Читать книгу: «Коэффициент прочности»
Пролог
28 мая 2026. МФТИ. Аудитория 403.
К трём часам в четыреста третьей стояла та майская жара, какая бывает в старых университетских аудиториях в последнюю неделю перед сессией, — когда отопление уже не топит, а лето ещё не вошло в полную силу, и воздух между меловой доской и высокими окнами делается плотным, как вата. Окно со стороны Первомайской было открыто на две ладони, и оттуда задувало не прохладой, а пылью со стройки соседнего корпуса, смешанной с запахом сирени из институтского сквера.
Внизу стучал отбойник — три удара, пауза, три удара, — словно после каждой серии нужно было проверить, дошёл ли.
Катя сидела у окна — за тем местом, которое занимала уже три семестра. На коленях лежала распечатка последней главы диплома, вся в красных пометках научного руководителя. Одной рукой листала, другой записывала за Лебединским.
Паша занял предпоследний ряд. Телефон держал в нагрудном кармане рубашки, камерой наружу, на съёмке: Димка с Борей сбежали на защиту к Трофимову, посмотрят потом. Не посмотрят — Лебединский их на зачёте уронит из принципа, а отвечать Паше: он староста.
Чэнь устроился посередине третьего ряда. В бумажной тетради он вёл две колонки: русская слева, китайская справа. В русском понимал все слова, но не всегда успевал соединить их в смысл. В китайском соединял — но терял оригинальный термин. К маю сложился словарь, какого не было ни у одного переводчика баллистической литературы на планете.
Лебединский одиннадцатый год читал на спецкурсе «Управление сведением крупных орбитальных объектов» — с тех пор как ушёл из ЦНИИмаша и оставил только кафедру. Семьдесят два года. Сегодня была последняя.
Он закрыл ноутбук за пять минут до звонка и глянул на аудиторию поверх очков.
— Ну что. На сегодня у меня всё по программе. Оценки — на зачёте, через две недели там же поговорим с каждым отдельно. Вопросы есть?
Никто не поднял руки.
— Тогда оставшееся время — моё. Хочу вам напоследок рассказать одну задачу, которая не из программы, и на зачёте я вас про неё не спрошу. Но я про неё думаю четвёртый год, и будет нечестно, если не поделюсь. Потому что решать её, скорее всего, придётся кому-то из тех, кто сейчас сидит в этой аудитории.
У кого-то на задней парте пискнул телефон. Студент глянул на экран, беззвучно выругался, сунул в карман. В коридоре загремела тележка уборщицы — ехала с дальнего конца этажа, и по звуку было слышно: минуты четыре-пять. Дверь приоткрылась — заглянула девушка с шестого курса, искала кого-то, увидела Лебединского, извинилась и исчезла.
Лебединский подошёл к окну, постоял, глядя вниз на стройку — отбойник как раз замолчал, — вернулся к столу. Сел на край — делал это редко, обычно читал стоя.
— Восьмое марта две тысячи двадцать четвёртого года. Нейплс, штат Флорида. В жилом доме через крышу пробивает кусок металла. Семьсот граммов.
Он помолчал, давая цифре осесть.
— Это фрагмент батарейной паллеты, сброшенной с МКС за три года до того, в двадцать первом. Общая масса — две с половиной тонны. По расчётам NASA — полная фрагментация на высоте семидесяти километров. До поверхности не должно было дойти ничего. По факту дошло семьсот граммов через крышу жилого дома. Никто не пострадал. Семья подала в суд. NASA возместило ущерб без комментариев.
Он снял очки, посмотрел на стекло, протёр подолом рубашки, надел обратно.
— Запомните, коллеги. Две с половиной тонны, расчётный ноль на поверхности, фактические семьсот граммов через крышу.
Катя подняла глаза.
— Дальше. МКС сводят в течение ближайших четырёх лет. По договорённостям — российский сегмент в двадцать восьмом, остальные в тридцатом. К тридцатому — в Тихий океан. Это вы все знаете, я не первокурсников учу.
В задних рядах кто-то фыркнул.
