Читать книгу: «Пробуждение»

Книга, которая находится перед Вами, состоит из рассказов, написанных в течение восьми лет жизни автора. В них затронуты разные темы – от вечных вопросов бытия до современных нам острых исторических событий. Но несмотря на серьезную разницу, многое объединяет произведения в целое. Это родственные друг другу герои, общая география событий, но главное – единый смысловой корень. Все рассказанные в текстах истории – словно лепестки, растут из общего центра, жизненной дилеммы, описать которую должен для себя сам читатель.

Очерки, перемежающие крупные рассказы, задают сборнику дополнительное измерение. Они скажут что-то сущностное об авторе и окружающем его реальности.

Любая книга – это своеобразное путешествие. Хочется сказать читателю, что вознамерился в путь – до встречи. Уверен, дорога пролетит незаметно.

Майский день

1

Лешка, худенький мальчуган лет шести, проснулся рано. Озорной солнечный луч прорвался сквозь занавески, упал ему прямо на глаза и прогнал сон. Лешка некоторое время ворочался, желая скрыться от назойливого света, но тот всё жег ему какую-нибудь часть тела – лицо, ногу, руку или грудь. Наконец мальчик сдался и оставил попытки вернуть сон. Было еще раннее утро, но он услышал, как по квартире уже ходят родители. Они негромко обсуждали что-то друг с другом. Квартира была полна звуков: на кухне скворчало масло, шумела в ванне вода, верещал что-то радиоприемник.

«Странно», – подумал Лешка. Он начал прислушиваться, пытаясь разобрать, о чем говорят папа с мамой, но уловил лишь отдельные фразы.

– На парад?.. Надо пораньше выезжать… Еще спит… Уже будить?.. Электричка…

Мальчик понял, что родители наверняка задумали ехать куда-то, но вот куда? В такой день? Впереди был праздник, 9 мая, День Победы. Они обычно проводили его дома, накрывали стол, обедали. Утром по телевизору показывали парад, а затем весь день шли фильмы про войну. Ужинали они по традиции у бабушки, там же смотрели красивый московский салют. Что же в этот раз? На природу?

Так он лежал в сомнениях, периодически меняя позу, чтобы увернуться от жгучих лучей. Увлекшись мыслями, он не заметил, как дверь в детскую тихонько приоткрылась, и сквозь щель заглянула его мать.

Увидев, что сын не спит, она распахнула дверь и встала в пороге, уставив руки в бока. Улыбалась.

– Вот он какой! А мы ходим по квартире на цыпочках, разбудить боимся!

– Да я только проснулся, честно-честно!

– Ну да. Давай тогда вставай, умывайся и садись завтракать, а потом мы тебе расскажем, что у нас впереди за день.

Мальчик выбрался из постели и прошел в ванну. Пока чистил зубы, всё гадал, что же за сюрприз приготовили родители… «Точно, наверное, на природу поедем, в лес», – думал он.

Закончив с туалетом, Лешка принялся за сытный завтрак. Когда трапеза подходила к концу, на кухню вошел отец. Он посмотрел на часы, пробормотал что-то и подсел рядом с сыном.

– Доел? Молодец! Смотри, сынок, сегодня у нас будет большое путешествие. Ты уже стал совсем взрослый и самостоятельный, – отец подмигнул, – и мы решили, что пора тебе увидеть настоящий День Победы. Мы поедем в город, на парад, а потом поднимемся на Мамаев курган, помнишь, я тебе про него рассказывал?

Лешка прямо рот разинул.

– На Мамаев курган! – он не мог поверить своим ушам, – на самую вершину?

– Да, прямо к Родине-матери. Но смотри, народу будет много – от нас ни на шаг. Никаких пряток и догонялок. Будешь баловаться, тут же развернемся и поедем домой. Договорились?

– Конечно, пап! – мальчик весь прямо сиял от восторга. Он и думать не смел о таком счастье. Сколько раз он представлял в мечтах, как поднимается на легендарный курган, как видит громадную, но в то же время изящную статую, как оглядывается на город – и тот весь как на ладони, а он сам так высоко, что замирает дыхание…

Отец одобрительно кивнул и обнял мальчика за плечи.

– Ну, тогда в дорогу – ты готов? Электричка через тридцать минут. Через двадцать уже выходим.

И вот последние сборы завершены – вода, сумка с бутербродами, головные уборы – и они вышли в теплое майское утро.

2

Электричка была полна народу. Люди жались на сидениях, стояли в проходе и тамбуре, держались, кто за что мог. Странно, но никто не возмущался, не ворчал, не ругался. Напротив, среди людей будто разлилась доброта, зажигавшая на лицах улыбки, шелестевшая вокруг шутками и пересудами. В вагоне открыли почти все окна, и сквозь них врывался стремительный весенний ветер, он трепал людям волосы, вырывал из рук праздничные листовки, которые под общий смех порхали по вагону. За окнами проносились зеленые раскидистые вязы, гаражи, старенькие деревянные дома. Где-то вдалеке мелькала яркая волжская синева. Лешка засмотрелся на реку и видневшийся за ней дикий курчавый лес.

Но скоро деревьев стало меньше, и Волга тоже совсем скрылась. Вместо них появились высокие величественные здания, широкие проспекты, полные машин, пешеходов, трамваев – их поезд въезжал в центр города.

Держа друг друга за руки, семья начала протискиваться к выходу. Скоро уже подъехали к нужной станции, электричка затормозила, качнулась и встала. С характерным звуком открылись двери. Народ высыпал на залитый солнцем перрон и сплошным потоком устремился к переходу, ведущему в город. Родители с сыном тоже вышли из вагона, вместе с толпой миновали прохладный подземный тоннель и оказались на большой площади. Мальчик, широко распахнув глаза, восхищенно смотрел вокруг себя. Позади возвышалось грандиозное здание вокзала, похожее на древний замок из какого-нибудь фильма. «Замок» венчали башня и пронзавший голубое небо шпиль со звездой. На фасаде были расположены громадные часы, показывавшие половину десятого.

Пока Лешка жадно поедал глазами невиданное окружение, родители негромко совещались. Наконец решение было принято – мать взяла сына за руку, и они быстрым шагом направились туда, куда устремлялся поток людей – вниз, в сторону большого проспекта. Грандиозный вокзал остался позади, и мальчик то и дело оглядывался на него, всё не веря, что видел его наяву, вот так близко, прямо перед собой.

Улица вывела их к еще более широкой площади – всю ее устилал черный асфальт, с одной стороны возвышались большие торжественные здания, с другой раскинулся зеленеющий парк. Народу было очень много. Чем ближе они подходили, тем теснее стояли люди, и скоро было уже совсем не пройти. Отец, шедший впереди и служивший их тройке буксиром, отвел их чуть назад, и семья встала на ступени небольшого магазинчика – те, конечно, уже были усыпаны людьми, но место нашлось.

Со ступеней магазина немного открывалась площадь. Но маленький Лешка по-прежнему видел перед собой лишь бесконечные ряды людей – ему не хватало роста, чтобы его взгляд добрался туда, где происходило что-то очень важное. Вдруг воздух порвали усиленные мегафоном обрывистые слова, а в ответ им раздалось раскатистое троекратное «Ура!». Отец сразу заторопился, засуетился.

– Началось! Чёрт, не видно почти ничего. Лешка, давай, садись мне на плечи!

Отец скинул рюкзак, присел, и сын быстро вскочил ему на шею – это был знакомый и любимый им трюк.

И вот толпа осталась где-то внизу, и Лешка мигом будто вырос в три раза, прямо как Алиса из сказки. Отсюда он увидел гораздо больше – перед ним открылась площадь, на ней были выстроены парадные «коробки» солдат. Зоркие мальчишеские глаза различали вытянутых по струнке бойцов, строгую форму, блестящее на солнце оружие. Вдоль шеренг медленно ехала окрашенная в темно-зеленый цвет машина, в которой, приставив к фуражке руку, стоял немного полноватый офицер – видно, какой-то генерал, принимавший парад. Периодически машина останавливалась, генерал приветствовал солдат, и те отвечали громогласным «Ура!», которое раскатывалось по округе и уносилось в небо.

Лешка смотрел, не отрываясь. Он видел, конечно, парады и раньше, но лишь по телевизору – там они казались странным каким-то действом, скучно было их смотреть. Тут же, где его глаза напрямую, без посредника-телеэкрана, наблюдали происходящее, его захватили масштаб и сила парада. Особо его поразило периодически сотрясавшее площадь «Ура!» – оно будто проникало в самое нутро, приподнимало мальчишку и увлекало за собой куда-то. Хотелось тоже кричать «ура», пару раз он робко, вполголоса, сделал это, скосив глаза вниз, на отца. Отец, конечно же, услышал, но виду не подал и лишь заулыбался. Однако, когда очередная коробка солдат сотрясла площадь своим рокотом, отец сам громким басом закричал «Ура!» и еще выше приподнял Лешку. Сын не ожидал такого, разинул рот от удивления (что, и под ним теперь начался парад?). Но, сообразив, в чем дело, он с радостью присоединился к отцу. Вдвоем они кричали «ура», а вскоре подключилась и мама. Кто-то из стоявших вокруг оглядывался, удивленно и даже немного возмущенно смотрел. Ну а кто-то следовал заразительному примеру.

Наконец коробки пошли. С хрустом шеренги солдат двигались вдоль зрителей, немного сотрясаясь при каждом ударе тяжелых ботинок об асфальт. Отдельные бойцы терялись в движении – коробка представляла собой единое целое, казалась строгой, но живой объемной фигурой, с сотней голов, рук и ног. Лешка восхищенно смотрел. Планы становиться путешественником и бороздить моря были отброшены – он уже решил стать военным, чтобы вот так же четко и бодро шагать перед пораженными гражданскими. А когда все солдаты прошли мимо них, и на площадь въехала военная техника – его решение стало окончательным и бесповоротным. Похожие на фантастических жуков, по площади не спеша проползали колонны танков, бронетранспортеров и пушек. В завершении под прокатившийся по толпе изумленный шепот на площадь въехали приземистые тягачи, тащившие на спине ракеты, напомнившие мальчику гигантские авторучки.

3

Парад кончился, но день только начинался. Солнце поднималось в зенит и уже не заботливо грело, как утром, а нещадно палило. На улицах становилось жарко. Люди, привлеченные на площадь парадом, стали понемногу расходиться в разные стороны. Одни двигались дальше вниз, на волжскую набережную. Другие шли в парк в поисках спасительной тени.

– А теперь на курган, пап? – Лешка еще не отошел от впечатлений парада, но уже загорелся следующей, еще более манящей целью.

– Да, но пойдем пешком. Тоже в своеобразном строю, – отец улыбнулся, подмигнул жене.

– В строю? Каком строю, пап? – сын не понимал и чувствовал, что от него что-то скрывают, опять готовят какой-то сюрприз.

– Помнишь, мы тебе рассказывали про «Бессмертный полк»? – включилась мама. – Он скоро начнется и пройдет как раз до Мамаева кургана. Вот с ним мы и пойдем.

– И тоже будем маршировать, как солдаты?

– Ну, если хочешь, можешь маршировать.

Лешка решил, что обязательно пойдет маршем, как те бравые солдаты на площади, и тут же приступил к тренировке – получалось не очень, ноги путались, но он упрямо с этим боролся. Родители периодически поправляли юному вояке направление марша, а сами шли чуть сзади, посмеиваясь над потешным сыном.

Всё вокруг превратилось в сплошной праздник. То тут, то там были организованы небольшие сцены, на них звучала музыка, проходили представления, или просто танцевали под старые вальсы люди. Широкий проспект, ведущий к месту начала шествия, был открыт для пешеходов. Люди медленно шли по нему. В руках многие держали красные флаги и штандарты с фотографиями. Будто в самом воздухе было разлито торжественное светлое настроение.

Наконец они были на месте.

4

Это тоже была площадь, но другая. Ее почти полностью заполняла немного взбудораженная, хаотичная народная масса. Метавшиеся из стороны в сторону волонтеры пытались ее как-то упорядочить, построить, организовать. И дело пошло – через полчаса на площади вытянулась, словно огромная змея, широкая и длинная колонна. Лешка и родители оказались где-то посередине, со всех сторон их окружили ряды людей. И словно вторым этажом над всеми возвышались бесчисленные штандарты с черно-белыми и иногда цветными фотоснимками. На них были лица фронтовиков – предков пришедших на праздник горожан.

Всё время, пока формировалась колонна, откуда-то спереди доносилась военная музыка – вдруг она смолкла, и вместо нее громко прозвучало объявление – шествие начиналось. Будто какой-то разряд пробежал от головы колонны к ее хвосту – люди, до того переминавшиеся с ноги на ногу и в ожидании болтавшие друг с другом, все разом подобрались, приготовились… И наконец ряды двинулись.

Лешка никогда не видел такого скопления народа и даже немного испугался толпы. Поначалу он просто шел, держа мать за руку и стараясь не отставать. Мальчик глазел во все стороны, но почти ничего не разбирал – вокруг были лишь бесконечные ряды идущих. Наконец отец снова поднял его на плечи – и тут он, как и во время парада, смог увидеть нечто для него удивительное.

По широкому проспекту медленно, но неумолимо текла настоящая человеческая река. Не видно было толком, где она брала начало и где кончалась – столько было людей. Бесчисленные лица: мужчины, женщины, подростки, дети, старики – все они сливались в едином могучем потоке. Над размеренно шагавшим шествием так же неспешно тянулись тысячи и тысячи фотопортретов. Со снимков глядели в мир очень разные люди. Юные и пожилые, мужчины и женщины, в скромных гимнастерках и в парадной форме, с одиноким, гордым орденом на груди и сплошь усеянные наградами. Смотрели тихо и устало, прямо и смело. Очень разными были они, эти люди со снимков. И в то же время чем-то неуловимо похожи.

То тут, то там периодически вспыхивали, как случайные всполохи, песни. Иногда песню подхватывали, она разгоралась, заражала собой всё новые и новые ряды, и вот уже сотни людей нестройным и шумным хором пели «Катюшу», «На поле танки грохотали», «Смуглянку». Песня крепла, мужала и уносилась в небо, будто желая, чтоб ее услышали те, кому был посвящен этот марш.

Лешка почти не знал слов, но тоже старался подпевать – повторял за всеми или угадывал что-нибудь в рифму. Пели и его родители, и все вокруг – остаться в стороне было невозможно. Это происходило как бы помимо воли человека, просто что-то изнутри выступало наружу, заслышав ожившую в тысяче голосов фронтовую песню и спеша с ней слиться.

Трудно описать это состояние. Лешка никогда такого не испытывал, а поглядывая изредка на родителей, понял, что и они поражены происходящим. Он чувствовал себя растворенным во всей этой людской массе, в этом шествии, в звучных могучих песнях. Он словно перестал быть отдельным, обособленным от мира мальчиком Лешей, но при этом не потерял себя, не ощутил угнетения или какого-то страха. Ему случалось уже теряться в больших толпах – тогда он метался в панике, судорожно искал знакомое лицо или место – но то, что происходило теперь, было совсем иным. Он, напротив, чувствовал себя ужасно большим и сильным, в каком-то смысле он ощущал себя всей этой людской рекой, но в то же время – лишь малой частью ее. Тогда впервые в жизни Лешка испытал по-настоящему, что значит «вместе».

5

Время текло незаметно. Странно, но ни жара, ни жажда не волновали их. С азартом они шагали вперед, подхватывали всё новые и новые рождавшиеся где-то в недрах толпы песни. Вот уже подошли к Мамаеву кургану. Отец первым увидел выросшую впереди фигуру «Родины-матери» и, перекрикивая царивший вокруг шум, указал на нее сыну:

– Лешка, смотри, вот она!

Мальчик повернул голову туда, куда устремилась отцовская рука, и разинул рот в изумлении. Он, конечно, уже знал знаменитую статую по фотографиям, но увидеть ее вживую было совсем иначе. Словно мифическая богиня, она возвышалась где-то далеко впереди, и казалось даже, что она парит в воздухе над поросшими зеленью склонами кургана.

Первые ряды шествия уже медленно поднимались по ступеням монумента. Вскоре начали восходить и родители с сыном. Манящая статуя теперь исчезла из виду – ее заслонил собой могучий солдат-исполин, словно выросший из скалы. «Стоять насмерть!» – гласила размашистая надпись на монолите. Лешка засмотрелся на солдата, похожего на античного героя из книг, Геракла или Ахилла. Вдруг отец тронул его за плечо:

– Оглянись назад!

Мальчик повернул голову. Позади распластались склоны кургана, город и Волга. Живая людская река текла по широкому проспекту, поднималась на монумент. Река догоняла их, уходила вперед и рассеивалась лишь на площади перед вершиной. Трудно было даже представить столько людей, а увидеть наяву – просто перехватывало дыхание. Молодая семья остановилась у могучего солдата-колосса и завороженно наблюдала, как серого исполина словно омывают всё новые людские потоки. Казалось, на это можно смотреть вечно. Но нужно было двигаться дальше.

6

Впереди была вершина Мамаева кургана, «Родина-мать». Здесь, на площади перед последним подъемом, народу было поменьше. Люди собирались в небольшие группы, отходили в сторону, присаживались, иногда негромко затягивали песни. Такие компании были словно небольшие огни, у которых хотелось задержаться, погреться душой и привнести в общее пламя свою скромную искру. Но для этого еще не наступило время – они должны были подняться на вершину кургана.

Лешка уже не сидел у отца на плечах. Он шел сам. Голова его была постоянно запрокинута вверх, взгляд устремлен в небо, туда, где возвышалась, словно над всем миром, «Родина-мать». Ее исполинская, но в то же время легкая, изящная фигура вся устремилась вперед, позади развевалось одеяние, и рука, сжимающая меч, была вскинута ввысь. Лицо Родины призывало на бой.

Они подымались по последнему пологому склону, поросшему свежей зеленой травой, ровному, как грани пирамиды. Вдоль дорожки из земли выступали плиты – могилы героев битвы. Лешка то смотрел на них, то опять устремлял взгляд вверх, туда, где над ними раскинула руки «Родина-мать». Отец читал надписи на плитах: офицеры, рядовые, медсёстры, рабочие ополченцы – возле некоторых могил они останавливались, и отец рассказывал что-то. В голове у мальчика вспыхивали яркие образы.

Вот суровый подросток лет тринадцати, не больше. Медленно и грозно ползут среди руин серые танки с крестами, а мальчишка долго и напряженно крадется к ним, припадая к земле, тщательно прячась. Наконец юный воин у цели. Он тщательно приготовил гранату, сдернул чеку. Вдруг подлая свинцовая очередь прошивает его… Из последних сил мальчишка поднимает себя из укрытия и бросает гранату под танк. Он не думает о смерти, о героизме, просто нужно сейчас одно – подорвать головную машину, иначе наших сомнут… Взрыв. Темнота. И выигранный час для его батальона.

Вот юная тоненькая медсестра. Ночью она выволакивает израненных, изорванных пулями и осколками, еле живых бойцов из окопов, тянет их с неимоверным трудом, одного за другим, плачет, скрипит зубами и стонет, но тянет. Хрупкая девушка и грузные полуживые солдаты… Главное дотащить до полуторки – в ней их отвезут к спасительной переправе. А она передохнет хоть чуть-чуть… и снова пойдет туда, где совсем недавно рвали землю снаряды, где царили огонь, железо и смерть. Где ждут ее, словно ангела, истекающие кровью бойцы.

Лешка шел, слушая отца, и видел всё это каким-то внутренним взором, словно иную, глубинную реальность, которую лишь ширмой прикрыл на время мирный весенний денек. Наконец, семья была на вершине. «Родина-мать» грозно нависала над ними, словно туча. Зато было видно весь город и Волгу, и даже больше – уходящий вдаль, до самого горизонта, густой заволжский лес. Самые большие дома отсюда казались игрушечными, а люди и вовсе – букашками. Некоторое время они просто стояли так и смотрели вниз. Прохладный ветер трепал им волосы и одежду, слезил глаза, но они не уходили. Каждый обращался мыслями к своему сокровенному и жадно вбирал в себя происходящее здесь и сейчас, на этой вершине, в эти мгновения. Позже все они будут хранить в памяти этот день, как реликвию. Чтобы возвращаться к нему в минуты горя и радости, в поисках силы и правды.

7

Они сидели в парке, разбитом сразу за монументом, на плоскогорье кургана. Тень от ухоженных деревьев приятно ласкала разгоряченные солнцем головы. Рядом образовался сам собой небольшой концерт, и семья с радостью влилась в ряды его зрителей. Дедушка залихватского вида играл на гармони песни военных лет, рядом с ним стояла небольшая банка для мелочи, но видно было, что гармонист старается не ради денег – он так же, как и все вокруг, был охвачен необыкновенным настроением этого майского дня.

Гармонист играл разные песни – известные, и тогда слова подхватывали все зрители, и получался небольшой хор. Но выбирал и редкие – тогда все слушали его немного скрипучий голос, молча покачиваясь в такт мотиву. Когда он играл вальсы, в круг выходили две-три пары и начинали кружиться в танце. Один раз даже выскочила маленькая девочка в солдатской гимнастерке и принялась отплясывать «Смуглянку».

Это был очень теплый, душевный концерт, но Лешке всё же стало немного скучно. Пообещав родителям, что не уйдет далеко, он начал с интересом исследовать парк. Побродив недолго, мальчик увидел чуть поодаль тенистое место, скрытое от невнимательных глаз раскидистыми ветвями. Там на старенькой деревянной лавочке сидел одинокий старик. Он не был похож на ветеранов, которых Лешка видел сегодня на параде – всего одна медаль была на его сером пиджаке. Руки опирались на потертую трость.

– Мальчик, – вдруг позвал он. – Поди сюда, внучок.

Лешка поначалу сомневался, ведь ему настрого запретили общаться с чужими людьми, но это был всего лишь пожилой дедушка, что может случиться плохого? И потом, вдруг ему нужна помощь? Мальчик оглянулся на покинутый им концерт – там играл очередной вальс, его родители кружили по «сцене», и им явно было не до него.

Лешка быстрым шагом направился к дедушке.

– Здравствуйте! – он вовремя вспомнил, что нужно поздравить ветерана. – С праздником Вас, с Днем Победы!

– Спасибо, внучек, – дедушка улыбнулся, – как тебя зовут?

– Лешка.

– Лешка? Алексей, значит. А меня – Иван, по-твоему будет Ванька, – старик хрипло рассмеялся, но его смех быстро перешел в кашель. Леша обратил внимание, что у дедушки были странные белесые глаза – они смотрели на мальчика, но в то же время как будто сквозь него.

– Ты что же, с родителями пришел?

– Да, они во-о-он там сейчас танцуют, – мальчик вытянул руку в направлении гармониста. Оттуда всё еще доносился вальс. Лешка обратил внимание, что дедушка не посмотрел вслед за его рукой. У него промелькнула догадка.

– Празднуете. Это хорошо. Праздник славный… Это хорошо, что сейчас так празднуют… – вдруг улыбка почему-то исчезла с лица старика, оно стало серьезным, даже немного мрачным, словно каменным, совсем как на тех скульптурах, что Леша видел сегодня.

– Хорошо празднуют, – тихо повторил старик и замолчал.

Мальчик не понимал, почему дедушка стал вдруг мрачным. Он ждал, когда тот снова скажет что-то. Начать разговор первым Лешка робел. Но молчание еще больше угнетало его. Не дождавшись, он набрался смелости и спросил сам:

– Дедушка, а Вы… ветеран?

