Читать книгу: «Кто водится в омуте»

Это должен был быть обычный полет: забрать начальство с кустовой площадки 516 "Югранефтегаза" и доставить на серовский служебный аэродром – 30-40 минут, смотря какой ветер. Пилот один, это я. Пассажиров – четыре директора. У них там в кого ни плюнь, попадешь в директора чего-нибудь. Директор департамента бурения, директор департамента сжигания, директор по связям с общественностью, такое вот. Есть еще директор директоров, но он с нами не полетел.

Вылетели прекрасным сентябрьским вечером, путь пролегал над Шеремельским заповедником. Весь север раскинулся от края до края, зелеными волнами лесов, слюдяными чешуйками озер. Солнце клонилось к закату, окрашивая панораму в золотистое. Машина слушалась вяловато, но и лететь-то всего ничего. Долечу – посмотрю, решил я и налил из термоса чаю.

Тут же нарисовался хлыщеватый Славик, директор по связям. Связи у него были обильные и случайные, это все знали. Славик время от времени просил покатать его с какой-нибудь девицей, но я, понятное дело, отказывался. Хотя некоторые там у нас, знаю, соглашались и неплохо на славиковых связях зарабатывали.

Славик попросился посидеть за второго пилота. Я убедился, что правый штурвал и кнопки отключены, и разрешил. Славик тут же вытащил айфон и стал фоткать себя, меня и окружающие виды. Как раз в этот момент машину мощно тряхнуло, славиков айфон отлетел за кресло, чай плеснул мне в лицо и на колени. Запищали и замигали несколько аварийных систем на приборной панели.

– Это что?! – Славик побелел и вцепился в подлокотники.

– Это потеря гидравлики, – мрачно ответил я через сжатые зубы и вытер моментально вспотевшие ладони о мокрые штаны.

– И чо, у тебя теперь руль без гидрача? – не понял Славик.

– У меня теперь винт без гидрача, – признался я. Прошло несколько секунд, но голова работала уже иначе. Глаза высматривали внизу хотя бы небольшую поляну, а руки сами находили нужные тумблеры. Дотянуть бы до Белого Яра, а за ним уже поля. Но нет, понял, не дотяну.

Я нащупал рацию и забубнил сигнал бедствия, бортовой номер и координаты. Ответом было шипение помех – над Шеремелем покрытие связи практически никакое. Я еще несколько раз побубнил в густой белый шум, а сам уже прицелился, куда падать, вернее, совершать аварийную жесткую посадку. Это было просторное блестящее болото с низкими куцыми деревцами.

По внутренней связи я предупредил пассажиров, что готовлюсь к аварийной посадке, поэтому все должны сидеть в креслах пристегнутыми и максимально сгруппироваться. Естественно, не успел я договорить, как дверь распахнулась и в кабину влетела полноватая густо накрашенная тетка – директор бурения Елена Вадимовна.

– Это в каком это смысле, аварийная посадка, – заорала она и попыталась вцепиться мне в руку.

Неожиданно на помощь пришел Славик. Он вывернулся из кресла и каким-то скользким движением скрутил Вадимовну и вытолкнул в салон. После чего закрыл дверь на щеколду и вернулся на сиденье со словами: "Давно мечтал влепить кикиморе".

Все произошло за секунды. Болото приблизилось, раскинулось, распахнулось в стороны, сосны вокруг кабины взлетели стрелами вверх и вертолет грянулся о поверхность, калеча, выворачивая, расшвыривая вокруг себя слои вечно лежавшей тут жизни.

Удар был сильный и громкий, но я ожидал худшего. Нос вертолета задрался, а хвост, вероятно, обломился, либо попал в скрытую болотом яму. Машинально я отключил питание и все системы, потом уделил секунду проверке себя – цел? цел. Глянул на Славика. Он не успел пристегнуться, поэтому инерция швырнула его о потолок кабины и немножко о боковое стекло. Но Славик был не из тех, кто умирает в начале фильма, он завозился, охая и матерясь.

Я отщелкнул ремни и оставил кряхтящего Славика собирать конечности в кучу.

Салон я не узнал. Его смяло, в дальней части зияла дыра, уходящая в черную воду. Валялись оторвавшиеся из грузовых сеток ящики и мешки. Два директора – разведки Бурый и закупок Леночка – успели пристегнуться и теперь вяло ворочались, повиснув на ремнях лицом вниз. Вадимовны в салоне не было. Видимо, от толчка Славика она отлетела в хвост, и почти в тот же момент корма задела о сосны и отвалилась. Я представил Вадимовну, сидящую на верхушке сосны, и неуместно хихикнул.

