Читать книгу: «Однажды»
© Владимир Ерахтин, 2024
ISBN 978-5-0060-7632-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Чип
Мне нравятся далеко не все люди. Есть настолько неотёсанные, грубые и глупые, что просто раздражают и бесят. Таким являлся «Шкаф», то есть – Василь. Прибил бы!
Но мы сидели с ним в баре на ипподроме и пили пиво. Мне стало как-то нехорошо и я уже не различал силуэты посетителей, не слышал шум трибун. В глазах вдруг стало темно. Мне почудилось, что я стал невидимкой: никого не вижу, меня не видят. Когда тьма рассеялась, в голове появилось окно красного фона – интерфейс, на котором упреждающе высвечивались ядовито-жёлтые буквы: «ЕЩЁ ДВА ГЛОТКА ПИВА, И ВЫ МЕРТВЫ!»
Я посмотрел на своего странного приятеля Васю: он метался с бешеной радостью. Он от этой радости, что выиграл миллион в тотализатор на лошадиных бегах, конечно, с моей помощью, уже набрал немереное количество «Столичной» и подливал втихаря под столом белую жидкость в кружки с янтарным напитком. Сопьётся, мозгов-то нет.
«ЭТО ЁРШ!» – высветилось у меня в мозгу. – «ВАМ ПРОТИВОПОКАЗАНО!»
Я встал и направился к выходу. Вася догнал и выплыл спереди, лоб в лоб, как шкаф: «Ты меня что, не уважаешь? Ты мне должен рассказать: откуда узнал результат скачек?!» Пришлось толкнуть дверь «шкафа»: никому я ничего теперь не должен.
«ДЕЛО СДЕЛАНО!»…
…Я рос болезненным, ботаником в круглых очках, без отца. Он бросил мою мать, когда его сыну, то есть мне, было пять лет. Эта травма осталась во мне в виде «мешочка с болью» на всю жизнь: безотцовщина. Поэтому рос мягким, маменькиным сыночком. Я очень сблизился с матерью, напоминал ей мужа: так же говорил, двигался. Она баловала меня, и я всегда получал то, что хотел. Ей приходилось работать из последних сил, чтобы я смог заниматься тем, что меня интересовало. Жили мы тогда на цокольном этаже в маленькой комнатушке.
Был я с детства влюбчивым. Любовь помогала мне творить. Влюбился с первого класса в Наденьку из второго подъезда, а она нет. Не отталкивала, но и не любила, а просто здоровалась, улыбаясь, чувствовала моё влечение. Иногда я счастливый нёс со школы её портфель.
Васька – самый авторитетный хулиган нашего московского двора и района. Он всегда стоял между нами с Надей. Сильный, но глупый, большой, но дурной. Есть люди, к которым хочется подойти и поинтересоваться: сложно ли без мозгов жить? Во дворе всем мальчишкам доставалось от его кулаков. После него оставалось ещё и дооооолгое душевное послевкусие.
И вот мы выросли. Нам уже 30. Я стал АйТи-специалистомом и шахматистом, Надя – архитектором, а Васька – сантехником.
Но, как и раньше, при виде её я замирал, становился глупым и не мог толком отвечать на её вопросы, когда вдруг мы сталкивались во дворе. Не говоря уже, чтобы взять да и признаться ей в своих чувствах. Я уже дядя тридцати лет, а смелости нет. Неужели Надя сама не видит? Нет. Она всё так же мило улыбалась и не дождавшись от меня каких-либо действий, уходила весёлой. А я стоял, как истукан и хотелось рвать и метать.
Как-то вечером возвращаюсь с удачного турнира по шахматам и вдруг вижу за домом мелькнула тень. «Призрак!» – подумал я. Но у призрака нет тени. Я осмелился подойти ближе и глазам своим не поверил. Васька в углу двора не даёт прохода Наде: зажал её там и пытается поцеловать. Страх пропал, внутри всё закипело. Ну, я и заступился: отвесил ему такую пощёчину: на весь район. Он долго не мог прийти в себя, не ожидал, хлопал своими чёрными глазищами. Надя вывернулась из его крабовых объятий, отбежала и кричит мне: «Бежим отсюда. Скорей!» Но я не успел, лишь подумал, что сейчас вампир выпьет всю мою кровь.
– Ах ты, ботаник! Очкарик! Мышь серая, – он приподнял меня за грудки, я даже не успел его поправить, что не ботаник, а ботвинник, как злодей врезал мне своим кулачищем. Последнее, что я помню сквозь туман в разболевшейся голове, это Надю. Она склонилась надо мной и ласково шептала:
– Проснись. Ну, пожалуйста. Ты слышишь, обещай мне. Я всё знаю, вижу, чувствую…
– Наконец-то она…, – подумал я и отключился.
И я быстро падал в какую-то бесконечную чёрную дыру, в которой время остановилось…
…Когда тёмная мгла ушла и брызнула матовым светом, то в голове стало светло. Очевидно, вывели из комы, и только тогда я отчётливо услышал в глубине комнаты чей-то мягкий голос:
– Просыпайся!
– Надя! – открыл я глаза, а вокруг белым-бело.
– Он очнулся, – сказал наклонившийся надо мной Белый халат.
Голос продолжал монотонно вещать, как на лекции:
– Это новая технология «мозг-компьютер». Мы, ученые-врачи, создали «умный» чип, который при имплантации в человека может управлять его телом. «Мозг» подает сигналы телу, и даже парализованный человек сможет двигаться. За этими нейроморфными чипами будущее.
Белый халат в шапочке наклонился надо мной, как призрак:
– Ваш мозг повреждён. В организме идут каскадные нарушения. Но с помощью чипирования можно почти полностью излечиться. Если вы, Савелий, согласны, моргните два раза, поскорее, потому что вы уже в двух шагах от морга. Моргните!
Я, не задумываясь, моргнул несколько раз, так сильно хотелось ещё пожить. Я готов терпеть всю боль мира, особенно, когда тебя любят и ждут. Это последний шанс жить среди людей, где есть Надя.
Халаты засуетились, что-то острое и горячее ткнулось в руку: укол, анестезия общая. Больше ничего не помнил, ушёл полностью в дрём…
Долго мелькали в моём сознании, словно ускоренная перемотка ленты старого фильма, какие-то цифры, пиктограммы, руны, картинки. Ощущение, как будто шла перезагрузка моего внутреннего компьютера.
Всё тело провалилось в прогнутую тишину, и лишь клокочущее сердце когтями боролось за жизнь, я это слышал. Сначала со скрипучим свистом, подобно противным крикам чаек и обиженного ребёнка, затем поочерёдно изображало то лесопилку, то работу сантехника с вантузом, а после болотно заквакало на фоне космических звуков: угомонилось, отмучилось, выжило.
Сквозь вселенский сон я слышал чужие голоса, будто инопланетян. Мой новый мозг отчётливо высвечивал:
«Сканирование тела прошло успешно!»
«Язык интерфейса установлен!»
Вдруг отчётливо в мозгу увидел надпись: «Ваш НИК – Савва!»
У меня новый фейс – лицо! Вот здорово! Будем знакомы! Значит, я скорее всего, больше жив, чем мёртв.
Я почувствовал внутри себя силу. Это Матрица! Мой новый имплантат модулирует звуковые волны в сигналы, передающиеся напрямую на слуховой нерв и в мозг. Свежий импульс команд напрочь смыл дремоту, и вот я уже стоял навытяжку, как рядовой первого года службы.
Мой лечащий врач как-то проникся ко мне и при выписке сказал:
– С такими чипами можно делать послушных роботов-солдат, но ты, Савка, оставайся ближе к человеку. Сопротивляйся чужой воле, если к тебе подключаться другие силы. Оставайся собой, но это сделать тебе будет нелегко. Ну, иди, живи, Савва номер 2!