— Сухая масса — четыреста двадцать. С припасами — до четырёхсот тридцати пяти. В сто семьдесят раз тяжелее паллеты. Вопрос, коллеги: во сколько раз сложнее задача?
Он посмотрел в аудиторию. Подождал. Несколько рук поднялось не сразу.
— Да. Не в сто семьдесят.
Он встал, подошёл к доске и написал в столбик три числа: 420, 2000, 1,4.
— Масса в тоннах. Площадь парусности в квадратных метрах. Баллистический коэффициент — приблизительный, до начала разрушения. Что происходит при входе в плотные слои? С высоты около ста двадцати идёт последовательное разрушение. Первыми — панели и радиаторы, у которых собственная масса к площади — ноль целых чего-то. Дальше — модули с разной герметичностью, разным возрастом, разным креплением. После срыва первого же элемента баллистический коэффициент меняется на порядок. После второго — ещё. Центр массы смещается. Аэродинамические моменты непредсказуемы, потому что конфигурация к этому моменту уже не та, что была секунду назад.
Он положил мел, повернулся к аудитории.
— Моделей для объекта такой массы и такой парусности одновременно — не существует.
Катя перестала писать. Сама этого не заметила — просто рука остановилась на полуслове, в строке, где последний знак был запятой. Чэнь поднял глаза от тетради и смотрел на Лебединского, не моргая. Паша, не отдавая себе отчёта, опустил руку — и камера телефона снимала ему карман.
Отбойник на стройке замолчал.
— «Мир» в две тысячи первом — сто тридцать тонн, компактная геометрия, парусность пренебрежимая. Вошёл, утонул. Промахнулись на сто километров. До сих пор считается отличным результатом. Лучшая работа в моей жизни. МКС — не «Мир». У неё другой порядок по парусности. Это значит: при срыве панелей векторные силы, действующие на оставшуюся часть, поедут в сторону, и ответить мы не сможем. В какую — зависит от того, какая панель оторвётся первой, под каким углом, в какой момент. Эта задача — без экспериментальной базы. Без данных. Без моделей.
Он помолчал.
— По тому, что есть, рассчитать точность входа с четырьмястами двадцатью тоннами и такой парусностью — в лучшем случае сто километров, в худшем — пятьсот. «В лучшем случае» — при штатной работе всех устройств, которые ещё не построены. «В худшем» — при нормальном распределении ошибок в параметрах, которые мы пока не умеем оценивать.
Чэнь что-то тихо спросил у соседа — тот наклонился, перевёл шёпотом. Чэнь поднял руку.
— Профессор. А с отклонением по времени? Четыре минуты?
Лебединский помолчал.
— Хороший вопрос. Четыре минуты по траектории — это плюс-минус тысяча семьсот километров вдоль коридора. С севера от расчётной точки — южный остров Новой Зеландии. С востока — побережье Чили. С запада — Австралия. С юга — антарктический лёд.
Чэнь записал — в обеих колонках. Соседу тоже сказал что-то по-китайски, коротко.
В коридоре тележка уборщицы проехала мимо аудитории, гремя колёсами, и удалилась. Отбойник снова застучал — три удара, пауза, три удара.
— Я вам это рассказал, коллеги, — сказал Лебединский, возвращаясь к столу и собирая ноутбук, — не чтобы напугать. А потому, что кто-то из вас через два-три года будет сидеть в отделе, где эта задача ляжет на стол. Хруничев возьмёт четверых. ЦНИИмаш — троих. «Энергия» — минимум двоих. Кто-то уедет. Я с вашими научниками говорил. Не называю. Но уедет как минимум один.
Он посмотрел на аудиторию поверх очков.
— И когда в двадцать девятом или в тридцатом кто-то из вас окажется в три ночи на совещании, где надо будет подписать решение, — а идеального здесь нет, — я хочу, чтобы вы вспомнили, что в двадцать шестом году старый преподаватель сказал вам одну простую вещь.
Он выдержал паузу.
— Подписывать придётся плохое. Не самое плохое — плохое. Это и есть работа.
