. В этом нет ничего зазорного. И тебе это до последнего момента тоже нравилось. По крайней мере, ты этим весьма активно пользовалась. Полагаешь, иначе ты бы раскрутила свою галерею? Да ни за что! Таких желающих много. Все только я. Я рекомендовал художникам выставляться у тебя, договаривался с музеями, чтобы они предоставляли тебе картины и скульптуры. Без меня ничего бы этого не было.

– Я тебе благодарна за это, Алексей, – тихо проговорила Анна.

– Благодарность надо доказывать делом, а не словами, – назидательно произнес Каренин. – Поэтому я тебя прошу, будь благоразумной. Я не могу тебе обещать, что оставлю эту ситуацию без внимания. Пока не готов сказать, каким будет мое решение. Но я не привык, чтобы такие вещи были бы без последствий. Но от тебя зависит, каковы они будут.

Анна никак не реагировала на слова мужа, она сидела отрешенная, с каким-то странно-задумчивым лицом и Каренину не составляло труда догадаться, о ком она сейчас грезила. Ему стоило больших усилий погасить прилив ярости. Он встал.

– Надеюсь, ты меня поняла. А сейчас я ухожу. Я буду спать в своем кабинете, на диване.

Не пожелав спокойной ночи, Каренин стал подниматься по лестнице на второй этаж в свой кабинет.