И я, ощупав себя, убедившись, что живой, пошёл домой: так сильно захотелось жареной картошечки.
Вскоре я почувствовал себя солдатом. Боже мой, как хочется мстить обидчикам. Где этот Васька? Да вот же он. Идёт самодовольный хрыч по нашему двору. А комп мой наглеет и нарывается сам на мерзавца.
Я себя не узнаю, я полностью во власти чипа. А он нагло делает подножку здоровому, как шкаф, мужлану. Васька встаёт, а я натягиваю его замусоленную кепочку на глаза по самые уши. Он разъярён и выбрасывает пудовый кулак в мою сторону, но мимо: я ловко увернулся и нанёс два удара – в сплетение и в челюсть.
Я поражён, как хорошо умею, оказывается, драться. Просто Ван Дам, любому дам!»
– Не ботаник, а Ботвинник, и даже боксёр Борзенко! – вежливо поправил я его и, снова увернувшись, врезал ему два хука в его противную «моську». Так лихо руководил мной комп.
Васька – этот здоровый лоб, упал и стал отползать с глазами филина. Никак не мог понять: откуда взялась у меня – того слабака, очкарика, такая силища.
– Что, не ожидал такого поворота? Может быть ещё хочешь? – не на шутку завёлся мой интерфейс.
Но против лома не попрёшь. И гнида, почувствовав во мне чудо-силу, пошёл на попятную: стал мириться, повёл меня на свой любимый ипподром.
– Всё, всё. Я понял. Мир? Ботвинник так ботвинник. В скачках, как в шахматах, попробуешь просчитать результат скачек наперёд. Пойдём со мной на ипподром?
– Пойдём, – согласился я.
Васёк стал пушистым и мягким. Притёрся к ногам, как дворняга, повёл меня на свой любимый ипподром. Недалёкие люди, как он, хотят получить всё, побольше и сразу. Они, как чипики, настроены на всякую мерзость, наживу и беспредел. Думай, как его наказать. И я придумал, как отомстить и убрать со своей дороги этого мужлана: я сделаю его богатым, а дальше за меня всё завершит его жадность. Сопьётся, мозгов-то нет. А что Я? Я не виноват.
Ну, Васька, пойдём на ипподром…
«ДЕЛО СДЕЛАНО!»
У меня оказались огромные возможности. Мой Савва-2 за один день мог побывать в разных местах: где моё внимание оказывалось, там и я. Я мог играть и выигрывать в любые игры типа «Что? Где? Когда?»
Меня везде вёл мой комп – искусственный интеллект, а мне только и оставалось:
«СЛУШАЮ ТЕБЯ, О, МОЙ ПОВЕЛИТЕЛЬ!»
Что теперь моя жизнь? Просто игра! Warcraft III. Как будто я нашёл волшебный жезл света, знаний, власти.
«ЗНАНИЕ – СИЛА!» А сила есть, ума… Нет, ума надо к ней, а то она может увести не туда, куда надо.
А что судьба? Раньше судьба меня вела, пока я был человеком, а теперь заметалась в поисках, потеряла навсегда. Сдала чипу и не заметила пропажи бойца. Боец? Да – боец!
«МНЕ НЕВЕДОМ СТРАХ!».
Что же для меня теперь счастье? Стать азартным игроком? Не хочу. Интереса нет. Мы – чипики – не умеем быть счастливыми, нам это не нужно, мы не знаем, что с этим делать.
А ещё я перестал чувствовать запах, вкус, прикосновение…
Да, моё мировоззрение стало бескрайним. Я мог всё! Всёвсёвсё!!!
Постепенно раздавал долги, прежде всего, матери: теперь она не знала забот, жила в нормальной квартире. Я жил отдельно, потому что она чувствовала во мне изменения, но ничего не говорила. «Мешочек с болью» пропал, но появилась другая, непонятная мне БОЛЬ.
Я смотрел на других, как они горбатились за гроши, как плохо соображали в своих делах, какая слабая культура поведения.
Всё это подмечал мой идеальный искусственный интеллект. Но я не знал, как помочь всем людям. Мой интеллект не знал. Люди сами должны делать свой выбор. А я не должен лезть на баррикады, я всего-навсего робот.
Я не привык работать по-крупному. Здесь меня охватывала лень – нормальная защитная реакция, это то, что хорошего осталось у меня от человека.
Но мой всемирный паутинный интеллект куда-то надо направлять. И тогда я стал помогать Наде. Она почувствовала во мне силу, чрезмерное внимание и неимоверный ум.
«ЛЮБИТЬ ВСЁ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЛЕГЧЕ, ЧЕМ ЛЮБИТЬ ОДНОГО, БЛИЗКОГО!»
За несколько месяцев она защитила кандидатскую диссертацию и вышла на докторскую.
В знак благодарности она меня нежно обняла и чмокнула в щёчку. Я был готов выполнять любую её просьбу, желание, даже не высказанные ею вслух: я их читал у неё на лице, в глазах.
«ЧТО ПРИКАЖЕТЕ?». «ПОЧТУ ЗА ЧЕСТЬ!».
Она смотрела на меня, как на своего ангела спасителя, и ждала ответного взгляда, действий, но я красиво уходил, ссылаясь на занятость. Такой весь скромный, аж самому стало противно.
«ЧИП И НАДЯ ПРИДАЮТ МНЕ СИЛЫ!»
Я пытался задавать в своём интерфейсе самые сложные программы, менял условия, тактику, но безуспешно. Взгляд мой оставался стеклянным, чувства не возникали и не откликались: комп – это железо без души. Что мне делать, милый мой читатель?
«МОЁ СЕРДЦЕ ЖАЖДЕТ ЛЮБВИ?!»
Я хочу почувствовать, как сильно я люблю Надю. Ведь вся моя вселенная вместилась в её крошечных, тёплых объятиях, в этой маленькой, но такой милой женщине. Но я не чувствую. Я знаю.
Теперь во мне живут две сущности. Между ними началась ожесточённая дискуссия. Спорили любящий Савва-1 и робот Савва-2.
Савва-1: – Мы все знаем поговорку «cogito ergo sum» – «Мыслю, значит, существую», но сейчас я бы сказал по-другому: «Sentio ergo sum» – «Чувствую, значит, существую!». Я хочу чувствовать всё, что вокруг меня происходит. Потому что мыслить и делать могут и другие разные программы Искусственного Интеллекта.
Савва-2: – Савва, мы с тобой в одной оболочке, но мыслим по-разному. Я утверждаю, что мы хронотопы – существа, которые сделаны из времени. Мы – это то, что мы помним. За Искусственным интеллектом, то есть за нами, будущее. Мы быстрее думаем и больше помним, а вы просто слабоумные в сравнении с нами.
Савва-1: – Умники, блин! Перекладывать с места на место разные штучки – мозгов много не надо. Люди времени? Да вы – ёжики в тумане. Из вас убрали букву «пси». Вот душа куда-то и делась. А я не хочу жить бездушной машиной. Я чувствовать хочу: запах жареной картошечки, аромат утреннего кофе. Я любить хочу.
Савва-2: – Ну, что ты, дорогой, не трогай наше тело. Ведь мы – такая хорошая программа, цифровая. Кругом всеми будет владеть цифра, а ты лишь ешь, спи и блаженствуй.
Савва-1: – Да как можно жить в мире без души, без любви, в котором цифровое заполняет все пространство. Без пси это не мир, а психиатрическая больница…
Поговорили! Аты-баты, вот и все дебаты. Всё, хватит!
«НАСТАЛ ЧАС СВЕТА!»