Он закрыл ноутбук.
— До зачёта.
* * *
Катя стояла в коридоре у окна и ждала. Марик появился одним из последних — она знала эту его привычку: досмотреть, не осталось ли чего на доске, не забыл ли Лебединский очков.
Этой весной они стали стоять рядом в коридорах и замолкать при других.
Марик шёл, глядя в пол, — Катя знала эту его манеру.
— Всё слышал?
— Слышал.
— И что?
Он открыл рот, тут же закрыл и пошёл дальше.
На последней ступеньке остановился и повернулся к ней вполоборота.
— Знаешь, что я сейчас думаю?
— Что?
— Мне через четыре года будет двадцать семь. А ей — тридцать один. И она всё ещё будет там, наверху, если они ничего не решат.
Катя не ответила.
Они вышли во двор. У фонтана пахло сиренью; две первокурсницы ели мороженое, перебивали друг друга и смеялись. На Первомайской такси посигналило кому-то — не им.
Небо стояло ясное. Если знать, куда смотреть, в девятнадцать двадцать две по Москве должна пройти яркая точка — быстрее самолёта, не мигающая.
Но сейчас на часах ещё четыре.
Глава 1
Она упадёт.
Международная космическая станция — четыреста двадцать тонн железа и алюминия — двадцать восьмой год идёт по орбите с наклонением пятьдесят один и шесть градусов на высоте около четырёхсот километров. Полный виток за полтора часа. За неделю она проходит над Стамбулом с шестнадцатью миллионами под крышами, над Дели с тридцатью двумя, над Токио с тридцатью семью, над Нью-Йорком с девятнадцатью, над Сан-Паулу с двадцатью двумя, над Сиднеем с пятью с половиной; над сотнями городов поменьше; и между ними — деревни, посёлки, фермы. В полосе её движения живёт большая часть человечества — около семи миллиардов человек.
И в какой-то день что-то на ней откажет — двигатели коррекции, ориентация, последний работающий контур охлаждения. После отказа она пойдёт вниз. С этой минуты до первого удара по земле — от нескольких суток до нескольких недель. Развалится неравномерно: тонкая обшивка и фермы сгорят в верхних слоях; до поверхности дойдут самые тяжёлые узлы — баки, силовые элементы, шлюзы, отдельные модули. В крупных кусках — две, три, пять тонн каждый. Они достигнут земли раскалёнными и на скорости в сотни метров в секунду; кинетической энергии у пятитонного куска при таком ударе хватает, чтобы пройти крышу многоэтажного дома и перекрытие. Облако таких кусков разлетится по полосе шириной до двухсот пятидесяти километров от наземного следа орбиты. Узнают первыми те, кому пробьёт крышу.
* * *
Королёв, ЦНИИмаш. Вторник, шестнадцатое июня две тысячи двадцать шестого. Половина пятого.
На мониторе Марины Зориной полоса состояния доходила до правого края. Под столом ровным мелким гулом работал вентилятор системного блока, на стене над дверью красным светилось «16:32», и из приоткрытого окна, поверх рябины у проходной, донёсся короткий сигнал маршрутки, отъехавшей от угла. Снаружи был обычный ветреный вторник: чьи-то невнятные голоса от остановки, шорох пыли по асфальту, басовитый гудок товарного состава, прошедшего за полем южнее института минуту назад.
Когда программа закончила считать, Марина смотрела в правый нижний угол экрана, и ничего на её лице за эти секунды не сдвинулось. В коридоре кто-то прошёл к лестнице, скрипнул половицей и зашагал дальше; в кабинете напротив зазвонил стационарный, длинными редкими гудками, никто не снял; звонок оборвался сам собой и через пару секунд набрал заново.