– Ветеран? – старик словно опомнился, слегка повернул голову к мальчику, но глаза его смотрели так же невидяще. Лешка окончательно уже уверился, что дедушка слепой. «Но как он тогда заметил меня?» – не мог понять мальчик.

– Да, можно и так сказать, – старик снова помолчал. – Слушай, внучек, давай я тебе гостинец подарю. Особенный.

– Гостинец? – мальчик не знал, можно ли ему брать что-то у этого дедушки, но очень хотелось. – А что за гостинец?

– А вот, возьми на память о нашей встрече, – старик снял с пиджака единственную медаль и вложил в маленькую мальчишескую руку.

– Зачем, это же Ваша, не надо!

– Ничего, мне она уже ни к чему, а вот тебе – другое дело. Возьми, возьми, не стесняйся! – старик, почуяв сопротивление, легко убедил Лешку – в эти недолгие мгновения в нем словно проснулась былая сила, лицо преобразилось, стало свежее и моложе.

– Это тебе, внучек, в жизни пригодится. Ну иди, тебя уже родители, наверное, ищут. Давай мигом к ним!

Мальчик обернулся и действительно увидел вдалеке мать. Она искала его глазами, не могла найти, и с каждой секундой на ее лице появлялось всё больше тревоги.

– А Вы?

– А что я? Я тут останусь. Буду сидеть, думать… такая у меня теперь работа! – дедушка снова засмеялся сквозь кашель, – ну давай, беги, пока не отлупили.

Лешка постоял немного в нерешительности, сжимая в руке медаль. Наконец он решил, что и правда скоро наживет неприятностей, и нужно бежать.

– До свидания! Спасибо за подарок! – и, не дождавшись ответа, он по-мальчишески скоро рванул к месту концерта. Старик не проводил его взглядом, лишь направил лицо в ту сторону, где только что был мальчик. Некоторое время он просто молча сидел, а затем тихо, почти про себя промолвил:

– Давай, Лешка… Алексей, до встречи.

8

Мальчик возник перед родителями как-то сразу, почти мгновенно. Стоял, запыхавшийся, одновременно виноватый и взбудораженный.

– Ты где был?!

Лешка видел, что родители всерьез рассержены и решил вывалить всё разом.

– Мам, пап, я рядом был, во-о-он за теми деревьями, меня дедушка позвал, ветеран, он слепой, по-моему, он меня спрашивал, а потом медаль подарил – вот! – и он протянул на ладони серебряный кружок.

– Мы что тебе говорили про то, что к чужим подходить нельзя? Ты знаешь, какие сейчас негодяи бывают? – завелась мать.

Отец уже немного успокоился, взял из руки сына медаль и, присмотревшись к ней, присвистнул.

– Сынок, а где тот дедушка, что тебе ее подарил?

Мать недовольно посмотрела на мужа – он явно ломал ее планы преподать сыну урок. Лешка же, напротив, обрадовался, что отец не присоединился к головомойке.

– Вон там, пап. За деревьями, там скамейка незаметная, он на ней сидел. По-моему, он слепой был.

– Пойдем к нему сходим, может, он по ошибке тебе эту медаль дал, может, другую хотел, это очень ценная штука.

– Да у него только одна и была, – удивился Лешка.

– Всё равно пойдем, – отец увидел недовольное лицо супруги, шепнул ей что-то на ухо, но это слабо помогло. «Мы быстро», – сказал он одними губами и пошел за сыном.

Мальчик бегом и вприпрыжку достиг того места, где он встретил старика. Но там никого не было. Скамейка стояла пустая.

– Как же он так быстро ушел, он же с тросточкой был и слепой… – Лешка искренне недоумевал.

– Сынок, а точно ветеран был, ты не придумываешь? Может, ты ее сам нашел, в траве, или еще где?

– Да нет, точно, точно был!

Они подошли ближе к скамье. Ничего, никаких следов. Мальчик начал шарить глазами по округе, выбежал на дорогу, ни сзади, ни спереди никого не было – но не мог же он так быстро уйти!

Прошло несколько минут. Сколько они ни искали – вокруг было пусто, ни души. Вскоре отец сказал, что пора возвращаться к матери. По его лицу Лешка понял, что он по-прежнему подозревает, что не было никакого ветерана, что сын всё это выдумал, нафантазировал. Почти до слез было обидно за такие отцовские мысли… Но что он мог поделать с глупыми взрослыми!

9

Впереди был еще целый вечер. Праздничный концерт, салют. Лешка по-детски искренне восхищался всем, что происходило вокруг, и этим очень радовал родителей. Но они не знали, что из головы его никак не желал уходить тот старик. Что раз за разом в памяти возникал момент, когда старик вдруг помрачнел во время их краткой беседы. Мальчик очень чутко уловил то настроение и никак не мог понять, что вызвало у него печаль? Ответа у Лешки не было.

Когда в небе стали с оглушительным грохотом рваться заряды салюта, отец снова посадил сына себе на плечи. Народу вокруг было опять очень много, словно не река уже, а людское море разлилось на главной набережной города – такое огромное, что нельзя было увидеть его краев.

Яркие разноцветные огни, похожие на гигантские одуванчики, разлетались во все стороны в черном майском небе, улетали куда-то ввысь и в стороны, туда, где их было уже не догнать глазами. Лешка восхищенно смотрел – это был первый в его жизни настоящий салют. Странно, но в этот момент он почему-то случайно нащупал в кармане холодный металлический диск. Медаль. В голове пронеслись слова «она тебе, внучек, в жизни пригодится» и тут же унеслись куда-то, совсем как разноцветные огни в небе. Лешка почти и не заметил этих слов.

После была долгая дорога домой в переполненном людьми автобусе. Мальчик сильно устал и клевал носом, держась за поручень. За окном проносился ночной город – смутные силуэты и огни мелькали в темноте, бежали куда-то и кружили голову. Властная сонливость топила сознание, мешала реальность с загадочными образами.

Лешка видел в темном окне Волгу – но приглядывался и понимал, что вместо воды в ней миллионы людей, и все они идут куда-то, уверенно и неспешно. Он видел парящую в небе «Родину-мать» – она будто оторвалась совсем от своего пьедестала и теперь устремилась вся ввысь, туда, где летели во все стороны манящие искры салюта… Видел строй марширующих солдат, но не тех нарядных с иголочки, что были на параде, а других, в простых гимнастёрках, тулупах, шинелях. Видел он и одинокого старика-ветерана. Старик молчал и задумчиво смотрел из окна на Лешку своими белесыми глазами. Он казался мальчику таким же вечным изваянием, как и сотканные из камня и бетона хозяева Мамаева кургана…

Лешка совсем уже раскис и грозил упасть. Кто-то из взрослых поднялся со своего места, и клевавшего носом мальчика посадили на кресло. Он задремал. Вскоре семья была дома. Отец на руках осторожно принес сына в его комнату, положил на кровать, и Лешка спал крепким и здоровым детским сном.

Тот день оставил глубокий след в податливой памяти мальчика. Он стал частью его самого, поселился где-то глубоко внутри, как селятся там герои любимых книг и мультфильмов. Оказалась там и странная встреча с задумчивым, загадочным ветераном. Осталась в памяти немым, саднящим вопросом. На него Лешке еще только предстояло дать ответ.

2018

***

Лето. Старый, скрипучий бабушкин дом. Мать привезла меня и сестру гостить тут, пока в квартире родители делают ремонт (к тому же немного отдыхают от нас). На улице стоит жара, и в просторных, окрашенных в белую известь комнатах душно. Слабый ветерок колышет легкие занавески, висящие вместо распахнутых настежь дверей. Мы с сестрой играем со старым проигрывателем.

Куча пластинок, но я, шестилетний упрямец, хочу слушать одну и ту же песню. Сестре, что старше на пару лет, это надоело, и она изводит меня, не дает ее ставить. Она смеется, я обижаюсь, капризничаю – но сестра забавляется еще больше. Наконец я прибегаю к запрещенному приему – резко срываюсь с места и бегу на кухню – жаловаться бабушке. Сестра, не ожидав такой прыти и подлости, не успевает пресечь мой маневр – и вот я уже с широченными глазами докладываю бабушке о сестриных безобразиях. Бабушка стоит у стола, месит тесто. Она с улыбкой журит преступницу, но та уже сама, надув щёки, идет ставить пластинку. Я еще не вернулся в зал, но мне уже стыдно перед сестрой за свой донос, и я выдумываю, как бы помириться. По дому, потрескивая, звучит проигрыватель.

 
«Я тебе, конечно, верю,
Разве могут быть сомненья?
Я и сам всё это видел —
Это наш с тобой секрет,
Наш с тобою секрет!»
 

Вечером, когда за огороды валилось спать ярко-красное июльское солнце, и на поселок наконец опускалась прохлада, мы – я, сестра и бабушка – пили сладкий чай с пирогами. Дневные обиды были забыты. Бабушка рассказывала что-то, а у нас, налупившихся угощения, уже слипались глаза. Не помню, как уснул, помню лишь, что очнулся уже ночью в кровати. Спать не хотелось. Стараясь не скрипеть половицами, я вышел во двор.

Стояла поразительно тихая летняя ночь. Ярко светила луна, и совсем не пугала прогулка среди молчаливых деревьев и грядок. Я осторожно бродил по двору, с замиранием сердца разглядывая всё вокруг, наблюдал тени, силуэты и образы, но ничего не боялся. Я истово верил, что мир прекрасен, добр и чист, и нет в нем врагов. Удивительно хорошо было на душе…

2014

В метель

1

Одно время мне нередко приходилось ездить из родного Волгограда в небольшой областной городок Котово. Путь лежал на север вдоль Волги, до Камышина, а затем трасса поворачивала на запад. Всего на дорогу уходило часа четыре. Я выезжал обычно вечером, в пять. К девяти приезжал на место, а утром принимался за дела. История, которой я хочу поделиться, произошла как раз в одну из таких поездок.

Стояла ранняя пасмурная весна. Хоть март и не радовал нас солнцем, но было уже довольно тепло, и снег, укутавший город, таял на глазах. Изредка зима еще напоминала о себе буйной, но скоротечной пургой да колючими ночными морозами. Но это случалось нечасто.

Согласно привычному уже порядку я приехал на автовокзал к четырем часам дня. Зал ожидания полнился людьми – впереди были выходные, те студенты и рабочие, что родом из области, стремились попасть домой. Автобус уходил только через час, и я спокойно встал в очередь за билетом. От нечего делать глазел по сторонам, рассматривая людей. Народ в область ехал по преимуществу небогатый, все в простых шапках, куртках и ботинках, за спинами объемные спортивные сумки и рюкзаки. Мое внимание привлекла одна женщина лет сорока, стоявшая в соседней очереди. На ней была дорогая кожаная дубленка, блестящие, словно только что начищенные, зимние сапоги. Женщина была красива, но выглядела очень уж строго, даже сурово. Я такими всегда представлял себе школьных директрис вне учебного заведения. «Директриса» сильно нервничала. Она переминалась с ноги на ногу, с тревогой посматривала на окошко кассы и, поджав губы, следила за табло отправлений. Женщина была налегке, с одной только черной сумочкой, которую то и дело перекладывала из одной руки в другую. Периодически она порывалась сказать что-то стоящему впереди угрюмому усатому мужчине, но, видно, не решалась, будто побаиваясь его. Наконец отважилась:

– Простите, пожалуйста… Скажите, сколько мест в уходящем автобусе? На табло не написано просто, количество свободных в продаже и…

– Все влезем, – не повернувшись, буркнул в густые усы мужик.

– Ясно, спасибо, – видно было, что ответ не принес даме особого облегчения, и она продолжила нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

Мест действительно хватило всем. В рейс выходил старенький уже здоровенный «Икарус». В половине пятого он подкатил на площадку перед вокзалом. Купив билет, я подкрепился дешевым пирожком с сомнительным содержимым и направился к автобусу. Долговязый водитель потягивал зажатую в зубах сигарету, хмурился и проверял у входящих билеты. Он периодически посматривал на небо, затянутое серой пеленой облаков, и явно был чем-то недоволен.

– Прогноз плохой. Метель обещают, – сказал он как бы и никому, просто в воздух.

Будто в подтверждение его слов с неба сорвались несколько снежинок и закружились над подходившими последними пассажирами.

– Ладно… все зашли? Кто еще? Отправляемся! – водитель бросил в урну окурок, сплюнул и уселся за баранку. Приятно заурчал мотор, и машина слегка задрожала. Двери закрылись, и мы поехали.

2

Город с его серыми громадинами остался позади. В окне замелькали небольшие пригородные домишки, но скоро пропали и они. До самого горизонта развернулась бескрайняя ровная степь. Снег, поначалу срывавшийся невесомыми редкими хлопьями, теперь летел наискось, гонимый гуляющим по степи ветром. Снега было много.

Однообразный пейзаж за окном нагонял сон. Прислонившись головой к прохладному стеклу, я задремал. Не помню, что снилось, какая-то путаная ерунда, которую и не вспомнишь при пробуждении. Периодически я выныривал из забытья, глядел мутным взором в окно, а затем вновь проваливался в сновидение. Между тем, снег за окном шел всё сильнее. Когда на равнину начали опускаться угрюмые сумерки, он валил уже сплошной стеной.

Окончательно пробудился я от громкого разговора за моей спиной. Автобус стоял, свет в салоне был потушен, горела лишь одна лампочка перед водителем. В темном проходе мелькали чьи-то фигуры, светили экраны мобильников. Я не сразу пришел в себя, с минуту тупо наблюдал и слушал окружающее, ничего не понимая. Разбудивший меня спор разгорелся с новой силой.

– Вы набирали МЧС? И что? Что говорят?

– Сказали, что все в курсе, мол, работаем, ждите. Так, отбрехались… А вообще, говорят, Антиповка в Камышинском районе, звоните дальше туда.

– И Вы звонили?

– А как же. Говорят, Антиповка в Дубовском районе, звоните туда… А дальше, ну в общем то же самое.

– Дармоеды! Хоть сказали, когда, когда приедут?

– Нет… Говорят, все в курсе, вся трасса встала. Ждите, расчистят, поедете.

– Да сколько ж ждать!

– А хрен его знает…

Наконец до меня дошло. Разыгралась метель, дорогу замело, и движение на дороге встало. Я слыхал о таких ситуациях, хотя сам ни разу не попадал в подобный переплет. Посмотрел на часы – восемь вечера, уже должны быть в Камышине…

– Долго мы уже стоим? – спросил я у говорунов позади меня.

– Да час уже точно.

– Понял.

Дело было глухо. В надежде узнать ситуацию получше я пошел по темному проходу к водителю.

– Здрасьте, а долго будем стоять, не знаете?

– О, еще один. Да я-то откуда знаю?! Пока не расчистят, не поедем, – водитель был явно на взводе.

– Ясно. Да я не паникую, не спешу особо. А что, затюкали, смотрю, вас?

– Конечно! Дамочка вон только отцепилась. «Что» да «когда», «принять меры», «к кому обратиться». Я тебе что, Шойгу? Бери телефон да звони! Сижу тут такой же, как вы, – бурчал шофер. Я почему-то сразу понял, что он говорит о той самой нервной женщине, что была на вокзале.

– Ну а так, по прошлому опыту, попадали уже в метель, наверное?

– Не знаю, может, скоро тронемся, а может, полночи прокукуем. Всякое бывает. Один раз я до утра стоял. Вон, свет уже выключил, обогрев потише сделал, соляру буду экономить.

Я направился обратно к своему месту. В полутьме салона вдруг увидел освещенное экраном мобильника уже знакомое взволнованное лицо. Дама с вокзала звонила куда-то, чего-то допытывалась. Из трубки доносился возмущенный голос диспетчера: «Женщина, я вам в сотый раз повторяю, техника выехала, она будет чистить всю трассу, вы что, думаете, вы одна там сидите! Потерпите!»

Началось томительное ожидание. Шли минуты, часы, однако ничего не происходило, только периодически вспыхивали среди пассажиров пространные разговоры, всё более отдававшие легкой паникой. За окном словно мешалась какая-то темная серая каша – стремительно несущийся по степи снег. Слышно было, как воет снаружи ветер.

Небольшая группка пассажиров, человек пять, столпилась у дверей. Собирались выйти покурить. Я накинул куртку и рюкзак, присоединился к ним – подышать воздухом.

На улице нас тут же схватила в объятия бушующая метель. Ноги провалились в глубокий свежий снег, ветер противно засвистел в ушах, ударил в лицо, бросил за шиворот пригоршню ледяной крупы. Оказалось, что наш автобус был зажат в длинной колонне, скопившейся на трассе. Голова и хвост ее терялись где-то в снежном мареве.

Мы быстро оббежали автобус, встали с подветренной стороны. Тут было гораздо тише. Народ закуривал, молча пыхтел табаком, о чем-то перекидывался острым словцом. Я заметил среди вышедших на улицу и нервную женщину. Она не курила, стояла чуть поодаль и размышляла о чем-то, нахмурившись и глядя в снег. Вдруг едва заметно кивнула сама себе, будто приняла какое-то решение. Женщина подошла к курильщикам, чтобы сказать что-то. Но вдруг растерялась. Видно, не знала, как обратиться, то ли «друзья», то ли «мужики». Я догадался, что она не привыкла разговаривать так вот, по-простому, с незнакомыми людьми. «Точно, какая-нибудь начальница», – подумал я. Наконец, дама отважилась.

– Слушайте, мужчины, давайте сходим к голове колонны, может, там что-то знают?

– А что там могут знать? – недоверчиво спросил один полный дядька в еще более полнившей его куртке.

– Ничего там не скажут, – протянул другой, стоявший рядом, и добавил, – Только в ботинки снега наберем. Да автобус свой потом найди, все фары повырубали.

– Ну, можно хотя бы попробовать. Всё же лучше, чем сидеть тут… – женщина взволнованно смотрела на нас в надежде на поддержку, но курильщики отнекивались и отмалчивались.

Она постояла немного в неловком ожидании, затем словно обиженно промолвила:

– Ладно… я тогда сама… я пойду, – и, повернувшись, действительно побрела в глубоком снегу в ту сторону, где терялась в темноте голова колонны. Мне стало обидно за нее. И правда ведь, это лучше, чем бесплодно ждать. Впереди могут знать больше. Да и равнодушие мужиков разозлило. Я нагнал ее:

– Давайте я с Вами.

Она удивленно повернулась ко мне, в тревожных глазах засветилась благодарность:

– Спасибо…

Мы брели в снегу, близко прижавшись к машинам с подветренной стороны. Где кончалась дорога и начиналась степь, в которой снегу намело, наверное, уже по пояс – было неясно. Сильный ледяной ветер дул сбоку, с востока. Он нес с собой бесконечные потоки белых хлопьев, бил ими в борта и стёкла машин, создавал причудливой формы сугробы, а всем, что уносилось далее, засеивал степь.

Пройдя метров около ста, мы увидели истинную причину такого большого затора. Здоровенный длинный автобус развернуло на трассе, и он съехал носом в кювет. Бампер и передние колёса полностью погрузились в глубокий снег, середина и задняя часть машины перегородили трассу. С наветренной стороны у автобуса скопился уже немалый сугроб, доходивший чуть не до окон. Свет в автобусе не горел, но мы догадались, что причина не в отсутствии пассажиров. Просто экономят топливо.

Это сильно усложняло дело. Расчистить дорогу – это одно. А вытащить такую махину из кювета – совсем другое. Я обернулся, хотел спросить, что будем делать дальше. Но промолчал – взгляд уткнулся в искаженное отчаянием лицо женщины. Увидев, что я смотрю на нее, она тут же попыталась принять привычный деловой вид, но получилось это неважно. Я в первый раз только тогда подумал, что у нее, верно, стряслось что-то серьезное.

– Давайте всё же спросим кого-нибудь, – сказала она, и я еле услышал ее сквозь вой ветра. Мы подошли к первой после развернутого автобуса машине. Ей оказалась новенькая маршрутка, мест на двадцать пять. В ней было так же темно, будто она стояла пустая. Женщина постучала в окно со стороны водителя. Никто не открыл. Она забарабанила сильнее. Наконец, дверь отворилась, и оттуда высунулся шофер с помятым заспанным лицом.

– Что? – он хмурился, морщил лицо от холодного ветра и залетавшего в салон снега.

– Слушайте, вы не в курсе, когда восстановится движение… – неуверенно начала женщина.

– Чего? Вы что, ослепли? Какое движение! Да тут трактор нужен. Ложитесь спать! – мужик был явно недоволен, что его разбудили и заставляют отвечать на глупые, по его мнению, вопросы.

– Ну, а трактор, его вызвали? В смысле, службы же уже едут, или нужно самой позвонить, или…

– Женщина, вы что, не понимаете? Какие службы? Вы тут что, начальник автоколонны? – мужик явно перебарщивал с норовом. Я хотел уже вмешаться, но она сама оборвала разговор.

– Ясно! – надрывно крикнула она ему в лицо и захлопнула дверь. За секунду я вновь увидел резкую смену чувств на ее лице. Поджатые губы, раздутые ноздри, затем лицо исказилось отчаянием, потом снова поджатые, почти белые губы.

– Пойдемте, бесполезно, – бросила она обреченно и, не дожидаясь ответа, побрела обратно. Я поплелся за ней.

Меня заразило ее угнетенное состояние. Всё порывался спросить, что у нее за срочное дело, но почему-то не спрашивал. Не без труда мы отыскали свой автобус, но не торопились заходить в него, встали, укрывшись от ветра. Молча стояли. Женщина глубоко задумалась о чем-то, а мне было неловко нарушать ее думы. Вокруг было не то чтобы темно, а как-то серо. Ветер так же выл и гнал по степи снег.

– Ну… пойдемте в салон? – предложил наконец я, порядком озябнув.

– Да… сейчас, – она ответила, не выныривая из своих мыслей. Брови нахмурены, лицо строго. Капюшон дубленки весь густо усеян белыми хлопьями.

Я постучал в дверь. Тишина. Видно, наш водитель тоже уснул. Постучал еще. Дверь отворилась, я подался вперед, схватился за перила, но оглянулся на мою спутницу. Она стояла на том же месте, словно и не собиралась заходить.

– Вы идете?

– Да, да, заходите, я сейчас. Вы не ждите меня.

Я зашел в салон. Внутри было уже не так тепло, как прежде, ощущалось, что водитель действительно экономит топливо. Пассажиры сидели, натянув на головы шапки, укутавшись в куртки. Почти все дремали.

Я прошел до середины салона, обернулся, но женщины всё не было. «Куда она пропала?» – подумал. Мне стало тревожно за нее. Что она еще затеяла?.. Бегом вернулся к голове автобуса, снова толкнул водителя:

– Слушай, открой.

– Эй, что не сидится! Только тепло выпускаете…

– Там женщина, надо вернуть ее.

Он нажал кнопку, дверь отворилась. Бросил мне в спину:

– Потом по степи вас искать не будем!

Я снова оказался на холоде. Никого рядом с автобусом не было. У меня возникла догадка, я поглядел вперед, и она подтвердилась. Знакомая дубленка мелькала на фоне снега – женщина снова шла к голове колонны, ступая по уже почти заметенным нашим следам.

«Опять пошла разбираться. Точно сейчас драку устроит», – подумал я и стал догонять.