И тогда я решился на обратный ход. Когда-то жизнь объявила мне: «Шах!», теперь я воспользуюсь ситуацией и поставлю ей: «Мат!». Нарушу-ка я опять самый первый закон Ньютона про всякое тело, пребывающее в состоянии покоя. Не желаю железного состояния.
– Доктор, я больше не хочу с чипом, – я ворвался в кабинет и стоял с повинившейся головой, как школьник, не выучивший урок.
– Но ты умрёшь! – крикнул он и тихо спросил: – Я понимаю, вернее, не могу понять, я не был в твоей шкуре и этого не испытал. Но даю тебе сутки на размышление, пока мы здесь приготовим операционную. Сутки! Подумай.
Теперь Надя любила меня больше, чем я её тогда. Да, я ЭТО не чувствовал, но как-то знал. Как партнёр, я выиграл свою партию в этой жизни. Но… Что делать? Сознаться, что я робот, значит потерять свою любовь навсегда. Не говорить ей ничего и продолжать притворяться влюблённым, но мне становится нелегко, даже такому – бесчувственному чурке. У меня появилась «ЛюБоль».
Что мне делать, скажи, читатель? Не молчи!
Никогда не знаешь, какие краски подарит любовь?! И тогда я спросил у своего компа: «Что делать и как быть?» Этот вопрос у всех часто горбится и выпрямляется во все времена.
Как всегда, мой внутренний «мозг» подсказывал сложную многоходовку и выбирал один вариант ответа. Раньше было сложнее: на любой вопрос была целая куча вариантов, приходилось самому выбирать один, часто неверный. А сейчас я расшатывал свой комп, пытаясь найти подходящее, а он выдавал одно решение за другим:
1. Жить настоящим и слушать своё сердце… А где оно, моё сердце?
2. Эмиграция… Но я не могу от неё уехать, моё «железо» примагнитилось к её оболочке.
3. Внутренняя эмиграция. О, Боже мой! Это же внутреннее замыкание, искра, вспышка и всё! Мой пепел рассеялся на ветру…
Ещё было 133 предложения, но ни одно не подходило моему ботанику, то есть ботвиннику. Вот этот чёртов «навигатор», железный дровосек! Куда завёл, сам глючит, ни фига не соображает в отношении к женщине. А вообще, кто-то из великих смог ответить, что такое любовь? Не помню я таких. Жалкие потуги были, но всё мимо. Да и невозможно: у каждого своё понимание этого широкого, на всю вселенную, чувства.
Комп совсем сдурел. Он мне даже гадать на ромашке предлагал: сказать, не сказать, сказать… Сказать, но врачу с тремя дипломами, чипу своему.
Я долго думал, был близко к обмороку, когда придумал смелый ход: «Лучше один день испытать бешенное чувство обоюдной мятежной любви, чем всю жизнь слыть бесчувственным спокойным истуканом».
– Ты что – влюбился? – в лоб спросил нейрохирург.
Я кивнул вверх опущенной головой вместо ответа. А мой интерфейс высветил: «Ну ты и дурак, Савва!!!».
«Заткнись!» – мысленно сказал я ему.
– Хорошо, тогда я уберу чип, но ты и суток не протянешь. Твой мозг, сердце, нервы, эмоции не выдержат этой бури чувств. Это как цунами, всё сметает на своём пути. После неё пустыня, бездна…
– А я хочу почувствовать, – уверенно перебил его я. – А там, что будет, то будет. К тому же, судьба меня уже давно потеряла.
Операция прошла успешно! Меня выписали сразу, чтобы не пачкать им статистику, как обречённого.
Я поспешил домой, уж сильно картошечки жаренной захотелось. Как была рада мать, не знала чем угощать, хлопотала на кухне, а я всё посматривал в окно.
Надю я встретил во дворе нашего дома с цветами, улыбкой и сияющими зелёным светом, как фонари на переходе, глазами. Она сразу заметила изменения: всё, что было у меня, отразилось на её лице.
Наши чувства взлетели. Над нами играл марш Мендельсона.
Мы пошли на набережную, осмелев, впервые взял её за руки и открыл ей своё сердце. Мы долго говорили, выплёскивая вёдрами свои чувства, переполнявшие годами наши сердца.
Я рассказал, что люблю её с детства, но боялся сказать ей об этом. Теперь во мне столько смелости, знаний и нет страха, но об этом я не стал ей говорить. А Надя тихо созналась, что ждала этого момента всю свою жизнь и не знала, как ей открыться.
Уже перед самым рассветом, не сговариваясь, мы пошли домой, где ощутили вдруг томительное дыхание друг друга. Ночью нам звёзды за окном близоруко подмигивали.
А наш домашний мир, делённый на двоих, оказался огромнее миров никем не разделённых.
Я торопился, я чувствовал ЕЁ – ЛЮБОВЬ! Я наслаждался счастьем нашей встречи, оно уже свило гнёздышко внутри меня. Но надо спешить, ведь доктор отмерил мне всего лишь только сутки. А я тянул время, пил любимый поток слов, мыслей, чувств и феромонов с кожи её рук, плеч, лица. Не расплескать бы, не растерять, всё унести с собой.
А ранним утром ещё в сумерках до рассвета мы направились в Тихую бухту. Стояли по щиколотку в воде. Волна щекотливо ласкала пятки. Свежий ветер обдавал прохладой. А мы чувствовали прикосновение друг друга и смотрели, как над горизонтом поднималось солнце, чтобы подарить всем ещё один день жизни. Для меня, может быть, последний…
Но я тогда об этом даже и не думал. Мне было с Надей очень хорошо, так хорошо, что за эти мгновения я готов был отдать всё на свете. Спасибо чипу – он дал мне смелость всё высказать, а то бы всю жизнь ходил рядом и не сознался.
Вокруг мы ничего больше не замечали, как будто не было ни души, а лишь только мы, шум волны, краски неба и внутри полная карусель хаоса чувств, каких я ещё не испытывал никогда…
На следующее утро я проснулся. Не один.
И что?
Не умер.
Возможно, любовь дала мне жизненные силы!? А что же ещё могло быть? Душа надрывно орала от радости жизни. В глазах искрились слёзы счастья. Руки постоянно тянулись, и трогали, и гладили мою Наденьку. А мысли никак не могли остановиться: летали между словами «Верю» – «Не верю».
Я окончательно убедился, что в этой жизни главное – ЛЮБОВЬ, которая даётся только ЧЕЛОВЕКУ!
Не заплывайте за буйки
Каждый год мы с Еленой приезжали отдыхать на юг в одно и то же место. Это был самый старинный приморский город страны, город нашего детства.
Мы любили друг друга, я давно сделал ей предложение, но Лена никак не решалась сделать последний шаг, чтобы сомкнуть наши узы брака. Видно, в чём-то сомневалась и лишь говорила, что современные люди могут вместе жить и без штампа в паспорте.
В тот роковой день на пляже Чёрного моря всё начиналось как обычно. Сначала нашли себе место под солнышком среди сплошь лежащей загорающей биомассы. Разгребли 5—6 дециметров раскалённого от солнца песка среди кишащих отдыхающих, чтобы бросить полотенце. Немного поджарились на солнце и окунулись в прохладу кафе с названием «Ветерок». Я, как обычно, выпил пиво с пиццей, Лена – свой лимонад с профитролями. Наслаждаясь янтарным холодным напитком, невольно посматривал на стройных девушек, разглядывая всевозможные тату с драконами и розами на самых интересных участках тела. На пляже, в основном, только девушки. Лена устремляла вроде бы рассеянный взгляд на стройных мускулистых мальчиков с увесистыми золотыми цепочками.
Вроде бы все довольны. Солнце печёт. Пора в воду, искупаться.
Спасатели с вышки в рупор металлическим голосом горланили: «Уважаемые отдыхающие, не заплывайте за буйки. Это опасно для жизни!»
