Читать книгу: «Барин умирал»
Про имение Шпасс по Сибирской губернии ходила нехорошая молва. С той поры, как там поселился хромой барин Буселов, село Назарово, возле которого располагалось имение, торговый люд объезжал стороной.
Еще несколько лет назад Шпасс ничем дурным не отличалось и название носило другое: Тихое. Проживал в этой вотчине боярин Кошкин, старик спокойного нрава. Наследников не имел, и после кончины его владение было пожаловано государем в имущество барину Буселову Махею Алексеевичу.
Пошел по уезду шепот, будто получил имение Буселов, а также еще несколько вотчин в разных губерниях, не за особые заслуги пред Отечеством, а за большую смекалку в устроении увеселительных маскарадов для государева двора; и вроде на одном таком празднестве пороховая шутиха угодила ему в колено; с того случая он захромал и был отпущен на покой в дарованное ему имение и награжден грамотой, в которой говорилось, что обладатель сей протекции милость от Царя Государства Российского имеет и судам надворным не подвластен, тем паче губернаторы и другие лица, по местам законность хранящие, помещику Буселову Махею Алексеевичу не указ. Про диковинную грамоту сельчане услышали уж потом – от дьячка Овинникова, который рассказал о ней у погоста, приходя в себя после барских забав.
Началась беда сразу по приезду Буселова. За месяц до того в имение тянулись обозы с поклажей, в телегах чинно восседала одетая праздно челядь. Затем в один из дней по Назарово прокатилась тонкая, в изгибах, багровая карета. Впереди и позади кареты двигались всадники с алебардами, по обмундированию – служивые, но вид имеющие сомнительный и недобрый. Мужики снимали шапки и кланялись. Бабы хоронились за плетнями. Полянка, девчушка любопытная, уже почти девка, не удержавшись, выбежала со двора.
– Куды, балмошная! – Андрей Лоскутин, отец, схватил ее за руку. Карета остановилась. И почудилось Андрею сквозь кисейную занавеску ее окошка нечто такое, что заставило его перекреститься. Дверца открылась, и Лоскутин облегченно вздохнул: «Привиделось, спаси, Господи, и помилуй!». Но когда Буселов вышел из кареты и, откинув рукой в перчатке локон витого рыжего парика, взглянул на Полянку, Андрей снова почувствовал страх. Выглядел стареющий барин как и положено столичной знати. В прошлом году проезжие торговые люди показывали картинки, на которых были намалеваны княжеские особы в пышных париках, срамном тесном белье, с лицами белыми, словно у лежалого несколько дней в пруду утопленника. Буселов был копия с тех картинок. Но не это заставило Андрея мысленно прочесть молитву. Сквозь Махея Алексеевича проглядывало что-то беспокойное и глубоко чуждое роду человеческому, крепко устроившееся в этом рыхлом холеном теле, как неискоренимый недуг. В черных с зелеными отблесками глазах барина, казалось, плещется деготь.
– Особа юная и прекрасная! – тихо произнес Буселов. Голос у него был хриплый, словно белый шелковый платок под кафтаном сдавливал ему горло.
Он шагнул к отцу с дочерью, припадая на правую ногу, выудил из кармана серебряный рубль и показал Андрею, не сводя с Полянки взгляда.
И – дивное дело! – Лоскутина этот рубль смутил. И не потому, что такого богатства за раз в доме не водилось никогда. Он и сам не заметил, как в его протянутую руку лег серебряный кругляш. Андрей, отпустив Полянку, завороженно смотрел на чеканный профиль царя, ощущая тяжесть металла, и, только когда услышал крик дочери, очнулся от морока. Буселов заталкивал Полянку в карету. Лоскутин кинулся к ним. В грудь ему больно ткнулась алебарда.
– Не балуй! – всадник из свиты барина оттеснил его, вжал острием оружия в плетень так, что затрещали сухие прутья, и держал, пока карета не отъехала. Затем, гаркнув, вытянул лошадь плетью и помчался догонять своих.
Андрей глядел в исчезающее облако пыли на дороге.
– Авось, обойдется? А ну как в кухарки пристроит, – осторожно произнес сосед Евсей, испуганно взглянув на него. – Да ты хоть слово молви!
Лоскутин медленно повернулся к мужикам, поднял руку с монетой.
– Братцы, да как же так? Выходит, я дочь родную за рубль бесу продал! – он заплакал. – Погубил этими руками кровинку свою! Да пропади ты пропадом, сатана проклятая! – Андрей размахнулся и швырнул серебряник. Монета сверкнула на солнце и исчезла в лопухах, растянувшихся вдоль дороги. Несколько сельчан украдкой поспешили туда.
Ночью село взбудоражилось от гулкого шума. Перепуганные крестьяне в исподнем выбегали во дворы. Со стороны усадьбы Буселова взлетели в небо разноцветные пламени. Они замирали слепящими звездами во тьме, с треском рассыпались на сотни падающих огоньков.
– Не боись! Это порох рвут для забавы! Хферверк по-ихнему! – крикнул кто-то из мужиков.
Огни пускали долго. На избе Копытиных, ближе всех стоящей к усадьбе, занялась крыша. Не успели потушить, как вспыхнул еще один дом – кружевницы Натальи Алеевой. Там сгорело быстро, вместе с Натальей и тремя чадами.
Усадьба успокоилась лишь к утру. На село тоже опустилась тишина. Люди понимали: пришла беда.
К вечеру следующего дня с дальнего пруда принеслась испуганная детвора. Нашли Полянку. Лоскутин с соседскими мужиками бросился туда. Полянка лежала в траве, возле берега. Рубаха снизу до пояса измокла в крови. Андрей подбежал к дочери. Жива! Широко раскрытые глаза Полянки застыли, как стеклянные бусины, грудь мелко дрожала, распухшие губы запеклись корками. Мужики мигом выломали несколько молодых березок и соорудили лежак.
– Жива, жива, доченька, родная моя! Потерпи маленько, – плакал Андрей, шагая рядом с лежаком и держа Полянку за руку, ощущая сквозь ее тонкую кожу тяжелый жар.
Дома Полянку положили на лавку. Девки побежали за бабкой Матреной, ведуньей. Та, даром времени не теряя, выслала вперед внучку Настю, с торбой, набитой травами и инструментами.
– Бабушка сказала баню растопить живо! – распоряжалась Настя. – Да не шибко, а токмо для тепла. Туда Полянку несите. Да огня без смраду в баню наставьте. Света яркого надобно.
Соседи кинулись подсоблять Лоскутину. Подоспела Матрена. Полянку отнесли в баню. Ведунья выгнала всех, оставив лишь Настю, и они заперлись за дверью. Шло время. Сельчане разошлись. Андрей мучительно вышагивал по двору, сжимая кулаки и вглядываясь в темный сруб бани, словно пытался разглядеть там что-то. Наконец дверь отворилась. Матрена встала на пороге.
– Худо ей. Не тревожь пока. До недели, дадут боги, доживет. Настена травами боль из нее гонит. А я сделала все, что дозволено мне было, – она заколебалась, словно решая, говорить ли дальше. Выдохнула из себя полной грудью, взглянула на звездное небо, посмотрела Андрею в глаза и сказала.
Андрей охватил голову дрожащими руками, глядел сквозь слезы на Евсея. Тот сидел напротив, потупившись, теребил бороду, раздумывал. То, что рассказывал ему Лоскутин, было дико и страшно слушать. Как поведала бабка Матрена, изуверства над Полянкой чинили немыслимые. Ну оно и без бабки понятно: надругались люто. Только вот выходило, со слов травницы, что брали Полянку такими дьявольскими способами, какие доброму человеку в адском мороке не привидятся. Все нутро изорвали. А уж про жеребца россказни – храни нас Господь! – до такого и сам сатана не додумается. Может, врет старая ведьма Матрена? Что она узрела в своих колдовских видениях?
– Убью! – Андрей вскочил, грохнул кулаком по столу. Евсей вздрогнул, прерывая раздумья.
– И помышлять не смей. У барина охраны немеряно. Видал конницу? Враз на копья подымут.
Лоскутин опустился на скамью. Затих.
– А делать-то что? У кого справедливости искать? – прошептал он.