Помогать я решил, конечно же, Леночке. Отстегнул ее и поймал в крепкие объятия, а она, оглушенная, даже почти не отбивалась. Убедившись, что она держится на ногах, я гораздо менее бережно отцепил Бурого, и он свалился рядом, как куль с субстратом.

Баюкая явно сломанную руку, из кабины, шатаясь, выбрался Славик, запнулся и полетел в нас, а мы под его весом полетели в холодную грязь, которая поднялась уже до середины очень накренившегося салона. Вертолет тонул.

Я с трудом распахнул дверь, выбрался на фюзеляж и огляделся. Вертолет, странно закручиваясь, лежал в центре обширного потревоженного болота. Оторванной хвостовой части нигде не было, видимо, утонула сразу. С такими поглощающими свойствами местности нам явно стоило поторопиться. Неподалеку из трясины выступал островок суши, покрытый чахлым леском. Вместе с Бурым мы вытащили Леночку и воющего от боли Славика, и гуськом зачавкали по кочкам.

***

Как всегда осенью, быстро темнело и холодало, а мы были насквозь промокшие. Бурый насобирал сухих гнилушек и поваленных старых стволов и ловко соорудил костер. Я посмотрел на него с новым интересом – старпер, оказывается, умел не только 20-летний коньяк на корпоративе сосать да стажерок портить. Это нам надо, это мы берем.

– Желательно снять мокрую одежду, – сказал Бурый, глядя в сторону, но все поняли, что говорилось это для Леночки.

Мол, никаких служебных домогательств, раздевание строго ради спасения жизни. Леночка отвернулась и заплакала, но строгую свою юбку и куцый жакетик снимать не стала.

– Давай, Ленок, снимай порток, – развязно полез к ней Славик. Судя по блеску глаз и состоянию зрачков, он успел что-то принять.

Я легонько его отдернул за воротник, как плохую собачку, и усадил на траву. Славик сразу притих, прижал к животу покалеченную руку. Бурый стал стаскивать мокрый пиджак, ни на кого не глядя, потянул прилипшую к дряблому торсу грязную рубашку.

Долго смотрел я на силуэт винта на фоне закатного неба.

Вертолет, кажется, нащупал наконец какое-то дно и прилег на него левым боком. Я решился и отправился к машине в поисках чего-нибудь полезного. Бурый в одних семейниках подорвался за мной, но я остановил его и шепотом попросил присмотреть за остальными директорами.

В разваленном вертолете я долго не мог сообразить, где что могло лежать. Тыкаясь, словно видел салон впервые, я выискал три одеяла, фонарь, аптечку, свой термос с чаем и кулек с бутербродами, грязный комбинезон, сапоги, а вспомнив, зачем я тут храню комбинезон и сапоги, нашел и складную удочку. Да, когда мотаешься по северам, иногда удается порыбачить там, где обычно рыбачить можно только оленеводам. Спиннинг и топор я убрал в рюкзак, чтоб не мелькали, остальное навалил горой и отнес на остров.

Вдвоем с Бурым мы убедили Леночку переодеться в комбинезон и сапоги (она была в таких маленьких ботиночках на огромном каблуке, можете себе представить), завернули дремлющего нездоровым сном Славика в одеяло и стали ждать помощи.

***

При ударе у вертолета должен был сработать бортовой маячок, транслирующий координаты места катастрофы, так что самым надежным планом было оставаться около него и ждать спасателей.

По моим расчетам, МЧС должны были прилететь в ближайшие несколько часов и если не сесть поблизости, то хотя бы передать наши координаты наземным службам. Леночка дремала, пригревшись у костерка, Бурый проверял, как сохнет одежда.

– Утром Елену Вадимовну надо поискать, – тихо сказал он и махнул рукой в ту сторону, где у тонущего вертолета мог быть хвост. Я поморщился. Тетка была максимально вредная.

– Думаете, жива? – спросил я просто чтобы что-то сказать.

Бурый долго посмотрел в темноту, пожевал сухими синеватыми губами.

– Вряд ли. Но хотя бы тело, может быть…

С рассветом волшебник в голубом вертолете так и не прилетел. Бурый добавил в костер зеленых веток, чтобы над болотом поднялся дымный хвост.

– А вы молодец, – одобрил я.

– С геологоразведки на Кольском начинал, и не такое говно случалось, – скромно ответил Бурый и оглядел туманное болото, – Надо поискать еду, пока ждем.