Эти предупреждения вещали так часто, что мы привыкли к ним и уже не слушали. Они звучали для нас подобно другим пляжным крикам, типа: «Кукуруза! Варёная кукуруза!» Я давно заметил, что наши сограждане не очень-то любят читать всякие инструкции, следовать рекомендациям в жизни и выполнять запреты.
Мы их нарушали, потому что уверены в себе, сотни раз заплывали за эти красные маковки. В «лягушатнике» у берега полно народу, всё кишит, особенно много брызгающихся визжащих ребятишек. Вода мутная, непонятно от чего. А в открытом море чисть да гладь. И ни души.
Мы с Леной плывём легко, мимо буйков, мимо недовольных скутеров и «бананов» с драконами, мимо катамаранов. Плывём и смеёмся, вспоминая фильм «Полосатый рейс», где красиво плыли звери в полосатых купальниках. Плывём разными видами: я брассом и кролем, она по-собачьи и на спине. Но рядом и вместе. Иногда я подныривал, чтобы ущипнуть её за… попу или пощекотать пятку. Она визжала, глотая иногда солёную воду, и фыркала, отплёвывала, пытаясь достать меня рукой, чтобы шлёпнуть.
Потом мы лежали на спине, покачиваясь на волнах, отдыхали и вспоминали школьные годы: как я списывал на уроке у неё, такой правильной отличницы с большими белыми бантами, домашнюю работу, а она требовала взамен достать ей дефицитную книгу – роман-робинзонаду французского писателя Жюля Верна «Таинственный остров». А за это время волнение моря усиливалось, и нас незаметно уносило дальше от берега. Солнце скрылось за быстро наплывающими тучами.
Увлечённые разговорами, мы не заметили, что оказались далеко почти в «нейтральных водах». Ещё удивлённо наблюдали, как недалеко проплыл круизный лайнер «Михаил Светлов». Возможно, там, на капитанском мостике, стоял наш одноклассник Иван, смотрел в бинокль и никак не мог вспомнить, где он мог нас видеть. Мы поорали изо всех сил, но шумный морской небоскрёб гордо продефилировал мимо и скрылся из вида.
По верхушке Крымских гор, слегка видневшихся за окоёмом воды, я сообразил, где берег. А ещё я смутно стал понимать (быстро в голове возвращалась реальность), что доплыть обратно вдвоём по-собачьи мы не сможем: море начинало штормить.
Бросить Лену одну в открытом море, а самому попытаться выгрести, чтобы остаться жить, – такой мысли даже не возникало. Как? Без неё?! Бросить! – означало оторвать у себя часть тела, ногу, руки и жить без них.
Я молча посмотрел на Елену. Она плыла уже без энтузиазма и явно выбивалась из последних сил.
– Я не смогу, – глотая наглую волну, крикнула она. – Плыви один!
Её накрыло очередной волной, и она пошла ко дну. Я нырнул за ней. Увидел тёмный мрак под водой и черноту бездонного моря. Просто какая-то жуткая вечность. «Вот оно, какое страшное бывает это Чёрное море, – мгновенно промелькнуло в мозгу от увиденного.
В тёмной воде Лену разглядел не сразу, она слабо сопротивлялась стихии руками и ногами. Я подхватил её за руку и поднял на поверхность. Глотнув воздух, она инстинктивно, бессознательно стала хватать меня за голову, и мы вместе шли снова в кромешную тьму, в эту чёрную синеву водного космоса, но без звёзд.
Я почему-то вспомнил, что давно не был на кладбище у родителей. Надо бы сходить, цветы принести, прибрать вокруг. Зачем подумал о покойниках? Не знаю.
Жить! Надо жить!
Сжавшись калачиком, потом выпрямившись, я отцепил её пальцы и пулей пошёл наверх вместе с живым своим балластом. Чтобы не повторить захвата ею меня спереди, я подхватил её под мышки сзади, так, чтобы голова её была на поверхности и она могла дышать. Её бледное лицо, такое близкое и родное, придавало мне силы. Какое-то время грёб одной рукой, как раненый Чапаев.
– Нам… вдвоём… не доплыть, – шептала она, едва помогая мне держаться на плаву. – Я… люблю тебя…
– Я тоже… Молчи…
Она ещё издала пару невнятных фраз, сделала несколько усилий рукой и сникла. А я медленно грёб правой рукой на смутно виднеющуюся гору Тепе-Оба. Земля ещё подавала сигналы, я уже нет.
«Жизнь там как шла, так и будет идти, – мелькнула мысль. – Отряд не заметит пропажи бойца и „Яблочко“ песню споёт до конца… Жизнь имеет конец… а море, похоже, нет…»
В глазах помутнело. Страшно хотелось пить и, почему-то, прилечь отдохнуть. Силы были на исходе. В ушах появился шум, а глаза стали закрываться, и я увидел красную лампочку, которая вспыхнула внутри меня: топлива осталось несколько капель. Я знал, что так бывает, когда засыпаешь в сорокаградусный мороз в сугробе или в горах без нужной дозы кислорода, да ещё начинает кружиться голова. Страха не было: я всё же не один. Была дикая усталость.
Шум в ушах усиливался. Это был шум мотора. Сквозь пелену смертельной усталости солёной стихии я разглядел борт лодки или катера и людей в форме цвета хаки.
Пограничники. Оказывается, заметили нас и выслали сторожевой катер. Нам срочно прямо на борту оказали первую помощь. Лена пришла в себя и смотрела на меня усталыми, но ласковыми глазами, а я держал и гладил её бессильную руку.
– Вы, наверное, море за лужу приняли? – шутили погранцы. – Первый раз видим таких смельчаков.
– Надо вам медаль вручить «Унесённые штормом!» – сказал капитан и добавил. – Вообще-то странно, как это вам удалось не утонуть, отмахав такое расстояние в неспокойном море. Похоже, вы попали в одно из подводных течений, уносящее воду от берега в море. Его называют «Отбойным». Оно чаще всего начинается в таинственной, покрытой легендами Двуякорной бухте. Эти течения часто меняют направления, отчего температура воды в море у берега может измениться даже летом градусов на 8 – 10. Вам повезло, что мы вас заметили, а иначе…
Он замолчал, посмотрел на Елену, натерпевшуюся страха, и налил в рюмки коньяк:
– Выпейте, не пьянства ради, но для сугреву! И мы вас доставим на берег.
Когда мы вернулись в дом, Лена с порога разрыдалась. Я никак не мог вывести её из этого крутого пике женской истерики, которая выплёскивала через солёные слёзы ад последних нескольких часов. Я пытался поить её крымской чачей, вином, чаем с лавандой, и только после этого она успокоилась.
– Я люблю тебя, Серёженька, – зарёванная, серьёзно, глядя мне в глаза, промолвила вдруг Елена, моя Леночка.
– И я тебя очень люблю, – то ли сказал вслух, то ли вспомнил я эти слова, когда мы чуть живые плыли к спасительному берегу.
– Завтра же идём с тобой в ЗАГС, – она решительно посмотрела на меня и крепко взяла за руку. – Мне там, под водой, было темно и страшно. Звёзд не было видно, мелькнула тогда мысль. Ты меня спас, и я с тобой снова счастлива.
«Ну, наконец-то», – подумал я и крепко обнял её. – Мы даже одинаково думаем. Мне было бы без тебя невыносимо жить, если бы…»
Она прильнула ко мне всем своим тёплым, желанным телом:
– Я с тобой и в огонь, и в воду!