– Молиться нужно. В милости Божией разумение и защиту от диавола просить. Вот что, – глухо молвил Евсей.
Не врала ведунья Матрена. После похорон Полянки новые слухи поползли. Одни страшнее других. Из имения побежали люди. Хоронились под полами в крестьянских избах, пока всадники барина рыскали по окрестностям, выискивая беглецов. Холопы рвались к Енисею, на другой берег, подальше в Сибирь, где, по слухам, жилось вольнее. Среди убежавших были помощник барского конюха Дениска, одна из кухарок – Авдотья, квасник Евлампий, семейная чета – лакей Алексашка с женой и, что уж совсем тревожно, писарь Владимир Куропаткин, человек вольный, ранее состоявший в чине на государственной службе. Они-то и поведали в подробностях, что в поместье творится.
Писарь Куропаткин, как и положено человеку ученому, рассказывал толковей всех.
– Уж не ведаю, почему из преисподней появилось исчадье ада сие, но самый лютый разбойник на Страшном суде более милости Господней иметь будет, нежели Буселов, – голос писаря дрожал. – Не может муж, от всевышней воли созданный таковым, наряжаться в платья блудниц и, уподобившись женскому существу, повадки и манеры из того иметь, похоть свою направляя не только на баб, но и на мужиков, а также на созданий малых обоего полу. А ежели случается у него особое расположение в чувствах, не брезгует в похоти и скотом домашним, из того, что покрупнее – овцами, свиньями да кобылами. Провинившихся же девок и баб велит под жеребца подставлять. После того многие богу душу отдают, по причине недугов телесных и позора. Блядскими увещеваниями заставляет он домашних слуг и дворовых присоединиться к вакханалиям. А кто противится – тех приказывает до смерти измучивать на потеху себе и верному окружению. А преданных одаривает подарками с серебром, кормит и поит без меры. Имение же свое, логово тьмы адовой, нарек по-иному. Было Тихое, есть же Шпасс. – Писарь схватил кувшин с квасом и долго пил, пока оцепеневшие крестьяне молчали.
– Господи милостивый! Спаси и сохрани нас грешных! Не иначе конец света близится, – воскликнул наконец плотник Игнатьев. – Какой Спас антихристу глумливому? Пекло ему вечное, а не Спас!
Писарь кончил пить, вытер рот рукавом и сказал:
– Не Спас, а Шпасс. Слово немецкое – веселье по-нашему. – Он оглядел собравшихся. – Страшно мне. Буселову что крепостной, что вольный – все одно: на поругание и забаву до смерти лютой. По Енисею подамся. Бог даст – к купцам устроюсь.
Дочка мастерового, Кузьмы Дементьева, Катя, пошла с подружками в лес по грибы. Слуги Буселова налетели на девок. Те успели схорониться, а Катю испуг замешкал, ее и схватили, потащили к барину. Подружки добежали до села и подняли шум. Кузьма выдернул из стога вилы и бросился к имению. Жена его, Марья, выскребала в доме полы. Услышав крики, выскочила из дома и как есть, с подоткнутым подолом рубахи, кинулась за ним.
На возвышенности, возле высоких чугунных ворот, за которыми растянулись выложенные цветными камнями дорожки, ведущие к барскому жилью, гарцевали два конника – Мухомор и Рябой. Завидев бегущего, они вытащили длинные кнуты и пустили лошадей ему навстречу.
– Прочь! Запорю, чертово отродье! – рычал Кузьма, с выпученными глазами крутя вилы. Рябой оказался близко. Дементьев ткнул зубьями, задел коня, и тот, пронзительно заржав, взвился на дыбы, скидывая седока. Мухомор успел размахнуться кнутом и стеганул мужика по шее. Гибкая плеть оплела Дементьеву горло. Он захрипел и вцепился пальцами в удавку.
– Подымай вилы! – скомандовал Мухомор упавшему. Рябой взял вилы и ткнул Кузьму в живот.
– Шибче дави, сукин ты сын! Он меня с коня стащит! – шипел Мухомор, натягивая кнут. Кузьма покачнулся и опустил руки. Всадник соскочил с седла и схватился за вилы, отталкивая Рябого.
– Олух! Смотри, как надобно! Э-эх! – Мухомор саданул Кузьму, налегая на древко, с поддевом – как неподъемную охапку сена зацепил. Дементьев издал утробный звук и плеснул изо рта на убийцу кровью. Тот ногой толкнул тело. Ударил упавшего Кузьму снова. Вывернув, выдернул вилы с зацепившимися за зубья кишками. Выругался.
– Собака! Новый кафтан мне испортил!
Рябой показал на дорогу.
– Глянь!
К ним бежала Марья.
– Отходи эту курву гораздо! – скомандовал Мухомор.
Баба успела подбежать близко. Увидела. Закричала пронзительно:
– Кузьма!
В спину ей врезалась жгучая плеть. Охнув, она упала на колени. Плеть ударила снова, рассекая глубоко щеку под глазом до уха. Марья заверещала, закрутилась волчком, разбрызгивая вокруг по траве кровь, пытаясь приложить к лицу болтающийся кусок плоти.
– Довольно! Будет ей! – остановил Мухомор. – А этого, – он показал на тело Кузьмы, – в яму печную, к остальной сволочи. Да погоди, дай кнут с него снять.
Вечером возле дома старосты Ильи Аникина волновался народ. Собралось около трех десятков сельчан – тех, что посмелее. И Андрей Лоскутин среди них. Аникин, старик весьма пожилой, но крепкий, с плотной седой бородой, стоял в кругу крестьян, молча обводя их взглядом. Поднял руку, утихомиривая.
– Не дело мне к Буселову идти, как вы тут положили, – сказал он.
– Боишься! Аль не ты у нас главный? – крикнул из толпы Федька Липа, человек худой по причине дурного характера и лени.
Староста плюнул.
– Чего бояться мне! Пожил свое! Посему, слава Богу, и в разумении не обижен. А скажу так: коли барин волю взял бесчинства над душами государственными чинить, к тому, видать, заступничество высокое имеет. Что ему староста!
– Правильно! – зашумели крестьяне. – В Енисейск коменданту уездному жаловаться! Государеву землю пашем, не барскую!
Аникин махнул рукой.
– И там правды не сыщем! В Тобольск губернатору челобитную пошлем. Попросим батюшку Никифора бумагу грамотную составить.
Крестьяне оживились.
– Чего мешкать! Айда на погост, к отцу Никифору!
Староста пошел вперед, за ним – остальные. Андрей шагал сразу за Аникиным, оборачиваясь и грозя кулаком в сторону барского дома.
Миновали околицу, обогнули слоистый камень, прозванный в народе Столбом, так как в высоту он был аж пятнадцать аршин и невесть откуда и когда взялся, одинокий в этом месте. За ним дорога спускалась с горки, опять поднималась – а там начинался погост, с храмом и кладбищем.
Не успели дойти до ступеней паперти, как двери притвора открылись и навстречу, поспешая, вышел иерей Никифор Светлов. Телом грузный, но проворный, в темно-серой рясе своей, живо спустился он к прихожанам, осеняя их благословением.
Сельчане перекрестились, староста поклонился и принялся излагать суть дела. Священник слушал, не перебивая. Аникин кончил говорить, и крестьяне зашумели наперебой. Отец Никифор пробасил зычным голосом:
– Тише! Не на скотном дворе! – и, когда гвалт прекратился, продолжил:
– О грехах смертных и злодеяниях лютых барина Буселова я наслышан премного. Миряне света белого не видят, в слезах и чаяниях прося защиты у Господа нашего Спасителя. Буселов же по приезду ногой в храм не ступал, и люди его. Сие и понятно: не терпят слуги диавола призрения ока Господня.
Священник подошел ближе.
– Касаемо челобитной. Бумага оная, с описанием всех мерзостей и смертоубийств, творимых помещиком новым, мною уже составлена и отправлена намедни с оказией монастырским возом митрополиту Тобольскому. Его же радением челобитная до губернатора дойдет. Да низвергнута будет ехидна в жупел огненный! – священник вздохнул. – Должно мне сходить к Буселову. Волей Божией утихомирится до срока.
Сельчане, услышав добрые вести о челобитной, облегченно переглядывались.
Староста поклонился.
