Читать книгу: «Боевые кузнечики»

Глава 1. Враг дня

Заседания в созвездии Персеи были долгие и шумные, а начинались все одинаково — с поисков врага. Совет, что правил Персеей, был на редкость упрям, всех держал в страхе и полагал это главной своей доблестью.

Под огромной люстрой, в которой из тысячи огней горела одна треть — остальные погасили в знак твёрдости, о чём извещала табличка над входом, — они и сидели: рогатые и гладкие, перепончатые и чешуйчатые, одни до того крупные, что не умещались в кресле, другие до того мелкие, что набивались в одно по трое. В дальнем конце зала несколько кресел стояли под белыми чехлами, нетронутые, и сквозняк чуть шевелил полотно. К высокой трибуне двое служителей приставили лесенку, неся её торжественно, как знамя, и по ней, постукивая каблучками, взошла председательница Пика.

Была она такая малорослая, что за высокой трибуной скрылась целиком, с макушкой, и зал видел теперь не её, а только огромную начищенную трубу, что висела у Пики на ремне через плечо и широким раструбом торчала над кафедрой. Труба была больше самой хозяйки и сияла, надраенная до жара. Пика развернула раструб на зал, набрала воздуху — слышно было до последних рядов, со свистом, — и ударила:

— Враг!

От этого крика уцелевшие огни тренькнули, а где-то в задних рядах кто-то поперхнулся обедом. Четырёхрукий толстяк в первом ряду зааплодировал всеми четырьмя ещё до того, как узнал, кто враг, — и захлопал вдвое горячее, когда на него обернулись соседи.

— Комета! — гремела труба, и от раструба расходился ветерок, шевеливший чешую в первых рядах. — Вчера она прошла краем нашего сектора и махнула хвостом! Все видели?

— Все! — отозвался зал, хотя видеть никто не мог: окна заслонили щитами ещё при позапрошлой власти.

— Это было неуважение! Кто машет хвостом в сторону Персеи — тот машет в сторону всего порядочного неба!

Секретарь — долговязый и невозмутимый, цветом и выражением похожий на затянувшийся дождь, — потянул из-под стола край длинного списка и пошёл с ним вдоль боковой стены. Список разматывался, шуршал, цеплялся за подлокотники, а мелкота из вторых рядов подхватывала провисающее и передавала над головами, и хвост его ещё колыхался у дверей, когда на дальней стене под потолком явился свежий номер — длинный, в перенос — и короткая подпись: «Комета. Хвост».

— Что положим за хвост? — спросил секретарь, не оборачиваясь.

— Полный пакет!

На слове «пакет» в середине зала зашевелилось то, что весь час казалось забытой уборщиками стопкой. Стопка вздохнула, осела и стала подниматься — слой за слоем, с глубоким скрипом, и зал ждал почтительно: торопить Слойю не смел никто. Поднявшись, главная по сводам полезла за нужной бумагой в собственные складки — и тут же в них заблудилась: вытащила не ту, выронила, и та спланировала в первый ряд, где её заботливо вернули снизу по рукам. Бумаги у Слойи не кончались, и злые языки в передних рядах уверяли, будто она ими прирастает.

— Вот. Пакет ограничений номер двести сорок одна тысяча триста семь, — прочла она наконец голосом сытым и довольным. — Пункт первый — запретить комете приближаться ближе, чем установлено пунктом четвёртым пакета двести девять тысяч пятьдесят первого. Пункт второй — тот пункт отменить как устаревший. Пункт третий — новое расстояние смотри в пакете следующем, который готовится.

Где-то наверху маленький чешуйчатый потянул соседа за плавник:

— Так на сколько же ей теперь нельзя?

— А этого никто не знает, — ответил сосед, подумав. — В том и сила. Пусть сама гадает.

Сзади поднялся старичок в роговых очках на морщинистом лице и покашлял в кулачок.

— Я только спросить. Облако мы ограничили за непрозрачность. Спутники соседские — заодно, чтобы дважды не собираться. Теперь вот комета. Не выйдет ли, что скоро вокруг нас вовсе ничего неограниченного не останется?

— Выйдет! — с гордостью объявила Пика в трубу. — К тому и идём!

Старичка усадил сосед — бережно, как сажают обратно выпавшего из гнезда, — и пакет приняли единогласно. Голосовали конечностями, у кого сколько было, а где и головы не находилось — там на глаз, и на глаз неизменно выходило единогласно.