К тому месту, где стояла маршрутка с грубым шофером, я почти нагнал ее. Но, на удивление, дама прошла мимо. Я закричал ей, но ветер унес слова в степь, она и не слышала их. Побежал снова догонять, ступая след в след.

Женщина брела уже в целинном снегу, ссутулившись под жестоким холодным ветром. Она обогнула развернутый на трассе автобус и пошла дальше. Я никак не мог понять, что она удумала? Идти навстречу МЧС?

Наконец я догнал ее, метрах в двадцати впереди злополучного автобуса. Запыхавшийся, схватил сзади за плечо:

– Вы куда?

Видно было, что ей было нелегко идти, но она посмотрела на меня, как ни странно, уверенно. Молчала, тяжело дыша.

– Ну? – допытывался я.

– Я пойду пешком, – коротко сказала она и снова побрела вперед.

Я оторопел. Поплелся сзади.

– Как пешком, куда пешком? Вы с ума сошли?

– Всё в порядке. Мне идти не больше семи километров. За три часа дойду. Спасибо, возвращайтесь. Обо мне не волнуйтесь.

– Да откуда Вы знаете? Мы же в степи, вы замерзнете!

– Перед тем как встать, мы проехали поворот на Антиповку. От нее километрах в десяти два поселка, Белогорки и Вихлянцево, рядом. Мне как раз во второй и надо. Ничего, я дойду.

Я смотрел на ее уверенное лицо и никак не мог поверить, что она говорит всерьез. Да как она дойдет, одна, в такую метель, по глубокому снегу?

– Вы с ума сошли, по пояс скоро заметет! Давайте обратно к автобусу, давайте, давайте, – я взял ее под руку, немного повлек за собой. Она вырвала руку, сказала уже грубее:

– Молодой человек, оставьте меня в покое. Вы отлично знаете, что скоро это не рассосется. Может, и сутки простоим. Я прекрасно осознаю риск. Я тут выросла, в этих местах. Дойду, ждать мне нельзя, время! Идите! – и снова побрела в снегу.

Ее упрямство распалило меня, и я крикнул ей вслед раздраженно.

– Что ж Вы за человек такой!? Что у Вас там, помирает что ли кто-то?

Женщина вдруг резко остановилась. Обернулась: брови строго нахмурены, ноздри гневно раздулись, в широко распахнутых глазах блестят горячие слёзы.

– Да! Мать умирает, ясно?! – некоторое время она с вызовом смотрела мне в лицо, затем повернулась и снова пошла.

Не ожидав такого ответа, я на некоторое время остолбенел. Вот как, оказывается. Да, это причина… Вдруг я почувствовал дикую злобу на всю эту проклятую ситуацию: на ветер, снег, равнодушную степь…

– Да что б это всё! – выругался я и сплюнул в снег. Но что было делать… Побрел по следам назад, возвращаться. Периодически поворачивался, смотрел, как женщина брела в снегу, удаляясь всё сильнее. Сердце было не на месте.

В очередной раз я приостановился и посмотрел ей вслед. Ее фигура уже терялась в сером мареве ночной метели. Вдруг она совсем пропала из виду, будто провалилась сквозь землю. Сердце у меня ушло в пятки. «Упала!» – подумал я, и эта мысль больно хлестнула меня изнутри. Несколько мгновений я стоял, мучительно вглядываясь в трепещущую серость впереди. Наконец женщина поднялась, видно, просто ноги запутались в глубоком снегу. С души отлегло. Но это падение стало последней каплей. С трудом вытягивая ботинки из глубокого снега, я побежал за ней следом. Внутри стало как-то сразу спокойно, оттого что решение было, наконец, принято.

Вскоре я нагнал ее и подошел сбоку. Женщина шла с трудом, но упорно. Снег не давал ступать широко, его было уже по середину голени. Руки она держала в карманах дубленки, капюшон накинут на голову, лицо ожесточено и сосредоточено. От такой непростой ходьбы дыхание стало тяжким и частым. Женщина не сразу увидела меня.

– Опять Вы! Слушайте, я уже всё сказала, и даже больше! Я иду пешком, и в этом нет ничего ужасного!

– Отлично, а я просто иду вместе с Вами! – задорно ответил я, и на душе у меня и правда было очень легко.

Она сперва будто не услышала меня, собралась опять что-то яростно доказывать, может, даже грубить. Но потом до нее дошло:

– Вы… что?

– Иду с Вами. Вместе веселее будет. Вы же говорите, что ничего нет опасного, что тут часок только прогуляться. Как раз меня чаем напоите, спать уложите, а утром я и пойду на автостанцию. У меня дело не такое уж срочное.

Женщина изумленно смотрела на меня. Никак не могла взять в толк, что говорю всерьез. Наконец, кажется, поверила.

– Ну… ну ладно, пойдемте, – потом неловко добавила: – Спасибо.

– Отлично. Давайте я первый пойду, буду дорогу прокладывать, как ледокол, – я слегка обогнал ее, пошел впереди. Услышал сзади снова какие-то слова, но толком даже не разобрал.

– Что говорите?

– Вас как зовут?

– Саша… То есть Александр.

– А меня Елена. Кстати, Александровна…

– Ну вот, наконец-то и познакомились!

Так мы и шли, всё дальше удаляясь от занесенной снегом автоколонны. Скоро автобусы совсем пропали из виду. Вокруг были только белая степь и серое небо, мешавшиеся друг с другом в каком-то неясном, смутном, словно дурной сон, мареве метели. Воющий ледяной ветер, ставший уже как будто привычным, упругие снопы снежных хлопьев и больше ничего…

3

Идти было тяжело. Ноги вязли в глубоком снегу, ледяной холод набивался в ботинки, сводил ступни. Ветер хлестал порывами справа, бросал в лицо хлопья. Но, как ни странно, в целом не было холодно. Движения давались непросто, приходилось делать усилия, и от этой работы тело согревалось. Я даже немного вспотел. Только лицо онемело от ветра, да ноги морозил проникающий в обувь снег. Да, идти было тяжко. Но ходьба уже стала какой-то автоматической: шаг, еще шаг, снова шаг… Это облегчало работу.

Мы брели уже долго, часа два. Размеренно шли, смотря под ноги. Впереди пустота – только трепещущая снежная серость, поглотившая в себе горизонт. Смутно угадывалось направление дороги – по небольшому возвышению, да по тому еще, что я два раза провалился по пояс в снег, сойдя с трассы. Ветер свистел так, что слов даже на небольшом расстоянии было почти не слышно, и потому мы молчали. Я просто периодически оглядывался на свою спутницу, смотрел на ее опущенную голову. Но мог бы и не оборачиваться – я будто спиной чувствовал, что она по-прежнему там. Было заметно, что движения давались ей всё сложнее. Иногда, когда силы у нее кончались, она немного отставала. Пару раз даже приседала в снег. Я ждал, пока она отдохнет, помогал подняться, и мы продолжали путь.

Шли. На ветер уже и не обращали внимание, как и на снег в ботинках и сапогах. Я погрузился в мысли. То, что я не попал в срок в Котово, – не волновало. «Подумаешь, отложу дела на день, – думал я, – а вот у нее… Жива ли мать? И кто сама эта женщина? По виду – какой-то мелкий начальник. Была бы крупной шишкой, ехала бы на такси, а не на автобусе. Но ситуация для нее непривычная. Сторонится людей, побаивается, робеет. А мать в деревне… Как так? Сказала – провела тут детство… Неужели и правда? Потом, наверное, учеба, работа… Опа! Что это там у нас впереди?» – вдали, чуть в стороне от дороги, действительно мелькнули едва видные, мерцавшие из-за валившего снега желтые огоньки. «Может, это машина, а может… деревня, тот поселок, как его… Белогорки?.. Стоп. Что-то не так».

Я вдруг почувствовал, что за мной никого нет. Обернулся – и точно. Женщина сидела в снегу черным пятном, метрах в двадцати сзади.

– Вы чего там? – крикнул я. Молчание в ответ. Я пошел к ней.

– Устали?

Женщина подняла голову и посмотрела на меня из темноты надвинутого капюшона. Мне стало страшно – отчаяние было в ее глазах.

– Она умерла, – еле расслышал я в вое ветра ее слова. Голова у меня загудела, будто по ней ударили. Я не знал, что ответить.

– Она умерла, – громче произнесла женщина, – Я чувствую. Оборвалось что-то внутри. Как струна, – она уже не смотрела на меня, а просто уставила глаза перед собой. Из них по щекам текли горячие слёзы.

– Да бросьте, откуда можете знать?! Вы просто устали. Сейчас отдохнем и пойдем опять, там, по-моему, уже деревня рядом… – пытался я ее подбодрить, но получалось неважно.

– Не могу больше идти, – обреченно сказала она. – Сил нет. Да и незачем. Чувствую, что всё… конец, – она сжала покрасневшей на морозе рукой дубленку на груди, – сердце… Сводит.

Я понял, что дело плохо. Она бледнела на глазах. Еще несколько секунд – и упадет в обморок. Я присел перед ней на корточки, принялся тормошить за плечи.

– Хватит, я Вам говорю! Нам идти осталось – ерунда! Сейчас кого-нибудь найдем, отогреемся, и дальше – к маме Вашей. Я уверен, она жива. Хватит ее хоронить!

– Я так устала. Не могу больше, – тяжело дыша, Елена подняла воспаленные глаза, но смотрела как будто сквозь меня. Лицо было белым, на нем застыла маска отчаяния. – Мама, мамочка… – сказала она вдруг дрожащим голосом, и слёзы новым потоком потекли из глаз. Она закрыла лицо руками.

Я сел перед ней. Надо было что-то делать. Но не сейчас. Пусть поплачет немного. Когда она отняла руки от лица, я поднялся, подошел сзади.

– Так, мы с Вами тут сидеть всю ночь не будем. Снегом заметет, – я взял ее под плечи, приподнял. Сначала она просто повисла на мне, будто была совсем без чувств, затем более-менее встала на ноги. Но сопротивлялась:

– Александр, Саша, оставьте меня, хватит.

– Нет уж, решили идти, надо идти. Что Вы раскисли? Решили, что всё? С чего вдруг?

– Чувствую.

– Я тоже много чего чувствую. Например, что поселок близко.

– Какой поселок… – обреченно бросила она.

– Как какой? Ваш, точнее, который первый, перед Вашим. Как его?

– Белогорки?..

– Да! Смотрите. Да посмотрите же! – я начинал уже злиться, – вон там, впереди огни, видите? Это он! Почти пришли!

Елена наконец посмотрела вперед, куда я указывал. Впервые за эти несколько мучительных минут лицо ее немного прояснилось.

– Хорошо. Не надо, я дальше сама, – она отвела мою руку. Пошла, как и прежде, сзади.

«Слава Богу!» – подумал я. Слышал позади ее тяжелое дыхание, изредка всхлипы, но в целом был спокоен. Главное, нам теперь до тепла добраться, ведь так можно и замерзнуть в степи. Решил, что мы должны попытать счастья в поселке. Без отдыха точно не дойдем.

Вскоре добрались до поселка. С края стояло несколько стареньких хат, заметенных снегом. В двух мутные окна горели желтым светом. Я позаглядывал в один дом, ничего не смог разобрать, постучал в окошки, но никто не открыл.

Со вторым повезло больше. После первых же стуков за стеклом показалось маленькое сморщенное лицо старушки. Она несколько секунд всматривалась, кто это там стучит. Потом скрылась в глубине дома. Через мгновенье дверь дернулась и попыталась открыться, но тому помешал солидный слой снега. Я отгреб его ногами и руками, и бабушка смогла наконец приоткрыть дверь.

– Ой, да как же вы тут! Неужто в метель попали? Что, машину, небось, занесло или в кювет слетели? Заходите, заходите, да быстрее, не напустите снегу, – затараторила хозяйка.

Мы не успели опомниться, как оказались в маленькой полутемной прихожей. В руки нам был вручен веник.

– Снег весь чтоб обмели, мне в доме лужи не нужны! Жену свою тоже отряхни, да не жалей, что ты ее гладишь! – бабушка приняла нас, верно, за супружескую пару.

– Спасибо, – я протянул веник обратно. Теперь на полу вокруг нас разбросан был тающий снег. – Мы не на машине, на автобусе ехали, и дорога встала вся. А женщине, – я показал на молчавшую Елену, – срочно надо в соседний поселок.

– В Вихлянцево?

– Да, туда.

– Как же вы, прямо по снегу так и шли? Ой, у вас ноги, небось, все в снегу. А ну сымайте разом ботинки, да тоже отряхивайте, да получше оббейте, и вот на трубу, сюда, чтоб посушить хоть чуть. Кладите скорей, я вам сейчас чаю заварю, – бабушка скрылась за боковой дверкой.

Я снял ботинки, а Елена сапоги. Сделали всё, как велела старушка. Как-то сразу хотелось ей беспрекословно подчиняться. Босиком и без верхней одежды мы прошли в небольшой зал, из которого и выглядывала в первый раз бабушка. Она сейчас суетилась с чем-то на кухне. Зашумел чайник на плите, загремели керамические кружки. Нам готовилось чаепитие.

Елена молчала. Отчаяние ее будто сменилось какой-то обреченностью. Она выглядела очень уставшей, потрепанной. Мокрые от пота и растаявшего снега волосы смешались на голове, падали в беспорядке на лоб. Мне было жалко ее. Но я не знал толком, что сказать, я не умел утешать людей. Схватить в снегу и потащить – это можно. А что сказать ей теперь… Слов не находилось.

В зале работала одна только тусклая лампочка, свисавшая на проводе с потолка, без плафона. Елена присела на кушетку под этой лампой, и тени легли на ее лицо. Оно стало красивым и загадочным. Странно, но мороз и горе будто омолодили ее. Я не знал даже, сколько дал бы сейчас ей лет, двадцать, тридцать, сорок… Тягостное молчание между нами продолжалось. Она, видно, чувствовала свою вину передо мной. А я просто не понимал, что надо в таких ситуациях говорить.

– Слушайте, Александр, я там совсем… расклеилась. Простите, – наконец сказала она. Я заметил, что со мной говорила уже совсем новая Елена. Это была не та зажатая, собранная в тугой пучок деловая дама с автовокзала, но и не та сломанная женщина, какую видел всего полчаса назад.

– Да ничего. Всё нормально, – искренне ответил я. Напряжение между нами спало, и обоим сразу стало как-то легче.

Тут вошла в зал хозяйка. В руках у нее была заменявшая поднос доска, на которой стояли две парившие кружки чая.

– Так, ничего еще не сперли? – бабушка увидела наши вытянувшиеся лица: – Шучу! Пейте давайте. Я вам с шиповником заварила. Сил должен прибавить.

Я с удовольствием припал к горячему напитку. Просто сидели и пили сладкий чай. Как же было хорошо… За окном подвывал ветер, но я отметил про себя, что он стал тише.

– Ишь, как глотают. И чего вас занесло в такую погоду к нам? Сколько ж прошли? Переждали бы в машинах, а там, глядишь, вас бы утром выковыряли.

– Да срочное дело, тут у Елены мать, – произнес я и осекся, наткнувшись на ее вопросительный взгляд. – Да, наверное, она сама, – я заметил вдруг, как странно смотрит на забавную старушку Елена. Будто знает ее…

– Моя мама. Она в Вихлянцево живет. Я сама оттуда, там выросла… – промолвила тихо женщина.

– А как звать? Маму твою?

– Ирина Федоровна…

– Нет, не знаю что-то…

– Сегодня… Или, наверное, уже вчера, позвонила соседка. Приезжай, говорит, Лена, как можно скорей, мама твоя умирает, – подбородок Елены задрожал. Женщина вздохнула, с трудом продолжила:

– Она давно болеет, но я не думала, что уже… Я… – Елена закрыла ладонями лицо, тихо заплакала, спина ее дрожала.

Бабушка не бросилась сразу утешать. Смотрела даже с небольшой укоризной на Елену. Потом сказала.

– Ну тише ты, тише. Что ты сразу ее хоронишь? Я вот знаешь, сколько раз так помирала, родных уже и не тревожу. Полежу немного, да и отойду, как кошка. Ты это брось. Ты так ей помогаешь? Знаешь, дочка, слово оно тоже не пустое. Возьмешь, да и угробишь мать? Ты зачем так, а?

Я молчал и удивленно наблюдал эту сцену. Женщины будто и забыли о моем присутствии.

– Я понимаю, знаю… Но что я могу с собой… Я чувствую. Как позвонили, так тут всё натянулось, – она снова, как тогда на дороге, прижала руку к груди. – А теперь словно оборвалось. Сердце упало… Я ничего не могу с собой… – она снова зарыдала.

Бабушка всё так же немного сурово смотрела на женщину. Потом поднялась, шаркающей походкой подошла к ней и вдруг прижалась губами к ее поникшей голове, поцеловала в растрепанные волосы. Потом отняла губы. Елена подняла удивленно голову.

– Она жива, дочка. Теперь я тебе скажу, что чувствую. Жива она, а ты нужна ей очень. Тяжело ей одной. И легче ей своими рыданиями ты не сделаешь. Лучше бы к ней поторопилась, если сил набралась.

Елена изумленно смотрела на бабушку.

– Откуда Вы?..

– Знаю, дочка, я знаю. Просто поверь. Она тебя очень ждет.

Елена молчала. Она вдруг изменилась в лице. Успокоилась, вытерла слёзы.

– Да, Вы правы. Нужно идти, – она посмотрела на меня: – Александр, пойдемте?

– Конечно, – отозвался я, – тем более, по-моему, метель стихла.

Бабушка проводила нас. Мы надели всё еще сырую обувь, верхнюю одежду, шапки. Я взял рюкзак, подал Елене ее сумочку.

– Ну, давайте, поспешите, с Богом. Куда идти, наверное, знаете. Так же по дороге еще всего километров пять, а потом направо. За пару часов дойдете. Так, ничего не забыли? Точно? Посмотрите хорошенько! Ну ладно, с Богом, пора.

Собрались уже уходить. Извинялись за беспокойство, бабушка всё что-то суетилась с новыми напутствиями.

– Спасибо Вам огромное, – сказала Елена. Хозяйка уже без недавней строгости, тепло посмотрела на нее, подошла. Та, будто зная, что нужно делать, наклонилась, и бабушка снова поцеловала ее в лоб, перекрестила.

– Всё хорошо будет, дочка. Ты верь.

– Верю.

Мы вышли на улицу. Ветер совсем стих. Снег срывался еще немного с неба, но кружился теперь спокойно, без прежней безумной гонки. Вокруг стояла поразительная тишина, непривычная до одурения. Я глянул вверх и изумился. Сквозь темно-серую пелену местами проглядывало черное звездное небо.

Мы пошли к дороге, всё так же – я впереди, «ледоколом», Елена сзади. Наши прежние следы уже замело, и пришлось прокладывать путь заново. Снег не скрипел, слишком он был глубокий и рыхлый.

4

Поселок остался позади. Мы оба оглядывались на приютивший нас полускрытый сугробами домик. Светили желтым мутные окна, и неясно было, действительно ли бабушка стоит у окна, провожая нас взглядом, или нам это только мнится. Да и весь этот визит теперь казался каким-то сном, просто нереальным видением, которое принесли с собой метель и вой ветра…

Некоторое время мы шли молча. Двигаться в глубоком снегу без ветра оказалось гораздо легче. Грудь радовал чистый спокойный воздух, а глаза – снежный простор и мелькавшие в небесных прогалинах звёзды. Елена заговорила сама:

– Она очень похожа на мою маму. Я как присмотрелась, так и обомлела… Странно это всё. Не случайно. Здесь же детство мое прошло, в этих степях… – помолчала, потом прибавила: – Хорошо тут было… Особенно весной, когда степь цветет…

– А почему уехали?

– Жизнь так повернулась. Закончила школу на «отлично», родители отвезли в Волгоград в институт поступать. А там студенчество… сами, наверное, знаете, знакомства, городская жизнь. В общем, пустила корни. Стала даже немного презирать деревню, зазналась, – она горько усмехнулась, затем мрачно сказала: – Обидно было родителям…

– А что, Вы одна у них?

– Да, только я… Отец у меня умер, давно еще, и мать одна осталась. Я всё хотела ее к себе забрать, а она ни в какую. Она любила всё это – просторы степные, закаты… Не могла в городе жить. Душно ей было в нем.

Я не знал, что говорить. Женщина изливала мне душу, а я как-то всегда терялся в такие мгновения. Молчал и только хмыкал в ответ.

– Я очень боялась, что не увижу ее больше. Всё время как вину перед ней чувствую, и всё надеюсь, что смогу еще оправдаться, искупить, что бросила здесь одну, что еще есть на это срок… А тогда, на дороге, как подумала, что всё, что больше нет ее – так из меня будто всю душу вынули. Хорошо, что Вы, Саша, рядом оказались… И эта бабушка. Она, правда, на мать так похожа. Мама никогда меня не сюсюкала, если плачу, сядет, смотрит строго. Чего, говорит, ревешь. Потом подойдет, поцелует раз в голову, и как рукой плач снимет…

– Да, интересно, прямо мистика… Совпадение, конечно.

– Да, просто совпадение… А вы, Саша, расскажите что-нибудь о себе. Вы куда ехали, зачем?

Я рассказывал. Так мы шли и говорили о разном. Елена стала другой за эти несколько часов. Я вспоминал ее вечером на вокзале. Строгие черты, поджатые губы. Где теперь всё это? Передо мной был совсем другой человек. Сильно уставший, измотанный, но будто раскрывшийся, снявший привычную деловую маску. Я смутно догадывался, что видел сейчас ту давнюю, деревенскую «Ленку», что уехала из родных степей, и которую соблазнил и так изменил город. Эта простая женщина, пришедшая теперь на смену прежней «директрисе», была ближе к людям, живее. «Ленка» и раньше сквозила в ней, ее и стало так жалко, ей и захотелось тогда помочь…

За разговором мы совсем не заметили, как вдалеке, справа от трассы снова замаячили огни. И точно, это было Вихлянцево, об этом поведал торчавший из снега дорожный знак, по которому лишь можно было понять, что мы бредем по шоссе. Свернули с трассы, еле нащупав поворот – нужно было пройти с километр в сторону. Когда подошли вплотную к поселку, небо уже начинало светлеть. В это трудно было поверить, но приближалось утро. Как только в голове появилась эта простая мысль, я почувствовал, как смертельно устал, и как сильно хочу спать.

Теперь уже я брел вслед за Еленой. В измененном непогодой поселке она словно на ощупь искала родной дом. Улиц было немного, и поиски не продлились долго. Вот и она, заветная дверь. Так же занесена снегом. Елена постучала в окошко рядом. Ничего. Снова. Но она знала – в доме должна была быть соседка, смотревшая за матерью.

Наконец что-то мелькнуло в окне. Внутри зажегся тусклый свет. Хоть мы и отгребли от порога снежный сугроб, но дверь отворилась с протяжным хрустом.

– Ленка, ты, что ли?

– Да, теть Кать, почему у Вас телефон выключен?! Я чуть с ума не сошла!

– Тише! Я что ль знаю, что с ним делать?! Да тише ты! Мать спит.

– Спит! – Елена зажала рот рукой, чтобы сдержать рыдания. Но это были слёзы облегчения, – слава Богу, слава Богу! – она сжала молитвенно руки. Вдруг взгляд ее изменился, она словно вспомнила что-то. – Спасибо, спасибо тебе, – повторяла она торопливым шепотом. Соседка, стоявшая в дверях, удивленно смотрела на нее, но я понял, что Елена обращается к той бабушке, – спасибо, спасибо…

– Ну, чего стоите в пороге, проходите, – строго приказала тетя Катя. – Да быстрее, холоду напустите, – мы зашли в дом.