– Мы уж благодарны вам, батюшка! Силой такой управу найдем на беса.
На следующий день, после полудня, люди, что работали на ближнем покосе, увидели, как по дороге от барского имения проехала бричка отца Никифора, запряженная пегой лошадкой. Сиденья пустовали. Крестьяне, почуяв неладное, бросили косы и побежали вслед. Нагнали бричку возле Столба. Из нее несло тошнотворной гарью и слышались громкие стоны. Заглянули внутрь и в ужасе отпрянули, крестясь.
Стонал дьячок Николай Овинников. Его платье было иссечено в клочья, тело изранено. Горелый дух исходил от отца Никифора, сожженного с ног до пояса подчистую. От батюшки осталась верхняя половина, с опаленным черепом.
Лошадь взяли под уздцы и докатили бричку до погоста. Дьячка осторожно подняли и понесли в его домишко, недалеко от храма. Жена Овинникова, Елена, выскочила на крыльцо – и в плач.
– Ох, не голоси!– простонал дьячок. – Господи всемогущий! Объяша мя болезни смертныя, беды адовы обретоша мя!.. Ох, да не голоси ты! Скорбь и болезнь обретох и имя Господне призвах!.. Ох, беги, Еленка, за бабкой Матреной! Кто-нибудь, позовите пономаря. Пускай к Енисейску скачет, трех особ духовного звания из монастыря везет – для упокоения раба Божьего священника Никифора Светлова!
К вечеру другого дня отпоенный и обложенный травами ведуньи Матрены дьячок Николай пришел в себя. У него собрались сельчане: староста Аникин, Андрей с соседом Евсеем, Федька Липа и еще с десяток человек. Шел дождь. В избе жгли лампы. Сидели тихо, по лавкам, в гнетущем безмолвии. Дьячок полулежал на сундуке, с подложенными под тело подушками. Был еще слаб, но, собравшись духом, рассказал о вчерашнем.
С отцом Никифором они отправились на бричке к Буселову, для вразумительной беседы. К их удивлению, возле ворот барская свита встретила их приветливо. Сопроводили до парадного входа. Видимо, барину уже доложили. Он поджидал гостей на крыльце, облаченный в роскошные одеяния мышиного цвета, украшенные на груди бардовой лилией. Был гладко выбрит, в высоком парике. Вопреки ожиданиям, вид имел тихий, даже кроткий. Ласково справился, не было ли в дороге беспокойства.
– Однако мы не прельстились образом агнца невинного, – говорил дьячок. – Обликом смирен, а глаза бесовские. От приглашения войти в дом мы отказались и беседу повели в саду. Пошли по аллее ко двору заднему. Я чуть поодаль, впереди Буселов хромает. Слышу: отец Никифор суровые речи молвит. Буселов, племя сатанинское, слушает да кивает. А как разговор дошел до жалобы к губернатору в Тобольск, тот час в лице переменился, кротость спала с него. Захохотал, кликнул слуг, велел грамоту некую принесть. Те живо притащили. Бумага государственная, золотом тяжелым оторочена, аки оклад. А суть в ней такова… – дьячок на память произнес содержимое грамоты. – И выходит из протекции, все в пользу Буселова толкуется, – пояснил он. – И воля ему безмерная, и перечить не смей… – Овинников попросил испить. Ему подали чай на травах Матрены. Он продолжил:
– Буселов и говорит: дабы сомнения развеять в силе грамоты сей, я вам на деле покажу. И велел нас схватить. Потащили на задний двор. А там яма шириной аршина в три, и угольями пылающими до верху заполнена! Над ней тренога с цепями. Со священника нашего, отца Никифора, змий адов крест наперсный сорвал и в огонь бросил. Мы уразумели к чему то идет, принялись увещевать да Страшным судом вразумлять исчадие дьявольское. Какой там! Меня к перекладинам привязали, а отцу Никифору, страдальцу Божьему, люди барские цепями подмышки окрутили, и на треноге над ямой его подвесили. Он только и успел взмолиться: Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо именем Махей Буселов, и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю… – дьячок запнулся, губы его задрожали. – Тут отца Никифора в пекло и бухнули! Молча, терпением Христа Господа нашего распятого, приняла плоть его смерть мученическую. А меня Буселов велел кнутами сечь, да не до конца, а живым оставить, дабы рассказал я вам, каково оно – против барина идти и козни ему чинить. Не помню, как в телегу бросили, очнулся уж у Столба.
Дьячок закончил. Перекрестился. Мужики молчали. Страшно было слово молвить после такого. Первым заговорил Федька Липа. Он встал посреди избы.
– Антихрист пришел! А что мы ему! Готовься теперь, всех замучит, а? – он жалобным взглядом обвел собравшихся.
– А ну как грамота ложная? – загудели крестьяне. – Быть того не может, чтобы государь такую бумагу выписал!
– Николай, ты хорошо ту грамоту разглядел? – спросил староста.
Дьячок кивнул.
– Пред глазами стоит. А как там по правде – мне не ведомо.
Староста Аникин поднялся.
– А вот дождемся ответа из Тобольска – и поглядим! Коли наша возьмет по справедливости – врет барин с бумагой своей. Ну а коли нет… – он нахмурился.
– Пока ждать будем – все под землю уйдем, – вздохнул кто-то из сельчан.
– Молиться непрестанно следует. За прегрешения наши страдаем, – назидательно сказал Евсей.
Андрей кинул злой взгляд на соседа.
– А доченька моя Полянка? В чем она провинилась пред Богом? А другие? Их за что? Молитвой ту беду не возьмешь. Здесь иное нужно.
Евсей вкрадчиво посмотрел на него.
– Так ты просвети нас, неразумных. Али секрет какой ведаешь?
Андрей вглядывался пытливо в Евсея: не смеется ли? Не выдержал. Вскочил и выбежал во двор.
Прибывшие из монастыря под Енисейском священники совершили над телом батюшки Никифора богослужение. Отзвонили колокола по убиенному. Тут же, за храмом, и опустили в землю. На погосте собралось все село. Говорили мало, словно боялись новую беду из сатанинского имения накликать. Один из отцов, Кирилл Воробушкин, нерешительный и тихий по причине молодости, сбивчиво сообщил мирянам, что в приход он назначен священником вместо преподобного отца Никифора Светлова. На том и разошлись.
Сельчане готовились к очередным козням, в страхе гадая, кого же на этот раз не минует дьявольский жребий. Малых чад и девок с отроками за дворы перестали пускать. Бабы без лишней нужды по селу не шастали. Только мужики по-прежнему выходили в поля, ездили с мелкой торговлей в Енисейск и соседние села.
Буселов как будто приутих. Имение Шпасс редко открывало парадные ворота. Лишь с задворок, со стороны Енисея, куда тянулись барские земли, продолжали регулярно прибывать подводы с продовольствием из других уездов.
Люди оживились. Казалось, перебесился новый помещик. Или впрямь испугался содеянного со священником Светловым.
Как-то в один из дней, после праздника Преображения Господня и сытного яблочного Спаса, Андрей Лоскутин с мужиками выехал утром в дальнее поле. К полудню собрались перекусить возле стожка. Не успели сложить косы, как подскочил на кобылке Сашка Оленников, подмастерье кузнеца Битюгова.
– Бросайте косить. Беда!
– Случилось что? – заволновались мужики.
Оленников спрыгнул с лошади.
– Беда, братцы! Барин Буселов нас в крепость берет!
– Врешь! – изумились мужики. – Откуда знаешь?
– Сходка была. Уездный комендант приезжал. Торопился. Кликнули всех, которые недалече были. За вами уж не время посылать вышло, – тараторил Сашка. – Комендант бумагу из земской канцелярии читал. По бумаге той село Назарово и все души… – он наморщил лоб, вспоминая, – да, все души, что по реестру государственному значились, а также наделы – все во владение помещику Буселову.
– Вот тебе и челобитная! Ясно теперь: жалобой нашей в Тобольске утерлись! Жить неохота! – выкрикнул Андрей.
– Жди теперь барщины на шею. Закабалит нас Буселов до смерти, – вздыхали мужики.
Сашка швырнул под ноги шапку.
– Вы как хотите, а я Ульянку свою стану на бега уговаривать. За Енисей уйдем. Кузнецы везде нужны.