После врага по распорядку шло вручение ростка, и зал заранее заулыбался кто чем умел. Секретарь удалился и вернулся с горшком на вытянутых руках — в горшке сидел росток местной травы, жилистый, бывалый, с листьями, потёртыми на сгибах. Обычай был старинный: новой главе по будущему вручается росток, чтобы будущее зеленело у неё на глазах. Росток был один и тот же. Глав по будущему он повидал сорок две.

Сорок третью звали Лисса, и она уже шла — точнее, успела пройти трижды, пока её представляли: пересекла трибуну в оба конца, поправила на стене карту сектора, висевшую вверх ногами, добившись, чтобы та висела вверх ногами ровно, и приняла горшок на полном ходу, не глядя. Его качнуло. Росток молча, привычно, всеми листьями вцепился в край.

— Скажу коротко! — объявила Лисса, и зал устроился поудобнее, потому что коротко тут не выходило ни у кого. — Сыр! Вы спросите — почему сыр? А я отвечу: почему нет! Это позор — есть чужой сыр! Это слабость — есть чужой сыр! У нас будет свой — большой, твёрдый, неприступный, как наша воля! Вот такой!

Она раскинула все конечности разом, и сыр вышел такой величины, что в первом ряду пригнулись. Из чего его предполагалось делать, не спросил никто, включая саму Лиссу: доиться в секторе было давно некому. Старичок в роговых очках приподнялся снова — в буфете, хотел он сказать, четвёртый месяц одна вода, и та по записи, — но труба накрыла зал новой медью:

— А к слову о победах! За весь минувший месяц к нашим причалам не пристал ни один чужой корабль! Ни один!

Тишина после этих слов вышла торжественная, и слышно было, как в задних рядах дожёвывают обед.

— Они нас боятся!

Что причалы пустуют оттого, что Персея сама никого не впускает, а кого пустит — по три раза разворачивает на подходе, в зале не помнил никто: помнить такое было непатриотично. Зал поднялся в полный рост и захлопал, заскрипел, затопал так, что с люстры сошла пыль прежних времён и встала в скупом её свете золотым столбом. Росток в горшке у Лиссы сложил листья и переждал.

На радостях приняли ещё пакет — против наступающей зимы, обещавшей быть холоднее обычного и тем играющей врагу на руку. Секретарь писал, высунув от усердия кончик длинного серого языка, и номера пакетов уже не помещались в строку и шли с переносом.

Свет сел вполнакала сам, по расписанию, и в полутьме зал понравился себе окончательно: чехлов не разглядеть, список врагов вдоль стены светится ярко и убедительно, труба сияет. В эту красоту Пика и прокричала итог, который секретарь занёс в протокол слово в слово:

— Нам завидует вся галактика!

Заседание объявили историческим и закрыли, назначив на завтра следующее — тоже историческое, о чём записали заранее, чтобы дважды не собираться.

Расходились в потёмках, на ощупь, держась за чужие хвосты, плавники и подолы — чей за чей, в темноте было не разобрать, и у дверей четырёхрукий толстяк долго и сердечно прощался с вешалкой, приняв её за старого знакомого. Секретарь, оставшись один, смотал список со стены в рулон от трибуны до дверей, потом унёс горшок к себе в каморку, полил остатком воды из кружки и поставил на подоконник. За стеклом, сколько хватало глаз, лежал причал — широкий, гулкий, тёмный, с единственным фонарём на дальнем конце, и под ним не стояло ни одного корабля.

Росток постоял, подумал — и расправил листья обратно. Сорок третья пока не казалась ему хуже прочих, а вода, хоть и по записи, была сегодня вкусная.

Глава 2. Мешок

До Луны долетели без приключений. Этот кусок дороги Маришка знала наизусть и довела подруг до места, ни разу не сверившись с табло. Шаттл от Земли летел недолго, и не успела Поля разглядеть в иллюминаторе, как голубой бок родной планеты сменился серым лунным шаром, а уже мягко толкнуло, причальный рукав присосался к борту, и они ступили в лунный порт — первую свою пересадку на долгом пути к Персее.