Снова, как в жилище старушки, мы отряхнули с себя снег, сняли сырую обувь, поставили сушить. Женщины вполголоса разговаривали.

– Ночью ей плохо совсем было. Ой, Лена, я думала, совсем уйдет наша Ира… А она ничего. Полежала, поохала и отошла. Всё имя твое в забытьи повторяла. Видно, помогала ты ей.

Елена ничего не ответила. Молчала.

Затем она отправилась в комнату больной. А меня усадили в кухне, налили горячего чаю. Я сидел, боролся со сном и отхлебывал дымящего напитка, помешивая периодически ложечкой. Вдруг услышал что-то. Будто плач. Точно. С той стороны, куда ушла Елена, доносилась приглушенная речь, мешавшаяся со всхлипами. В ней звучало одно только слово: «Мама, мама, мамочка…»

Меня положили спать в маленькой боковой комнатке. Я, не раздеваясь, рухнул на кровать и тут же провалился в сон, больше похожий на обморок. Очнулся, когда в комнату уже проник яркий солнечный свет. Поглядел на часы – половина одиннадцатого. Всё происходившее вчера казалось странным видением. Чудно было осознавать, что это была реальность. Робко, стараясь не скрипеть половицами, я вышел из комнаты. Наткнулся в кухне на ту женщину, что встретила нас вчера на пороге, тетю Катю. Она что-то стряпала:

– А, проснулся. Сейчас Ленка подойдет. Садись пока, завтракай, – она будто давно меня знала, говорила просто, без реверансов.

Я с удовольствием угостился теплыми гренками. Через несколько минут на кухню действительно вошла Елена. Лицо чистое, свежее, строгий макияж смыт. Одета она была в простой халат. Начавшееся вчера преображение завершилось окончательно.

– Доброе утро. Ну как, поспал хоть немного?

– Немного да. Хватит пока. А Вы как?

– В порядке. Слушай, большое спасибо тебе.

Я уловил какую-то перемену в разговоре, но не сразу понял, в чем дело. Однако, стало как-то… гораздо проще. Через пару секунд только до меня дошло, что она впервые за время нашего знакомства обратилась ко мне на «ты». Я немного потерялся, ответил скромно:

– Да не за что.

– Нет, есть за что. Ты настоящий человек. Без тебя бы не справилась – так бы и пропала в степи…

Она подошла, обняла меня, поцеловала в щеку. Я смутился, что-то пробормотал. Позже только подумал, что мы стали совсем друзьями за это короткое время, несмотря на разницу в возрасте. Вдруг я вспомнил что-то важное, о чем забыл узнать:

– А мама-то Ваша как?

– Хорошо. Она только проснулась. Пойдем, познакомлю вас.

И Елена осторожно направилась вглубь дома. Отворила прикрытую слегка дверь, вошла, пригласив меня за собой. Мы оказались в небольшой скромно обставленной спальне.

У окна под цветастым старинным ковром стояла крепкая двуспальная кровать. На чистой белой простыне под шерстяным одеялом лежала женщина. Она была уже в глубокой старости. Лицо ее, освещенное свежим утренним светом, было усталым, изможденным долгой борьбой с болезнью. Старушка смотрела в окно – на мерцавший в солнечных лучах снег. Но как только вошли, ее взгляд обратился к нам. И на дряхлом, морщинистом лице я увидел живые, ясные глаза. В них светились спокойствие и мудрость. Она и вправду была похожа на ту старушку, что выручила нас в степи. Эти глаза – они роднили их.

– Пойди сюда, сынок, – едва слышно произнесла больная, и я почувствовал, как Елена мягко толкнула меня в спину, направляя к кровати.

Я подошел, ощущая внутри неловкость.

– Здравствуйте, – промолвил едва слышно, словно боясь спугнуть повисшую в комнате робкую тишину.

Старушка увидела мое наивное детское смущение, тепло улыбнулась.

– Ну, не робей, не помираю я уже, отошла, – произнесла она всё еще слабым голосом, в котором, однако, звучали веселые нотки.

Тут настал мой черед улыбнуться. Старушка, увидев, что я немного освоился, сделала над собой усилие и громче, четче произнесла:

– Спасибо тебе от меня. За то, что дочери помог устоять… Вместе мы помогли, – при этих словах глаза ее загорелись чуть ярче. Я подумал, что не только наше с Еленой путешествие в снегах имеет в виду эта мудрая женщина.

– Надо было нам с ней свидеться. На дорожку. И ты помог – спасибо тебе. Одна я молитвами не одолела бы ее, упрямую, – продолжала она, – ну ладно. Когда перед Богом буду, замолвлю за тебя словечко. Ты, главное, не подведи старушку. Сам с дороги не сворачивай, хорошо?

– Хорошо, – ответил я, по-прежнему слегка смущенный.

– Ну, идите. А я еще на снежок посмотрю в окошко. Сколько лет живу – а всё не налюбуюсь. Жадная я до красоты стала. Будет он там, снежок, аль нет, неизвестно. Так что наглядеться надо всласть. Ну, идите, – и она повернулась вновь к окну, за которым ослепительно сверкал снег. Лицо ее стало задумчивым. Мы вышли.

Я засобирался. Нужно было как-то добираться до Котово. Одного взгляда в окно, выходившее на дорогу, хватило, чтобы понять, что это будет непросто. Мне объяснили, как выйти снова на трассу и взять направление на Камышин, до которого оставалось всего ничего. А из Камышина уж как-нибудь можно добраться. Я распрощался и вышел на улицу.

Снаружи царило солнечное морозное утро. Природа словно и забыла про весну, про наступивший по календарю март, и снова, возвратившись вспять, оделась в зимнее платье. Небо было удивительно чистым и радовало взгляд яркой голубой краской. Солнечный свет отражался в белой степной бесконечности, слепил глаза. Легкий ветерок, пародия на ночную вьюгу, сметал снежную пыль с сугробов, закручивал причудливые, сверкавшие в лучах карликовые вихри. Стоя почти по колено в девственном целинном снегу, я прикрыл глаза от солнца и осмотрелся, пытаясь понять, куда мне нужно идти. И вскоре направился в путь.

5

Возвращался из Котово я через пару дней. Ехал обычным рейсовым автобусом, сидел у окна, глазел на степь. На улице снова был «плюс», снег быстро таял, и на полях виднелись черные прогалины, сквозь которые жадно дышала весенним воздухом почва. Мы проехали Камышин, слева мелькнул и скрылся поселок Вихлянцево, в котором я оставил своих новых друзей. Вспомнил Елену, ее мудрую спокойную мать. Не забыл и простую, с первого слова родную Катю. Потеплело в душе. Автобус мчал дальше.

«Так, сейчас будут Белогорки, посмотрю на тот домишко, может, увижу нашу бабушку-спасительницу», – подумал я и стал внимательнее вглядываться в окно.

Поселок был прямо у трассы. Вот он показался вдалеке. Я внимательно смотрел. Вот и та крайняя улица, по которой рыскали мы в поисках убежища. Вот тот первый дом, из которого никто не вышел, а вот…

Я подумал сперва, что перепутал. Что это не тот поселок, не та улица. Но всё было верно. Два крайних дома быстро промчались мимо окна и скрылись позади. Я всё пытался разглядеть их получше, выкручивал шею, смотря назад.

Тот второй дом, в котором нас принимала гостеприимная бабушка, стоял скособоченный и грузный. Окна и двери были в нем наглухо заколочены иссохшими старыми досками, покатая крыша во многих местах просела, провалилась внутрь. Дом был заброшен. И, видимо, уже давно.

Долго еще я растерянно сидел в трясущемся салоне, думал, и иногда всё спрашивал у кого-нибудь из пассажиров:

– Это Белогорки сейчас проехали, да?

– Они, они, тебе говорили уже.

– Там просто… Ладно, – рассеянно отвечал я и погружался снова в беспутицу мыслей.

За окном неслась навстречу автобусу бесконечная степь.

2018

***

В детстве я как-то изобрел ускоритель света. Не смейтесь, знатоки науки. Я был неопытен, чрезвычайно любил фантазировать и только-только начал изучать физику в школе. Помню, мы проходили тогда механику: скорость, ускорение, сохранение импульса, законы Ньютона. Мне всё было жутко интересно. С упоением я рассчитывал, за какое время упадет камень с Пизанской башни, с какой скоростью разлетятся бильярдные шары после удара, под каким углом лучше стрелять пушке. Больше этого любил только книги о космосе. Часами мог разглядывать в старых энциклопедиях фотографии звездных систем и далеких планет, читать об истории исследования Вселенной. Как-то раз наткнулся я на статью «корпускулярно-волновая теория света». Статья изобиловала похожими на египетские иероглифы формулами, портретами ученых, схемами экспериментов. Помню, что статью не дочитал – чем дальше, тем становилась она непонятнее. Остановился где-то на середине и закрыл книгу. Со стороны выглядел, должно быть, немало обалдевшим.

Многое осталось для меня загадочными письменами, однако, главное, как мне тогда казалось, я уловил. Лучи света – это потоки мельчайших частиц, фотонов, несущихся с огромной по земным меркам, но вполне определенной скоростью – скоростью света. У них есть, как и у других частиц, энергия и масса, они даже подвержены гравитации! Я зажмурился: в темноте передо мной куда-то неслись маленькие желтые шарики, ударялись, отскакивали от предметов, окрашивая их во всевозможные цвета. Детское воображение поразила мысль о том, что свет звезд – это рожденные ими фотоны, долетевшие к нам лишь через сотни и тысячи лет.

С головой, полной неуловимых потоков света, я сел за домашку по физике.

«Абсолютно упругий мяч летит со скоростью 5 м/с и ударяется в лобовое стекло автобуса, едущего навстречу со скоростью 15 м/с. Масса автобуса – 2т, масса мяча – 1 кг. Определите, с какой скоростью отскочит мяч после удара».

Я нарисовал схему. Шарик, автобус, стрелочки… Шарик… Перед мысленным взором пронесся ярко желтый фотон размером с мяч, ударился в стекло и отскочил. Меня осенила страшная в своей простоте и смелости идея. Я отодвинул тетрадь по физике, достал чистый лист бумаги. Я спешил, меня лихорадило, быстрыми движениями я черкал ручкой по белой поверхности и про себя рассуждал:

«Так! Так, если свет состоит из таких же частиц, только очень мелких, но имеющих и массу, и скорость, то они так же будут иметь и импульс, и кинетическую энергию. Верно? Верно! А значит, они могут ее отдавать, а могут и принимать! Точно также, как этот мяч! Мяч ударится о встречный автобус и отскочит с большей скоростью, а фотон… фотон отскочит от, допустим, встречно летящего зеркала, и отразится… тоже с большей скоростью! Стоп. Но свет и так отражается от многих движущихся предметов… Но это неважно, скорость всех предметов очень мала, и они то движутся навстречу ему, то отдаляются, то есть одинаково и ускоряют свет и тормозят. В сумме эффект нулевой. А вот, скажем, если… Если сделать такой аппарат, который бы каждый раз «ловил» фотоны на встречном движении, и понемногу ускорял бы их, но только ускорял, не замедляя! Тогда можно было бы не просто поколебать скорость света мелким отклонением, а увеличить её, может быть, даже в несколько раз!»

Эта идея захватила меня. Мысль о том, что свет, сотни и тысячи лет летевший к нам из глубин Вселенной с одной и той же скоростью, можно «поймать» и ускорить, казалась обескураживающе революционной. Стало даже немного жутко от своей дерзости. Я размышлял дальше:

«Так… Нужны большие расстояния, чтобы зеркальные пластины успевали менять направление и разгоняться. Нужен вакуум – в газе свет рассеивается. Нужен излучатель, вроде лазера, способный дать короткий, но мощный импульс. Скажем, из точки «А» свет летит и ударятся в зеркало, движущееся ему навстречу, отражается и летит назад. Он не должен попасть в ту же точку «А», иначе просто рассеется об излучатель, а зеркало должно успеть за время обратного движения и возращения луча дважды изменить направление. Значит, это как минимум сотые-десятые доли секунды. За это время свет проходит тысячи километров. Такая установка может быть размещена только в космосе. Движения зеркал должны быть очень быстрыми и частыми. Это будет выглядеть, как… как вибрация!»

Мое воображение нарисовало колоссальных размеров установку. Миллионы вибрирующих зеркал, составляющих замкнутый коридор, в котором от стены к стене мечется световой импульс. Коридор опоясывает Землю по орбите и расширяется – с увеличением скорости света расстояния потребуются все больше и больше. Наконец, пройдя несколько витков ускорителя, свет вырывается из плена и устремляется по назначению, в глубины Вселенной! Только ему на это потребуется не тысячи световых лет, а в два, в три, а, может быть, и в десять раз меньше времени! Ну что, космические скептики, съели!

Весь конец дня я сидел, как на иголках. Ускоритель света не давал мне покоя. Я беспрестанно обдумывал свою идею, менял детали реализации, с затаенным страхом мучительно перепроверял, нет ли где ошибки.

«Ну вот же, фотон, он – частица, у него есть и масса, и скорость. Ударяется, ускоряется. Всё верно».

Однако грызла мысль, что такая простая идея не могла столь долго дожидаться меня. Если рассуждения верны, давно уже должен был кто-нибудь изобрести «ускоритель света». Но, как я ни вертел свою идею, ошибки не находил.

Утром следующего дня на ватных ногах я подошел к учительнице по физике и чьим-то чужим голосом произнес: «Я вот тут придумал кое-что… со светом…». И протянул исписанный и изрисованный лист бумаги. Учительница взялась расшифровывать мои каракули.

– Вот это свет, верно? А это что?

– Зеркала. Они движутся навстречу фотонам и отражают… И ускоряют.

– Так, поняла, и луч гоняется по этому лабиринту, состоящему из таких пластин, а потом направляется в цель, верно?

– Верно.

Учительница улыбалась и рассматривала схему, а я был готов провалиться сквозь землю в ожидании приговора. Наконец она подняла глаза на меня: «Очень хитро придумано, почти всё предусмотрел, кроме одной штуки». По тону я понял, что всё – хана. Нет никакого ускорения, где-то все-таки закралась очевидная, но мной не обнаруженная ошибка. Однако изобретатель «фотодрона» – так я уже успел окрестить свое детище – внутри меня не сдавался и готов был биться за свое открытие. С чувством отчаяния и обиды я начал смотреть на схемы и формулы, которые педагог ловко черкала на доске. Не буду приводить тут краткую лекцию про волновую природу света, про дифракцию и дисперсию. Завершила она теорией относительности и искаженным пространством-временем. Понял я мало, слишком было сложно для того возраста, но слова о том, что скорость света – это предельная скорость чего-либо во Вселенной, прозвучали для меня громом среди ясного неба. Мечта с треском провалилась в тартарары.

В конце учительница, всё еще улыбаясь, похвалила меня за «пытливый ум» и пообещала принести интересную книгу о физических парадоксах, связанных со светом, временем и пространством. А еще дала несколько задач, «порешать на досуге». После уже я понял, что это была скрытая подготовка к олимпиаде.

Шел домой всё же раздосадованный. Такой проектище рухнул. И, главное, по непонятной заумной причине!

«Почему это, ну вот с чего, не может быть скорости, большей скорости света! Что за вселенский потолок! Подумаешь, время замедляется, масса увеличивается… Что с того, что при скорости света время вообще замрет! Стоп…»

Я остановился.

«Так… Так! Если при приближении к скорости света время замедляется, а при скорости равной ей, так и вообще остановится, то… То при прохождении «светового» порога оно начнет течь назад! Как мы не можем заранее услышать сверхзвуковой самолет, так и сверхсветовой объект мы увидеть и ощутить не можем, потому что он начинает двигаться обратно во времени! Вот вам и порог! Это… Это надо обдумать».

И я стремглав побежал домой.

2016

Степкины звёзды

Степку, светлого худенького мальчугана лет десяти, родители каждое лето привозили в село, к старикам. Он гостил там месяц-другой и возвращался обратно в город. Потом весь год Степка вспоминал свое сельское житьё и, надо сказать, сильно скучал. Село, в котором он проводил заветный месяц, было ничем не примечательно – одно из многих, разбросанных по бескрайней приволжской степи. Природа там была небогатая, даже суровая. Но рядом с поселком, слава Богу, текла теплая речушка. Она скрашивала вид и будто создана была для купания и рыбалки.

Летом село наполнялось детворой – к небольшой кампании местных ребят прибывало подкрепление таких же, как Степка, городских. Шумная ватага не скучала, постоянно что-то затевала, и каникулы пролетали стремительно. Однако не речку и не мальчишеские приключения больше всего вспоминал Степка, когда уезжал домой. Больше всего он скучал… по звездам.

Дело в том, что мальчишка любил по ночам вылезать тайком на крышу старого дома и смотреть в небо. Это была его страсть. Он ждал, пока старики в своей комнате уснут – сидел и прислушивался, разносится ли уже по дому их мирный храп? Когда понимал, что старики спят, то на цыпочках выходил из спальни и влезал на чердак, откуда попадал на крышу. Никто не знал о его вылазках, разве что кошка Марья иногда замечала крадущуюся фигуру и начинала игриво виться у ног. Бывало, она даже вылезала с ним наверх и сидела рядом, будто тоже любуясь звездами.

Как-то раз мальчишка пробрался на крышу около часу ночи. Поселок весь уже погрузился в глубокий сон. Огней в окружавшей его плоской степи почти не было, лишь где-то вдалеке иногда проносилась пара холодных автомобильных фар. Степка устроился на принесенном с чердака матраце и устремил глаза в небо. Там сияли звёзды… Они были разные: яркие, похожие на толстых светляков, и едва видные, словно серебряные пылинки. Звёзды собирались, сгущались посреди неба широкой мерцающей полосой. Мальчик знал – это Млечный Путь.

Хорошо было так лежать, заложив руки за голову, и просто смотреть. Степка всегда особо любил момент, когда вот только поднимешь взгляд к небу – а там! Красота такая, что и глаза поначалу разбегаются, не зная, куда им нацелиться, и дыхание перехватывает от восторга, и какое-то радостное предчувствие возгорается навстречу небу! Затем возбуждение осторожно спадает, и внутри воцаряется спокойствие…

Медленно, будто смакуя, он рассматривал один участок неба за другим. Подолгу мог разглядывать какую-нибудь особенную звездочку, уносясь к ней мыслями и иногда будто даже беседуя с ней. «Вон какая… Не такая чтобы сильно яркая, а что-то в ней есть… Особенная. И мерцает, как подмигивает. Свет необычный – голубоватый немного», – думал мальчишка, уносясь мыслями далеко-далеко…

Долго он мог лежать так, погруженный в раздумья и мечтанья, и время шло для него незаметно. Если бы спросить Степку, а что такого находил он в звездном небе, и зачем почти каждую ночь, рискуя получить по шее, он втайне от стариков влезал на крышу – то мальчик и сам бы не знал, что ответить. Что-то манило его сюда, к бездонному летнему небу и к звездам. Может быть, это происходило оттого, что в городе всё было иначе. Там во все стороны от дома тянулись километры улиц, наполненных холодным электрическим светом. И небо было совсем другим – каким-то далеким и чуждым, а звёзды на нем – бледными крапинками, похожими на глупый сор.

А может, и что другое его манило. Чувство, наполнявшее мальчика под мерцающим куполом небосклона, было загадкой и для него самого. Он пытался иногда вспомнить, где и когда ощущал что-то схожее. И всегда на ум приходило только одно сравнение. Это была скромная поселковая церковь, куда мальчик иногда ходил вместе с бабушкой. Когда они оказывались в церкви, бабушка ставила у икон свечи, молилась, а затем болтала чуть слышно со знакомыми старушками. В это время Степка с робким любопытством оглядывал окружение. Вокруг царила таинственная полутьма, и пахло благовониями. Перед старинными образами дрожали теплые огоньки на тоненьких ножках-свечках, и где-то рядом чуть слышно шептали молитву… Странно, но чувства, возникавшие тогда в душе у мальчика, смутно напоминали те, что рождались в нем на крыше, под звездами.

Это было схоже, но всё же немного другое. В храме было хорошо, спокойно. Всё вокруг и его самого пронизывала какая-то тонкая, неуловимая сокровенность. Неясная ему манящая тайна была растворена в воздухе. Но в храме он будто робел перед кем-то. Перед Богом? Мальчик не знал. А на крыше, под звездами, напротив, думалось и мечталось вольно и смело. Чудные фантазии сами собой рождались в голове и захватывали всё его воображение. Жалко становилось, что нельзя воплотить их, взять да и полететь прямо сейчас туда – в безбрежную высь, к этим мерцающим белым огням…

Полночи мог провести Степка на крыше. Лишь когда чувствовал, что уже неумолимо подступает сон, то с сожалением прощался он с небом и крался обратно в свою комнату. Лежа в скрипучей старой кровати, мальчик глядел в потолок, и там ему снова виделись звёзды и черное как смоль небо. Но вдруг к этому почему-то начинали добавляться нежданные образы. Возникали в небе дрожащие огоньки свеч, и сквозь тьму проступали смутные очертания старинных икон. В них будто оживали святые, они выступали из рам и подходили к нему, но не пугали, а напротив, словно грели его изнутри – грели душу. Потом он вдруг возносился в небо, летел к звездам, которые всё убегали и убегали дальше. Смутные, неясные образы святых были рядом с ним, помогали ему. Он летел всё быстрее, всё более наливался силой и стремлением, и казалось ему, что он и не мальчик уж вовсе, и даже не человек, а что-то большое, живое и светлое. И он уносится всё выше и выше, в саму бесконечность…

И звёзды, поупрямившись, приближались к нему – медленно, но неуклонно они разгорались ярче. Осторожно пускали спящего мальчика в свои неведомые миры. Их он забудет, проснувшись. Останутся только чувство жгучей тайны и радость встречи в сознании. Но они и есть главное.

2018

***

И снова лето и бабушкин дом. Мы с сестрой совсем дети. Местная компания из поселка приняла нас хорошо. Были в ней наши ровесники, ребята помладше и постарше. Но держались все вместе. Шумной и разнородной была наша банда.

Помню вот что. Играли в прятки, уже очень поздно. Темнота поглотила шелестящие поселковые сады. Помню пыльную улицу, одинокий фонарь над ней. Вокруг фонаря вьется рой комаров и ночных бабочек. На дороге под фонарем высвечен ровный круг. Свет ярко-желтый, четко рисует все тени. Все камушки, палочки, рытвинки видно.

Следующий фонарь метров через двадцать, у другой дачи. Между ними – темнота. Густая, будто даже тягучая. В ней не видно ничего, только цепочкой уходят островки света вдаль по улице, которая и сама пропала, которой уже будто и нет, а есть лишь эти оторванные друг от друга желтые круги.