Я подумал, что из еды тут змеи и мухоморы, но показал ему удочку и топор. Старик оживился.

– Этак ведь мы с вами, глядишь, и не пропадем! – шепотом воскликнул он и стал ковырять из топкой почвы червяков.

В сумраке застонал Славик. Не хотелось, но я пошел посмотреть.

Директор по связям крупно трясся под одеялом, щеки его нехорошо, малиново горели, и даже на расстоянии я ощущал идущий от него печной жар. Он был в сознании, но глаза смотрели мутно.

– Давай руку посмотрю? – предложил я. Славик захныкал, прижимая ее к груди, – Надо, Славик, давай, давай.

Рука выглядела очень плохо. От запястья до локтя она вздулась и почернела, отмечая место перелома. Я пошарил в аптечке, нашел единственную ампулу с антибиотиком и вколол Славику в плечо.

– Лучше было в вену, – сказал за спиной Бурый. – И обезболить надо.

– Славик, а то, что ты вчера принимал, у тебя еще осталось? – вкрадчиво спросил я.

Славик рефлекторно схватился здоровой рукой за карман пиджака. Вдвоем с Бурым мы мягко и настойчиво разогнули слабо сопротивляющегося Славика и вытащили из кармана старинную металлическую табакерку, в которой оказались маленькие круглые таблеточки.

– Так и думал, что он на окси, – хмыкнул бывалый Бурый и закинул в Славика белый кругляшок. – С таким запасом дотянет до врачей, даже если пешком идти.

Я испуганно на него посмотрел. Идти пешком?

– Ну, если нас не найдут в ближайшее время, нам придется своим ходом идти. Заморозки приближаются, нам тут долго не выстоять при "ниже нуля".

Мы с Бурым спустились к водяной кромке. Он деловито поплевал на червяка и забросил удочку ровненько в прогал черной стоячей воды между топкими жижами.

– Вы можете предположить, сколько мы не дотянули до Белого Яра? – тихо спросил он, не спуская глаз с поплавка.

– Километров 50, – прикинул я, – Но это неточно.

– А направление сможете примерно определить?

Я задумался. Перед ударом нас немного крутило, поэтому визуально понять, где осталась ближайшая деревня, я бы не смог. Но если по солнцу…

Мы одновременно посмотрели на небо. Небо было глухо заложено тяжелой тучей, брюхо которой задевало верхушки сосен.

– Тебе придется залезть на самое высокое дерево и посмотреть, – с гаденьким подхихикиванием сказал у нас за спиной оживший Славик. – Я не смогу, этот старик, а та вообще только для одного дела годится.

– Ты, Славик, ложись, выздоравливай, – негромко, но повелительно сказал Бурый.

Несколько секунд они смотрели друг на друга как-то оценивающе. Властный взгляд старика задавил славиково нахальство, и тот сдулся.

– Чтоб к обеду разбудили! – вяло распорядился он и уполз обратно к огню.

– Связи тут, конечно, нет. А вот компас может быть в вертолете? – спросил Бурый.

Ну до чего дельный мужик! Я кивнул и припустил по уже наметившейся среди кочек тропинке.

Теперь, при тусклом дневном свете, я нашел еще немного полезных вещей: две пятилитровки воды, старые полотенца, которые мой напарник Эльдар притащил на тряпки, эльдаровы же стоптанные кеды и грязную толстовку. Немного посомневавшись, я залез в объемистую сумку-китайку, которую пронесла на борт Вадимовна. В ней оказалось пахучее полено копченой рыбы, две банки с вареньем из морошки, пластиковая коробка с медом в сотах. Благослови бог хозяйственную женщину, – подумал я и тут же, смутившись, добавил: И упокой ее душу. Пожалуйста.

Кроме баула, в ее багаже была обычная кожаная теткина сумка. Я открыл ее и еще раз повторил молитвы в пользу покинувшей нас Елены Вадимовны. Почти весь объем ридикюля занимала огромная косметичка, набитая всевозможными таблетками, а остальное пространство распирала круглая поллитровая бутылка коньяка. Я вернулся и рассказал эти новости Бурому.

– Слу-ушайте, ну этак мы и до весны протянем, – засмеялся дед. Он наловил несколько жутковатого вида рыбешек, которых назвал ротанами. – Копченую пока зажилим, а эту сейчас быстренько нажарим. Тащи варенье и оторви лист от фюзеляжа.

***

Пока старик жарил свой улов на сковородке из куска жести от обломившейся хвостовой части вертолета, я присел над Леночкой, которая все спала.