Лунный порт встретил их так, как встречает всех: гулом, тёплым светом под высоким сводом и нескончаемым движением. Здесь, на перекрёстке доброй половины обитаемых миров, сходились дороги отовсюду, и кого тут только не было. По широким прозрачным дорожкам, что сами несли идущих, текла густая чужая толпа: кто на ногах, кто на чём-то вместо ног, кто катился гладким шаром, кто плыл над полом, не касаясь его вовсе. Под сводом плыли и перестраивались указатели, складываясь для каждого в его буквы, и для бабушек послушно сложились в русские. Пахло не по-земному: ни травой, ни хлебом, ни пылью, а чистым, бесцветным, чуть металлическим воздухом долгих перелётов, который прошёл через тысячу очистителей и забыл, откуда он родом.

— Народу-то, народу, — Поля оглядывалась с откровенным любопытством: за долгую ветеринарскую жизнь она повидала всякое тело, а такого, как тут, не видывала. — И всякий по-своему устроен. Вон тот без костей совсем, что ли? Течёт, как кисель, а торопится.

— Пускай течёт, лишь бы не на нас, — отозвалась Маришка спокойно, по-хозяйски: тут, среди расписаний и причалов, она была дома и вела подруг уверенно. Говоря, она по давней привычке загибала пальцы, будто пересчитывала про себя пересадки и перегоны. — Долго нам стоять не придётся, девочки. Я ещё с Земли всё рассчитала: пересядем на другой корабль — и к Персее. Сейчас гляну, с какого причала он уходит.

Она подвела их к высокому столбу, по которому бежали строки расписания, и привычно отыскала свою — ту, где значилась их пересадка, их корабль, уходивший в обход, кружным путём, в закрытый сектор. Отыскала. И остановилась.

Бабушки увидели, как у неё переменилось лицо. Маришка перечитала строку ещё раз, нагнулась ближе, отступила, будто строка от этого могла стать другой, — и не стала.

— Не пойму, — проговорила она тихо. — Закрыто тут.

— Как закрыто? — Поля придвинулась. — Ты ж говорила, всё посчитано.

— Посчитано. Вчера ещё дорога была, голову бы дала. — Маришка показала на строку, и рядом с названием их пересадки мутно серело короткое чужое слово, которого вчера там быть не могло. — А сегодня вот. Закрыли. Новый запрет ввели, ночью, видать.

Она пошла к справочной стойке — не потому, что не верила глазам, а потому, что привыкла доходить до сути, — и бабушки двинулись следом. У стойки сидело мягкое бесшумное существо, всё лицо которого было одним большим внимательным глазом, и на груди у него тихо бормотал переводчик. Маришка спросила коротко, а существо ответило длинно, скучно и безнадёжно, как отвечают всюду, где правила пишут не для людей.

— В сторону закрытого сектора проезд приостановлен, — проговорил переводчик без всякого выражения. — Со вчерашней ночи введён новый запрет. Дорога, что вела туда краем, в обход, для прохода закрыта. Прежнее разрешение отменено новым, а новое ещё не выпущено.

— Это как же — старое отменили, а нового нет? — не выдержала Поля. — По чему ж тогда лететь?

— Ни по чему, — спокойно подтвердило существо. — В том и смысл. Пока запрет в силе, в ту сторону хода нет. А надолго ли — никто не знает. Может, завтра снимут. Может, через год.

Бабушки переглянулись, и стало им не по себе от этой короткой серой пометки. Вот тебе и «пересядем да полетим». Стояли они посреди гудящего порта, по которому во все концы уходили корабли — во все, кроме одного, того самого нужного, — и весь обдуманный, выверенный путь Маришки разом упёрся в одно чужое слово, через которое не пройти. Аня молчала, глядя, как над одним из выходов складывается и уплывает название чужой звезды, не той, совсем не той, и тот камень, что лежал у неё на сердце с самой Земли, стал ещё тяжелее.

— Значит, сидим, — горько сказала Поля. — Пока им там наверху не вздумается передумать.

Одна Маришка всё не садилась, не умея сдаться сразу. Она прищурилась, обводя глазами зал и привычно постукивая пальцами по краю стойки, — прикидывала то, чего другие не видели: какие дороги остались открыты, нельзя ли обойти стороной ещё дальше, — и упёрлась в то же самое: к закрытой стороне прямого хода не стало ниоткуда. Существо-глаз, видно, обдумало её молчание и бесшумно подплыло следом.

— Пассажиром вам туда теперь и впрямь не попасть, — проговорил переводчик. — Но если уж так нужно — ступайте к Ткачу. Он наверху сидит, дороги знает, все, что есть в этом небе, через его руки прошли. Если кто и подскажет, как пробраться, — то он. Выше, по большой спирали.