Мне нужно пройти из одного светлого оазиса в другой. Страшно, я робею и долго собираюсь с духом. Но вот решаюсь и осторожно, будто ступая в холодную воду, выхожу за пределы освещенного круга. Шаг – и тьма гуще, новый шаг – еще гуще. И вот я за пределами света, оставшегося позади. Смотрю вокруг, и странное чувство охватывает меня. Пустота поглотила мальчишку. Ничего не видно, вообще ничего. На небе ни звезд, ни луны. Только цепь островков света маячит впереди, подвешенная в воздухе, словно гирлянда. Я пытаюсь увидеть свою руку – и не могу. Ее будто и нет вовсе. Будто всё мое тело испарилось, и осталось одно лишь сознание, плывущее в пустой темноте. Но я ставлю руку меж собой и фонарями впереди и убеждаюсь, что рука всё же есть у меня. Становится спокойнее. Но не дает покоя мысль: «А что, если бы и фонарей не было… тогда что?»

И вот я, мальчик лет восьми, бреду в кромешной тьме, зачарованный ею. Шаг за шагом вперед. Острова света маячат, качаются передо мной, в такт осторожным шагам, и увеличиваются понемногу. Время тянется, оно стало столь же вязким и безразмерным, как черное пространство вокруг. В такие моменты жуткие мысли рождаются в голове против воли, сами собой, и начинают колоть тебя, жалить. Тьма вдруг пугает сильнее. Ты ощущаешь ее чуждость, враждебность. В ней скрыто что-то плохое. Что-то беспредельно ужасное. И ты идешь быстрее, ускоряешь шаг, чтобы поскорее прыгнуть вновь в объятия света…

И вот я минул эти двадцать метров и оказался под фонарем. И тут же мой дачный приятель вынырнул рядом из темноты. Он сказал что-то шепотом, и я вдруг вспомнил, что идет игра, и мы скрываемся, и нам нужно дальше красться куда-то. И мы пошли вдвоем. Снова скрылись из света, нырнув в черноту, как в темную, непроглядную воду. Но вдвоем было уже иначе. Не так странно, и почти не страшно.

2016

Дом

1

Перед нами небольшой умирающий поселок на окраине крупного поволжского города. Всё тут имеет вид заброшенный и унылый. Вокруг домов, пожилых, как и их хозяева, дичают фруктовые деревья и ухоженные когда-то огороды.

Пыльная разбитая дорога. Это улица Октябрьская. За ней уже и вовсе ничего нет – только сухая пустошь. Летом она дышит на поселок жарким ветром, а зимой бросает в него бесчисленные снопы колючего снега. Совсем недалеко, самое большее в километре, течет Волга. Сочетание близкой воды и степной пустоши объясняется просто – берег очень высокий, он обрывается у реки почти отвесным глинистым склоном. Речная вода просто не достает до жаждущих ее растений – даже во время разлива. Впрочем, это не приговор – когда-то в поселок был проложен трубопровод, и шумные насосы снабжали его в обилии водой, позволявшей жителям высаживать у себя во дворах целые сады.

Сейчас всего этого уже нет. Трубы давно заржавели и прохудились. Насосная станция заброшена. Старые, мощные деревья еще стоят, еще зеленятся весной сочными кронами. Но когда-нибудь умрут и они, иссохнув от жажды, так и не увидев вокруг себя молодой смены.

Всё бы можно было вернуть: пустить насосную станцию, вновь проложить трубы – но делать этого тут некому. В поселке остались одни старики, молодежь покидает его. Выше по течению раскинулся на берегу Волги большой современный город – он будто высасывает молодость из поселка. Старики по привычке тянут на себе дряхлеющее хозяйство, что-то сажают, подлатывают. Но этого мало для борьбы с наступающей степью. А потому каждый год пустошь всё ближе. Когда-нибудь она поглотит поселок целиком.

Жарким сухим летом, в один из дней, которые нельзя отличить друг от друга, на улице Октябрьской появилась неказистая белая машина. Вздымая клубы пыли и сотрясаясь на колдобинах, она проехала до середины улицы и остановилась у одного из домов. Он ничем особо не отличался: каменные стены, крыша, покрытая шифером, деревянная иссохшая пристройка-веранда. Дом был такой же крепкий и приземистый, как и все остальные – разве что вид у него был более сохранный. Добротный был дом.

С минуту машина просто стояла, урча двигателем, привлекая к себе взгляды пожилых соседей, по обыкновению коротавших вечер у окошка. Потом мотор затих, и из машины показался невысокий мужчина плотного телосложения. Его звали Иван. Немного помешкав, он пересек улицу, открыл калитку, откинув ржавый крючок, и прошел на заросший травой двор.

Иван быстро оказался у крыльца и поднялся по скрипучим ступеням. Забор, ограждавший дворик, был невысок, и с крыльца взгляд охватывал часть поселка и иссохшую степь. Всё вокруг было утомлено летним зноем. Но день подходил уже к концу, и с каждым часом палящее солнце всё больше умеряло свой пыл, понемногу клонясь к горизонту. Белые, покрытые полопавшейся штукатуркой стены дома теперь отливали теплым вечерним светом. Стояла удивительная тишина, прерываемая лишь стрекотом насекомых. Иван достал из кармана ключ и, отворив дверь, вошел внутрь.

Не разуваясь, он минул веранду и оказался в широкой кухне. Кухня вела затем в большой зал и несколько спален. Комнаты казались одинокими и пустыми, старинная мебель, подготовленная к погрузке, стояла скученно посреди зала. То тут, то там виднелись белые пузатые узлы, в которых принято складывать вещи при переезде. Сквозь мутные, давно не мытые окна в дом проникало мягкое вечернее солнце, придававшее и без того странной обстановке окончательно таинственный вид. По всему видно было, что дом собрались покидать.

Иван вошел в просторный зал, остановился. А затем неожиданно для самого себя произнес: «Ну, здравствуй». Это «здравствуй» прозвучало так странно в пустом доме, что он вздрогнул. Иван и не знал, зачем он сказал это, с кем поздоровался? С домом ли, или с его хозяевами? А может, со своим прошлым?

Прошлое…

2

В этом доме он провел свое детство. Хозяевами были родители его матери – строгие в воспитании, но добрые в душе старики. Они приютили их молодую семью в самые тяжелые для нее годы. Отец бросил их, когда Ивану был всего год, а его сестре, Лене, должно было исполниться пять. Мать ушла под крыло к родителям, залечивала раны, поднимала детей, как могла. Дедушка, крепкий еще мужчина, ветеран, был Ивану и Ленке вместо отца. Бабушка будто стала «старшей мамой». Это было хорошее детство. Старики крепкой рукой держали хозяйство. Дед следил за насосной станцией и латал трубы, а в свободное время рыбачил, часто прихватывая с собой и внучка.

Иван и его сестра учились в одной из школ на окраине города и вместе с поселковыми детьми ездили в нее на автобусе. Ватага соседских детей стала им второй семьей – зимой они строили в обильной снегами степи настоящие крепости, а летом дни напролет пропадали на Волге… Это было славное детство!

Жизнь под крылом хозяйственных стариков текла спокойной теплой рекой. Менялась страна, пустел их поселок, но они словно и не замечали происходящего вокруг.

После окончания школы ему пришлось покинуть ставший родным дом – он поступил в университет, и ему выделили комнату в общежитии. Старшая сестра уехала еще раньше – она вышла замуж, и супруг вскоре увез ее в свой город.

Иван учился на инженера пять лет. Поначалу часто приезжал в гости, но со временем всё реже и реже выбирался в поселок. Всегда бранил себя за это, но иначе не выходило. Лето он, конечно, проводил в родном доме, однако с каждым годом ему всё тяжелей было там. Знакомые парни, с которыми он рос, уезжали, старики всё чаще болели, а мать грустила. Когда он был на третьем курсе, она сошлась с одиноким мужчиной и стала жить у него, в городе – позже они расписались. Он был только рад этому – новый отчим был порядочным, работящим, да и Ивану всегда было обидно за материно одиночество.

Хворающих стариков уговаривали продать дом и переехать в квартиру, но они отказывались. Не обращая внимания на болезни, они по-прежнему вели хозяйство, хотя это давалось им всё тяжелей. Мать Ивана часто навещала их, жила у них периодами, ухаживала. С каждой новой такой «вахтой» она всё больше мрачнела – старики болели, но лечиться всерьез не хотели. Она даже ругалась с ними, но всё было без толку.

Прошло несколько лет такой тягостной жизни. Потом произошло то, от чего все всегда убегали в словах, но что болью постоянно всплывало в мыслях о будущем. Старики ушли из жизни – быстро, один за другим. Они будто стали уже единым целым и не могли жить друг без друга.

Смерть стариков стала ударом для семьи, особенно для матери Ивана. Он хорошо помнил похороны – угрюмую сестру, приехавшую издалека с мужем и маленьким сыном, мать с красными, сухими от бессонной ночи глазами. Помнил себя, свою ноющую боль в груди… Это была настоящая скорбь, без тени дежурного траура и притворства. Все помнили, чем были обязаны ушедшим, чувствовали, что потеряли что-то очень важное, то, что долго являлось фундаментом, опорой жизни. Крепкими стенами их общего дома.

Но время лечит. Постепенно жизнь наладилась и пошла своим чередом. Дом пустовал – никто не знал, что с ним делать. Мать приезжала иногда, наводила порядок, не давая воцариться разрухе. Летом его использовали как дачу, и в нем собиралась вся семья. Приезжал Иван со своей невестой и мать с мужем, иногда даже привозила издалека свою семью Лена. Тогда в нем снова загоралась жизнь, скрипели половицы, стучали двери. Где-то шумел старый телевизор, звенел смех. В такие вечера, когда семья собиралась на дворе, казалось, что всё совсем как прежде. Что сейчас и бабушка выйдет из дома, держа в руках какое-нибудь особое варенье, а с наступлением темноты вернется от соседа слегка хмельной дед…

Но в остальное время в году, когда люди покидали дом, он стоял одинокий, смотрел на степь холодными, потухшими окнами-глазницами. Словно ждал чего-то…

О том, чтобы продать дом, поначалу никто не говорил. Мысль эта была какой-то неудобной, постыдной, что ли. Да и кому нужен он на окраине полузаброшенного поселка?

Но всё изменилось, когда Иван женился. Своего жилья у молодоженов не было, и оно даже не маячило на горизонте – они обитали на съемной квартире. Обговорив всё на семейном совете, решили-таки выставить дом на продажу. Авось купят – можно будет взять ипотеку, а до того копить деньги. Как и ожидалось, желающих приобрести хоть и справное, но старое уже здание у южной окраины города сразу не нашлось. Прошел год. Казалось уже, что на этой идее можно ставить крест. Но что оставалось делать? Ждали…

Однажды мать завела странный разговор. Это был какой-то семейный праздник, Иван на кухне намывал посуду. Мать незаметно покинула гостей, присоединилась к сыну. Она начала с какой-то глупой темы, а потом вдруг спросила – не хотел бы Иван взять опустевший дом на себя? Он растерялся. Честно говоря, он и сам иногда вертел эту мысль в голове, без особой, правда, серьезности. «Что, если, – думал он, – найти в поселке каких-нибудь бодрых мужичков-старичков, купить с ними вскладчину насос, кинуть трубу до Волги – будет вода и хозяйство, – но он тут же тормозил себя, – да нет, как же работа… Да, это проблема. Ездить оттуда далеко, да и Соня (так звали жену)… Нет, не согласится она на подобную авантюру».

И вот теперь мать с этим вопросом. Он ответил ей то же, что отвечал себе. Что работы там близко нет, а ездить с его завода – не наездишься. Да и жена наверняка будет против. Мать не настаивала. Она будто и не рассчитывала особо на согласие сына, а словно просто хотела очистить совесть, убедиться в чем-то, успокоиться. Дескать, ну вот, я предложила, теперь ничего не остается – лишь продавать.

Когда все уже начали думать, что дом не удастся продать никогда, покупатель вдруг нашелся. Иван хорошо помнил то, как он впервые приезжал смотреть дом. Сухой, поджарый бизнесмен с нагловатым взглядом. Иван не любил таких. Покупатель расспрашивал всё больше про грунт, фундамент, как глубоко уходят в почву стены, какие проложены во дворе коммуникации. Иван сперва не понял, зачем такие странные вопросы, но потом мужчина сам рассказал, даже скорее похвастался. Дом был ему ни к чему, он собирался снести его и построить на освобожденном месте большой гараж – автомастерскую. Земля тут, на окраине, была в разы дешевле, чем в городе. Покупатель не впервые проворачивал подобную сделку, бизнес быстро развивался, у него уже были мастерские на северной и западной окраинах города. Вот теперь настал черед южной.

Во время разговора Ивана больно кольнула и долго потом не отпускала мысль о том, что дом будет снесен. Он снова и снова возвращался к идее переехать в него и взяться за хозяйство. Сказал даже об этом жене. Она выслушала внимательно. Но у нее были свои доводы: работа, его и ее. Детский сад и школу, куда Иван ходил в детстве, который год грозились закрыть из-за нехватки детей. В общем, от идеи он вновь отказался, да и не защищал ее толком. Так, закинул удочку, совсем как его мать во время их давнего разговора. Не клюет – ну и ладно.

Делать нечего, начали оформлять документы на продажу. И вот скоро должны были разобраться с последними формальностями. Новый «хозяин» перечислит обещанную немалую сумму – и они навсегда распрощаются с домом. Тяжесть лежала на сердце у Ивана. Как проще было бы, если бы это была семья, если бы в нем поселились, пусть и чужие, но люди. Дом бы жил… Но всё будет иначе – пригонят тяжелую технику, или наедут рабочие с отбойниками и ломами, стены будут долбить, курочить. Дом умрет. Точнее, его убьют.

Иван с женой и матерью приезжали сюда несколько дней назад, чтобы выбрать ценное из старых вещей. Что-то хотели увезти в квартиру молодых, что-то заберет мать. Они стащили оставшуюся в хорошем состоянии мебель в центр зала, обшарили все комнаты в поисках фотографий, бумаг, тетрадей с записями. Весь нехитрый скарб был собран по старинке в узлы, для которых пригодились старые простыни и покрывала. На выходные была заказана грузовая машина.

А теперь он приехал сюда один. Завернул после работы, сказав жене что-то неопределенное, что будет позже, потому что… он и не помнил уже сам, что выдумал. Еще когда они все вместе собирали вещи, к нему пришла эта идея – приехать и как бы проститься с домом, но наедине. Чтобы никого не было, чтобы никто не мешал воспоминаниям… И вот Иван здесь.

3

Некоторое время мужчина стоял при входе в зал, будто в нерешительности. Давно он не был тут совсем один. А было ли вообще когда-нибудь, чтобы Иван оставался с домом наедине? Он попытался вспомнить и не смог. Всегда тут кипела жизнь. Стряпала на кухне, часто напевая под нос, бабушка. Во дворе или на крыльце мастерил что-нибудь дед. Сестра его вечно не давала ему покоя, призывно кричали с улицы друзья, за что-то выговаривала мать. Нет, не помнил он, чтобы дом пустовал. А теперь вот – накануне конца – они один на один… Странное чувство охватило Ивана. Грусть – не грусть, вина – не вина. Что-то защемило под сердцем. Даже влага замутила глаза. Он разозлился на себя – что он, реветь сюда приехал? Нет, он пришел за другим.

Мужчина медленно пошел вдоль зала, заглядывая в прилегающие к нему комнаты: вот та, в которой спали старики, вот их, детская, вот материна. Под ногами негромко поскрипывали ссохшиеся половицы – дом будто зашептал что-то, проснулся. Иван вспоминал.

Смутные обрывки из далекого и не очень прошлого возникали в его памяти. Как он ребенком бегал тут слишком быстро и бойко, сшибал что-то, и мать бранила его, норовила поймать и отшлепать. Как пацаном крался после лихих гулянок в свою комнату. Половицы скрипели под ним, совсем как сейчас, выдавая полуночника. Мать или бабушка вставали, отчитывали, дед ворчал что-то из темноты, а он, делая виноватое лицо, пытался протиснуться к своей двери. Как уже зрелым парнем Иван приезжал сюда с города, навестить болеющих стариков. Это были тягостные свидания. По дому распространился запах болезни, слабости, немощи. Старики всё больше лежали в своих кроватях, много спали, но, завидев внука, бодрились, стряхивая с себя сон. Они не жаловались, вообще о себе почти не говорили, спрашивали его. Как он учится, живет, есть ли невеста? Он помнил, как просияло лицо бабушки, когда он однажды признался «Да, есть… невеста». Она улыбнулась, и на минуту показалось, что болезнь отошла от нее, что она снова стала той суетной подвижной бабушкой из его детства.

Воспоминания… Ими полнилась голова, они перекрывали друг друга, соревновались в яркости, важности. Временами он будто даже слышал какие-то отголоски, звуки, которые сейчас никак не могли звучать тут. Но это, конечно, только пробивалась в реальность его взбудораженная память. Так Иван бродил достаточно долго, погруженный мыслями в прошлое. Не замечал, как время шло, и солнце успело коснуться горизонта, окрасив небо багрянцем. Красный луч проник в дом и упал на белую простыню одного из узлов. Это яркое алое пятно вырвало его из чего-то похожего на сон. Мужчина удивленно оглянулся вокруг. Сколько же прошло? Он посмотрел на телефон – больше часа. Еще есть время.

Иван вдруг вспомнил кое-что. Когда они перебирали вещи пару дней назад, то одной из самых ценных находок, конечно, были фотоальбомы. И совсем старые, хранившиеся с молодости стариков, и более поздние – запечатлевшие время его детства. Он примерно помнил, в каком узле они должны быть, потому поиски не продлились долго. И вот перед ним два толстенных альбома – один старый, советский, с твердыми картонными листами, которым, казалось, не страшно само время. И второй, тоже большой, но новый, с глянцевыми мягкими страницами.

Он раскрыл первый. К крепким листам были приклеены небольшие черно-белые фотокарточки, изображавшие каких-то детей в странной для него одежде. Иван догадался, что это детские фотографии стариков. Он совсем не помнил их и принялся разглядывать с интересом. Вот фото 1933 года, на нем лысый мальчуган лет 9–10. Озорной взгляд, прямой нос – Иван узнал дедушку. Вот примерно того же возраста девочка, фото зимнее, она в пуховом платке, который придает ей слишком уже серьезный и взрослый вид. Это, понял Иван, бабушка. Он долго рассматривал небольшие потертые карточки. Надо же, он никогда и не пытался представить своих стариков детьми. Для него они будто всегда были пожилыми, с самого своего появления на свет…

Дальше шли другие фото, Иван разглядывал их внимательно, перелистывая увесистые страницы. Школьники, пионеры, затем студенты. Дедушка, еще угловатый подросток, стоит за станком в рабочем фартуке, защитных очках и слишком больших для него рукавицах. На другом фото бабушка, она была портной, раскраивала какое-то шитье. Вот они с друзьями, сначала по отдельности, затем вместе, общей гурьбой. Было сразу видно – шумные ребята. Из всех била молодость, бодрость. Взгляды смелые и прямые, несколько даже дерзкие. Наконец, их первое парное фото. Сделано где-то на природе, за спиной пушится черно-белый лес, на одежду падают тени от ветвей. Стоят счастливые, молодые.

Иван отвел взгляд от последней фотографии и заглянул в окно, на улицу. Солнце уже село, но видно только вот-вот, несколько мгновений назад. Небо всё еще было полно алого света. Из-за горизонта били вверх последние лучи, пронзая невысокие облака. В доме, и так довольно сумеречном, совсем уже становилось темно. Электричество в нем давно отключили, и старинные пыльные лампы не работали. Нужно было закругляться. «Еще немного», – подумал Иван и снова взялся за альбом.

Дальше шли фото, которые Иван смутно припоминал с детства. Фотокарточки с войны. Дедушка в солдатской форме, один и с сослуживцами. Фотографий было немного, всего штук пять, не больше, но они были, конечно, самыми ценными. Он помнил, как ему их показывал дед, водя огрубевшим пальцем по глянцевой, чуть потрескавшейся поверхности карточек. Как он рассказывал истории о том времени. Дедушка вообще-то не очень любил вспоминать о войне, и фильмы про нее тоже почему-то не жаловал. Но, бывало, всё же находило настроение, и из него начинали литься истории. О самих боях он почти не говорил, рассказывал о разных передрягах, что приключались на фронте и в походах, о причудливых происшествиях, о своих сослуживцах и командирах. Казалось, что вся дедушкина война и состояла из таких вот историй. Однажды Иван спросил дедушку, а когда же он стрелял? Он усмехнулся, но тут же лицо его стало серьезным. Сказал, что в этом нет для детей ничего интересного. Иван не очень понял тогда, о чем говорит дедушка, догадался лишь по тону, что дело нешуточное.

Странно было теперь смотреть на эти карточки. Это были для него символы, маяки одновременно двух эпох. Его детства, когда он, слушая дедушку, разглядывал их с любопытством. И той далекой военной поры, которую он знал лишь по рассказам, книгам и фильмам.

Взволнованный найденными фотографиями, Иван вдруг вспомнил еще кое-что. Письма! В доме должны быть письма, те, что дедушка посылал домой с фронта. Когда-то давно в детстве он нашел их в одном из шкафов, недалеко от того места, где хранились фотоальбомы. Он помнил, как взволновался тогда, словно отыскал древний клад. Девятилетний Иван в тот день забрался в укромный угол дома, где его никто не мог потревожить, и начал осторожно их рассматривать. Прочесть было непросто – бумага пожелтела, во многих местах чернила совсем расплылись. Но что-то ему удалось разобрать. Он читал эти письма с придыханием, словно священные тексты. Как же Иван после мог забыть про них? Не потерялись ли они, целы?

Он отложил в сторону фотоальбом и начал судорожно перебирать оставшиеся в том же узле вещи. Времени оставалось мало, улица уже погружалась в сумерки, но он чувствовал, что должен отыскать эти письма, что это почему-то очень важно сейчас.

Иван перебирал вещи, хотел уже высыпать всё на пол, но наконец нашел. Вот он – затерянный меж старыми школьными тетрадями и детскими альбомами толстенький конверт. Тот, кто положил его сюда, должно быть, и не догадывался о его цене. Иван аккуратно взял пухлый конверт, вернулся на место. Он открыл его – да, всё верно, внутри тоненькие сложенные треугольниками письма. С придыханием, совсем как в детстве, он медленно, осторожно, боясь повредить, вытащил их. Целая стопка. Он взял первое, раскрыл. Дедушка описывал свой военный быт, он, должно быть, был тогда еще в «учебке», уверял, что у него всё хорошо. Больше спрашивал о том, как дела дома, как живет его любимая. В этих словах звучала такая невероятная нежность, что Ивану не верилось, что это писал его строгий дедушка. Дальше были другие письма – лето, осень 42-го. Дед воевал недалеко отсюда, под Сталинградом, но не в самом городе, а на северном фланге. О тех боях потом говорилось гораздо меньше, чем об уличных, но по намекам деда он понял, что там, в голой степи, где почти негде укрыться от пуль, снарядов и танков, война была не менее страшной.

Эти последующие письма, написанные во время тяжелых кровопролитных боев, звучали иначе. В них были краткие, жесткие слова о ситуации на фронте, о том, как они готовы сражаться и ждут наступления. Он с прежней любовью и нежностью спрашивал, как дела дома, описывал какую-нибудь историю из своего солдатского быта, часто забавную. Но во всём этом чувствовалась некая отстраненность. Он будто готовил себя, что та мирная жизнь, которую он оставил, которую горячо любил, может дальше идти, цвести… уже без него. Иван догадался – в этих фразах сквозили мысли о смерти.