Невесело кончили работать. К вечеру вернулись в село. Андрей с утра думал в ночь баню истопить, но после таких вестей руки опускались.
– У кого теперь защиты просить? – прошептал он, вглядываясь в огонек длинной лучины. Затушил ее и лег.
Через день по селу проехал барский управитель Ломов, с охраной. Сгоняли на сходку народ. Управитель, не слезая с коня, прокричал уже всем известную новость, другие же распоряжения обещал сделать позже. Окинул похабным взглядом девок и молодух, хлестнул коня и ускакал.
Этим же днем еще несчастье случилось. Барские слуги схватили у дома и увезли в поместье сына плотника Игнатьева, Мишку – отрока статного и красивого. Игнатьев был рядом и схватился за топор. Его отходили плетьми, да так, что ведунья Матрена не помогла. Ночью и помер.
Вскорости пропали еще несколько девок и юношей, понятно, куда. А вслед за ними исчезла младшая дочка кузнеца Битюгова, десяти лет отроду. Как ее выкрали со двора – неясно. Идти к Буселову никто из родных не решился. Знали, чем дело кончается.
К холодам помещичьи зверства в селе прекратились. Но крестьяне, ходившие на барщину в имение, рассказывали жуткие истории о выбегающих с хохотом в сад на снежные игрища бородатых бабах и мужиках в женских платьях, говорили о противных юрких карликах, которые забавляются с распутницами, о спесивых холопах, что без стыда и страха кары небесной совокупляются по углам с себе подобными, о дьявольских порошках, испробовав которые, человек теряет разум шибче, нежели от горькой, и о прочей мерзости еще рассказывали. Сам же Буселов на глаза крепостным не показывался.
– Господь наш всемогущий! – молились сельчане. – Видать, правду сказал писарь Куропаткин! Того и вольный человек не выдержал, сбежал.
– Не хотел я говорить, и так страху безмерно, – вздохнул староста Аникин. – Еще перед яблочным Спасом, когда в Енисейск ездил, узнал я о писаре Куропаткине от торговых людей. Убитым писаря нашли у дальней переправы. Говорят, людей Буселова там видели.
– Эх, страху староста побоялся, – безучастно проговорил Андрей. – Чего уж страшиться более, чем есть.
Всю зиму до самой оттепели не трогали барские слуги сельчан. Снова забрезжила надежда: а ну как образумился?
За неделю до Вознесения Господня вечером распахнулись чугунные ворота имения Шпасс, выкатил из них запряженный парой полуоткрытый фаэтон, в сопровождении четверки всадников с алебардами, при саблях. Процессия остановилась возле дома старосты. Люди поняли: новый указ кричать будут. Потянулись туда.
Из фаэтона вышел господин небольшого роста, с тонкими усиками, в затейливо убранном парике, изящно одетый, со свитком в руках. Он поднялся на крыльцо, окинул жгучим взглядом собравшихся и заговорил звонким голосом.
– Да то ж девка! – пошел изумленный шепот в толпе. Стражники замахали алебардами. Шепот стих.
– Повторяю: слушай барский указ! – девка развернула пергамент. – Отныне не подлежат принуждению к работе домашней и полевой отроки с девицами, а также чада малые. Телесно их не наказывать. Разрешено же проводить беседы увещевательные и только. А кто ослушается, и о том известно станет, – будет наказан сам. Отроки и девицы вправе защиту у его благородия барина Буселова Махея Алексеевича искать и указать на обидчиков своих, мать или отца.
Сельчане, пораженные услышанным, боялись вздохнуть.
В начале июля из села подались в бега сразу пятеро: подмастерье кузнеца Сашка Оленников с молодухой Ульянкой и еще трое мужиков.
Сашку с женой поймали быстро. Двух дней не прошло. Ульянка на сносях была. Это беглецов и задержало.
Сельчан согнали к широкой поляне, на которой барские холопы вырыли яму и нажгли туда уголья. Ульянку раздели донага и привязали к березе. Сашке выкололи глаза и толкнули босого в яму на жар. А чтоб не выскочил, вокруг ямы слуги с пиками поставлены были. Кричал Сашка, взвиваясь над пылающими головнями, кидался на пики. Рухнул в пекло, раскидывая с визгом уголья. Скорчился, замолкнув. Потянуло на сельчан горелым мясом. Кому-то из баб дурно делалось, падали, не в силах смотреть на такое. Мужики закрывали глаза, крестились. Федька Липа блевал у кустов. На Ульянку никто внимания не обращал. А когда обернулись, увидели, что меж ног ее болтается в крови комок. Ульянка от мучений таких плод мертвый выбросила и сама богу душу отдала.
– Вам, скотам, наука будет, как своевольничать! Сукины дети! – управитель Ломов погрозил толпе кнутом.
Андрей бросился на землю, вцепился пальцами в траву. До хруста сжал зубы в бессильной злобе. «Убить! Убить! – стучала в висках мысль. – Разорвать руками голыми! Или самому умереть! Зачем такая мука!».
Дьявол, видимо, барину нашептывал. Знал, когда послабление сделать. После казни той до самого августа тишина была.
Кожевенник Иван Хлумов вытащил длинными щипцами из бочки отмокшую кожу. Бросил на стол.
– Митька, неси скребки, живо! – позвал он сына.
Митька Хлумов, двенадцати лет отроду, вышел из сенцев. Потянулся, сладко зевнул.
– Оглох никак? – нахмурился Иван.
Митька надул губы.
– Воняет работа ваша, тятенька. Такой дух тяжелый, люди носы воротят. Не хочу.
Иван молча снял с забора кнутовище, схватил Митьку за грудки и размахнулся.
– Не сметь! – сжавшись, жалобно крикнул тот. – Барину пожалуюсь! Будет вам!
Иван с изумлением замер. Лицо его покраснело от гнева.
– Барину? На родного отца? Иуда проклятый! – закричал он, с силой опуская кнутовище на спину. Снова и снова.
Митька упал. Иван ударил последний раз.
– Вон с глаз моих! – бросил он. Митька, всхлипывая, кинулся со двора.
Хлумов заканчивал выскребать последнюю кожу, когда у ворот послышался конский топот. Открылась калитка, вошли стражники Буселова, за ними – управитель Ломов, толкая перед собой Митьку. Взгляд у того был испуганный.
– Он? – спросил Ломов, указывая пальцем на Ивана.
Митька молчал.
– Я спрашиваю: он? – повысил голос управитель, сжимая отроку плечо. – Не укажешь – сам под плеть пойдешь!
Иван стоял спокойно, глядел в глаза сыну.
Митька заплакал и кивнул.
– Не бейте его! Тятенька за дело меня наказывал.
Стражники схватили кожевенника, растянули на его же столе.
– Пятьдесят ударов! – приказал Ломов.
Через короткое время барских людей не было во дворе. Иван, без памяти, лежал в луже. Упала в слезах к его ногам жена Прасковья. Митька, подвывая от ужаса, сжался в комок возле бочек, глядел на родителей.
С каждым летом вольнее чувствовал себя барин. Его слуги заходили в избы смело, вытаскивали из-под лавок, стягивали с печей хоронившихся девок и отроков. Не все пропадали в имении Шпасс. Некоторые возвращались.
Иринка, дочь Ракитиных, мастерица вышивать узоры, высокая и статная, с косой, переложенной через тонкое плечо, вернулась из имения поздно вечером. Родители не знали: горевать или радоваться. Иринка молчала. Попросила лишь баню истопить, в ней и ночевать осталась. А на зорьке заколотил в окошко избы Ракитиных подпасок Гришка. В ближнем пруду Иринку нашли. Только утопилась.
Бабка Агафья собралась в лес по ягоды. Завела ее шикша да черника сквозь ельник до ручья. Вдруг затрещало высоко в густых сосновых лапах, защелкало. Агафья догадалась: самого Хозяина потревожила. Только перекреститься собралась, как ухнуло сверху что-то на нее, осыпав колючими иголками. Бабка с криком и повалилась. Оклемалась маленько, голову повернула. Глядь – а перед ней удавленник лежит, с веревкой на шее. Глаза птицами поклеваны, лицо раздутое, язык из синих губ свисает темный. С криком понеслась старая в село, забыв о корзине. Мужиков подняла. Те – в лес. Нашли удавленника. По родимому пятну на спине опознала вдова плотника Игнатьева своего сына – Мишку, что был похищен два лета назад. Видно, не выдержал он более.