Леночку, что называется, "протежировал" директор всех директоров. Она была трогательно юной и невыносимо красивой. Даже зареванная, растрепанная и спящая под кустом в грязном комбинезоне, она казалась маленькой принцессой в изгнании. Я осторожно потряс ее за хрупкое плечико.

Леночка медленно открыла глаза, увидела меня, испугалась и отшатнулась. Потом вспомнила и в больших ее серых глазах сгустилась печаль. "Значит, не приснилось", – оттопырив маленькую губку пробормотала она.

– Сейчас кушать будем, – как мог ласково сказал я.

– Правильно говорить "есть", – машинально поправила Леночка и завернулась в одеяло, как куколка. – Что дают?

– Дары моря, – из-за моего плеча выглянул Бурый и подал Леночке лопух с двумя небольшими рыбешками. – Славику я отложил, а мы с вами со сковородки поедим, не против?

И он буквально оттащил меня от Леночки.

***

– Сколько нужно ждать спасателей, как вы считаете? – спросил я Бурого, который снова засел с удочкой, как дачник-пенсионер.

– Думаю, завтра утром стоит выдвинуться. Вы нашли компас?

– Увы, он сломан.

Я протянул Бурому вырванный из панели прибор, стрелка которого лениво крутилась, не видя севера. Он покряхтел, сообщил, что это очень интересно, и высказал надежду, что к утру тучи разойдутся. Потом он передал мне удочку, а сам стал разбирать запас лекарств Вадимовны. Я заметил, что двигается он осторожными неполноценными движениями, словно боясь потревожить больные места. О том, чтобы пойти искать тело, он больше не заговаривал.

– Святая женщина, – восхитился он и спрятал в карман початую пластинку ибупрофена. – Уж простите, оксиконтин я жрать не буду, а суставы уже ноют от холодной земли.

Я сочувственно покивал, хотя суставы у меня никогда не ныли.

***

– Надо понять, пересекли мы перевал или нет, – сказал Бурый за ужином. – Постарайтесь припомнить, это сейчас самое главное.

Я изо всех сил постарался, но ничего не припомнил.

– В болото впадает ручей, который течет с горы вниз, – строго глядя на меня, медленно объяснял старик, иллюстрируя мысли движениями больших ладоней. – Если мы перелетели гору, то нам нужно идти в противоположную сторону, вниз, от болота, с горы. Если же мы гору не перевалили, то, значит, надо идти вверх по ручью, перейти вершину и спуститься с той стороны. Если мы перепутаем, то уйдем в Югру и нас никто никогда не найдет. Это очень важно.

Я жевал губу.

– Не перелетели мы, – сказал вдруг Славик, и я поразился, как изменился, вылинял его голос.

Он показал нам фотки, которые делал в момент, когда вертолет потерял управление. Да, гряда с короной зубцов была впереди, перед вертолетом.

– Значит, пойдем вверх по ручью. Так у нас будет вода и рыба. На вершине может быть связь и, может, откроется видимость. Судя по фото, мы и не долетели то совсем немного.

– Мне кажется, это плохая идея, – наконец сказал я. – Нельзя уходить от вертолета. Тучи разойдутся, и нас найдут с воздуха.

– Еще пара дней, и станет очень холодно. Найдут наши окоченевшие останки.

– Тут раненый, женщина и… пожилой человек. Мы не дойдем просто.

– Послушайте, по фото – мы упали прямо рядом с короной, это огромная удача. На нее идут туристические тропы, путь от Белого Яра до короны исхожен. Он занимает два дня. По проложенной тропе. Нам нужно только дойти до короны!

– Да мы в таком лесу пройдем в 20 метрах от зубцов и не заметим. Что говорить про условное направление "по ручью", который вообще не факт, что течет со стороны короны!

Мы в раздражении отвернулись друг от друга.

– Вы как бы оба правы. Оставаться нельзя, но я не дойду никуда, два дня, блин, идти, – снова подал голос Славик. – Давайте разделимся. Вы пойдете искать людей, а мы с Леночкой вас тут подождем.

Леночка в ужасе уставилась на нас, на глаза налетели быстрые слезы. Этим инструментом она, наверняка, владела в совершенстве.

– Нет, разделяться точно нельзя, – отрезал Бурый. Мы снова смотрели друг на друга.

– Тут, кстати, ходит кто-то, – пробормотал Славик, неопределенно указывая пальцем и явно уже уплывая в оксиконтиновый сон. – Кожа черная. И глаза светятся. Здоровенный.