Иван перебирал письма. Проглядывал их, находя запавшие ему в память фрагменты. Он заметил, что в последующих письмах неприятная, какая-то немного страдальческая отстраненность – исчезла. Казалось, писавший их человек уже не думал о гибели, об угрозе потерять близких и никогда больше не увидеть родной дом. Он будто закалился, привык к постоянной опасности. Иван читал об этом где-то, что фронтовики переставали бояться смерти не от храбрости, а от того, что невозможно беспрестанно думать о ней, нависающей над тобой ежечасно. В словах дедушки даже появилась небывалая раньше легкость, какая-то уверенность в благом будущем. Он будто писал домой с увлекательных учений, а не с горящего жестокими боями фронта.

Иван читал долго и совсем забыл о времени. Наконец он просто перестал различать то, что написано на старой ветхой бумаге, – так стало темно. Иван отложил письма, посмотрел на часы – понял, что сильно припозднился. Вдруг тишину разорвал звонок телефона – это была его жена. Он сказал ей что-то почти машинально, что скоро будет. Какое-то время тупо смотрел на экран мобильника, заливавшего холодным голубоватым светом потемневший зал. Он думал. Вдруг вспомнил, что через два дня, рано утром, сюда приедет небольшой тентованный грузовик. Иван с водителем покидают в него старую мебель, погрузят узлы с мелким скарбом. Машина уедет, и он больше никогда не увидит свой родной дом. Пройдет еще немного времени, и дом раскурочат, снесут, сотрут в пыль. Он пропадет не только из их жизни – его удалят из этого мира полностью, до конца. И ради чего? Ради автомастерской? Чтобы тот сухой мужик с наглыми глазами смог зарабатывать чуть больше денег?

В голове крутились робкие планы по тому, как поднять старое хозяйство, его собственные возражения на это, и слова жены… Но теперь к этому примешались еще и фразы из прочтенных только что писем. «Как там наш дом, как поселок, держитесь? Держитесь, скоро конец войне!» – воодушевлял дедушка терпевших страшную нужду близких…

Происходившее и грядущее давило страшной, неумолимой несправедливостью. «Нельзя так!» – думал Иван, не знал почему, но чувствовал, что нельзя, что это… всё равно, что предательство.

Наконец, всё сложилось. Решение, пока еще очень робкое, созрело. Но не только в его голове. Это решение будто выносил и родил весь дом. Как одно большое, живое существо. Не желавшее умирать.

Иван сложил письма в конверт, закрыл фотоальбомы – их он заберет с собой. Он встал, оглядел еще раз уже едва видимый в сумерках интерьер. Когда он только шел сюда, то представлял, как, насытившись воспоминаниями, он на пороге скажет дому и всему связанному с ним «прощай». Это казалось ему грустным, но достойным финалом. Теперь же Иван понял, что не было в этом никакого достоинства. Что он не будет так прощаться, даже не попробовав… «Попробовав что?» – спросил Иван сам себя. И тут же ответил: «Спасти». С этими мыслями он вышел и запер дверь на замок.

На улице стремительно сгущались сумерки. Мужчина прошел обратно к машине. В конце обернулся, смотрел несколько секунд на темный силуэт дома, на округу. Только в трех соседских жилищах горели окна, а остальные были будто тоже покинуты жильцами. Иван сел в салон, бросил на заднее сиденье прихваченные из дома вещи и завел двигатель.

4

Он и не заметил, как доехал домой. Всё время думал о своем решении, о том, что будет говорить, как станет убеждать жену. Да и еще этот бизнесмен. Наглый, начнет кричать, ругаться. Но с ним он как-нибудь справится, главное – Соня.

Когда он вошел в квартиру, жена встретила его на пороге, взволнованная. Чмокнула в губы, и тут же, явно торопясь, спросила:

– Где ты был?

Иван не стал врать, к чему это? Да и альбомы в руках сразу выдавали его:

– В поселок заезжал. Вот, – он протянул альбомы и конверт с письмами, – за этим.

Соня облегченно вздохнула, она, видно, выдумала в голове какой-то другой, гораздо более неприятный вариант. Затем помчалась на кухню, бросив на ходу:

– Раздевайся и садись, ты голодный, наверное, как собака!

– Да, это точно, – Иван прошел в комнату, зажег свет, положил на тумбочку фотоальбомы с конвертом. Пошел мыть руки. Его охватило давно знакомое чувство, возникавшее всегда, когда предстоял непростой разговор. Хотелось убежать от него, отложить, перенести на завтра, послезавтра и дальше. Но тянуть было нельзя. Иван сжал губы – сегодня, сейчас.

Но прежде чем пройти на кухню, где его ждала за столом Соня, он снова вернулся в комнату к реликвиям. Открыл старый альбом. Посмотрел в лицо своего молодого деда – солдата. Ему казалось, что тот смотрит теперь иначе, будто с каким-то вопросом… и с некой надеждой. Но, наверное, это лишь его взбудораженное воображение. Наверное.

Иван прошел на кухню, держа под мышкой толстенный альбом и конверт с письмами.

– Посмотри, что я нашел, – он придвинул их к жене, – полистай пока. «А потом нам нужно будет поговорить», – закончил он про себя. Соня не без удивления приняла дары. И принялась листать, изредка что-то спрашивая.

Позже у них был долгий и непростой разговор. Начало его было точно таким же, как и прежде, но теперь Иван твердо отвечал на ее веские возражения. Он пытался донести главное – нельзя убивать дом. Он не сможет после этого нормально жить, и мать не сможет, Иван знал это. Это будет… предательством стариков. Он убеждал, что всё получится. Что сперва дом будет, как прежде, летней дачей. А когда Иван постепенно наведет там порядок с хозяйством, и когда снова будут вода, свет – они переедут туда. Соня – учительница и найдет работу неподалеку, про закрытие школы – пока только слухи. Он какое-то время будет ездить на старую работу, пусть далеко, потерпит. Потом, может, найдет что-то ближе. Зато ипотека будет не нужна.

Соня сопротивлялась, начала даже немного ругаться, что он ее мнения не принимает вовсе в расчет. Он пытался успокоить ее. Но она, возмущенная, ушла с кухни. Иван вздохнул, он знал, что будет нелегко, такая уж она, его Соня.

Разговор продолжился перед сном. Жена, видно, обдумала что-то и не была теперь так резко настроена. Может, смягчилась, а может, просто поняла его. Она отдала решение ему. Иван заснул со спокойным сердцем – главная победа была одержана.

5

Утром он собрался с духом и позвонил покупателю. Тот был взбешен.

– Как не продается! Да я уже технику, материалы заказал! Мы ведь почти всё… Мужик, так дела не делаются!

– Я всё понимаю, действительно плохо вышло, простите, – холодно, морщась от кричащей у уха трубки, говорил Иван. – Появились новые… в общем, не можем мы его продать!

Бизнесмен еще недолго покричал, но что он мог сделать. Сделка официально не была завершена, никаких авансов или обязательств не было. Пришлось смириться. Иван подумал, что он всё равно купит участок, может быть, в этом же поселке, но это было уже не важно.

Потом он позвонил матери. Как и ожидал, она приняла новость так, будто ждала ее уже несколько лет – со вздохом облегчения.

– Это очень хорошо, Ваня, всё получится. Очень хорошо… – сказала она.

Дело было сделано. Дом оставался за ними. Впереди была куча проблем – что делать с работой, как налаживать там разваленное хозяйство, хотя бы провести воду. Но, чувствуя, что он только что сделал очень правильный поступок, Иван смело смотрел на эти преграды. «Решим как-нибудь», – думал он.

Иван не знал еще, что буквально через год на юге города начнут строить новый небольшой завод, и на него станут массово набирать рабочих и инженеров. Что среди соседей найдется не пара, а добрый десяток боевых и крепких еще пожилых мужчин, готовых на скромные «подвиги». Вместе они купят новенький насос, проложат до поселка трубопровод, а во время работы станут настоящими друзьями. Что через два года весь поселок снова, как когда-то давно, расцветет пышной зеленью, и в него хлынут семьи молодых заводчан, привлеченные дешевизной земли и появившейся близкой работой. Что через шесть лет на улице Октябрьской снова зазвенит хор детских голосов, и среди них будет звучать такой родной, самый дорогой Ивану голосок.

Ничего этого Иван тогда не знал. Он готовился к трудностям. Но смотрел в будущее с оптимизмом.

2017

***

Вечерняя улица. Набережная, изогнутая дугой вдоль широкого, гладкого тела реки. Пологий склон уходит вниз, вторгается в воды грудой зеленых, обросших тиной камней. Выше – дорога, уложенный плиткой широкий тротуар. Стоят у его края длинной редкой шеренгой высокие фонари. Сияние их белое, холодное, как холоден вечерний осенний воздух, который они бесстрастно насквозь просвечивают.

Река внизу едва видна, она угадывается в темноте мелкими светлыми бликами, выдающими ее гладкую кожу. Ползет тихо, размеренно на юг, в жаркие сухие степи. Тысячи тонн прохладной живительной влаги. Это Волга – главная артерия русской истории.

Вслед за рекой по набережной бегу легкой трусцой я – парень в толстовке. На голове капюшон, в ушах великая музыка, в голове мысли, громадные, как река, текущая рядом. Размеренный, неспешный бег. Шаг, еще шаг, еще шаг.

Впереди встает фигура железобетонного великана. Шагающий с постамента человек в пальто. В левой руке, упертой в пояс, сжата кепка. На голове залысина, раскосые умные глаза устремлены сурово вперед, на реку. Это Ленин.

Я сбегаю вниз по лестнице, по гранитным ступеням, сквозь щели в которых пробиваются пучки сорняков. По углам в темноте угадываются силуэты стеклянных бутылок, на гранитных плитах – полустертые граффити. Ленин был давно, в прошлой жизни. Всё теперь изменилось.

Я выключил музыку. В тишине гулко отдаются мои шаги. Сбегаю вниз, к воде. Ленин нависает надо мной, словно скала. Вот уже у самой реки. Тихая, спокойная, невозмутимая, она едва слышно плещется о ступени. Темная ртутная гладь совсем не похожа на воду. Это что-то инопланетное, неземное, чужое.

Мысли. Угловатые, трудные для слов и выражений. Волга – вечная, привычная и такая небывалая сейчас. Ленин – Прометей, бог из далекого прошлого, легендарной эпохи, когда вздымался народ на дыбы… И наше время, наша эпоха. Совсем иные. Какие?

Опустив ладони в темную жидкость, бросаю горсть в разгоряченное бегом лицо. Нет, не ртуть, всё же вода. Нет ясности, что за эпоха. Смутная, словно взмыленная тревожная взвесь. Не проглядеть ее так просто до дна. Но ясно другое. Я есть в ней – живой и мыслящий. Сильный, свободный.

Обратный бег. Снова гулкие шаги по ступеням. Снова фонари, их белый холодный свет. Волга, теперь по правую руку – снова далека, едва уловима взглядом. Словно не вода – а темная тяжелая ртуть.

Ленин позади. Уже не исполин, всё меньше и меньше. Дальше и дальше.

Нет. Я обернулся. Нет. Не позади. Побежал спиной вперед – это полезно для координации. Взгляд держу на уходящей в сумрак фигуре.

Ленин впереди. Даже если был в прошлой жизни. Только так – в этом правда.

2021

Ночь на заводе

Зима. Вьюжная, колючая ночь. Территория большого химического завода. Узкую бетонную дорожку, ведущую через пустое поле к громоздким угрюмым корпусам, совсем замело. Ветер гуляет по пустырю, носит мелкую снежную взвесь, собирает сугробы, воет. Светят холодные огни ночного освещения, лают где-то в стороне заводские собаки, дымят высокие трубы.

Под самое утро, часа в четыре, из того цеха, что слева от поля, вышли двое рабочих: молодой и постарше. Ветер набросился на поднятые воротники объемных фуфаек, неуклюжие вязаные шапки тут же усеяла ледяная пыль. В руках они несли широкие снежные лопаты. Приступили к работе – расчищать заметенную дорожку.

Снег был тяжелым – ветер уже успел уплотнить его. Лопаты врезались в белую толщу и отбрасывали очередную кучу в сторону. Ррааз! – четверть метра освобождена из снежного плена – показалась бетонная серость дороги. Ррааз! – удар! Лопата натыкается на неровность, нервно дребезжит в руках. И снова – ррааз! Дорожка понемногу очищалась.

Иногда рабочие делали паузу, и, разогнув затекшие спины, стояли, опираясь на черенки лопат. Перебрасывались короткими фразами, поглядывали в сторону соседнего цеха. Оттуда никто не спешил на расчистку. Мужчины продолжали работу. Холодно не было – напротив, от напряжения становилось жарко под ватными телогрейками. Страдала лишь шея – ветер налетал порывисто, забрасывал пригоршни снежной пыли за воротник.

Они были в одной смене недавно и еще не успели хорошенько узнать друг друга. Один из них – мужчина лет под сорок, Сергей, работал на заводе уже очень давно – устроился сразу, как окончил техникум. Это был опытный рабочий с серьезным стажем и уже сложившимися «убеждениями». Второй – молодой парень, Пашка, лет двадцати двух, новичок. Он еще не успел освоиться на заводе и считался в цеху кем-то вроде подмастерья.

Наступило время перекура. Рабочие бросили лопаты на плечи и направились по расчищенной дорожке обратно к угрюмому корпусу. В курилке было тепло. Скинув фуфайки, они расположились на скамье.

Тот, что постарше, Сергей, потягивал сигарету, а Пашка клевал носом. Он не курил, но часто тоже заходил сюда, просто посидеть за кампанию, поболтать. Встряхнув головой и поборов сон, он произнес:

– Мда… Сколько нам еще чистить?

– До железной дороги. Ее замело, но мы наткнемся. Дальше пусть «двадцать седьмой» чистит, это их зона.

– Что-то они не торопятся…

– Спят, наверное, – Сергей усмехнулся сквозь дым, – выбегут скоро, будут, как угорелые, носиться.

– Спят… Мда, – Пашка протяжно зевнул, он никак не мог привыкнуть к ночным сменам, и его страшно клонило в сон, – а что бы и нам с вечера не выйти, а? Сейчас бы можно было тоже… того…

– Да ты глянь, как метет! С утра по новой бы чистили! И так, когда к «железке» подойдем, расчищенное уже слегка занесет, придется еще раз пройтись, – Сергей докурил, встал со скамьи, – ладно, пойдем, за час надо закончить.

– Пойдем.

Снова принялись за работу. Ветер действительно быстро заметал расчищенную дорожку – в том месте, где Пашка полчаса назад тщательно соскоблил весь снег, теперь снова тянулись пока еще небольшие бугры белых наносов. Он сгреб их и выбросил прочь. Ветер подхватил эту горсть снежной пыли и унес куда-то во тьму.

Они приближались к середине поля. Уже начинало светать, небо теряло свою черную глубину, мутнело, серело. То тут, то там гасли огни освещения. Темная ночь уступала место хмурому утру.

Наконец их инструмент звякнул о рельсы – это была железнодорожная колея, проложенная посреди поля – по ней локомотивы вывозили вагоны с готовой продукцией. Расчистили площадку перед путями, переход. Снег с той стороны дороги был девственно чист – никто так и не вышел из «двадцать седьмого». Но ночное освещение в нем погасили – значит, работники бодрствовали.

Пашка махнул лопатой в сторону «соседей»:

– Смотри, даже не начали, гады!

Сергей тоже недобро посмотрел на темную громадину чужого цеха:

– Ну, значит, получат по первое число, – потом взгляд его снова стал спокойным, – а, может, случилось чего, мало ли. Ладно, пошли, покурим, а через полчасика еще раз пройдемся, освежим проход. Чтоб всё чин чинарем, – он перекинул лопату через плечо и, размеренно шагая, как человек, довольный своей работой, направился обратно.

Пашка еще какое-то время смотрел на нетронутую поверхность снежного покрывала с другой стороны железной дороги. Какой-то смутный порыв родился в нем.

«Может самому? Взять, да и быстренько… Раз-раз…»

Он отогнал навязчивую мысль и поспешил догонять напарника.

Когда Пашка вошел в курилку, Сергей уже дымил сигаретой. Он с усмешкой посмотрел на парня.

– Ты чего там, заблудился?

– Да нет, я это… так. Слушай, Сергей, может, пойти им сказать?

– Ха-ха-ха! – Сергей от души рассмеялся. – Ну иди, скажи! И от меня привет передай! Ха-ха! – он даже закашлялся от смеха. – Ну ты, правда, как с Луны грохнулся.

– Я вообще-то серьезно.

– Да я понял. Слушай, если они хотят ссориться с начальством – это их дело. Парни знают, на что идут. Спать они не спят, только что от них сводку передали, значит, всё у них в порядке. Верно, смелые или дюже богатые, – Сергей затянулся. – Мы свою работу сделали? Сделали. На совесть сделали? На совесть. Вот перед концом смены еще разок пройдемся, освежим проход, и всё будет вообще! Как в армии!

– Ну да… Но я вот что подумал, – Пашке почему-то неудобно было это говорить, словно что-то постыдное, но он пересилил себя, – мы для чего чистили-то? Чтобы народ с утра мог спокойно пройти, а не через сугробы лезть, так?

– Ну, так.

– А какой смысл тогда чистить только половину? Всё равно люди полполя по колено в снегу идти будут. Тут уж либо целиком очищать ее, либо вообще можно не чистить – народ в обход попрется.

– Ну… – Сергей тянул с ответом, эта мысль, видно, не приходила ему в голову, – и что ты предлагаешь?

– Сперва думал как-то их подбить, но… наверно, это и правда глупо – не вышли сами, и хрен с ними, – Пашка замялся, а потом произнес то, что казалось ему почему-то очень неловким, – может мы сами, а? Быстренько, раз-раз, хотя бы слегка?

Сергей уставился на него обалдевшим взглядом:

– Чего-о-о? Слушай, мы свое дело сделали – наша совесть чиста, они кладут на задание – ну так пожалуйста! С чего я должен за них их работу делать? Они мне за это заплатят? Начальство премию даст? Да скорее нахлобучат, что не в свое дело полез! – Сергей уже не улыбался, – слушай, идеалист, ты это брось, всем попу подтирать. Они не дитятки.

– Да причем тут они!? Дело же в другом, – Пашка поборол неуверенность, разгорячился, – как люди на работу пойдут? Там же сугробы чуть не по пояс!

– Как хотят, пусть так и идут, – уже раздраженно ответил Сергей. – Мне какое дело?

– Да мы сами-то сейчас, после смены, как домой пойдем?!

– Полетим, понял! – тоже разошелся Сергей, – не буду я за них чистить! И тебе не советую, потом с горба не слезут, только прокати разок.

– Ладно… Действительно, глупая идея, – парень сдался, как-то сразу осунулся, лицо, раскрасневшееся от мороза, потеряло живость. – Пойду, чай заварю.

– Вот это правильно! – наигранно бодро воскликнул Сергей, неприятно ощутив внутри, что переборщил с критикой, – Вот это надо! Нечего тут за всякими… – говорил он в спину уходящему Павлу.

Пили дымящийся сладкий чай в неловком молчании. Старшему было стыдно, что он как-то слишком круто обломал в общем-то правильную, но чересчур уж наивную инициативу молодого. Действительно, особого смысла чистить одну половину поля, когда через вторую только на лыжах можно пройти – не было. Но и так вот просто сделать чужую работу? Против этого восставал весь его многолетний опыт, все укоренившиеся в нем представления о порядках на заводе. Сергей считал, что любую работу, которую ему поручают, и за которую он получает деньги, – нужно выполнять быстро и качественно. Но делать что-либо по собственной инициативе, тем более за другого? Такой номер он не собирался исполнять. Хотя этот молодой… Он всё же что-то поколебал в нем… Неспроста Сергей так разгорячился, доказывая свою правоту.

Допили чай. Нужно было закончить со снегом, еще раз бегло пройтись по расчищенной зоне.

– Ну что, пойдем, добьем? – Сергей поднялся, надевая фуфайку.

– Ага, – Пашка натягивал шапку. Потом вдруг как-то наигранно бодро выпалил:

– Слушай, давай я сам, а? Ты пока журнал заполнишь, рапорт напишешь, а я быстренько подчищу. Там делов-то, минут на десять!

Сергей посмотрел на напарника, почесал затылок.

– Ну, давай… – идти на мороз не хотелось, и он согласился на такое разделение труда. Сел за стол, начал записывать показания приборов. Павел же оделся, взял свою лопату и вышел.

Сергей занес в журнал все необходимые показания: температуру, давление, расход сырья за смену. Описал в отчете всё, что сделали они с вечера и позже, утром. Упомянул и то, что «соседи» не вышли на чистку снега. Подумал, жирно подчеркнул эти строки и поставил в конце восклицательный знак. «Полууучат ребята!» – произнес он про себя.

Время шло, через полчаса должна была прийти сменяющая их пара рабочих. Но Пашка всё не возвращался. Сергей сначала даже забеспокоился, но потом у него возникла догадка: «Как же я сразу не понял!»

Он быстро накинул фуфайку и вышел в хмурое утро. Всё было точно так, как он предположил – уже расчищенная, но слегка заметенная дорожка была не тронута, зато в отдалении, на второй половине поля лихо размахивала лопатой фигура Павла.

Матерясь про себя, Сергей почти бегом направился к нему.

– Ты чего тут? Все-таки решил, что ли? – как будто сам не видя того, что происходит, спросил он.

Пашка запыхался, шапка съехала ему на затылок, оголила взмокшие волосы. Он оторвался от работы и, тяжело дыша, ответил:

– Да я… Сейчас, уже немного осталось, я почти… – Он подустал, говорил несвязно, но глаза его сияли. – Я скоро! – и он снова принялся размахивать лопатой, быстро продвигаясь вперед.

Сергей еще немного помялся рядом с ним, угрюмо смотря на работавшего, как отлаженный механизм, парня. Потом смачно, заковыристо выругался и снова почти бегом направился к цеху. Его не было всего секунд тридцать, затем дверь опять отворилась, и из нее выбежал Сергей, но уже с лопатой. Повторяя какие-то извилистые, как скороговорки, ругательства, он присоединился к работе. Вдвоём они стали управляться с нерасчищенным снегом еще быстрее. Казалось – успеют в срок. Однако когда рабочие заканчивали, и оставалась только последняя пара метров, на дороге недалеко от них появились несколько крепких мужских фигур. Это была шедшая на работу дневная смена.

Сергей, порядком взмокший от работы в быстром темпе, всё же нашел время взглянуть на них исподлобья, и узнал знакомые лица. Издалека уже, по растянутым от уха до уха улыбкам было видно, что мужики всё поняли и готовили несколько крепких забористых шуток.

«Господи, стыдобища-то какая!» – подумал Сергей, приготовившись отвечать на ушат издевательств. Но, несмотря на это, он чувствовал, что молодой всё сделал правильно. И где-то внутри, под солидным слоем солидного опыта и рабочих «убеждений», ему было так хорошо и легко, как давно уже не было.

«А лодыри из «двадцать седьмого» всё равно по шапке получат!», – успел пообещать он себе, завершая работу.

2017

***

За моим окном – пустырь. Посреди него, словно старая крепость, возвышается недостроенная больница. Черными глазницами пустующих окон она смотрит на окружающие кварталы. На ее территории, огороженной разбитым железобетонным забором, до сих пор громоздятся кучи строительного мусора. Они давно уже поросли травой.