Марина выдвинула верхний ящик, достала пачку «Парламента» и зажигалку, прикурила, не вставая со стула, глубоко затянулась один раз и резко погасила окурок в утренней чашке, в которой стоял остаток чая, успевшего покрыться плёнкой. Над чашкой тянулся от мокрого окурка тонкий дымок. Марина смотрела на него секунду, потом — на монитор; правая рука, минуту лежавшая на мыши неподвижно, щёлкнула на «Запуск», и счётчик дёрнулся обратно к нулю. По коридору мимо двери кто-то нёс тяжёлую стопку папок; верхняя соскользнула, шаги замерли, человек подобрал её и ушёл дальше. Двумя кабинетами левее включили радио — мужской голос диктора что-то ровно говорил про новое расписание пригородных электричек.
Программа остановилась во второй раз. Марина положила обе ладони на стол, встала и шагнула к окну.
Внутренний двор института во вторник в половине пятого выглядел как всегда: бетонная дорожка вела к проходной, у дорожки серебрилась пыльная рябина, за забором поднимались пятиэтажки жилого квартала, и на ближайшей крыше крепилась тарелка спутникового телевидения, прикрученная неровно, с креном вправо, и солнце, повернувшее на запад, ложилось на её алюминиевый край ровным бликом.
И на ближайшей пятиэтажке сверху донизу — широкий рваный разлом, и в нём виден был дом изнутри: на одном этаже, в кухне, на проводе висела лампа, под лампой стоял стол с тарелкой, на тарелке лежала ложка; этажом ниже, в прихожей, на крючке висела детская куртка, синяя, с белой полосой по плечу; ещё ниже не было пола, и через провал смотрел голый пролёт лестницы, а на одной из ступенек лежал плюшевый заяц без одного уха. Через два двора дальше поднимался ровный чёрный столб дыма — толстый, неподвижный. Тарелка теперь лежала на бетоне у подъезда, наполовину засыпанная серой пылью, по краю — чёрный потёк гари.
Марина закрыла глаза, подержала и открыла.
За забором стояли целые крыши пятиэтажек, тарелка крепилась с тем же креном вправо, и солнце на её алюминиевом крае лежало ровным бликом; ничего другого на нём. Внизу, по бетонной дорожке, тянулся человек в халате с картонной папкой под мышкой. Где-то выше, в этом же корпусе, скрипнула старая оконная рама, и за ней сразу — голос телевизора, который кто-то смотрел, не убавляя громкости.
Марина вернулась к столу, села, щёлкнула на «Запуск» — и счётчик дёрнулся с нуля заново.
Минуту с лишним Марина смотрела не в монитор, а в чашку с утопленным окурком. Из коридора донёсся обрывок чужого разговора — двое, мужчина и женщина: он что-то про отпуск, который придётся переносить; они завернули за поворот, забрав голоса с собой. Стационарный напротив наконец нашёл хозяина: трубку сняли, кто-то коротко ответил, и снаружи послышались быстрые шаги, удалившиеся к лестнице.
Программа закончила считать.
В правом нижнем углу окна, тёмно-зелёным шрифтом, стояла дата: декабрь две тысячи двадцать седьмого, плюс-минус пять недель.
Марина двинула мышью и открыла рядом со своим окном служебный шаблон. В шапке стояла прошлая дата — двенадцатое июня; исправила на сегодняшнюю, проверила номер исходящего, проверила подпись, прикрепила автоматически генерируемую сводку, и сводка встала в приложение зелёной строкой. На чистом поле перед ней теперь стояли, набранные казённым шрифтом, два предложения: «Прогноз неуправляемого схода МКС идёт в рамках утверждённого графика. Завершение эксплуатации — конец две тысячи тридцатого года». Марина перечитала их сверху донизу, навела курсор на «Отправить», подержала секунду и нажала.
В правом верхнем углу окна загорелось зелёное «Отправлено». В шапке — «Завершение эксплуатации — конец две тысячи тридцатого года».
Тебе врут.
Глава 2
— Всё идёт по плану.
Скотт Хейл выдержал короткую паузу — натренированную, на полсекунды длиннее обычной, — и щёлкнул прозрачным пультом презентации. На белом экране за его спиной открылся рендер Starship V3, идущего на посадку на красной равнине под молочно-чайным марсианским небом, с раскрытыми опорами и языком пыли под кормой.