Митькина мать, Прасковья Хлумова, ходила к реке, на заливной луг, травы искать целебные, что посоветовала ведунья Матрена. С тех пор, как барские слуги отходили ее Ивана плетками, повредилось что-то в его печенках. Худеть стал, и силы пропали. Все на печи лежал. Отварами только и спасался.
Прасковья набила полный мешочек ярутки и дымянки. Решила передохнуть у стога из травы полевой. Подходя, услышала шушуканье девичье и смех. Кольнуло Прасковью предчувствие нехорошее. Присела она за куст. Видит: со стога сползает пузатая девка Ворошилиных, которую перед весной в имение ненадолго забирали. За ней две девчушки спустились, дочки пастуха. Личики раскраснелись, в волосах солома, подолы подоткнуты. Девка и говорит им со смехом:
– Это что еще! Малость какая! Вот у барина мы такое изведали – сами ни в раз не догадаетесь. А придете снова – я вас и научу.
Прасковья бочком-бочком кинулась оттуда. Домой прибежала – отревелась в бане: за себя, за мужа искалеченного, за всех невинно убиенных и тех, которым барин пороком смертным душу погубил. Вздохнула, ополоснула лицо ледяной водой и принялась отвары готовить.
Андрей Лоскутин ссыпал медяки в холщовый мешочек. Сжал в руке. Задумался. Чтобы уйти туда, где барская воля власть теряет, денег требуется больше. Но как накопишь, коли барщина да оброк все съедают! А бежать на авось – усвоено, какая расправа ждет пойманных. Все же следующим летом нужно собираться. Жизни здесь не будет. И не на Север, по Енисею, где человека издалека видно, а в Московскую губернию, там затеряться проще. Говорят, если не врут, есть такие люди тайные, что любую бумагу выправить могут, были бы деньги.
Во дворе зашумело. В дверь заколотили. Андрей вздрогнул: не иначе опять беда. Сунул мешочек под кафтан на печи. Открыл.
На пороге стоял Федька Липа.
– Ты чего? – напрягся Андрей.
– Барин помирает! – выпалил Федька.
Лоскутин изумленно уставился на него. Федька прижал руки к груди.
– Да, ей богу, не вру! Помирает Буселов!
Утром выяснилось, что барину прошлым днем действительно стало плохо. Отобедав, поднялся он из-за стола, побагровел и наземь без памяти свалился. Правда, помещичий лекарь его в чувства привел, пустив кровь. А как там дальше – никто не знает. Сельчане в церкви молились, чтобы Господь прибрал Буселова поскорее. Батюшка Кирилл Воробушкин отчитывал прихожан: грешно смерти желать твари Божией, человеку тем паче. Этим шум большой поднял.
– То не человек, а отродье сатанинское! – кричали мужики. С того дня паствы у отца Кирилла поубавилось.
А вести из имения ползли – не знаешь, к худу или добру. Говорили, утрами Буселов бывал в беспамятстве; раздувало его во чреве, по лицу и в других местах, чирьями исходил; к вечеру же открывал глаза и требовал нести себя в кресле на задний двор, где у него все было устроено для увеселения; там, под шатром, повелевал он приближенным беситься в грехах адских, истязал до смерти невинных, кормил и поил верную свиту; от того ему становилось легче, чрево сдувалось, исчезали чирья, и блеск в глазах мутных появлялся, оживал Буселов; и так до поздней ночи, когда пьяная вакханалия валилась с ног; тут и барин в хворь впадал; к утру разносило его, как бычий пузырь, язвы, что шишки сосновые, выскакивали, накатывало беспамятство; а там вечер – и по новой.
– Коли он теперь силы берет, на мерзости глядючи, так держись! – стонали сельчане. – Раньше для забавы грех творил, а нынче, видать, грехом у дьявола дни выторговывает. Пуще прежнего лютовать станет.
Так оно и вышло. Что ни день – то люди Буселова по селу рыскали. Хватали уже и семейных. Тащили на барские забавы и молодух, и мужиков. А одним вечером увидели сельчане, как везут на тележке к имению связанных бабку Агафью и старосту Аникина. Там им и конец пришел.
Умирать стало село. На погосте – и то веселее.
– Мы скорее Богу душу отдадим, чем Буселов издохнет! – плакались крестьяне. – Помещику доходы из других вотчин идут, а наше Назарово он на забавы погибельные пустил. Лучше смерть в бегах, чем в покорности к греху дьявольскому.
Снова кинулся люд за Енисей. Да только у слуг барских чутье на беглецов было. Всех переловили. Одних в яму горящую кинули, с других кожу живьем содрали.
Думали, по холоду притихнет барин, как в прошлые разы. Да не тут то было. Перенес он свои вакханалии из сада в дом. Людей губил, уже не считая. Сельчане не надеялись до тепла дотянуть.
К июню Андрей Лоскутин почувствовал: не уйдет в ближайшие дни – и до него барин доберется. Утром в среду, едва светать начало, надел он зипун, сунул ноги в лапти, что для крепости двойного плетения были. За рубаху мешочек с медяками опустил, котомку на плечи – и в дверь.
Дворами, через заросли, хоронясь от каждого шороха, вышел уже было на дорогу, как увидел ползущую к селу большую крытую телегу, запряженную четырьмя коренастыми конями. На низеньких козлах держала поводья задорная лицом девка. Сама худенькая, да, видно, в силах. Сидела без страха, весело причмокивая лошадям. Цветные ленты ее косы развивались от ветерка. Рядом с телегой шел ее спутник: крепкий, в отороченном собольим мехом кафтане с короткими рукавами, в диковинных, будто из кожи, лоснящихся портах, и в сапогах с низким голенищем. Волосы чужака держала витая тесьма.
Андрей с тревогой рассматривал незнакомцев. По лицам и одежке понятно: люди издалека дальнего, кажись, не злые, из вольных. Что привело их в Назарово? Не ведают, в какую погибель суются.
Лоскутин поднялся из кустов. Его заметили. Девка натянула поводья. Андрей, оглядываясь, подбежал к ним.
– Поворачивайте! Худо тут! Барин местный людей губит! – выпалил он и, сбиваясь, принялся рассказывать.
Путник мягко положил руку ему на плечо.
– Ведаем мы о барине вашем. Посему и пришли.
Лоскутин оторопело уставился на него, перевел взгляд на девку: заметил под задравшимся подолом рубахи длинные узкие портки. Перевел взгляд на оберег-солнце с закрученными лучами, что висел внутри телеги на гнутой жерди, и понял: язычники! никак и эти на пир ночной к Буселову пожаловали!
Он испуганно отступил. Девка рассмеялась.
– Братец, он нас за барских гостей принял!
Ее спутник с улыбкой оглядел Андрея.
– А ты далеко собрался! Не в бега ли?
Лоскутин оцепенел. Незнакомец стал серьезным.
– Ты погоди в бега-то. Может, и не придется. Садись в телегу. Мы с сестрицей тебя до избы довезем, пока слуги барина вашего не узрели. Я Сокол. А тебя как звать?
– Андрей я, – произнес Лоскутин. – Нельзя мне назад. Того и гляди схватят.
– Не успеют, – спокойно сказал Сокол. – Березка, посади его в телегу.
Андрей заглянул чужаку в светлые глаза, и ему вдруг стало спокойней и легче. Впервые за эти годы. Будто мешок камней с горба скинул. Он залез внутрь, уселся на волчьей шкуре. Березка тряхнула поводьями, и они поехали в село.
Открывая ворота, Андрей краем глаза подметил за плетнями испуганных соседей. Телега закатила во двор. Лоскутин предложил распрячь лошадей, но Березка отказалась.
– Пока не надо. Воды и сена только бы.
Андрей пригласил новых знакомых в избу. Хотел на стол поставить чего, да в доме ни крошки не оказалось: не думал он возвращаться.
Сокол сходил к телеге, принес большую кожаную суму. Вытащил вяленое мясо, сало, достал хлеб и жбан кваса.