Больница пустует. Территорию облюбовали стаи собак, гоняющие испуганных пацанов помладше, и сами удирающие от тех, кто постарше. Само здание – любимое место местной молодежи. Как-нибудь я возьму хороший фотоаппарат и покажу вам его изнутри. Это стоит того.

Я не буду фотографировать использованные презервативы и шприцы – хотя они там в изобилии – но покажу исписанные посланиями стены.

Что-то в мире кувыркнулось, и мы, как наши тысячелетние предки, рисуем на стенах новых пещер, обозначая свое присутствие, выражая себя. Четыре этажа битого стекла, кирпичной крошки и бесчисленных посланий, криков, картин. Так мы выплескиваем себя в мир. Кто-то раньше писал на полях школьных тетрадей, а мы – в коридорах заброшенных больниц.

Хочешь понять поколение – «поешь» того, чем оно себя выражает. Не брезгуй, не криви душой, изображая эстета. Если хочешь помочь – пойми.

Я помню, давно, мы натащили в эту больницу диванов со свалок, где-то кто-то раздобыл старый стол. Обустраивались. Резались в карты, курили. Вокруг были витиеватые коридоры почти завершенного больничного комплекса, строившегося с масштабом, на средства большого завода. Теперь мы жгли тут костры. Наверное, когда-то, очень давно, точно так же варвары жарили мясо в опустевших руинах античных храмов.

В поисках приключений мы спускались в страшный темный подвал. Наматывали тряпье на ветки – делали факел – и бродили по жутковатым катакомбам, пугаясь собственных теней и шуршащих в углах крыс.

Потом повзрослели все. Стали студентами. Заседали уже по кафе и пивным. Гуляли в центре, где шум, огни, блеск. Затем отучились – разбежались по конторам, зарабатывать деньги. Кто-то уже и женился. Наверное, так и нужно. Так заведено.

Каждое утро я выглядываю в окно и вижу за ним тот самый пустырь и черные глазницы больничных окон. Там всё по-прежнему. Возвращаясь с работы, прохожу мимо огромного здания, и часто примечаю мерцающий в окнах отсвет костра. Оттуда доносится громкий подростковый смех. Там ничего не меняется.

Бывает, днем захожу через усыпанные хрустящей кирпичной крошкой входы внутрь. Прохожу по коридорам, смотрю. Вот мы, сидевшие в этих закоулках, уже выросли, и кто-то из нас ведет детей в школу. А тут всё так же, как и пятнадцать лет назад. Всё те же дикие послания на стенах, окурки, презервативы. Пятно обожжённого бетона на месте костра.

Когда меня зовут в гости иные знакомые, я вижу, как пухнут их квартиры от новой мебели и бесполезного, но яркого хлама. Утопая в мягком дорогущем диване, думаю, что сейчас, наверное, их дети курят бычки в заброшенной больнице.

И становится не по себе.

2015

Пробуждение

1

Летняя ночь была жаркой. Сергей проснулся в душной, липкой темноте, и некоторое время просто лежал, уставив взгляд в потолок. На душе было гадко. Опять приснилось что-то плохое, тревожное. Но что точно, он не помнил. Сон уже улетучился и остались лишь его смутные обрывки: крики, суета, неясные лица. В груди гулко стучало сердце.

Он поднялся и прошел на кухню. В квартире стояла мертвая тишина. Лишь мерно отстукивала в темноте секундная стрелка часов, да покапывала с крана вода. Кухонное окно выходило на огородный участок, за которым начинался дикий пустырь и развалины небольшого старого завода. Оттуда всегда, сколько Сергей себя помнил с детства, доносился отрывистый собачий лай.

Но сейчас было тихо. Темнота на пустыре стояла непроницаемая. Где-то вдалеке одиноко светил прожектор приближающегося состава.

Беспокойство не оставляло его. Он открыл окно, надеясь, что ночной воздух освежит, но на улице была такая же духота. Стоя в тишине погруженного в сон дома, Сергей смотрел в черноту южной летней ночи и думал.

2

В его жизни не было ничего необычного. Дворовое детство, школа, затем институт. Теперь работа. Время неумолимо шагало вперед, оставляя годы позади. Было всякое: дружба и ненависть, драки, любовь. Семейные радости и горести. Лихие студенческие авантюры и бессонные ночи над чертежами.

Да, многое вспыхивало яркими пятнами в памяти. Но странно – неизменным фоном всегда была безликая серость. Жизнь полнилась воспоминаниями, но все они тонули в вязком, словно топь, тягостном постоянстве. И это было, наверное, главным воспоминанием. Да не воспоминанием даже, а чувством. Длящимся из прошлого в настоящее ощущением.

И вот юность прошла. Сергей сам не заметил, как переступил порог ветреных лет и вступил во «взрослую жизнь».

Она едва началась, эта «взрослая жизнь», но уже успела лечь на плечи нелегким грузом установленного порядка вещей. Всё было как бы предопределено. В знакомых постарше он видел свое будущее. Работа, свадьба, дети…

Сергей нередко видел вокруг себя этих молодых мужчин с уставшими и какими-то потухшими глазами. Наблюдал их на свадьбах и юбилеях, куда съезжались многочисленные родственники и знакомые. Мужчины, сильно набравшись, вдруг взрывались неугомонным буйством, скандалили, дрались. Или напротив – тихо, скромно сидели, рассеянно наблюдая царящее вокруг веселье.

Это была одна дорога – впрячься в скрипящую телегу жизни и тянуть, тянуть ее, словно уставший мерин. Другим известным ему путем было бесконечное и какое-то отчаянное продление молодости, точнее, лишь немногих ее лихих «атрибутов». Были у него и такие знакомые, не вылезавшие из кабаков, саун и уличных передряг. «Долгая молодость» обычно как-то сразу переходила затем в раннюю дряхлость, и гуляка, если дожил и не угодил на зону, пополнял ряды квартальных маргиналов, кучковавшихся с раннего утра у пивных ларьков.

И сколько ни думал Сергей, не выходило никакого третьего пути. А эти два будто смеялись над его юношескими мечтами. Они казались теперь какой-то наивной глупостью. Вот же она, настоящая жизнь. Такая как есть, принимай.

И он смирился. Стал жить, как все живут. Нашел работу, которая не вызывала в нем ничего, кроме скуки, но платили неплохо, и он свыкся. Встречался с девушками. Расставался с ними как-то даже без драм. Сходился потом с другими, и опять, как-то легко, между прочим. Про любовь, горячую и нежную, «книжную», уже не думалось. Она казалась теперь такой же наивной глупостью, как и юношеские мечты.

В свободное время его куда-нибудь тащили друзья: пивные, бильярд, клубы. Если никакой вылазки не планировалось, он затыкал дыры в жизни просто: блуждал по лабиринтам интернета или щелкал каналы ТВ, перескакивая с модных шоуменов на передачи «кому за 30», а с них на «горячие» новости.

Впрочем, он всё больше отдавал предпочтение именно новостям – по телевизору в то время грохотала война. Она ворвалась в унылую обыденность кровью, огнем и канонадами, проникла всюду. Война захватила всеобщее внимание, взбудоражила многих. Но затем сама стала превращаться в обыденность.

За обедом Сергей с увлечением смотрел горячие сводки, как необычайно реалистичный блокбастер. Закончив есть, он брал пульт, и телевизионная война кончалась. И начиналась жизнь.

Так всё и продолжалось до последнего времени. Когда привычный порядок вещей вдруг нарушился.

3

Его раздумья прервал резкий звук. Ночную тьму пронзил прожектор локомотива, и всё наполнилось стуком стальных колес. Бесконечная цепь товарных вагонов и цистерн с грохотом неслась по железной дороге слева от дома.

Сергей и не заметил, как прошли полчаса. А всего через четыре нужно уже было идти на работу. Но сон всё так же не шел. Он выпил воды, хотел было уже ложиться, но открытое окно снова манило. Вглядевшись в бездонную черноту, он заметил едва уловимую светлую полоску приближающегося рассвета. Сергей так и не лег спать. Ему было над чем поразмыслить.

4

Месяц назад позвонила женщина, оказавшаяся матерью его бывшего однокурсника, и дрожащим голосом сообщила о том, что умер Слава. Пригласила на похороны.

Эта новость огорошила Сергея. Он хорошо помнил жизнерадостного и бойкого Славку. Это был один из тех студенческих приятелей, связь с которыми ослабевает после окончания учебы, но остаются случайные теплые встречи. От таких не хочется скорее убежать прочь, как от некоторых жалобщиков или хвастунов. Вот вы стоите, просто болтаете о былом. Может, и договоритесь еще раз встретиться и обменяетесь телефонами. Но увлекут потом каждого свои дела – и забудете о встрече, и былая дружба так и останется воспоминанием.

Звонили бывшие сокурсники, сообщали ту же тяжкую весть. Мгновенно по знакомым разнеслось: Слава погиб на войне, на Донбассе. Уехал добровольцем в начале лета, и теперь его привезли в Ростов угрюмые мужчины с непривычным говором. Ему было всего 26 лет.

5

Похороны назначили на середину недели. А накануне в скромной квартирке Славиной матери состоялось прощание с погибшим. Сергей, конечно же, пришел.

По традиции, гроб с покойником поставили в зале. Зеркала занавесили простынями. Людей было много, но стояла тягостная тишина. Все говорили мало, а если говорили, то шепотом. Мать в черном платке прильнула к сыновьей груди и застыла так, изредка лишь вздрагивая плечами.

Слава лежал в гробу бледный и красивый. Сергей сперва даже не узнал в похудевшем, остроносом парне своего приятеля. Он долго смотрел ему прямо в лицо, словно пытаясь разглядеть в нем что-то странное, необычное. Но это было просто лицо будто крепко спящего молодого парня.

В зале, полном людьми, было душно. Кто-то проходил на кухню, смочить горло холодной водой. Выходили и на лестничную клетку, курили. Сергей тоже вышел в подъезд, спросил сигарету. Какая-то девушка собирала деньги в помощь Славиной матери, другие просто молча стояли. Смутно знакомый парень попытался завести разговор, произнес что-то, но это прозвучало так неуместно и чуждо, что он сам, почувствовав неловкость, тут же замолчал.

Возвращался домой Сергей один. Шагая по темным улицам, он не то чтобы думал о чем-то конкретном, но в голове его беспрерывно крутились и вспыхивали мысли. Славка, школа, его нынешняя скучная жизнь …война.

Придя домой, он сел ужинать и по привычке включил телевизор. Снова передавали новости с Донецка. Какой-то парень в пыльной горке рассказывал про недавний бой. Сергей вдруг отчетливо представил на месте этого паренька Славу. Отставил тарелку – в горле встал ком. Все эти знакомые сюжеты смотрелись теперь иначе.

После была первая в череде многих беспокойная ночь. Со смутными отрывистыми снами, в которых мешалось многое: его унылый быт, школьные воспоминания, военные сводки и маленькая квартирка с занавешенными зеркалами.

6

На похоронах народу было еще больше. Не выспавшийся Сергей молча наблюдал за траурными ритуалами. После отпевания гроб с телом вынесли из квартиры, и все пришедшие, погрузившись в автобусы, направились на кладбище.

Церемонию вел молодой мужчина из похоронной службы. Перед прощанием с покойным он произнес долгую и торжественную, но лишенную толики искренности речь. Сергей зло смотрел на него красными сухими глазами.

Наступили последние минуты обряда. Люди выстроились в длинную линию по левую сторону от гроба и по очереди подходили к покойнику. Кто-то просто касался руки, кто-то целовал в холодный белый лоб и крестился.

Подошел ко гробу и Сергей. Он коснулся сложенных на груди холодных рук и в последний раз взглянул на Славу так близко. В глазах помутнело, и он отошел, уступив место следующему.

Долго лежала на груди сына мать. Она уже не рыдала. Только тихо, ласково, словно обращаясь к младенцу, повторяла свои причитания. Гладила худой рукой обострившееся бледное лицо сына.

Когда все прошли, возникла небольшая пауза. «Ведущий» уже распорядился заколачивать крышку, но из толпы вдруг протиснулся невысокий угрюмый мужчина, стоявший до того в стороне. Он, немного помешкав, подошел к гробу, наклонился и что-то тихо сказал Славе. Потом поцеловал его в лоб, перекрестился и отошел. Среди людей пронесся шепоток. Это был один из тех мужчин, что привезли Славку домой. Ополченец.

Гроб заколотили, и на тугих, скрипящих ремнях стали опускать в свежую яму. Люди тихо подходили и бросали вниз горсти сырой земли. Комья глины гулко бились о деревянную крышку. Но вот заработали лопатами могильщики, и стук прекратился. Скоро совсем закопали яму. Поставили крест и насыпали невысокий холм. Люди, осторожно ступая, будто боясь нарушить повисшую в воздухе тишину, медленно потянулись к дороге. Лишь двое остались чуть дольше у свежей могилы. Завернутая в черный траурный платок мать, и, немного поодаль, ополченец. Вдруг он подошел к женщине и, сказав ей что-то, низко, прямо в ноги, поклонился. Казалось, поклон длился вечность. Всё вокруг замерло в немой сцене. Оборачивающиеся люди у автобусов, мать, и склонившийся перед ней в поклоне мужчина. Застыло в летнем полуденном зное кладбище.

На поминках в скромной столовой Сергей подошел к матери Славы. Она сидела за столом, у стены, и была уже совсем непохожа на ту убитую горем женщину, что только недавно, причитая, прижималась к мертвому сыну. Произошла сильная перемена. Она была серьезна и задумчива. Взгляд ее устремился на гостей, но в то же время как будто сквозь них.

Он подсел и поздоровался. Мать посмотрела на него, словно только заметила, и, неожиданно тепло улыбнувшись, произнесла:

– Сережа… Ты совсем не изменился. Спасибо, что пришел проводить Славу.

Они немного поговорили о разном: как живет Сергей, как она. Наконец Сергей задал главный мучивший его вопрос:

– Скажите, почему он поехал туда? Почему?

Он особо не рассчитывал услышать правду, просто эти слова рвались наружу, тяготили его. Но она рассказала всё.

7

Оказалось, что еще в начале войны, когда в южных городах начали появляться первые беженцы, Слава занялся сбором гуманитарной помощи – сначала для них, а после и для отправки через границу. Его привлек какой-то университетский знакомый, который, правда, вскоре охладел к этому занятию. А Славка остался. Он не умел бросать свои дела неоконченными.

Слава загорелся новым занятием не на шутку. Он с энергией вошел в сумбурную, но горячую человеческую среду, взбудораженную происходящим. Носился вместе с новыми друзьями по городу, яростно раскручивая сбор помощи, искал помощников в снабжении, оформлении документов, транспорте. В итоге удалось собрать не слишком большую, но и не малую партию одежды, медикаментов и еды. В интернете установили контакт с теми, кто мог переправить груз через границу, и уже было отправили несколько партий, но… В какой-то момент Слава решил сам сопровождать машину – он хотел вживую увидеть тех, кому они помогают, прикоснуться к событиям. Его неумолимо тянуло туда. Слава взял небольшой отпуск и отправился на войну.

Он пробыл там недолго, чуть больше чем через неделю уже снова был дома. Но за этот короткий срок его словно кто-то подменил. Мать не узнавала сына. Что-то произошло с веселым смешливым парнем. Он приехал угрюмым и серьезным. Мало говорил и почти не шутил. Тут же он взялся за сбор новой партии.

Мать не хотела снова отпускать его. И в первый раз она сопротивлялась, как могла, но теперь встала стеной. Ее пугала война – она разгоралась всё сильнее. Но еще больше ее пугал сын. Не то, куда он уезжал, а то, как.

В последнюю ночь она устроила ему страшный скандал. Усадив его на кухне, она не стеснялась в выражениях. Говорила ему, что он бросает ее, как когда-то их бросил отец – а это было страшным для него обвинением. Он ничего не отвечал, просто смотрел на мать спокойным взглядом. А когда она, обессилев, опустилась на стул, подошел к ней и, обняв за плечи, тихо произнес: «Мама, всё будет хорошо. Так надо». И нежно поцеловал ее в морщинистую щеку.

Утром Слава уехал. Через пять дней от него пришло сообщение, что он останется здесь дольше, для того чтобы помогать местным развозить помощь. Но она знала, что это ложь. Что сын остается воевать. Мать чувствовала это.

Последнее сообщение, полное успокоительных слов, пришло спустя месяц после его отъезда. А еще через две недели ей позвонил незнакомый мужчина и причудливым донецким говором сообщил ей тяжкую весть.

Мать закончила рассказ. В ее зеленых глазах стояли слёзы. Она вытерла их краем траурного платка и достала из висевшей на стуле сумочки небольшую фотографию. На ней стоял загорелый Слава и скромно улыбался. Рукава запыленной рубашки засучены, зеленая бандана на голове темна от пота. Снимок был сделан в каком-то поселке на заходе солнца. За приземистыми крышами раскинулись кронами плодовые деревья, и пылало лиловое зарево заката. Войну выдавал лишь край фотографии – на фоне багрового неба был хорошо различим покореженный остов сгоревшего дома.

Передавая Сергею снимок, женщина произнесла: «Смотри, как он улыбается. Наверное, там он был счастлив».

8

Что-то странное, происходившее с Сергеем после тех похорон, только усилилось. Он почти перестал спать, а если спал, то снились кошмары. В них часто приходили Славка и тот ополченец. Он просыпался ночами и подолгу лежал в кровати, мучимый какими-то неясными ему самому, невысказанными переживаниями. Что-то постоянно ныло и саднило в груди. Он словно был перед кем-то виноват, и чувство стыда преследовало его день и ночь.

Мучимый бессонницей, он включал компьютер и часами блуждал по сети. Уже не заходил на смешные и пошлые сайты, как прежде – теперь его интересовала только война. Он выискивал видео с мест боев, читал переписки в бурлящих группах, часто натыкаясь на фото добровольцев, простых ребят, так похожих на Славку на той фотографии. «Может быть, кого-то из них уже нет в живых», – думал Сергей.

Однажды он набрел на одно видео, которое надолго выбило его из колеи. Какой-то очевидец снял на телефон последствия обстрела городской улицы. В кадре была женщина: ее трясло, она водила окровавленными ладонями по лицу, пыталась сказать что-то. У женщины не было ног – только мокрое красное месиво на их месте. Сергею было больно смотреть это видео. Но он смотрел. Никак не мог поверить в его реальность – всё хотелось обнаружить, что это фейк, что в конце кто-нибудь объявит, что это подстава. Но никто не объявлял. В трясущемся кадре были только дым, мертвые люди и кровь.

В офисе он сидел не выспавшийся и угрюмый. Сергей и в обычное время не слишком был разговорчив, но теперь ушел в себя настолько, что одетые в аккуратные белые рубашечки коллеги постоянно спрашивали, не стряслось ли у него что. Сергей отвечал что-то односложное, и, борясь со сном, окунался в нудную работу.

В выходные он по привычке ходил с друзьями в заведение: выпить и развлечься. Но былой охоты до пьяного дурмана и безудержного веселья не было. Вместо них внутри поселилось отвращение. Его буквально тошнило от ярких огней, бьющей в уши ритмичной музыки, глупых шуток и смеха. Как-то раз, посидев с каменным лицом и поймав на себе не один удивленный взгляд, он встал, собираясь уходить. Просили остаться, но он даже с каким-то удовольствием наблюдал вытянувшиеся лица хмельных друзей, и, пожав всем руки, вышел.

Он не стал вызывать такси и пошел домой пешком. Завернул сильно влево и оказался на набережной. С темной речной глади дул свежий ночной ветер. Сергей брел по широкому тротуару, и ему казалось, что этот ветер смывает с него что-то, очищает. На берегу реки ему было легче. Тяжесть в груди спала и думалось яснее. В душе у него что-то зрело. Здесь, в темноте, у уходящих в воду бетонных плит, он был с собой откровенней. Он жаждал, чтоб это скорее созрело. Чтоб прорвалось. Чтобы что-то наконец изменилось.

9

Утром следующего дня он снова пошел к матери Славы. Он точно не знал, зачем это делает – ноги сами несли.

Она долго не открывала дверь. Наконец отворила – удивленно посмотрела на нежданного гостя.

– Серёжа? Здравствуй, ты зачем?

– Здрасьте, теть Свет, да так, просто, навестить, – он замялся.

– Ну что ж, проходи.

Он разулся, бросил взгляд в залу – зеркала были еще занавешены, на шкафу стояла фотография его улыбающегося друга с черным уголком. Женщина прошла на кухню, пригласила его за собой. Поставила чайник, достала какие-то скромные угощения.

– Как у тебя дела, Серёжа? Как на работе?

– Да ничего, всё нормально…

Завязался пространный разговор.

Женщина налила чаю, придвинула кружку. Когда иссякли стандартные вопросы и ответы, повисла неловкая тишина. Сергей молча сидел, уставившись на паривший из кружки напиток. А потом вдруг выпалил:

– Теть Свет, дайте телефон того ополченца, что на похоронах был.

Она будто была готова к этому вопросу и совсем не удивилась. После долгой паузы ответила изменившимся голосом:

– Нет. Не дам.

Женщина некоторое время просто смотрела на него, слегка покачивая головой. В ее взгляде появилось обвинение, будто даже злость. Сергей смутился, опустил глаза. Но, выждав несколько секунд, тягостно растянувшихся, словно часы, он тихо ответил:

– Теть Свет… Мне нужно спросить у него…

– Нет! – она рывком вскочила из-за стола, ее голос сорвался на крик, в нем появились одновременно слёзы и гнев. – Ты тоже хочешь в гробу заявиться? Мало вам? Вам воевать хочется, герои! А о нас вы подумали? Не дам, и не проси!

Он испугался крика, стало обидно и стыдно. Сергей не хотел этой сцены, понимал, что он ей виной, но из него что-то рвалось наружу. Пытаясь остудить взорвавшийся разговор, он как мог спокойно и вкрадчиво произнес:

– Теть Свет, я клянусь, я никуда ехать не собираюсь. Я просто разобраться хочу.

Она не отвечала. Только часто дышала и строго смотрела ему прямо в глаза.

– Мне нужно знать, почему он там остался. Вы же сами знаете, что не просто так. Вы же гордитесь им, я вижу. Дайте телефон. Прошу Вас.

Она всё так же стояла, с шумом втягивая воздух. Потом быстро вышла из кухни. Из соседней комнаты донесся шум перебираемых вещей.

Прошло совсем немного времени. Мать так же быстро вернулась на кухню, протянула Сергею небольшой листок бумаги:

– Вот, возьми. Возьми и не мучай меня больше.

– Спасибо…

– Не нужно мне твоих «спасибо». Уходи, Сергей. Уходи. Я грех на душу беру. Я перед твоей матерью буду отвечать. Не ты, а я! Вам плевать на тех, кого вы любите, вам подвиги нужны. Не вам потом с ума сходить ночами, не вам от горя волосы рвать! Так что не говори ничего – не хочу слушать! Бери и уходи.

Сергей не стал спорить. Он быстро обулся и вышел.

День только расходился – солнце стояло в зените и поливало землю ярким светом, не оставляя место тени и прохладе. Сергею было стыдно… и странно легко на душе. Он в первый раз открыто заговорил с кем-то о том, что мучило его уже несколько дней. Всё последнее время он чувствовал себя так, словно выныривал с очень большой глубины. Сначала ему казалось, что он не выдержит так долго, задохнется. Что-то непонятное давило на него всё время, как толща воды при сильном погружении. Но теперь он будто увидел блики света над головой. Надо только еще чуть-чуть продержаться. И грести вверх.