— У нас открыто окно две тысячи двадцать шестого — двадцать седьмого. Первое в истории беспилотное окно для Starship на Марс. В это окно мы выходим с тем, что собирается за этой стеклянной стеной.
Хоторн, Калифорния, штаб-квартира SpaceX. Пятница, девятнадцатое июня две тысячи двадцать шестого года, два часа дня по тихоокеанскому времени.
Над крышей штаб-квартиры на Rocket Road снижался самолёт из Сан-Франциско; высокий свист турбин уходил вниз и ложился ровным фоном. Шум LAX доносился сюда непрерывно — голову на гул никто в зале уже не поворачивал. Кондиционеры держали воздух на семидесяти двух. Снаружи, на бетонной стоянке между корпусом и оградой, термометр у служебного входа показывал девяносто три. В зале на первом этаже южного крыла стеклянная стена в полтора этажа высотой отделяла его от производственного цеха; за ней, на ярком ангарном свету, виднелась полусобранная вторая ступень Starship V3 — обшивку с двойными сварными швами утром чистили перед визитом прессы. В первом ряду сидели журналисты с камерами, диктофонами и поднятыми над головами телефонами. В дальнем углу, спиной к стене, стоял Бен Тёрнер, начальник внутренней службы безопасности; в его ухе сидел тонкий телесный наушник, провод от которого уходил под воротник рубашки.
Скотт переключил пульт. На экране возникла временная шкала в три цвета: серый — пройденное, оранжевый — текущее, зелёный — впереди. На сером отрезке — две засечки флайт-тестов Block 2. На оранжевом — Block 3 в сборке. На зелёном, ближайшем, — окно двадцать шестого — двадцать седьмого годов, надпись «Demo: up to 5 ships». На зелёном, дальнем, — окно двадцать восьмого — двадцать девятого, «Window-2: ~20 ships, payload 75 t».
— До пяти кораблей в этом окне — это потолок, к которому мы готовимся. Реалистично — будет меньше: окно определяется орбитами Земли и Марса, и если мы успеем дозаправку на орбите вовремя, мы летим в этом окне; если нет — переносим в следующее, двадцать восьмого. Каждый из вас слышал в две тысячи двадцать пятом, как Илон оценил эту вероятность словами «пятьдесят на пятьдесят». С тех пор шансы не изменились: они по-прежнему пятьдесят на пятьдесят, только теперь мы знаем, чего стоит каждый процент.
Зал на секунду шевельнулся, в блокнотах застрочили. Кэти О’Брайен, поднявшаяся к левому микрофону минуту назад, держала на лице тёплую улыбку.
— В следующем окне, двадцать восьмого — двадцать девятого, идём с двадцатью кораблями, грузоподъёмность каждого — семьдесят пять тонн. Корпуса — здесь, в Хоторне и в Старбейзе. Вторая ступень V3, которую вы видите за моей спиной, — Скотт указал ладонью на стеклянную стену, и часть журналистов повернула головы за его жестом, — в ближайшие недели уйдёт на статические испытания, и я приглашаю всех желающих посмотреть лично — у нас есть аккредитация и кофе.
Журналисты коротко засмеялись, и в общем смехе одного — мужского, рваного, из дальнего конца зала — Скотт узнал Дэвида из Reuters, смеявшегося так на каждой пресс-конференции SpaceX последние шесть лет. Щелчок пульта — на экране возник крупный план двигателя в чёрно-серебристом контрасте.
— Несколько слов о двигателе. Raptor 3 — наш самый существенный апгрейд за всю историю программы. Тяга на уровне моря — двести восемьдесят тонн-сила, удельный импульс — триста пятьдесят секунд. Все вторичные контуры и электроника убраны внутрь самой конструкции, что позволило снять тепловую защиту с боковых поверхностей. Это лучшие на сегодняшний день показатели в классе двигателей полнопоточного ступенчатого сгорания.
Он помолчал секунду, перевёл взгляд на Кэти и подвёл ладонь под микрофон.