– Как свечереет – мы с Березкой к барину вашему на пир заглянем, – сказал он. Лоскутин отложил кусок сала, пытливо посмотрел на гостей.
– Люди вы непростые. То издалеча видно. Понял я, что по душу Буселова вы пришли. Только нет у него души. Там конники с пищалями да саблями, сколько еще дворовой охраны. Шутка ли вам вдвоем воевать! – он покосился на Березку.
Та улыбнулась.
– Про то наша забота, Андрей. А тебе вот что нужно: обойди соседей, пускай всем разнесут – по домам, как стемнеет, сидеть, носа наружу не казать. Сумеешь?
Лоскутин кивнул.
– Людей теперь и калачом лишний раз за ворота не выманишь.
– Вот и славно, – сказал Сокол. – Сестрица, давай готовиться, да отдохнем малость.
Они принесли из телеги длинный ящик с ручками. Сокол сдвинул лавки, положил ящик на них. Андрей с любопытством разглядывал на поверхности крышки узоры, увидел среди них знакомые – те, что девки вышивают. А по средине располагались искусно вырезанные два рогатых оленя, меж которыми угадывалась некая фигурка с поднятыми руками.
Сокол открыл ящик, и Лоскутин разочарованно вздохнул, ожидая увидеть нечто сказочное. В углублениях ящика, на бархатистой коже, лежала пара неказистых мечей. Один чуть меньше и тоньше.
Заметив потухший взгляд Андрея, Березка фыркнула.
– Не в железе сила, а вот здесь! – она приложила палец к голове.
Сокол примирительно добавил:
– Это правда. Но и славное оружие дорогого стоит. А мечам этим, Андрей, лет столько, что и невозможно подумать.
– Слыхивал про Небесную кузницу и Сварога? – спросила Березка.
– Так, довольно! – перебил Сокол. – Не время и не место речам таким. Андрей, ступай по соседям.
Пока Лоскутин ходил, Сокол и Березка сидели за столом, молча, с прямыми спинами, закрыв глаза, будто вслушиваясь во что-то далекое.
Вернулся Андрей.
– Соседей предупредил. Те побежали до других. Вечером как мыши притихнут, когда мы к Буселову пойдем.
Сокол вгляделся в Лоскутина. Тот выдержал пытливый взгляд. Ответил:
– Полянка моя, доченька. Кабы не Буселов, вот, как Березка, выросла бы через сколько-то. У меня тоже счеты с проклятым барином.
Березка вздохнула.
– Жаль твою Полянку. Но ты ей не поможешь, если голову потеряешь. Не разумеешь ты дела этого. И нам в тягость будешь.
Сокол обнял Андрея.
– Ты уж прости Березку за резкие слова. Но права она. В бою не гнев нужен, там другое ведать следует. И сноровка телесная быть должна, что трудными занятиями добывается. А ты нам и так подсобил крепко.
Андрей смотрел, как готовятся гости. Они принесли из повозки еще два небольших ящика. В одном лежали тонкие граненые кинжалы – Сокол назвал их стилетами. В другом теснились тугие кожаные мешочки, из горловин которых торчали коротенькие фитили.
– Это порох с чугунной крошкой, – пояснила Березка, ощущая вину за свою колкость. – Запалишь, бросишь – и навзничь, чтоб и тебя не зацепило крошевом.
Лоскутин почесал затылок.
– Я вот подумал: а ведь барин до вечера никакой. Его бы сейчас и порешить. К ночи-то он в памяти будет. Командовать начнет. Тяжелее придется.
– Пусть очухается, – ответил Сокол, вынимая стилеты. – Сам барин – тьфу, кукла тряпичная. Нам другой нужен.
– Какой другой? – опешил Андрей.
Сокол оторвался от оружия, посмотрел на Лоскутина и тихо проговорил:
– Тот, кто в барине сидит. Коли Буселова до срока прибить – тот другой не покажется, а враз путями неявными через речку Смородину уйдет, а там и новую душу отыщет на погибель людскую.
Андрея холод дернул. Вспомнился ему далекий день, когда возле них с Полянкой карета барская остановилась. Увидел он что-то за ее вышитой занавеской. Думал, почудилось.
Когда темнеть начало, Сокол надел толстую холщовую рубаху с коротким кафтаном, густо простеганным гибкой железной нитью. Березка переоделась в телеге. Когда она вошла в избу, Андрей изумился. Была на ней такая же прошитая железом рубаха, а поверх нее плотной кожи камзол и длинные, как у Сокола, порты, заправленные в сапожки.
Стилеты они закрепили на поясах, там же прицепили мешочки с порохом. Взяли в руки мечи. Андрей хотел что-то сказать, но во дворе послышались голоса. Сокол напрягся. В дверь постучали.
– Это мы, Андрей!
Лоскутин, за ним его гости, вышли во двор, к толпе мужиков. Сокол обвел взглядом людей. Огонь факелов освещал их измученные, но полные злой решимости лица. Кто-то держал вилы, другие стояли с серпами, у некоторых были тяжелые цепы для обмолотки, двое сельчан сжимали рогатины, с какими ходят на медведя.
Вперед шагнул бортник Ромашин, чью дочь с концом увезли в имение зимой.
– Мы решили всем миром, – произнес он, звякнув цепом. – Негоже нам по углам сидеть, пока вы там с дьяволом биться будете, – он поклонился Соколу и Березке. – Мы вам в помощь пойдем. Или очистим нашу землю от сатаны пришлой, или все костьми ляжем в землю-матушку сырую.
Андрей встал рядом с Ромашиным. Ему передали в руки цеп. Он с надеждой смотрел на Сокола. Ждали и крестьяне. Сокол обернулся к Березке. Та кивнула.
– Ну что ж. Так тому и быть! – сказал он. – Отвлеките стражу снаружи, пока мы на задний двор пробираться станем. Толпой к имению идти не след, чтобы раньше времени не заметили. Факелы потушите.
Ветер доносил до высокой задней стены имения Шпасс холодную влагу с Енисея. Березка поводила по стене рукой, нащупывая стыки. Воткнула в щель крепкий гвоздь. Сокол встал на него, допрыгнул до верха стены. Вскарабкался. Помог перебраться сестре. Пригнувшись, они двинулись среди кустарников по траве, минуя низкие домишки дворовых холопов, конюшню и другие хозяйственные постройки. Наконец впереди показался сад. Сквозь деревья неслись крики и улюлюканья. Видимо, барское веселье уже началось.
– Погоди! – шепнул Сокол.
От рябин по лужку шел страж, с саблей и пищалью на плече. Прямо к ним. Березка лаской распласталась в зарослях ежевики, подобралась ближе. Пружиной метнулась, ударив на лету стилетом. И, не успел стражник схватиться за пробитое горло, увлекла дергающееся тело в кусты.
– Добрый человек сюда в охрану не пойдет, – пробормотала она.
Дальнейший путь был свободен. Возле последнего домишки прислуги, у стены, хихикая, возились в непотребной мерзости двое холопов. Обошли их незаметно.
Сокол быстро перебежал лужок к раскидистой елке. Сестра проскользнула следом. Они прошли через сад. Притаились в зарослях орляка. Разнузданные крики, хохот, блеяние и стоны похоти неслись с поляны перед ними. Березка выглянула из-за веток.
Поляну освещали факелы на высоких держаках. В центре раскинулся большой шатер, по его бокам и позади пышно цвела калина. Рядом растянулся длинный стол с яствами. В шатре, на помосте, шевелился огромный клубок переплетенных голых тел, с торчащими из него ногами, руками и даже овечьей головой. Вокруг клубка, похлопывая по телам и понукая их на похоть, бегали раздетые карлики, с животами, отвисшими до колен. На возвышении в широком кресле сидел Буселов. В исподней одежде, босой, без парика. Лицо барина покрывали темные язвы. Вольно раскинувшись на траве, перед помостом расположилась челядь. Поодаль на привязи переступал ногами беспокойный гнедой жеребец.
Березка отвернулась, чувствуя приступ тошноты.
– Это он. Мы не ошиблись, – прошептала она.
– По краям поляны стражники в полной амуниции. Уберем сперва их, – сказал Сокол.