– Бредит, – неуверенно сказал Бурый.

Леночка испуганно оглядывалась. Тьма сгущалась за пределами желтого кружочка, освещенного костром. Поднимался с болота туман. Шелестели в траве, в ветвях, в небе деловитые, занятые своей тайной жизнью неведомые существа. Иногда доносился крик совы или писк мыши, иногда где-то в отдалении порыкивало. Что-то шлепало по воде.

– Давайте, я пойду? – предложил я обреченно.

– Исключено.

– Ну почему же. Без вас я пройду быстрее, – жестоко ответил я.

– Вы заблудитесь в трех соснах, – наш разговор становился все больше похожим на ссору.

– А вы от старости помрете!

И тут мы расхохотались. Леночка таращилась на нас, как на обезумевших и опасных зверей.

– Ох, ладно, утро вечера мудренее, – отсмеявшись, прокаркал дед и стал укладываться на подстилку из веток.

***

Ночью я проснулся. Не знаю, что меня разбудило – может, звук? Угли в костровище еле теплились, надо бы подкинуть пару коряг. Я приподнялся на локте, ощущая, как онемела от сырости спина. И тогда увидел это.

Размытый темнотой и туманом силуэт склонился над Славиком и будто обнюхивал его руку. Рука, к слову, пахла все гаже.

Ощущение безотчетного ужаса словно парализовало меня. Фигура, склонившаяся над распростертым директором по связям, походила на человека, но при этом была звериной, и звериной была голова с продолговатой мордой и острыми ушами. На несколько мгновений свет луны прорвался через тучи и я увидел черную голую кожу, когти на верхних конечностях, клочья шерсти на голове и красноватый отблеск глаза. Я охнул. В тот же миг луна ушла, и с ней исчезло и это.

Ноги превратились в бурдюки с холодной водой, у меня никак не получалось заставить их слушаться, я возился, словно упавший на спину жучок. Наконец я смог перевернуться на четвереньки и подтащил себя к Славику. Тот лежал с запрокинутой головой, дыхание его было тяжелым, губы запеклись. Он по-прежнему горел в лихорадке, оглушенный обезболивающим.

Я подполз к костру и стал закидывать в него все припасенные Бурым коряги и гнилушки, пока не развел мощное ревущее пламя, вскидывающееся к черному небу, опаляющее светом огромный круг пространства. На периферии этого круга засветились и, мигнув, пропали чьи-то красноватые зрачки.

Проснувшийся Бурый смотрел на меня долгим тяжелым взглядом, а я, наверное, выглядел обезумевшим, потный, бледный, закидывающий новые и новые ветки в ревущее основание огня. До рассвета ни он, ни я уже не спали.

***

Едва серенький рассвет разжижил чернила на востоке, мы с Бурым стали собираться. Мы разложили вещи в два рюкзака – мой и щегольский кожаный славиков. Мы прочесали вертолет и собрали все, что хоть как-то могло пригодиться, включая грузовую сетку и ремни от сумок на случай, если понадобится кого-то нести. Нести Славика.

Руку Славика Бурый крепко прибинтовал к его туловищу. Всю процедуру тот выдержал молча, только хрипло дышал через сжатые зубы. Я боялся проверить, сколько таблеток он успел съесть и сколько, главное, осталось. Бурый заставил Славика принять жаропонижающее и попробовать поесть.

– Не пойму, жрать хочу или блевать, – пожаловался тот, но кусочек жареной рыбы с трудом проглотил. Остатки он завернул в лист и убрал во внутренний карман дорогого спортивного пиджака, похожего на тряпку, которой почистили унитаз.

На острове мы оставили записку в банке из-под морошкового варенья. Мы описали количество и состояние выживших людей, план нашего перехода. Над банкой мы привязали лоскут из красной обивки сиденья вертолета. Еще не было восьми утра, когда мы прошли мимо вертолета и направились туда, где в болото втекал полноводный ручей. Горьким взглядом проводил я очертания винта на фоне серого непроницаемого неба. Мы вступили в заповедный лес.

***

Идти вдоль ручья оказалось непросто, никто не озаботился проложить тут тропинку или расчистить пляж. Однако двигаться по лесу не представлялось возможным вовсе. Между соснами толпился подрост, колючие кусты, бурелом. Поднимались на два роста распахнутые корни повалившихся деревьев. Трава скрывала кочки и топи распространяющегося болота. Поэтому мы спустились к руслу ручья и брели то по его топкому краю, то по галечнику, наметенному в моменты весеннего половодья, а то и прямо по воде.