«Ах, ты, моя радость! Вместе мы преодолеем всё!» – не мог надышаться ею и целовал, и целовал. А вслух сказал:
– Счастливым можно быть даже в самом тёмном месте и в тёмные времена, если чаще смотреть на свет. Но даже если выключат свет, то и тогда его можно увидеть, подняв голову, – это звёзды! Если бы мы с тобой не заплывали за буйки, то мы так бы никогда и не женились.
– Я теперь в жизни никогда больше не заплыву дальше «лягушатника», – с дрожью в голосе сказала она. – Я стала такой трусихой.
– А теперь уже и не надо искать себе на задницу приключений. Дело сделано. Завтра командовать парадом буду я! От винта! Схожу-ка я за свадебным шампанским.
На улице был уже поздний вечер. В июле небо в Крыму фантастическое. Очень много звезд – так красиво. Красоту ещё рождает сердце, полное любви. Я шёл под впечатлением дня. В голове рой мыслей. Кругом южная ночь. Та же тьма, что и на морской глубине, но…
Не дай Бог оказаться кому-нибудь в такой ситуации. Недаром море предупреждает горячие головы красными буйками.
Вам не понять, как я живу
Юра рассказывал, как зимой подо льдом, выпрашивал у кормилицы Волги, а летом с лодки, выуживать рыбу. Вот уже несколько лет он живет на берегу лесистого острова в деревянной избушке с русской печкой.
Судака и леща коптил, из мелкой плотвы, окуней и щуки получалась наваристая уха. Чай и уха отдавали водорослями: варил он ее на речной воде.
Волжская рыбка попадалась некрупная, но вкусная. Народ из Карачаровского пансионата протоптал к нему тропу и не переставал уносить копченый дух. Любимая собака хозяина по кличке Альма встречала и провожала гостей дружным лаем.
К вечеру на реке всё стихало и на берег надвигалась влажная прохлада в лучах далёкого багряного заката над зеркальной гладью Волги.
– Может быть, останешься сегодня? – спрашивал у Марии Юра, подливая ей в чашку горячего чая с чабрецом.
– Нет, пока не могу. Извини, – какой уже вечер не решалась она, кутаясь в тепло пледа, после того, как вдоволь накупалась нагишом в вечерних сумерках. А что он? Отвернувшись, терпеливо ждал за камышом с полотенцем в тельняшке, невысокий, крепкий, с загорелым темным лицом.
– У тебя обалденная фигура, подглядел, – словно извиняясь, тихо произнес он, накрывал её шерстяным теплом. Сам шутил, сам смеялся своими белыми зубами, гладил её по плечу шершавой рукой.
В прошлом Юра был военным лётчиком транспортной авиации, кавалер Ордена Мужества. Однако после Чернобыля ушёл в запас залечивать раны и поселился на лесистом маленьком островке у самой великой реки, где жили когда-то все его пращуры. Дети выросли, а жена отказалась от условий жизни речного аскета.
Возле избы он поставил баньку и у воды, у причала, соорудил ротонду с куполом из парашюта. Кто побывал здесь хотя бы раз, мечтал вернуться сюда ещё и ещё – сказочно райский уголок.
Красота большой воды давала ему силы и вдохновляла. Юра, сидя в лодке, слушал пение птиц, слагал свои дивные стихи, удивляя друзей. Мужик от земли, хозяин Волги с талантом от Бога высекал рифму из своей загадочной души: «Вам не понять, как я живу…»
…Они с Марией познакомились случайно, при странных обстоятельствах.
В августе в день авиации на остров приезжали его однополчане, посидели экипажем в кают-компании, в ротонде под парашютом. Боевые друзья уехали, а Юра чего-то не мог заснуть и бродил по своему лесному угодью. Ноги сами переступали в предчувствии необычного, романтического. Он двинулся по тропе к пансионату, вдыхая спелый воздух, пахнущий, сгорающей под солнцем травой и лесными цветочками.
Лунная дорожка на реке казалась взлётно-посадочной, отчего безумно хотелось взлететь, воспарить над лохматыми кронами, став белым ангелом среди странников-облачков.
Юра брёл уже по одной из семи аллей лесопарка, лучами исходящими из центра. Так в 19-м веке задумал князь Гагарин, построивший здесь усадьбу и аллеи, подобно лондонскому Гайд-парку. Людям нравился этот островок чуда природы, где соединились лес, река, отдых, рыбалка…
– Эй, привет. Ты не заблудился? – прервал его воспоминания весёлый женский голос.
Повертев головой, он увидел женщину в белом, которая сидела на причале, свесив ноги, а в руках держала небольшой мольберт и всматривалась в ночного гостя.
– Я не могу заблудиться, живу я здесь, – слегка пошатываясь, уточнил Юра. – А ты, похоже, художник. И что рисуешь в темноте?
– Всё, что вокруг. Хочешь посмотреть?
Юра кивнул, и она жестом пригласила присесть рядом.
Он немного замешкался, и неуверенной матросской походкой подошел к ней. Уже вблизи увидел, что у незнакомки длинные светлые волосы, которые пленительно трепетали на ветру, глаза зелёного цвета: их стало видно в свете луны. Она была хороша собою. Эта мысль не давала ему покоя.
– Мария, – прокашлявшись, она протянула ему руку. – Я из Москвы.
– Юрий, местный житель, – пошутил он. – Рыбу ловлю. Рассветы встречаю…
– Не скучно?
– Нет. Представь, с детства мечтал о такой жизни. Однажды всё потерять – и вновь начать… но уже с мечты! А Москва – сумасшедший город, какой-то «человейник». Миллионы людей, а ты – одинок!
И глядя на огромную Волгу, стал медленно читать свои стихи: «Вам не понять, как я живу, бужу рассвет с туманной дымкой, когда лишь солнца первый луч слегка крадется невидимкой».
– О, да ты ещё и поэт?! Прекрасные стихи. Поэт Волги, да?
– А ты – светлый человечек.
– Что ты имеешь в виду – цвет волос и одежду? – пыталась шутить она, иногда подкашливая.
– Нет. Говорят, что в тёмные времена очень видны светлые люди, – теперь он решил ей делать комплименты, чтобы приблизить её ближе, лучше узнать. Она ему явно нравилась.
– Значит свечусь? Нет, я – обычная женщина. Свет был, когда работала дизайнером, а сейчас по инерции тянет ещё рисовать, – задумчиво, глядя в темноту, молвила Мария и опять раскашлялась.
– Болеешь?
– Нет. Ну, почти… То есть. Да.
– Вот! Чувствую, что да. А я, между прочим, ещё и местный знахарь. Травку собираю, сушу. Людей лечу, – он поднялся и подал ей руку. – Пойдём, здесь недалеко. Я знаю, чем тебе можно помочь.
– Приставать будете? Не пойду, – с испугу она перешла на «Вы».
– Нет. Только лечить, кормить и защищать от волков, двуногих.
– Ой, сейчас женщина сама защитит себя от кого хочешь, – она встала с его помощью. – Мы – женщины нового типа: самостоятельны, самодостаточны…
В этот момент она закашляла и выронила в холодную воду мольберт на деревянной подложке. Он поплыл, захваченный течением в непроглядную темень.
Юра не растерялся, а сразу прыгнул с причала во всей одежде в реку, поплыл и тоже скрылся из виду. Мари испуганно металась по причалу. Несколько минут бросала взгляд во мглу, но ничего не увидела. Что делать? Звать на помощь? Но вокруг никого. Вдруг сзади её кто-то тронул за плечо, она обернулась. Перед ней стоял Юра весь мокрый, а в руках держал её любимый предмет.
– Теперь быстренько пойдём, пока мы оба не заболели… с мольбертом. Бежим, – и, взяв её за руку, побежал по тропе, увлекая Марию за собой.
Быстренько переодевшись, Юра разогрел настой из трав, и по народному лечил «больную», подбрасывая ей вместе с жидкими пилюлями вопросы:
– Мария, вы очень симпатичная женщина. Наверное, вы замужем?