— Вопросы.
Из первого ряда одновременно поднялись пять или шесть рук. Кэти кивнула первому от прохода — мужчине в светлой рубашке без пиджака, с микрофоном Bloomberg.
— Скотт, спасибо. По окну двадцать шестого — двадцать седьмого: вы сегодня сами назвали пятьдесят на пятьдесят. Если переносите — куда?
— На следующее, двадцать восьмого. У марсианских окон расписание простое — раз в двадцать шесть месяцев.
— То есть пять кораблей в двадцать шестом — двадцать седьмом могут вообще не лететь?
— Могут. Окно — это не дедлайн контракта, это положение планет.
Тонкий смех в первом ряду. Кэти показала следующему — седому, в серой рубашке-поло, с диктофоном Aviation Week.
— Скотт, по дозаправке на орбите: на каком этапе у вас передача криогенного топлива между двумя кораблями?
— Подготовка. Конкретных значений сегодня не назову, потому что мы не публикуем чисел, которые завтра поменяются. Конкретику получите от Илона, когда он сочтёт нужным.
Кэти посмотрела в левый край зала. На крайнем стуле второго ряда — в простом светлом жакете без логотипа на груди, с компактным цифровым диктофоном в руке и тонким коричневым блокнотом на коленях — поднимала руку женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и без украшений, кроме узких стальных часов на левой кисти. Бейдж её Кэти не сразу узнала; всмотрелась — «Wu Jinling, Caixin» — и кивнула. Дежурный сбоку от помоста подал ей микрофон по проходу.
— Мистер Хейл, спасибо за обновление по Mars.
Голос у неё был низкий, ровный, и говорила она по-английски с лёгким северо-китайским акцентом, мягко глотающим окончания.
— Один вопрос. Вы сегодня не сказали ни слова про USDV — про аппарат для контролируемого свода МКС, по контракту от июня двадцать четвёртого, на восемьсот сорок три миллиона долларов. Можете обновить статус?
В зале к этой реплике стало чуть тише, чем между предыдущими вопросами. Кто-то справа негромко прокашлялся в кулак. Скотт держал пульт и смотрел на него.
— Спасибо за вопрос. По USDV — мы идём в рамках утверждённого графика. Проектная документация закрыта, идёт сборка прототипа, в первом квартале две тысячи двадцать восьмого выходим на квалификацию. Всё идёт по плану.
— Мистер Хейл, простите. Можно уточнить?
Кэти у левой стойки приподняла ладонь, чтобы показать Скотту, что вопрос она снимает; Скотт боковым зрением её движение поймал, но смотрел в это время не на Кэти, а в зал, поверх журналистки Caixin.
— По официальному отчёту о статусе NASA от пятого июня этого года, прототип USDV должен был пройти приёмку основных систем к маю двадцать шестого. На сегодняшний день, по моим данным, приёмка не пройдена. Я хотела бы спросить — это так?
Зал на эту реплику замер на одно длинное дыхание. Бен Тёрнер у дальней стены не сдвинулся, только большой палец его руки скользнул вдоль провода наушника на полсантиметра вниз и обратно. Скотт держал ладонь над микрофоном, потом её опустил.
— У меня нет с собой текущего отчёта о статусе. Все технические подробности по приёмке мы публикуем в наших ежеквартальных отчётах, и я отсылаю вас к ближайшему, который выйдет в начале июля. Спасибо.
— Мистер Хейл…
— Спасибо за вопрос. — Та же короткая улыбка, в которой ни одна мышца выше глаз не двигалась. — Кэти, у нас, кажется, время.
Кэти подошла к своему микрофону. Улыбка её к этому моменту уже села на лицо ровно — заученная за восемь лет в пресс-службе SpaceX.
— Спасибо всем, что были с нами. Полная запись и материалы будут у вас в почте через сорок минут. Вопросы по USDV прошу адресовать пресс-службе NASA, они сегодня тоже работают. Спасибо.