Впереди, в резиновых сапогах на сто размеров больше, в грязном комбинезоне и похожей на половую тряпку толстовке, вышагивала, словно на увеселительной прогулке, юная Леночка. В каждой руке она несла по пустой пластиковой пятилитровке. За ней, сменив щегольские ботинки на растоптанные эльдаровы кроссовки, шел с кожаным рюкзаком Бурый. Дальше, тихо постанывая на каждом шаге, качаясь и оступаясь, брел Славик. Я замыкал шествие, постоянно оглядываясь назад. Я очень боялся заметить черного человека, потягивающего воздух острым звериным носом в поисках нашего (славикового) запаха. Этот запах я чувствовал за несколько метров.

***

Когда мы покидали остров, я включил на браслете шагомер. Мы не прошли и двух тысяч шагов, когда Славик упал в первый раз. Он рухнул боком, подсознательно оберегая поврежденную руку, и завозился в прибрежной грязи, пытаясь встать. Бурый помог ему подняться, но через несколько минут тот опять свалился, теперь уже в воду.

Поблизости нашлась прогалина, на которой мы остановились на привал. Со Славика сняли мокрое, завернули его в одеяло. Бурый вопросительно посмотрел на меня.

– Идем еще хотя бы столько же до привала, – ответил я и показал ему шагомер. – Мы едва километр прошли.

Старик согласился. Я видел, насколько тяжело ему дается это приключение, но помочь ему мне было нечем.

Мокрые шмотки мы распялили на рюкзаках и пошли дальше. Славик крупно дрожал в коконе из одеяла, стянутого ремнями, и что-то лязгающе бормотал в такт шагам. Я прислушался – Славик пел песню про варяга, который не сдается врагу. Усталый, полыхающий мозг директора по связям удерживал только одну строчку, которую он и повторял снова и снова, монотонно, будто заржавелый механизм.

Он еще несколько раз заваливался набок, но я успевал подхватить его и удержать, каждый раз причиняя страдание поврежденной руке.

Спустя почти пять тысяч моих шагов мы вышли на поляну, где решили остановиться на обед. Бурый, победно вскрикивая, обобрал понизу рябиновое дерево и заставил нас есть горькие вяжущие рыжие ягоды, приговаривая – витамин С, антиоксиданты.

Ручей в этом месте разлился глубокой заводью из-за старой, брошенной бобровой плотины. Медленно на черной поверхности заворачивались ленивые водовороты. Бурый сразу закинул удочку и пока мы с Леночкой возились, пытаясь разжечь огонь, старик поймал каждому по небольшой рыбке.

– Посидеть бы еще часик-другой, – досадовал он, раскладывая улов на закопченном куске фюзеляжа.

– Можем тут заночевать, – осторожно предложил я. Идти непонятно куда мне совершенно не хотелось, весь мой жизненный опыт восставал против того, чтобы переться в лес из безопасного, сухого и просматриваемого места.

Бурый подумал, гоняя воздух между щеками.

– Нет, – наконец сказал он. – Пока можем идти, давайте будем идти. Если до вечера пройдем еще хотя бы столько же, это будет отличный результат.

Славик от еды отказался. Грудой мусора он лежал на берегу и смотрел невидящими глазами на убегающую мимо воду. После обеда мы закинули в него еще одну жаропонижающую таблетку – утренняя уже не действовала, переодели в плохо просохшую одежду и снова повели, как пленного. Теперь Славик бормотал какие-то матерные вирши.

– Это рэп, – сказал вдруг Бурый, оборачиваясь. “Рэп” он произнес через “е”, – “реп”. – У меня внук такое говно слушает постоянно.

Славик на критику не отреагировал. Голова его болталась на груди.

Подступивший ельник вынудил нас спуститься с высокого берега и снова идти вдоль кромки воды. Вились комары и оводы.

Над рекой поднимался глухой темный еловый лес. На десять метров нельзя было разглядеть, что находится за ближними деревьями. Иногда в разрыве между макушками, в серой полоске неба, проносилась с криком птица. Если Бурый замечал заросли черники или куст рябины, мы останавливались на несколько минут и съедали столько ягод, сколько успевали.

Я не ощущал, но шагомер показывал, что мы определенно набираем высоту. Мы прошли еще две тысячи шагов, ручеек сделался узеньким, неглубоким, звонко журчащим на перекатах валунов.

– Кажется, скоро выйдем к его началу, – пробормотал Бурый. Он тяжело опирался на палку, которую я срубил для него во время последней остановки. Силы старикана были на исходе.