Мерзкое действо тем временем закончилось. На помост, голая по пояс, шагнула та самая усатая девка в мужском обличии, что барский приказ сельчанам читала. Поклонилась Буселову. Тот кивнул.
– Изведаем мы сладости глубин, – громко произнесла она. – Отец и дщерь в единое сольются, то было двое, станет лишь один!
Рослые холопы вытолкнули на помост плачущего мужика. Выволокли девчушку.
Буселов подался вперед. Язвы на лице его втянулись. Кончик языка вылез изо рта и задрожал.
Сокол толкнул локтем Березку.
– Пора! Отвлеки его.
Сам быстро и бесшумно двинулся в сторону ближайшего охранника.
Березка вышла на поляну, держа в руке меч. Буселов тут же увидел ее. Скривился.
– Взять! – провизжал он, оскалившись.
К ней кинулись трое стражников, окружили. Березка посмотрела в черное небо, закрыла глаза – и вдруг сделала резкое круговое движение мечом. Из разрубленных пополам тел хлынула кровь. Бросилась с воем к дому челядь. Захрипел на привязи жеребец. Из густых теней припустились к выходу голые девицы. Мужик на помосте схватил дочь, и они побежали к аллее. Березка заметила целящегося в нее из пищали охранника. Снова крутанулась, выдернув из-за пояса стилет. Стреляющий схватился за горло. Крики неслись теперь с другого края поляны. Там приканчивал очередного стража Сокол. В него одновременно выстрелили двое, принялись перезаряжать ружья. Сокол – к ним, рубанул по рукам одного, всадил меч в грудь другому, пропарывая, как бумагу, железный нагрудник.
Со стороны парадной части имения зашумело. Послышался звон и грохот. На поляне появился конник с алебардой.
– Ваше благородие, крестьяне ворота ломают!
Буселов поднялся, тяжело задышал. По его лицу прошла темная волна, будто червь под кожей зашевелился. Щеки покрылись черными пятнами.
– Половину охраны сюда, остальным приказ: всех изничтожить, до последнего бунтаря! – прошипел он, глядя, как падает от меча Березки очередной страж.
Того конника с алебардой Сокол перехватить не успел.
– Держись! Будет тяжко! – крикнул он Березке, налетая на последнего у этой стороны поляны барского защитника. Сестра не услышала. Ее атаковали два высоких воина, зажимали со сторон, не давая приблизиться. Она метнула стилет, задела лишь слегка, но этим удалось отвлечь одного. Резко присела. Сабля просвистела у нее над головой. Березка рубанула второго по ногам, кувыркнулась, слыша его вопль. Извернулась еще раз, скорее чувствуя, нежели видя, удар противника, и сделала выпад в ответ. Дотянулась. Наскоро отдышалась, не спуская глаз с исходящих струями крови врагов на земле. Заметила подбегающую к ней голую грудастую бабу с кучерявой черной бородой. Не успела удивиться, как та швырнула зажатый в ладони камень. Березка не ожидала подвоха, и камень больно ударил в лоб. Разозлившись, она взмахнула мечом снизу вверх – и бабьи груди тяжело свалились на траву.
– Тебе они не надобны, – сказала Березка. Глаза бабы блестели расширенными зрачками. Она явно не чувствовала боли. Повернулась и засеменила прочь.
Влетели на поляну всадники Буселова. Окружили, гарцуя, помост. Вытянули алебарды и пищали.
– Порох! – крикнул Сокол. На этот раз Березка услышала. Они одновременно выхватили из карманов хитроумные кресала, позволяющие быстро, одной рукой, воспламенить огонь. Сорвали с поясов по кожаному мешочку, подожгли фитили и швырнули во всадников, падая в траву. Те успели выстрелить. Березка вскрикнула, и в следующую секунду рвануло. Заржали задетые чугунным крошевом кони, скидывая раненых седоков. Помчались прочь. За ними сорвался с привязи жеребец. Воздухом поволокло шатер, перевернуло стол. Сокол швырнул новый мешочек. И еще один. Когда стихли глухие разрывы, он сквозь дым бросился к сестре. Пуля попала ей в левое предплечье, защищенное густым переплетением железных нитей.
– Как молотом вдарили! – охала, морщась Березка. – Не беда. Уже легче. Берегись! – Несколько легко раненых врагов, оставшись без лошадей, уже приближались к ним, вытянув алебарды. Двое, удержавшись в седлах, закружили по поляне, сбивая с толку.
Сокол метнул стилет в ближайшего конника. Попал в бок. Тот захрипел и свесился с седла. Березка сжала меч, побежала прямиком на алебарды. Когда одна из пик почти коснулась ее, она скользнула по влажной траве под ноги стражникам и оказалась у них за спиной. Те явно рассчитывали на прямое столкновение и, растерявшись, начали разворачивать оружие. Но было поздно. Березка, вскочив, полоснула одним движением по открытым спинам. Остальное доделал Сокол, пока она занималась последним конником, пытающимся на скаку зарядить пищаль. Бросила стилет – промахнулась. Схватила алебарду, раскрутила над головой и пустила перед всадником в пустое пространство, угадывая скорость движения врага. Острое лезвие рубануло того над ключицей, голова повисла на жилах. Тело наклонилось вперед, кровь хлынула на коня, заливая ему глаза и морду. Испуганное животное понеслось за деревья.
Березка оглянулась: кажись, все. Она перевела дух, размяла ушибленную пулей руку. Пошла к помосту. Сокол уже стоял там.
– Гляди! – показал он.
Буселов неподвижно сидел в кресле, раздуваясь на глазах. Затрещала исподняя рубаха. Чирей, величиной с жабу, выскочил из щеки, надулся и потек зловонием. Черные волосы зашевелились, слиплись, превратились в язвы.
– Уже скоро! – тихо проговорила Березка.
Тем временем перед имением развернулась жуткая бойня. Мужики, до умопомрачения разъяренные накопленным за годы смертей и позора горем, бросались с вилами на пули, кидались с цепами на алебарды, резали серпами барских защитников, топча трупы своих же односельчан и убитых слуг. Бортник Ромашин, с рассеченным плетью лицом, дико крича, саданул цепом по голове несущегося к нему стражника с саблей. Размозжил до мозгов. Тут же получил из пищали пулю в живот. Выронил цеп. Успел доковылять к стрелявшему, вцепился тому в лицо, выдавил пальцами глаза.
Стражи Буселова, имея вооруженное превосходство, проигрывали числом. Подбегали новые мужики, и даже бабы. Поднялось все село. Охрану оттеснили к парадному крыльцу и добивали там. Раненого и отползшего в кусты управителя Ломова несколько молодух остервенело колотили камнями, размолачивая ребра. Одна с визгом вцепилась ему в срам, тянула, пока не вырвала, с длинными жилами, подчистую.
Изуродованная вдова мастерового Дементьева, Марья, увидела среди мечущихся стражников убийцу своего мужа – Мухомора. Бросилась к нему. Обхватила руками, прижала к себе и впилась зубами в горло. Мухомор завопил, на ощупь вытянул нож, вонзил ей в спину, разворачивая внутренности. Марья вгрызалась в шею, не чувствуя боли. И только когда в зубах хрустнул позвоночник, она разжала руки и упала наземь.
Андрей Лоскутин бился среди прочих. Получил алебардой укол в бедро, но обошлось. Догадался сорвать саблю с трупа. Размахивая оружием, пробивался на задний двор, чувствуя: главное – там!
Сокол и Березка выдернули из убитых стилеты, проверили мешочки с порохом, не сводя глаз с помоста. Буселова уже не было. Вместо него лежал отвратительный кожаный мешок мышиного цвета. Дернувшись, он начал пухнуть, удлиняться, потянулись отростки, превращаясь в четыре толстые лапы с когтями. Концы мешка раскрылись пастями, показались мощные зубы, на вытянутых мордах прорезались глаза, выскочили сверху треугольные уши. Существо, ростом с быка, шагнуло вправо, затем влево. Видимо, каждая из голов хотела быть главной и тянула в свою сторону. Однако чудище быстро приспособилось. Заскрипели доски помоста, когда зверь сходил с него.
– У меня в глазах двоится? – нервно спросила Березка.
Сокол напряженно следил за зверем.
– Ты же ведаешь, предания сказывают о ящерах двуглавых, – ответил он.