К Ткачу вела широкая спираль под самый свод, и чем выше бабушки поднимались, тем тише делалось вокруг, реже попадались встречные и чище становился воздух — к нему примешивался слабый колкий запах, какой держится после грозы. Стена вдоль спирали жила. По ней от пола до потолка тянулись светящиеся голубые жилы — тонкие там, где летают редко, и широкие, свитые в несколько прядей, там, где ходят часто. Они сбегались в пучки, расходились веером, и по ним ползли чужие надписи, в которых нет-нет да и мелькало знакомое — Сириус, Большой Пёс, имена звёзд, к которым люди успели протоптать тропу. Маришка шла и читала эту стену, как читают на вокзале большое табло, не умея пройти мимо живой карты дорог. У самого верха, где спираль упёрлась в распахнутую дверь, она остановилась: там, куда дотянулся её взгляд, жил не было вовсе. Звёзды висели порознь, тёмные, не связанные ни единой ниткой, и между ними чернела пустота.

— Вон она, наша сторона, — сказала Маришка тихо. — Куда теперь ни одна дорога не ведёт.

За дверью было тесно от света. Посреди круглой комнаты, в коконе из тех же голубых жил, сидело существо о шести руках и занято было всеми разом: две тянули и подвязывали свежую светящуюся прядь, третья продирала частым гребнем спутавшийся пучок, две перекладывали слоистые, как пирог, прозрачные таблицы, а шестая держала готовую светящуюся ленту на весу и глядела на просвет. Дорога рождалась прямо на глазах — он свивал, натягивал, проводил гребнем, прядь занималась тихим светом, и где-то в небе, поняла Аня, в эту минуту открывался путь там, где его только что не было.

— С чем пришли? — Ткач поднял на гостей несколько глаз разом, не отрываясь от работы.

— В сторону закрытого сектора нам надо, — сказала Аня. — К сыну. А сегодня и последнюю дорогу туда закрыли.

Руки у Ткача остановились — все шесть разом. Недовязанная прядь мягко осела на край кокона и потускнела. Он повернулся к бабушкам всем телом, опустил одну руку в самую глубину кокона, под все слои, и достал оттуда старую ленту — выгоревшую почти добела, смотанную в тугое колечко. Подержал на ладони, и в комнате стало слышно, как тихо гудят живые дороги.

— Знаю, — сказал он, и прежнего спокойствия в нём поубавилось. — Закрыли. Который раз уж закрывают эту мою дорогу. Я её сам когда-то проложил, широкая выходила, ходкая. А теперь то откроют её, то закроют, по своим там запретам, и всякий раз она у меня гаснет, как огонёк на ветру. Держу вот, поглядываю — не зажжётся ли снова.

— А сейчас — никак? — тихо спросила Валя.

— По дороге — никак. Погасла, нет её. — Ткач убрал колечко обратно, под самый низ, бережно. — Да и дорога — она для тех, кто летит честь по чести, по расписанию, с разрешением. А вам разрешения всё равно не дадут, закрытая сторона. Стало быть, и думать о нём нечего. Вам надо иначе — не пассажиром.

— А как? — спросила Маришка, хоть уже и чуяла, к чему он клонит.

— При грузе. — Ткач снова взялся за работу, и руки задвигались медленнее. — Пассажира с земным паспортом в ту сторону ни один корабль не возьмёт, побоится. А груз — дело другое. Его и при запретах возят, он везде нужен, и при всяком товаре едет провожатый — за ним нужен присмотр, так заведено во всей Галактике. Будет у вас при себе что везти — будет и место при нём, и никакой запрет вам не помеха. Грузовые корабли в ту сторону нет-нет да и проберутся, краем, мимо самой Персеи. Спуститесь на грузовые причалы, поищите попутный.

— Так у нас и груза нет, — развела руками Поля. — С пустыми руками летим.

— А вы заведите. — Шесть рук на миг сложились одна поверх другой, и это вышло почти как улыбка. — Возьмите, что отвезти в ту сторону, — вот вам и груз, вот вы и провожатые. И всё по правилам.

Уже у двери Ткач окликнул их. Помедлил, будто решаясь, потом запустил руку в самую сердцевину кокона, где жилы светились гуще всего, и вынул моток — небольшой, тёплый, с дышащим внутри слабым огоньком. Видно было, что отдаёт он его через силу.