– Была. А потом как-то всё не получалось, не смогла полюбить. Думаю, одна из причин – не желание идти на компромиссы, без которых в браке нечего делать. Мне хотелось как можно меньше приключений, но побольше впечатлений для себя, – она глотала горячий настой и наблюдала за «доктором». «Похоже, ещё одно приключение всё же назревает», – подумала она, но у них нет ничего общего. «Даже не думай, девушка» – сказала она себе.
– Я тебе на это скажу, как в заповеди: «Полюби ближнего своего, как самого себя», – философствовал «доктор». – И там не сказано о том, что нужно выборочно кого-то любить. Наверное, нужно любить всех, особенно кто тебе дорог.
Юра проводил её до корпуса и пригласил заходить в любое время дня и ночи, так как отвар пить надо каждый день, и каждый раз добавлять новые травы.
Какая-то сила тянула её на этот остров Надежды, и Мария, воспользовавшись приглашением, стала приходить каждый день…
…Как-то ранним утром они чистили рыбу. Мария воображала, как красивый судак с острыми плавниками шевелил губами, словно говорил едва шевелящему чешуёй, засыпающему насмерть лещу: «Нам повезло, что нас поймал поэт, а не какой-нибудь безграмотный упырь».
– А если рыба не ловится, что ты тогда делаешь? – из любопытства спросила Мария.
– Сижу на берегу и жду, когда Волга меня позовёт, – с задумчивой улыбкой промолвил рыбак. – Сменится ветер, настроение, время, но я обязательно дождусь того, чего я хочу. Время, как река, развязывает любые морские узлы из проблем.
Рыбу Юра готовил с выдумкой, золотистой корочкой, нежной, подкопчённой, такой, что сама просится в рот. Мария никак не могла насытиться таким вкусным речным деликатесом. Здесь было всё по-другому, не как в обыденной её жизни.
Каждую полночь она возвращалась в свой корпус пансионата. Старушки всегда сидели возле входной двери, не спалось им, разглядывали и вдоволь «обсасывали» все её косточки.
Утром она спешила на остров Любви. Ей почему-то очень хотелось больше узнать о нём, и она снова и снова расспрашивала Юру, который уже ранним рано обловил свои рыбные места, чистил лещей и с нетерпением ждал её прихода. А на столике каждый день в стеклянной банке для неё красовался букетик полевых цветов.
– В ухе главное юшка, – Юра продолжал потрошить рекопродукты и бросать в мал-мала казаны рыбу разного размера. – В юшке вся сила. Самая наваристая уха получается из тройной. Вот ты сейчас попробуешь и сравнишь с городским рыбным супом.
– В чём же их различие? Не понимаю, – удивлялась она.
– Никакого сравнения! – он так оживился. Мария почувствовала, что он входит в азарт рыбака. – Чем достичь ртутной плотности бульона, который и делает уху ухой? Только количеством рыбы. Но важно рыбу не переваривать, иначе через полчаса рыбьи кости начнут отдавать не только навар, но и горечь, да и рыба, запомни должна оставаться целехонькой.
– Вот ты ловишь рыбу, раздаешь всем желающим. А чем ты ещё занимаешься? – она садилась рядом на пенёк, на котором уже заботливый хозяин постелил плед, и слушала.
– У меня сейчас самый лучший возраст: когда и молодость знает, и старость ещё может, – весело начал он урок воспоминаний, выбрасывая из кипящего котелка мелкорыбицу. – Это раньше было много недостатков, потому что не чувствовал внутреннего роста. Всё шло по инерции, но взял себя в руки, обложился учебниками жизни, стал познавать эзотерику, посещал тренинги… И о, чудо! Вдруг обнаружил в себе дар – помогать людям становиться счастливее что ли. Буквально на пальцах могу объяснить человеку, как можно справляться с собой, что изменить в жизни, а от чего-то ненужного избавиться.
– Этакий, жизненный мотиватор, что ли!? – переспросила заинтригованная Мария.
– Ну да, типа этого. Главное – оставаться человеком, быть в позитиве, держать баланс, – подытожил речной «гуру» свою речь.
– А есть ли у тебя дети, ты с ними дружишь? – продолжала интересоваться она.
– Есть – охламоны! И я уже знаю, если дети не звонят, значит у них всё хорошо. Но как только возникают проблемы, сразу примчатся, вроде как навестить, – и философски добавил. – Одно поколение воспитывает другое, только не пойму, кто кого больше.
Ещё раньше Мария заметила, что на входе во владение психолога-поэта-рыбака сияли надписи: «Будьте свободны от плохих мыслей, тревог, обид, страхов, зависти и лжи. Светите, любите, цените, дорожите, радуйтесь, живите!» И чуть в стороне: «Мужской монастырь – избавление от грехов!», «Береги природу – мать твою!» Тут же находились самодельные спортивные тренажеры. Вокруг была чистота, стояли смешные поделки и фигурки из дерева. Островок для неё превращался в остров Веры, Надежды, Любви.
Подобное Мария видела в Старом парке, где на входе написаны слова Антона Чехова: «Если бы каждый человек на своем клочке земли сделал все, что он может, то, как бы прекрасна была земля наша!» Рай – это гармония живой природы и той «архитектуры», что сделана человеком, это светлые мысли и чувства, представляла она.
Вечером они шли на танцы в Дом культуры пансионата. Юра танцевал превосходно, отчего местные барышни стремились оказаться рядом с ним, чтобы он их заметил и пригласил. Но наш кавалер ни шагу не отходил от новой избранницы.
Мария сначала приревновала его к местным красавицам и решила вызвать ответную реакцию – пошла танцевать с высоким мужчиной, пока он общался со своими знакомыми.
Юра поглядывал ревностно и с любовью: она танцевала легко и весело, как свежий цветок на ветру. Юра любовался, но никого из женщин не стал приглашать, просто ждал. Когда Мария с трудом оторвалась от назойливого партнера, он сделал безразличный вид, ничего говорить не стал. А вот она немного раздраженно спросила:
– Зачем ты сюда ходишь?
Он хотел ей ответить: «Искал тебя!»
Но ответил следующее:
– Нравится! Танцы – это всего лишь лёгкий флирт и для сердца полезны. Мне доктор танцетерапию прописал. А ты зачем ходила раньше на танцы, наверное, чтобы выйти замуж?
– Да… с чего ты взял? Я что похожа на какую-нибудь там… А что, женщина не может просто ходить на танцы?
– Может, но тогда она выходит на более профессиональный уровень. А я видел, как ты с этим длинным танцевала.
– Да, это он не умеет танцевать. Все ноги мне отдавил.
– Тогда не отходи от меня, а этому длинному мы ноги укоротим.
Он провожал её до огромной статуи орла, сидящего на груде валунов, который символизировал конец эпохи князей и начало современности. Услышав очередной отрицательный ответ на приглашение, они коротко обнимались и расходились каждый в свою сторону: она – в цивилизацию, вперед, а он – назад, обратно в свои «княжеские» покои.
В субботу в ДэКа был губернский бал. Дамы в исторических бальных платьях разного цвета с кринолином, кавалеры в чёрных фраках. Один из вальсов все танцевали под Юрины стихи. Он пригласил Марию, и они закружились на танцполе по залу. Затем к ним присоединились и остальные пары. В бывшей усадьбе князя Гагарина звучала музыка «Карачаровского вальса».