На поляну выбежал Андрей. Увидел издалека друзей и замахал рукой. Сокол сделал знак держаться подальше от помоста. Лоскутин миновал кусты калины и встал как вкопанный, крестясь.
– Господи Иисусе! – вскрикнул он.
– То Буселов ваш, – сказала Березка. – Вернее, то, что вселилось в него.
– Это Сатана? Вот он какой! – пролепетал Андрей. – Все же странен видом для ангела падшего.
– Можешь считать его одним из слуг вашего дьявола, – усмехнулся Сокол. – И даже не самым могучим. Сестра, обходи ящера. Попытаем с двух сторон ударить!
Он плавно двинулся к зверю. Березка подкрадывалась к другой пасти. Чудище чутко реагировало на движение. Оно повело глазами, в его взгляде угадывался чужеродный разум, некое отнюдь не человеческое сознание. Зверь неуклюже повернулся, резко дернулся, мелькнули лапы, щелкнул вылетевший из пасти черный язык. Березка вовремя уклонилась, выставила меч. Сокол мигом понял слабую сторону ящера и стал заходить ему в бок. Гадина широко разворачивалась на корявых лапах, защищая тело.
Зверь счел Сокола более сильной угрозой и, покачиваясь, поджидал его. Березка подскочила с другой стороны, ткнула что есть мочи в серый бок мечом, скользнула по траве, уходя от приближающейся пасти. Ящер испустил давящий на уши свист, дернул лапой, выбил меч из рук нападавшей, языком обвил ей косу, поволок к себе. Брат бросился на выручку. Спеша, забыл про осторожность. Вторая пасть хватанула его за руку, вспарывая кафтан с железной нитью. Сокол упал. Зверь мигом придавил лапой его ногу, начал наваливаться телом, потянулся клыкастыми зубами. Сокол ткнул концом меча в покрытую жесткими складками шею чудища, рукоятью упер оружие в землю.
Березка силилась освободить волосы от липкой шершавой ленты, что тянула ее в пасть. Тщетно.
– Режь ему язык! – крикнула она Андрею. Тот не двигался в оцепенении.
– Очнись же, болван! – она выхватила стилет и попыталась попасть по черной ленте.
Лоскутин сбросил наваждение. Подскочил, рубанул язык саблей. Бестолку! Он ударил снова. Но, то ли сабля затупилась, то ли тело чудища не пронималось простым железом, на тугой плоти появились лишь легкие порезы. Он поискал глазами меч Березки. Не увидел. В отчаянии полоснул по девичьей косе. Березка тут же откатилась, вскочила, бросилась за своим оружием – благо, заметила, куда отлетело! Андрей размахивал руками, отвлекая зверя. Она схватила меч – с налету вдарила по наседавшей на брата башке. Отсекла уши. Ящер взвился на дыбы. Сокол тут же поднялся и всадил меч в брюхо чудищу. От гортанного рева задрожали калиновые кусты, сбрасывая цвет.
– Порох кидаем! – скомандовала Березка. Они отбежали к краю поляны, на ходу доставая кресала. Ящер опустился на все лапы, поводил головами, выискивая угрозу. Заметил.
– Бросайте! – закричал Андрей, видя, как чудище двинулось в их сторону.
Зажженные мешочки полетели в зверя. Взорвалось. Вреда тому чугунное крошево не причинило, зато сильно отвлекло. Прячась в пороховом дыму, Березка и Сокол подскочили к ящеру, рубанули враз по безухой башке. Отсекли. Гадина заревела, но уже терпимо, всего в одну глотку, и вдруг скользнула с поляны в темный сад, оставляя на траве черную, как деготь, с зелеными отблесками кровь.
Бросились следом. Разворошенные кусты и поломанные нижние ветки деревьев привели к стене, окружающей поместье.
– Куда он ползет? – спросил Андрей.
– Отлежаться думает. А где это место – мы узнаем. Лезем!
Они перебрались через стену. В свете луны различался тянущийся по земле кровавый след. Пошли по нему. Он привел в село.
Сокол оглянулся. Над имением росло зарево.
– Никак запалили! Оно и к лучшему. Весь люд там.
Андрей глядел на поднимающийся к небу огонь. Век бы любовался, как логово сатанинское пылает.
След вел через село. По пути заскочили к Лоскутину во двор. Сокол вытащил из повозки тяжелый, весь забранный в кованые обручи бочонок, обернутый зажигательным шнуром. Отправились дальше.
– Давай понесу, – предложил Андрей, глядя, как морщится от раны на руке Сокол. Тот передал ему бочонок.
– Впереди погост, – сказала Березка.
– Неужто зверь дьявольский к храму полезет! – удивился Лоскутин.
Сокол промолчал, вглядываясь в след. Крови там уже не было, лишь широченная сухая борозда в пыли. И дальше она обрывалась. Рядом чернел каменный Столб. Они переглянулись. Березка приложила палец к губам. Тихо пробралась к подножью Столба, подняла голову, потрогала сыплющуюся слоистую породу. Обернулась к своим.
Андрей видел, как расширились в лунном свете ее глаза.
– Позади! – закричала Березка.
Зверь скакнул из кустов напротив. Он хватанул Андрея за плечо. Тот закричал, роняя бочонок. Сокол вдарил мечом под зубастую башку. Ящер выпустил жертву, зарычал, прыгнул к Столбу, сбив с ног Березку, и стал карабкаться вверх, впиваясь когтями в камни и кроша их.
– Живой? – Сокол склонился над Андреем.
– Вроде не помер, – прошептал тот.
– Где порох? – подскочила к ним Березка.
Сокол поднял с обочины бочонок. Сестра вытащила кресало, подбежала к Столбу.
– Давай сюда, здесь щель!
Она запихала бочонок в нишу между камнями, оторвала лишний фитиль. Подожгла.
– Бежим!
Они подхватили Андрея и поволокли подальше, к деревьям. Упали в траву, за широкой сосной, закрыли головы руками.
«Только бы ящеру раньше не спуститься» – подумала Березка, и тут рвануло. Дернулась земля. Их подбросило, заломило в ушах, в нутро будто кузнецкой кувалдой ударили. Затрясло от гула страшного. Трещали сломленные летящими камнями ветки сосен и елей. Поволокло густым дымом. Потом все стихло.
Они поднялись, и Андрей тоже. Любопытство сил ему придало. Вышли на дорогу. Подождали, пока дым рассеется. И не увидели Столба. Весь рухнул. В мелкий камень превратившись, горой задавил зверя.
Телега выехала за околицу. Миновала погост. Закатила в рощу. Остановилась. Андрей слез.
– Ну, дальше мне не ехать.
– Может, с нами? – спросила Березка. – Здесь-то что будет?
Андрей на мгновение заколебался.
– Да нет. Куда от мест родных! Забот у нас теперь полон рот. Жизнь вернется. Сельчане подтвердят и под присягой, что имение случаем сгорело, вместе с барином и его слугами. – Он почесал затылок, поглядел на друзей. – Вот вы оставайтесь! Люди вам век благодарны будут, старики песни сложат о доблестях ваших.
– Да нам почести в тягость, – улыбнулся Сокол. – Про себя песни складывайте. Ваша заслуга.
– Да как же это! – удивился Андрей.
– Коли всем миром взялись бы – и без нас давно бы справились, – сказал Сокол. – А мы так – подсобили маленько.
Андрей вздохнул.
– Куда ж вы теперь?
– Сначала этой дорогой, затем путем большим. Туда, где люди о своей силе забыли, где ящеры клыками в корни древа жизни впиваются, – серьезно ответил Сокол. Он спрыгнул с телеги. Обнял Андрея.
– Может, и свидимся когда.
Березка тряхнула короткими волосами, достала из-под волчьей шкуры сверток.
– Тебе оберег, на память. Поднять успела, когда с чудищем бились.
Лоскутин развернул ткань, увидел сложенную кольцом Березкину косу. Взволнованно вздохнул, с тоской глядя в задорные глаза этой диковинной девы.
– Век хранить буду!
Березка наклонилась с козел к Андрею. Прикоснулась губами к его лбу.
– Прощай!
Она подняла поводья, звонко цокнула коням, и телега вскорости скрылась из виду.