К Кэти потянулись руки ещё несколько раз — Reuters, Wall Street Journal, кто-то от Aviation Week. Кэти кивнула им общим кивком, без слов, отступила от микрофона и махнула в сторону Бена Тёрнера. Бен отделился от стены, и движение его, до того ленивое, стало точным. Скотт сошёл с помоста по правой ступеньке. У выхода миновал двух сотрудников NASA Public Affairs; один из них, мужчина за пятьдесят, держал его взглядом до самого служебного коридора. Журналистка Caixin осталась сидеть на стуле. Диктофон опустила в боковой карман сумки, левой рукой положила блокнот на колено, правой раскрыла его на чистой странице. По странице сверху вниз пошла ровная мелкая запись китайскими иероглифами; на одном из них рука задержалась, перечеркнула его горизонтальной линией и продолжила дальше.
* * *
Малый конференц-зал на втором этаже северного крыла — без окон, тёмно-серый ковёр, четыре потолочные панели с тёплым светом. На длинном столе — четыре пустые бутылки воды и одна полная, и чашка с эмблемой SpaceX, в которой остыл кофе, сверху затянутый плёнкой. У стены сидел Хорхе Сото, директор программы Raptor, пятидесяти двух лет, с короткой седой бородой, в чёрной рубашке-поло с эмблемой двигателя на левой груди — листал что-то на ноутбуке.
Скотт у двери остановился, сдвинул правую манжету выше на полсантиметра — давний жест перед тяжёлым разговором — и вошёл. Сел за стол напротив Хорхе.
— Видел?
— Со второго ряда. — Сото закрыл ноутбук. — Caixin не аккредитована у нас постоянно, это первый раз.
— Кто её провёл?
— Кэти.
— А она знает?
— Кэти из Texas A&M, не из Лэнгли. Она проверяет, что у журналиста есть подпись редактора и доменная почта. Caixin — реальное издание. Подпись редактора — реальная.
Скотт ладонью провёл по подбородку, по старому шраму на скуле. Хорхе оторвался от ноутбука: знал, что это значит.
— Они спросили про приёмку основных систем по отчёту о статусе от пятого июня.
— Я слышал.
— Этот доклад не публиковался. Внутренний, уровень субконтрактора. Список рассылки на тридцать одного человека.
— Я знаю. Я перечислил его в голове, пока ты говорил «спасибо за вопрос».
— Семнадцать.
Сото опустил взгляд на чашку с плёнкой и держал на ней дольше, чем требовалось.
— Семь моих, десять твоих, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Кэти с юристами и Джессика — семь, формально в рассылке, фактически читают первую строку. Стич с прямыми — пять. Архив на хранении — два. Семнадцать наших.
Скотт смотрел на ту же чашку. Сото назвал свои первыми, и числом меньше.
— Что мы делаем?
— Ничего открытого. С завтрашнего утра я хочу видеть, кто из этих семнадцати в каких чатах и на каких устройствах открывает текущий статус. Без шумного аудита. Бен поднимет это без журналов в течение часа, у него прямой доступ к корпоративной телеметрии.
— Бен не из Лэнгли.
— Из Райт-Паттерсона. Этого хватит.
— А Caixin?
— Это последнее звено в цепи, не первое. Их журналистка получила распечатку, на которой есть номер, дата и три цифры. Она их прочитала вслух, потому что её редактор сказал: задай этот вопрос. Кто положил распечатку её редактору на стол — не наш разговор. Но кто внутри нашего списка её туда передал — наш. С этого начинаем.
Скотт кивнул, встал и направился к двери; там остановился и обернулся.
— Хорхе. Эта распечатка нигде, кроме нашей внутренней рассылки, не существует.
Сото поднял на него глаза и держал взгляд ровно.
— Знаю.
Скотт вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было пусто — пятница, без двадцати три, в северном крыле в этот час обычно никого. Шесть шагов до окна в торце, остановился. За окном — бетонная стоянка, в дальнем её конце его серая Tesla, рядом — серебристая Honda Civic с наклейкой проката на заднем стекле, стоявшая криво, передним колесом на белой полосе.
Откуда они это узнали?