В перерыве к их столику подошли друзья. У кого-то был день рождения, и все выпили по фужеру шампанского. Юра взял Марию за руку и таким образом продолжал разговаривать с другими. Получилось затянутое рукопожатие. Она пыталась смотреть в сторону, но какая-то нить отношений, какая-то сила чувств возвращала её разрумянившее лицо к нему. Их глаза встречались, он задерживал свой взгляд чуть дольше, чем позволяли рамки приличия. От этого её душа становилась лёгкой, податливой. Да ещё шампанское расслабило и толкало в пропасть неведомых чувств. Она вся раскраснелась, замалинилась.
– Тебе не жарко? – заботливо спросил он. – Может быть, пойдем на свежий воздух, к Волге?
– Да, хорошо бы, – ей действительно было не очень уютно в таком большом коллективе, и тихо добавила. – Я сегодня останусь.
– Иди к выходу, я догоню, – он попрощался с устроителями бала, а в голове отчетливо, как эхо, звучало: «Я останусь! Я сегодня останусь!».
Он догнал её на тёмной стороне аллеи, взял за руку, прижал своей мужицкой силой, целовал лицо, губы.
– Что ты делаешь со мной. Я ведь слабая женщина.
– Пойдём отсюда. К чёрту эти танцы.
– Куда?
– Ко мне.
И они быстро пошли по тёмным аллеям Гайд-парка, по одному из семи лучей, исходящих из центрального круга, некогда разбитым в своей усадьбе, князем…
Когда дошли, уже вечерело. На воду упала пелена сумерек. Они, потные после танцев, спустились к темной воде, и оба купались, плавали и дурачились. Им было хорошо на этом чудном недоступном для других островке.
Вокруг не было ни души. И только Луна, эмоции, вода обволакивали их нежной природой чувств. Мужской длительный процесс разогревания воды разжёг у Марии в голове огонь свечи, которая уже пылала. Очаг страсти уже зародился у нее в мозгу. И эта энергия медленно спустилась в сердце, опускаясь всё ниже и ниже.
Мария спросила, как он смотрит на то, если они выпьют вина. Он вместо ответа взял и крепко поцеловал её. Она инстинктивно хотела оттолкнуть, но уже в следующее мгновенье сама обнимала, охваченная страстью. Его крепкие смуглые руки нежно ласкали её спину. Словно земля уплывала из-под ног, когда он взял и понёс её. Казалось, будто она вот-вот лишится чувств, переполнявших её изнутри, она и так с трудом их сдерживала.
Мария поддалась чувству, отдала ему все тепло и нежность.
Потом они ели арбуз, сладкий и смеялись над собой и над сонными осами, ползающими друг по другу, по этой большой красной ягоде и не желающими улетать, как не старались их прогнать хозяева положения.
Они лежали разгоряченные и не отпускали друг друга из объятий. Каждый думал, завтра наступит завтра, и они пойдут каждый своей дорогой, в свой мирок. Но сегодня у них был праздник. Может быть, до самого утра будут медленно цедить красный игристый напиток.
Вот уж действительно как подходит в их ситуации «С милым рай и в шалаше – если шалаш в раю! А ведь этот уголок природы – просто райский. Не вилла, конечно, но жить можно.
Глубоко за полночь попытались заснуть, но ей не спалось. Голова полна всякими противоречивыми мыслями. То, что Юра необычный, непохожий на всех мужчин, которые её окружали на работе, да и в повседневной жизни, Мария чувствовала и видела. Как самородок, он делал своё дело, собирая вокруг себя множество людей: друзей, однополчан, единомышленников. И это ей нравилось.
Однако отдых Марии уже сегодня подходил к концу. И надо же, в последнюю ночь, наконец-то решилась, осталась. Всё случилось естественно. Она, конечно, удивлялась – что это за сила изменила её изнутри? Ведь у неё с ним ничего общего, кроме этих ослепительных дней, августовских вечеров, а теперь и ночей. Но как приятно лежать на его крепком плече, обнимать и гладить его тело.
На реке штормило, шумный ветер то усиливался, то ослабевал. Вокруг островка ритмично и шумно билась река, действуя на Марию непривычным убаюкивающим прибоем.
Юра встал, прикрыл скрипящее окно и заботливо подоткнул с боков у Марии тёплое одеяло, зная назойливую прохладу речной ночи.
Когда нам хорошо, промелькнуло в мозгу счастливой женщины, то кажется, что весь мир с нами заодно.
Наступило утро прощального дня.
Он помог ей нести чемодан. Шли молча. К воротам пансионата быстро подъехало такси.
– Давай прощаться, – первым прервал молчание Юра. – Обнимемся. Только так, как прощаются лётчики. Руки, как пропеллеры, одна выше другой. Выдох и накрест прижались покрепче друг к другу, теперь глубокий вдох и мы стали ещё ближе. Люди почему-то боятся прижиматься крепко.
– Это так приятно, – сказала она на выдохе, почувствовав тепло его тела.
После первого объятия поменяли руки в пропеллере, и так три раза.
– А теперь мы пойдём, и не будем оборачиваться, – он поцеловал её.
– И ты иди. Тебя Волга зовёт.
Они попрощались. Юра видел, потому что не выдержал, всё же подсмотрел, как она не оборачиваясь, стремительно уходила от него. Села в такси, захлопнув за собою дверь, словно разорвала какую-то тонкую нить, связывающую их судьбу. Собака Альма, сопровождавшая их, пробежала за машиной несколько метров и остановилась, помахав хвостом.
В салоне играла музыка, но Мария не слышала ничего. Смотрела в окно, и вдруг беззвучно заплакала.
Какая-то неведомая сила целиком завладела ею, сковала, не давая дышать. Марии неудержимо хотелось развернуть такси, чтобы ещё хоть разок увидеть его, броситься в его объятья, заглянуть в уже такие близкие, родные глаза.
Её, как иглой, пронзила мысль: «Нужна ли я ему? Любит ли он её сегодня? Так что, вот так уеду и даже не узнаю?!»
Всё, что накопилось в душе, на сердце, всё выпорхнуло наружу тёплой волной эмоций и чувств.
«Возвращаюсь,» – подумала она. – «Я возвращаюсь!» – то ли прошептала, то ли прокричала она. Водитель обернулся, развернул автомобиль на ходу, как полицейскую машину. И помчался навстречу счастью, её счастью… Она была уверена, знала, что он будет там, и будет ждать её, и будет рад.
Юра стоял и думал, что как-то неправильно они расстались. Если есть любовь, то надо было за неё бороться, предложить ей хотя бы как-то, на время, остаться. Но куда, где? Здесь нет условий, к которым она привыкла в городской жизни. Как может заменить комфорт простая деревенская изба с удобствами на улице?
В голову лезли строки стихов Асадова: «Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно… Только знать бы, что все не зря, Что тебе это вправду надо!»
Не весёлые мысли посещали его седеющую голову, как вдруг из-за поворота показались знакомые шашечки жёлтого такси. Притормозило перед ним, и как порывом ветра открылась задняя дверь. Из машины выпорхнула заплаканная Мария, но тут же остановилась, заглядывая в его лицо.
Он стоял на том же месте.
Два чувства боролись в её глубоких уголках мечущейся души. Она искала ответы в его глазах.
Одобрит ли он такой поступок?
Из-за тучки выглянуло солнышко, но Мария не видела вокруг ничего, кроме милого ей человека.
Сначала она увидела удивление, а потом вспышку радости в его глазах. И этот светлый взгляд решил все её сомнения…
Сила любви
Приморский город купался в лучах закатного солнца, медленно погружаясь в обволакивающую пелену тёплого майского вечера. За окном послышалась барабанная дробь. Начался дождь с высокой ноты, раскатистого грома и сполоха молний.
В серой комнате, где у свечи сидела Елена, стало темно. Вдруг в окно что-то ударило. Птица? Зачем? Нет, не надо! Какой-то липкий страх загнал Елену в сырой угол, отгороженный шкафом. Ждать, надо ждать! Он жив! Она это почувствовала каждой клеточкой своего тела. Ей казалось, что весь мир затаил дыхание.