Шедшая впереди Леночка вскрикнула. Мы поспешили догнать ее.

Леночка остановилась между двух деревьев, за которыми ручеек растекался вширь. И превращался в болото. На дальнем краю косым силуэтом застыл винт моего вертолета.

Сзади раздалось хриплое карканье. Это смеялся Славик.

***

– Мы тут умрем, – это Славик.

– Я думаю, мы уже умерли. В этой аварии. Ходим теперь по лимбу, – Леночка.

– Не говорите ерунды, оба. Что за глупости. Просто заблудились. Завтра попробуем снова, – Бурый.

– Хер я куда еще пойду, – Славик.

– Можем на ту поляну перебраться, – Леночка.

– Нет, нам надо выбираться отсюда, – Бурый.

Я наблюдал за этим советом директоров издалека.

Мы снова сидели на острове, жгли костер.

За время нашего отсутствия что-то незримо изменилось. Деревья совсем облетели, вода была усыпана жухлой коричневой листвой, словно накрыта деревенским тканым ковром. Некоторые приметы словно сместились. Вертолет должен был быть у меня за спиной, но я видел его краем левого глаза. Течение? Ну допустим.

Я еще не сказал Бурому, а сам он, еле живой от усталости, не заметил, что банки с запиской на острове не было, как не было и тряпки, привязанной к ней.

Отовсюду шуршало, шлепало, скрипело, стукало. Кто-то бормотал за кустами, кто-то шептался в верхушках деревьев, кто-то бродил вокруг в туманной зыби. Где-то плакали. "Свихнулся", – подумал я. И полез в рюкзак за самой ценной заначкой – бутылкой коньяка.

***

Пол-литра на четверых – особо не напьешься. Но затеплело на душе, заблестели глаза.

– Вряд ли в лимбе есть французский коньяк, – усмехнулся Бурый, подмигнул Леночке. – И копченая форель!

Леночка хихикнула. Славик дремал, приткнувшись кривым боком, оберегая руку. Над костром жирно перекатывался, рябил горячий воздух. И в этой ряби, в черноте, я заметил вдруг целенаправленное движение. Кто-то приближался из гнилой туманной темноты, из шелеста и хлюпанья. Ноги снова отказали мне, я зажал рот рукой, давя крик ужаса. Рядом захрипел Бурый, тоненько вскрикнула Леночка. Через дрожащий жар я узнал того, кто шел из болота. Это была директор бурения Елена Вадимовна Шольц. Она ступила на берег, словно Морра, и огонь погас.

***

Елена Вадимовна страшно изменилась. Она сгорбилась, тонкие руки в нехороших гниловатых пятнах свисали ниже колен. Кривые пальцы венчались черными звериными когтями. Рот на буром лице растянулся до ушей, большинство зубов выпало, но губы, как и прежде, были густо накрашены красно-оранжевой помадой, затекшей в трещинки кожи. Волос на голове почти не было, оставшиеся гнилыми клочьями липли к коже, обтягивающей неровный, бугристый череп. Одежда превратилась в грязные лохмотья, но лоскуты скрывали недостаточно, и в прорехах я видел ее обвислую серую грудь, лежавшую, как пустые мешки, на раздутом брюхе. Тварь, вышедшая из болота, хищно повела носом, явно не полагаясь на глаза, затянутые молочными бельмами. Одной когтистой рукой она опиралась о берег, стоя на трех конечностях, словно большая обезьяна.

– Обокрали! – прошипела она и ткнула пальцем в Бурого. – Все украли!

– Е…Елена Вадимовна, да вы что? Вы где были? Вы как? – забормотал тот, пытаясь подняться на трясущиеся ноги.

Я схватил его за запястье и дернул обратно к земле, себе за спину, заслоняя собой и старика и девушку. Леночка, впрочем, к тому времени уже упала в обморок.

– Уходи, убирайся! – закричал я на тварь, нащупывая на шее серебряный крестик. Точнее, я пытался закричать, но издал вместо этого придушенный писк.

Старуха расхохоталась, выгребла пригоршней из обрывков воротника и показала мне свой крестик, и даже обсосала его нечистым ртом. Потом она опустилась на четвереньки и медленно, наслаждаясь нашим ужасом, поползла через остывшее костровище.

– Кто это тут у нас, – сказал у меня за спиной совершенно невозмутимый мужской голос, а нога в резиновом сапоге перешагнула через мое скованное ужасом тело.