— Возьмите. Лента пустая, дороги в ней пока нет. Такую мастер растит годами, прежде чем повести по ней путь, и с рук её не отдают. Я свою последнюю отдаю. — Он протянул моток Ане, но руку разжал не сразу. — Где пройдёте — там она и впишется, как на чистом листе. Берегите. Дойдёте — поймёте, на что.

Грузовые причалы лежали в самом низу порта, и всё там было проще и грубее — ни плывущих указателей, ни мягкого света, только широкие тёмные ворота, тяжёлые тупоносые корабли в наростах чужих контейнеров да крепкий запах разогретого металла и того, что свозят сюда со всех концов Вселенной. Грузчики катили платформы, перекликались на ходу, где-то лязгало, шипело, тяжело ухало, и на четырёх старух в этой деловой толчее никто и не глянул.

— Ну, девочки, пойдём проситься, — Поля оглядела ряд кораблей. — Не съедят же.

Пошли проситься — и тут началась полоса, которую Аня потом вспоминала с горькой усмешкой. Капитаны на грузовых были один чуднее другого, и отказывали все, только всякий на свой лад.

Первый занял собою половину рубки — студенистая полупрозрачная туша, и внутри неё медленно плавали тёмные сгустки, как сливы в киселе. Говорил он через долгие паузы, и пока бабушки растолковали, чего хотят, прошло порядочно времени.

— В ту сторону не хожу, — выговорил он наконец, и сгустки внутри лениво колыхнулись. — И никто не ходит, запрет. А пассажиров не беру вовсе. От пассажиров одно беспокойство.

И отвернулся медленно, всей тушей.

Второй был наоборот — мелкий, быстрый, и рук у него было не сосчитать, и все они разом делали тысячу дел: крутили, щёлкали, листали. Он и выслушал бабушек на бегу, не остановившись ни на миг.

— Некогда, некогда, — затараторил он, перебирая руками по пульту. — Гружусь, отхожу, опаздываю. В ту сторону? Нет, не туда, и не просите. Ступайте, ступайте, под руку не лезьте.

И замахал на них доброй половиной рук, другой половиной не переставая щёлкать и крутить.

— Хоть этот поговорил, — вздохнула Поля, отойдя. — А проку столько же.

Третий капитан бабушек напугал не на шутку. Он сидел в полутёмной рубке неподвижно, и поначалу его было не разглядеть, — а потом из темноты разом открылось множество глаз, по всему телу, больших и малых, и все уставились на гостей. Говорить он не стал. Только смотрел, всеми глазами сразу, так пристально и холодно, что Поля попятилась, а Маришка тихо сказала: «Идёмте, девочки, не наш человек», — и они вышли, не солоно хлебавши.

Четвёртый из капитанов сперва обнадёжил. Кругленький, плосконький, весь в мелкой блестящей чешуе, он сидел среди своих ящиков важно, как сидит за прилавком хозяин лавки, и мерно поводил жабрами, прикидывая что-то про себя. Про груз он сразу понял, насторожился, спросил деловито, где же он, тот груз. А не увидев груза, поскучнел и отвернулся к ящикам.

— Без груза и говорить не о чем, — бросил через плечо. — Балласт мне ваш ни к чему. Будет что везти — приходите.

Тут, обойдя весь ряд, бабушки и встали. Капитанов больше не было — все корабли обошли, у всех получили отказ, и совет Ткача, такой простой на словах — заведите груз, — на деле упёрся в стену: груза не было и взять его было неоткуда. Поля опустилась на какой-то ящик и махнула рукой. Маришка ещё раз обвела глазами причал, будто надеялась найти проглядённый корабль, — и не нашла. Валя стояла молча. А Аня отошла к самому краю причала, к тёмному провалу ворот, за которым висела звёздная пустота, и встала к подругам спиной, потому что лицо у неё было такое, какое матери прячут. Дальше дороги не было. Совсем.

— Не доехали, выходит, — сказала Поля устало, ни к кому.

И в эту минуту сбоку, через весь причал, к ним заторопилось существо — немолодое, закутанное в мягкое до самых глаз, двигавшееся неуклюже, вперевалку, и оттого спотыкавшееся. Бабушки не сразу поняли, что спешит оно к ним.

— Это вы? — выговорило оно, отдуваясь. — Вы те, что в закрытую сторону собрались? Внизу говорят, четыре земные старухи туда летят. Вы?