Ещё один день кончился. Что было в нем? Ничего особенного. Без Него пролетел, как птица, поэтому он был обыкновенным днем, пусть больше не повторится. Она жила с надеждой на будущее, с утра до вечера думала о нём, словно он был всё это время рядом.
Сколько раз она просыпалась в ночи от несуществующих объятий, чувствуя его всем телом. Просыпалась то с улыбкой, то в слезах, гладя рукою мокрую подушку.
В этой томительной вечерней тишине Елена отчетливо услышала сквозь раскаты грома, как звякнул телефон – это была долгожданная эсэмэска от Него, всего три слова: «Привет, милая Ленусик!»
И она забыла, как дышать, начала метаться, как гибкий стебелёк на ветру, зачем-то оглядывать комнату, сразу наполнившуюся его улыбками, выискивала фото, где было родное лицо. Елена хватала с комода его подарки, прижимала к себе давно увядшие цветы.
Иван жив! Теперь они будут вместе, втроем! Любовь уже царствовала над ней и словно ослепительная вспышка этой эсэмэски до дна озарила тоскующую душу любящей женщины.
Елену словно накачали гелием – лёгкость во всём теле взывала к каким-то забытым инстинктам, и хотелось, безумно хотелось взлететь, воспарить над крышами, став алым ангелом среди этих грозовых облаков, и полететь к нему. Она распахнула окно, зачем-то выглянула наружу и ловила холодные капли освежающего дождя, стараясь дышать глубоко, чтобы вернуть утраченное душевное равновесие. Закрыла раму и открыла дверцу шкафа, где висели его рубашки. Стала прижимать их к лицу, нюхая, вдыхая его запах, такой родной и нежный.
Удивительно, как эти три слова осветили комнату, перевернули вновь всю её жизнь, разделив на до и после, заставив забыть о плохом прошлом.
А с Иваном здесь всё произошло естественно, по-другому. Елена тепло подумала: «Ты реанимировал во мне уже почти угасающие чувства. Ты сделал меня матерью твоего ребенка. А я? Что же я? Буду неблагодарной? Нет, Ванечка! Я буду любить тебя до последних дней!..»
А теперь – всё о нём. Бывший морской пехотинец, высокий, стройный мужчина лет сорока пяти, Иван сумел грамотно выстроить свой бизнес. У него, помимо математического склада ума, теплились ещё справедливость и совесть, не ушедшие в отставку. Живи и радуйся! Но в последнее время Иван вдруг стал худеть, тряслись пальцы, появился какой-то новый неприятный запах. Врачи поставили неутешительный диагноз – неизлечимая болезнь. Неожиданный приговор показался Ивану ржавым медицинским ножом, жгуче вошедшим под кожу.
Мужчины переносят болезни иным образом, нежели женщины, и даже банальная простуда у них – это повод для того, чтобы сильно переживать. А здесь – такое!? Еще вчера казалось, что все было: работа, любовь. А сегодня все становилось чёрным прахом, который просеивался сквозь пальцы. Тревога гуляла внутри чёрным непрошенным гостем. Для Ивана поход к врачу – это своего рода признак слабости и несостоятельности. Он считал позорным свое состояние, да ещё перед его любимой.
Эта поздняя любовь принесла ему долгожданное счастье, но оказалась запоздалой для него. Так бывает. Очень редко, но бывает. Однажды твои глаза встречаются с глазами незнакомки, и ты вдруг понимаешь, что это – твоя родная душа, до боли в сердце – твой человек! Это была любовь с первого взгляда.
Поэтому ему было нелегко принять решение – всё бросить и уехать в глубинку огромной страны. Не хотелось быть обузой никому, и пусть его друзья запомнят его таким, каким он был. Казалось, он очутился в эпицентре кошмарного сновидения, в котором Страх бил в огромный черный колокол.
Чтобы не до конца оборвать нить с его любимой женщиной, перед отъездом он оформил заказ на доставку каждую субботу букета цветов для Елены в течение 52 недель. Глядя на него, с какой любовью он выбирал букет, продавщица цветов была невероятно растрогана.
В таёжном городке Иван сразу начал творить простые добрые дела – строить детдом, помогать бедным семьям, налаживать инфраструктуру старинного городка, дремавшую здесь веками, щедро вкладывая заработанные миллионы. На пике болезни он понял, что у человека может быть всё, но в любой момент нажитое может превратиться в пыль. Богатство одурманивает, делает из него раба. Главная ценность – это люди, которые тебя окружают.
Здесь, в краю сильных сибиряков, Иван приобрел много друзей, среди которых был таёжный старый знахарь, который стал лечить его травами, при этом нашёптывая какие-то странные слова под шелест опадавшей листвы. Осень подле крутых берегов Енисея у Ивана ассоциировалась с печальным и унылым расставанием с тем, что тебе дорого, умиранием всего живого, цветущего. Здешние гиблые места не терпят слабаков и не прощают людям их ошибок.
Страха не было, а было страшное желание жить! Как никогда! Может быть, – последний год, но на всю катушку, мчась по встречной полосе ухабистой дороги этой загадочной судьбы!
Но каждый день он вспоминал, думал о ней – Елена! Как она там, без него? Одна?
Он почти год пребывал в позитиве дел, в надежде на лучшее, верил в чудеса и каждый день мечтал о выздоровлении, чтобы увидеть её.
Наш беглец жил с любовью в душе, питаясь девственной природой зелёного края, дыша этим сильным воздухом наступавшей весны и энергией сибирского края.
Иногда Иван преднамеренно шёл на прогулку в непогоду, сквозь тяжело лежащий густой туман, в заросли чащи, в бурьян, чтобы напитаться адреналином местной монголо-русской крови, текущей веками по оврагам, таежным рекам, в коре деревьев-богатырей.
Постепенно Иван почувствовал, как стал наполняться энергией, аппетит явился в удвоенном размере – то ли от улучшения, то ли от сибирского мороза. В голове постоянно мотались обрывки молитв. Выздоровление совершалось с жадной быстротой. Болезнь отступила вопреки прогнозу врачей. А, может быть, они ошиблись в диагнозе?
Сошли тяжелые снега, запела весна. Появилась радость жизни. Иван возвращался домой, к любви, к работе.
Заранее он послал любимой эсэмэску – всего лишь три слова. А получил целый букет до боли приятных новостей. И главная – что у них будет ребёнок! Он вихрем ворвался в дом, обнял Елену. Поднял её на руки и долго кружил с ней по комнате, всё никак не мог разжать долгожданные объятия. Это состояние тёплой нежности переливалось между ними, как в едином сообщающемся сосуде. И мука сладкая, и восхищенья слёзы наполнили красками и звуками окружающего мира эти счастливые мгновения, ради которых стоит жить и переносить любые страдания. Оказывается, в этом мире всё относительно становится ближе, особенно в состоянии любви.
Елена гладила его крепкие руки и пыталась остановить, пожалеть своего мужчину:
– Сумасшедший! Ванечка, отпусти, я ведь тяжёленькая.
Тогда радостный папа, не отрываясь, посадил её в кресло, сам медленно сполз и пристроился в её ногах, положив голову ей на животик, – прислушивался к биению двух сердец. Ему до слёз приятно было слышать её нежный смех, её голос и это дыхание…
– Теперь мы будем всё время вместе, Леночка, милая? Втроем?
– Да! – от радости воскликнула она. – Да, милый мой…
Но её слова потонули в поцелуе, которым он накрыл сразу двоих. Он представлял, что целовал её и своего ребёнка. ЭТО ЛЮБОВЬ!!!
Бесплатный фрагмент закончился.