Между мной и старухой оказался коренастый бородач в штормовке и красной шапке.

– Ты не говорил, что тут еще и кикимора завелась, – упрекнул он кого-то, оставшегося позади.

– Глаза разуй, она только проснулась, видишь же, – отрывисто пролаяли оттуда.

– Ну ты порычи еще мне.

Мужичок подошел к твари поближе, присмотрелся. Кикимора присела, словно пудель перед дрессировщиком, заинтересованно посмотрела на него, склонив голову набок.

– Так, милая моя. Болото – твое, лес общий. Дорога чужая. Живи-поживай, что нашла – взяла. Люди эти мои, остальное сама решай.

Старуха ласково и умильно смотрела на бородача, облизывая морковные губы длинным острым синеватым языком.

– Ограбили, батюшка, ограбили, – скрипуче пожаловалась она. – Рыбка, коньячо-ок… Домой везла…

– Дом твой тут теперь. Вон, в вертолете гнездо сделаешь. Рыбы тут тебе на сто лет хватит, а коньяк больше нельзя, очень вредно, – заботливым голосом увещевал ее мужичок, а в довершение ласково похлопал по горбатой спине.

Старуха провернулась под рукой, как ластящаяся кошка, и соскользнула с берега, канула в трясину, словно и не было ее.

– Так, дальше смотрим, что тут у нас. Это ты летчик? – развернулся ко мне бородач.

Я оглянулся на своих спутников, но все трое лежали в отрубе. Я пытался ответить, но горло и язык не слушались, так что я закивал, как в припадке.

– Я поисковик с Белого Яра, позывной Контур. Это егерь, Виктор Степаныч.

Я оглянулся на Виктора Степаныча, почему-то ожидая увидеть давешнюю черную фигуру с волчьей мордой. Но нет, егерь был обычным крепким стариканом, одетым в камуфляж.

– Егеря вас вчера заметили случайно, привели меня. Утром дойдем до кордона, тут около трех километров. Оттуда на машине в Белый Яр. Прием? – он помахал пятерней около моего ошарашенного лица.

– Эт-то что было? – спросил я, указывая на болото, поглотившее Елену Вадимовну.

– Что? – переспросил Контур и посмотрел, куда я показывал. Там ничего не было.

– Бабка, в болоте.

– Какая бабка в болоте? – искренне удивился он.

– Ты бабку в болоте видел? – спросил он Виктора Степаныча. Тот пожал плечами, носом указал на Славика.

– Вот кем заняться надо, а ты бабка, бабка, – укоризненно покачал головой поисковик, присел около директора по связям, стал распутывать его повязки. Виктор Степаныч рядом с ним вынимал из брезентового туристического рюкзака бинты, бутыльки и ампулы.

Я потрясенно молчал.

– Летчик, ты потрудись огонь развести, нам горячую воду надо будет скоро, – распорядился бородач, и от его простых уверенных действий и команд ступор мой спал.

Я засуетился у костровища, принял у Виктора Степаныча котелок, сходил до ручья за проточной водой. Когда вернулся, егерь водил около маленького носика Леночки вонючей ваткой. Бурый уже очнулся и непонимающе таращил глаза вокруг. Казалось, он немного не в себе. Понимаем и не осуждаем.

Спасатели раздали нам по банке каши с тушенкой и отсадили подальше, чтоб не лезли под руку, а сами до рассвета пользовали славикову руку какими-то снадобьями, тянуло то острым больничным запахом, то какими-то отварами, то серным дымом. Славик стонал, но оставался в сознании, взгляд фокусировался, на зеленоватом лице появился обычный, не горячечный румянец.

А потом взошло солнце. Туча откатывалась в северную сторону, утреннее сентябрьское небо было звонким и акварельным. Покидая болото, я оглядывался на вертолет, и на секунду мне показалось, что я вижу какое-то движение за грязными стеклами кабины.

– Показалось, – усмехаясь, твердо сказал Контур. – У нас тут на болотах один такой вид комаров неприятный есть. Укусят, и потом три дня сидишь, мультики смотришь.

Он приобнял меня за плечи и развернул в сторону неприметной тропинки, убегающей сквозь леса, полные странных и страшных существ, через пузырящиеся болота, хлипкими гатями пересекающей неизвестно кем вырытые рвы, и стремящейся в тумане к приземистому дому, крышу которого усыпали рыжие сосновые иголки, к огню желтой лампочки над простым деревянным столом, к жару очага и запаху домашней горячей еды. К людям. Даже если они и не были совсем уж людьми.