В кармане руку ему жег тот небольшой лист бумаги, что дала Славина мать. Он периодически доставал его, пробегал глазами, будто мог увидеть что-то новое в двух маленьких строчках. На первой было написано имя ополченца: «Александр», на второй – номер телефона.

«Александр» – повторял про себя Сергей, снова нащупывая в кармане бумажку.

10

– Алло? Алло? Да, я слушаю, говорите, – из трубки раздавался сухой мужской голос.

Сергей сидел дома, с телефоном в руке, из которого звучала причудливая донецкая речь.

– Алло! Да что ты будешь делать! Кто это?

Сергей сбросил вызов. Голова у него стала словно ватная. Во рту пересохло.

«Ну что, сдрейфил? С бедной женщины ты телефон трясти не дрейфил, а тут сдрейфил?»

Посидев несколько минут в тягостной тишине, он снова набрал номер. Когда ему стало казаться, что гудки идут уже целую вечность, на том конце снова раздался мужской голос.

– Слушаю!

Сергей еле смог выдавить из себя слова.

– Александр, здравствуйте.

– Кто это?

– Александр, это друг Славы, помните, мы на похоронах вместе были.

Сергей слушал свой голос словно со стороны.

– Какого Славы, что за похороны? А-а-а, Славы… Понял… Друг, значит. И что нужно?

– Я… я хотел спросить кое-что у Вас.

– Ну, спрашивай.

– Про войну.

– Про войну? – мужчина на несколько секунд замолчал, в трубке слышалось лишь сопение. – Как тебя зовут, парень?

– Сергей.

– Вот что, Сергей. О таких вещах по телефону не говорят. Если нужно, подходи сегодня, я пока еще здесь, в городе.

– Да, конечно. Я приду.

Они договорились встретиться вечером, в небольшом сквере.

11

Сергей не помнил, когда он в последний раз так волновался. Ватные ноги еле слушались, в груди гулко стучало сердце. Но отворачивать было поздно.

Ополченец сидел на скамье и разглядывал прогуливающихся по скверу людей. Он смотрел внимательно, будто пытался в них увидеть что-то для себя очень важное.

Сергей еще только приближался к нему, когда попал в прицел его пристального взгляда.

– Здравствуйте.

– Привет. Ты – Сергей?

– Да.

Мужчина подвинулся на скамье:

– Садись. Ну, давай не будем ходить вокруг да около. Что ты хотел узнать?

Сергей снова почувствовал себя неловко, как тогда, у матери Славы. Говорить ему было трудно.

– Я хотел спросить… Про Славу… И про то, что там происходит. У вас.

Мужчина усмехнулся:

– Что происходит? Ты что, телевизор не смотришь? Не знаешь?

– Нет, я знаю… – Сергей замолчал на несколько секунд, а затем выпалил:

– Понимаете, мне раньше было всё равно, нет, я интересовался, конечно, но так… Новости смотрел. А сейчас по-другому. Я спать не могу, – он потянул ворот футболки, словно он удавкой душил ему шею. Ополченец смотрел на него уже без ухмылки.

– После похорон началось? – спросил он серьезно.

– Да.

Мужчина помолчал немного, всматриваясь в лицо Сергея. Потом сказал:

– Ты на Славу похож. Вылитый. Ему тоже тяжко было, когда первую смерть увидел.

– Смерть?

– Да, когда в первый раз приехал. Это же я их тогда встречал, когда они с грузом гуманитарки приехали. Он расспрашивал всё. Суетной. Потом сам решил сопровождать. Интересно ему было, что у нас, как. Правду по телевизору показывают или нет, – мужчина достал пачку сигарет, вытянул одну, прикурил, предложил Сергею. Тот отказался.

– В общем, он прибыл, и в тот же день мы уже по поселкам поехали, развозить. Слава с нами. Полдня промотались по тихим, а потом нужно было в те, что под обстрелами, ехать. Я его отговаривал, опасно там. Но он уперся, хоть и видно было, что боится, нервничает. В двух местах спокойно выгрузились, а в третьем накрыли. Вычислили, наверное. Мы разгружались у комендатуры, ящики носили. Люди вокруг собрались. Это запрещено – опасно скапливаться, но кто их прогонять будет. А эти, суки, если знают, что машина придет – специально ждут, когда народ подтянется – а потом накрывают.

В общем, плохо было. Точно они дали. Нашего одного убило, на месте прямо, осколком. И жителей, несколько человек. Еще ранило немало. Славка растерялся сильно. Стоит, на трупы вылупился. А надо людей в подвал уводить. Я дал ему по морде, чтоб очухался – помогло. «Что делать, – говорит, – показывайте». Взяли мы с ним девушку, сильно раненую. Он под плечи, я за ноги. Пригнулись, понесли в подвал. Когда пришли, она скончалась уже… Слава долго потом над ней сидел… Всё лицо разглядывал.

Сергей слушал тяжелый рассказ, уставившись под ноги. В голове у него звенело.

– А дальше?

– Дальше? Транспорт вызвали. На нем раненых в Донецк увезли, кого можно было. Своего двухсотого мы сами забрали, и следом за ними – хорошо, машина уцелела.

Слава после того обстрела изменился, да. Там вообще люди очень быстро меняются. Те, кто остается. На войне всё просто. Или ты драпаешь, или гибнешь, или солдатом становишься. В общем, после того случая он решил остаться. Сказал только, что домой съездит, мать повидать.

Я думал – не вернется. А он приехал. Привез еще больше гуманитарки, чем в первый раз. Хорошо помню наш разговор, когда он вернулся. Сказал: «Там люди знают, много знают. Но по-настоящему не понимают».

Ополченец затянулся, выбросил в урну окурок.

– Странная штука, парень. Тут у вас спокойно. Ни обстрелов, ни крови. Люди, вон, прогуливаются, – он показал глазами на сквер. – Но я бы тут ни за что не остался. Тут что-то… Я всё время как грязный здесь себя чувствую. Тягостно мне.

Он помолчал немного.

– На войне страшно. Горя много. Но как-то… легче дышится, что ли. Там всё по-настоящему. Смерть, значит смерть, жизнь, значит жизнь. А на гражданке… как играют все. Сам до войны не замечал. Я тут у вас как-то вечером вышел, прогуляться. В пивную забрел, а там новости крутят – сводки с наших мест. Дома обгоревшие, женщина причитает… Странно всё это было на экране видеть. Правда, как кино. Народ сидит, пивко прихлебывает. Потом, видно, надоело, кто-то на другой канал переключил, стали комедию смотреть… Сцепился я тогда с кем-то… чуть до драки не дошло.

Он снова замолчал. С минуту они просто сидели, ополченец достал еще сигарету.

– Расскажите, как он погиб.

– Как погиб? Наверное, думаешь, как герой? Нет, по глупости. Там многие так гибнут. Не знаю я подробностей, не было меня рядом. Сам только через день узнал, когда с конвоя вернулся. Ночью опять обстреливали. Может он искал кого-то, может еще что. Славка неопытный был, горячий. Наверное, не пополз, как учили, а побежал. Ну и ему прямо сюда, – мужчина показал себе под сердце, – осколком ударило.

Они говорили еще долго. Про войну, про Славу. На сквер уже опустились сумерки, когда ополченец собрался уходить. Сергей вдруг выпалил:

– Я тоже поеду.

Он сам испугался своих слов. Когда он брал телефон у матери Славы, он не врал, что не собирался никуда ехать. Да, он сходил с ума от беспокойства. Да, он искал вокруг то, что могло бы подсказать ему, что с ним происходит. Но ехать на войну? Нет, он не думал об этом.

Но теперь, после еще одной бессонной, полубезумной ночи, после этого разговора… Его тянуло туда. Сильно тянуло.

Но ополченец не удивился:

– Погоди. Я не хотел говорить. Перед тобой звонила мать Славки, предупредила, чтоб я не дай Бог тебя не утащил, как ее сына. Проклятьем грозилась.

– Я всё равно уеду, не с Вами, так сам.

– Ишь какой. Прямо как друг твой, «я всё равно!». Там не развлечения, понял? Если ты скуку хочешь развеять, или какие там у тебя переживания – не езжай, пожалеешь. Я видел таких, романтиков, быстро мрут, или ломаются.

– Но Вы же сами говорили…

– Забудь, что я говорил. Это всё лирика, сопли. А там война, брат. Там люди гибнут. Много, по-настоящему. Туда едут либо защищать, либо убивать. А не в поисках смысла жизни.

Ополченец встал.

– Ладно, идти нужно. Я не Славкину мать слушаюсь, я всё это лучше нее знаю. Здесь чем-нибудь полезным займись. Если же всё-таки не отвернешь… Я тут еще два дня, с делами заканчиваю. Потом в Ростове, еще пару дней. Лучше уж со мной, чем с каким-нибудь поставщиком «мяса». Но знай, я за версту чую, кто воевать приезжает, а кто скуку развеять, усек?

– Усек.

– Ну и славно.

Они пожали руки. Ополченец, отойдя на пару шагов, обернулся:

– Да, еще, это важно. Славка решил остаться после того, как у него на руках та девушка умерла. Он сам мне об этом говорил. Он из-за нее остался. Ну, бывай, – мужчина развернулся и твердой походкой направился по освещенному вечерними фонарями скверу.

Сергей еще какое-то время стоял, не двигаясь, а потом медленно побрел домой.

12

Он подошел к подъезду, но заходить не стал. Прошедший разговор словно разбудил в голове улей. Тут не до сна – Сергей развернулся и направился в темноту, подальше от жилых кварталов. Ноги повели его через заросший бурьяном пустырь – к дикому речному берегу.

Вокруг царила черная южная ночь. Скрылись вдали уличные фонари, земля погрузилась во тьму – и на небе засияли мерцающие звездные россыпи. Только южными чернильными ночами, в таких диких, пустынных местах можно увидеть столько звезд.

Но Сергей не любовался ими. В душе его шла борьба. Перед глазами всплывали образы. Бледный Славка в гробу, его мать, те страшные кадры, что он смотрел по ночам, лицо ополченца…

«Ну, скажи себе честно, чего ты хочешь? Тебе осточертела эта унылая жизнь? Ты хочешь приключений?»

«Разве так мучаются, когда ищут их? Я и сам не знаю, что со мной. Я будто схожу с ума…»

«Почему всё время так давит сердце? Я не знаю, что это, скука, или боль, или еще что, но я не могу так больше!»

«Как он сказал? Займись чем-нибудь полезным? Чем? Кто мне скажет, чем?»

«А Слава. Он почему был там? Ополченец говорит, девушка. Из-за нее. Что значит из-за нее? Он не знал ее, когда она умерла. Увидел в ней другую? Мстил за кого-то?»

«А ты? Ведь ты знал всё это, что война идет, что люди гибнут. И что? По фигу было! А потом Славка… И всё по-другому стало. Может и я, как он? Может, и меня смерть перетряхнула?»

Мысли роем носились у Сергея в голове. Временами ему казалось, что всё, что с ним происходит – это просто усталость от скуки и серости его жизни. Тогда вдруг ему становилось страшно противно. Его выворачивало от этих мыслей. Но он вспоминал Славу, рассказ ополченца – и отвращение заменялось чем-то другим. Чем-то ноющим и тянущим. Будто зовущим куда-то.

Дорога привела к реке. Дальше начинался поросший травой крутой склон, уходящий прямо в шелестящую воду. В темноте не видно было толком ни водной глади, ни другого берега – лишь смутно угадывались размытые очертания. Посреди реки на волнах покачивался красный мигающий огонек фарватера.

Сергей стоял на краю склона, и прохладный ветер с реки освежал его голову. Всё было совсем как тогда, когда он возвращался пешком из клуба. Но, казалось, прошла уже вечность.

«Ну скажи себе честно, что тебе нужно, что? Побег? Смерть? Война?»

Вдруг перед его глазами ясно встала та женщина из жуткого ролика. Она водила окровавленными ладонями по лицу и будто пыталась сказать что-то. Тогда Сергей не понял, не смог прочесть по губам. Теперь до него дошло. Женщина повторяла: «Помогите…»

13

Противно звякнул в комнате будильник. Сергей встрепенулся. Уже рассвело. Небо яркой синевой обещало солнечный, хороший день. Будильник в спальне продолжал заходиться в истерике. Сергей выключил его и стал собираться на работу.

В полном людьми троллейбусе он смотрел в грязное, запятнанное окно. За ним просыпался город. На залитых ярким утренним солнцем улицах спешили по делам полусонные люди. В салоне такие же полусонные пассажиры, молча покачиваясь в такт ухабам, дремали. Ехать было минут двадцать. Уткнувшись лбом в стекло, Сергей тоже провалился в тревожный чуткий сон.

В офисе всё было по-прежнему. Стрекотали телефоны, стучали по клавиатурам аккуратные, одетые в одинаковые фирменные рубашечки девушки и парни. Сергей холодно со всеми поздоровался и прошел за свой стол. Вчерашние бумаги лежали аккуратной стопкой, ожидая, когда в них погрузятся с головой, утопая в бесчисленных счетах и процентах, расходах и доходах. Но Сергей не прикоснулся к ним. Несколько минут он молча просидел на своем стуле, даже не включив компьютера. Наконец, он взял ручку и чистый лист бумаги.

Через десять минут на стол начальнику легло подписанное Сергеем заявление об увольнении. Тот взял его, пробежал глазами. Вопросительно посмотрел на стоящего перед ним молодого человека:

– Ну, и сколько Вам предлагают? Неужели больше чем у нас?

– Да я, знаете… Это не из-за зарплаты.

Сергей говорил серьезно, но видел, что начальник не верит ему. Тот по-прежнему недоуменно переводил взгляд с бумаги на стоящего перед ним человека и обратно. Начал было что-то говорить, но Сергей опередил:

– Не надо. Я уже всё хорошо обдумал. Кому я могу передать дела?

14

Его не стали держать. В конце дня, оформив все документы на увольнение и рассказав тонкости своего нехитрого занятия заменившему его специалисту, он вышел из офисного здания.

Он не поехал на троллейбусе, а как когда-то ночью, из клуба, решил прогуляться пешком. Свернул на знакомую набережную. Людей в будний день почти не было, и освещенные вечерним солнцем тротуары были безлюдны.

Сергей тихо шел и любовался панорамой реки, полыхавшей в пожаре алого заката. Слепящий шар опускался за противоположный лесистый берег, и его свет пробивался сквозь темные густые кроны. Пейзаж захватывал дух.

Было очень легко на душе. Тягучая боль в груди исчезла. Копившееся внутри, наконец, прорвалось, и он буквально чувствовал, как это меняет его.

Сергей хорошо знал, что он будет делать дальше. Он решился. Надеялся, что у него хватит духу на всё. Не знал точно, хватит ли, но надеялся. И первый шаг уже был сделан. Теперь дело было за следующими.

Но сначала он должен был совершить еще кое-что.

15

В тот же вечер, купив охапку гвоздик, Сергей приехал на кладбище. Он нашел еще свежую могилу. Положил алые цветы у подножия креста и сел за маленький поминальный столик. Он молча смотрел на улыбающегося Славу на фотографии, и в глазах у него щипало. Глупо было плакать, Сергей злился на себя, но слёзы упрямо катились из глаз. В мыслях он говорил со Славой. Благодарил его за что-то, сам не понимал еще за что, но снова и снова искренне и горячо повторял: «Спасибо…»

16

Утром следующего дня он собрал небольшую походную сумку и уехал на войну.

2014–2017

***

Так уж получилось по жизни, что одно время я часто ездил по маршруту Волгоград – Кострома. В поездках сравнивал места и ландшафты. Всегда интересно, заснув в тряском автобусе посреди уходящей в бесконечность волгоградской степи, проснуться и увидеть в окне частокол среднерусского леса.

Будто стены обступают дорогу, и лишь иногда широкая просека промелькнет и тут же скроется позади. Лес густой, через несколько шагов чаща уже поедает дневной свет, и, как бы ярко ни палило солнце – там всегда прохладные сумерки.

Но каким бы пугающе манящим ни был лес, степному жителю порой не по себе в нем. Взгляд ищет жадно равнину, волю, простор. Душе тесно в древесных объятиях. Она скучает по родному раздолью.

По золотым степным закатам, когда красный пожар охватывает полмира, окрашивая причудливые стада облаков в багровую краску, и бесконечное степное море светится мягким червонным светом. По космическим степным ночам, когда полная луна прожектором висит над равниной, заливая всё вокруг холодными лучами, и тревожимый ветром ковыль ходит ровной серебристой волной. По проселочной дороге, впереди и позади которой лежат, будто нанизанные на нее, словно бусины, скромные станицы, и мчащего по дороге путника видно от самого горизонта…

Наверное, и сын лесного края может рассказать что-нибудь подобное о родных чащах. Но я родился в степи. И неприхотливые пейзажи наших мест ничто уже не вытеснит из сердца.

2014

В степи

Мы сидели за Волгой, у одного из ериков. По пышной зеленой округе разносились размеренные лягушечьи трели. День уже подходил к концу, и небо с запада пылало огнем. Куда-то туда, за лесную кромку валилось спать уставшее солнце. И там же, за лесом, текла могучая наша Волга. Красиво, должно быть, в это время на пляже. Волга вся так и вспыхнет в закатных лучах, и небо над ней горит, и края облаков удивительно резки, и видно на фоне заката большой красивый наш город. Видно высотки, набережную, Мамаев курган и Родину-мать на его вершине…

Но мы были не на пляже. А у маленького ерика, гладь которого почти не колышется, и который перемахнуть можно в два счета. Берега густо заросли травой и камышом, и лишь в нескольких местах видны были открытые подходы к воде.

Назойливых комаров отогнал наш малый, но дымный костерок, и они обиженно звенели на нас с безопасного расстояния. Колокольчики на закидушках, поставленных сразу по приезде, уныло молчали. Но это ничего, мы не за рыбой приехали сюда… Стоп! Совсем забыл! Нужно представиться. Мы – это дружная компания бывших одногруппников. Серега, Васек и я, Андрей. Да еще один новенький с нами был – Саня, Сергея приятель. О новеньком сразу скажу пару слов, потому что он и есть главный герой этой истории.

Парень он был в общем-то обычный. По сложению не здоровяк, но и не худощав, среднего роста, темноволосый. Представьте себе этакого «парня, как все» – вот на него и будет похож наш Саня. Но была в нем одна особенная черта. Он был, как бы это сказать понятнее, заматеревший ботаник. Чувствовалось, что в прошлом Саня был этаким домашним компьютерным червем, может даже отличником и зубрилой. Но потом вдруг начал меняться, грести куда-то, и превратился в обычного, сродни нам всем, пацана. Спросите – как я понял всё это? Не знаю… Просто почувствовал.

Итак, был вечер, и рыба не клевала. Но мы ждали ночи. Зачем? Как зачем, ясно ведь – раки! Их ночью ловить проще всего. Наготове наши фонари и цепкие руки. Небо всё темнее и темнее. Мы ожидали ночь в какой-то молчаливой торжественности. Наконец она наступила. Почти полная луна повисла в вышине и залила округу своим холодным серебряным светом. Это нам хорошее подспорье. Мы распределились по берегу и, ощупывая лучами фонарей дно ерика, зашли в воду. Вода ночью была теплая, парная, приятная. Так и хотелось окунуться. Но нам не до купаний – дело важней. Углубившись в заросли водорослей и камыша, мы выискивали фонарями раков. От света рак цепенеет, будто погружаясь в транс. Можно брать его прямо голой рукой, не боясь клешней, и бросать в тут же рядом приготовленное ведро. Охотились долго, с азартом. Не помню уже, сколько наловили раков. Много!

Как закончили и вышли обратно на берег, то подкинули дров в костер, чтоб разгорелся сильнее. Хвастали друг перед другом шевелящейся в ведрах добычей. Серега, самый способный из нас к стряпне, взялся сварить порцию. Достал откуда-то соль, освободил одно ведро. Набрал воды в ерике, поставил два шеста с рогатинами, навел перекладину меж ними и подвесил к ней «кастрюлю». Скоро знакомый всем запах вареных раков разнесся по округе. Достали из укромного прохладного местечка пиво, разлили, выпили. Пошел разговор.

Вася артистично, как он умеет, рассказывал какой-то забавный случай, приключившийся с ним накануне. Все ухохатывались. Я вдруг заметил, что новенький не смеется. Он будто и не слушал истории, задумавшись о чем-то своем, смотрел на трепещущий огонь костра, на зависшую в небе луну. «Вспоминает, должно быть, что-то», – подумал я.

Вася тоже увидел, что новенький выпал из общения. Вася был среди нас кем-то вроде заводилы, вождя, а потому счел своим долгом вовлечь парня в общую беседу.

– Сань, а ты чего такой хмурый? Парни, надо уже покрепче напитки разливать, а то мы теряем людей!

Сашка посмотрел на него, сперва попытался как-то отшутиться, но потом сказал уже всерьез:

– Да это так… Историю одну давнюю вспомнил…

Вася мигом учуял интересную байку. Теперь нужно было развести скромнягу на рассказ.

– А что за история? Когда была?

– Давно, я тогда только вуз закончил, на первой работе еще был. Так, поблуждал немножко в степи…

– В степи? Ну, ну? Что за дело-то? Заинтриговал – теперь давай колись! – Васек настаивал, да и мы хмыкали что-то вопросительное, чтобы подначить к рассказу. Хорошая история у костра – это, знаете ли, дорогого стоит. Наконец Саня сдался.

– Ну ладно, расскажу. Только может долго получиться, я как мыслью по древу растекусь – не остановите потом.

– Мы сейчас еще по стаканчику выпьем, сами на травке растечемся и тебя будем слушать. Давай, заводи шарманку.

Саня снова скромно улыбнулся, он вообще весь был какой-то скромный. Стал рассказывать.

– Как всё началось… Началось всё с того, что на первой работе, куда я сразу после института устроился, меня часто посылали в столичные командировки. Контора у нас была небогатая, а потому мотался я на автобусе. Было лето, примерно как сейчас. Жара стояла. Я покупал билет на вечерний рейс и к обеду следующего дня был в столице. Останавливались в дороге часто, чуть не каждые три часа. Народ разбегался покурить, покушать и пописать. Я же кушать не хотел и обычно, если не было срочных дел, прогуливался немного по округе. Времени хватало – автобус стоял около получаса. Можно было все ларьки обойти и к дикой местности выйти, посмотреть на природу. Особенно я любил первую остановку, где-то под Михайловкой.

Мы приезжали на нее обычно к закату. Я обходил все кафешки, ларьки и платные туалеты, и выходил на край большого поля. Как сейчас помню – слева стоит старый изогнутый вяз, а его собратья дальше по полю разбросаны. Само поле заросло высокой и уже иссохшей от жары травой. Грунтовая дорога, изгибаясь, уходит вдаль. Стоят вдоль нее черные истуканы-столбы, а по ним, как нити, провода натянуты. Вдалеке виднеется кучка покатых крыш – это станица. Оттуда еле слышно доносится прерывистый собачий лай и протяжное мычание одинокой коровы.

Мы всегда были в Михайловке на закате. Солнце заливало мягким бронзовым светом всё: и вязовые кроны с травой, и дорогу с далекой станицей. Длинные тени столбов и деревьев разрезали пейзаж наискось серыми полосами. Тени наливались, чернели вместе с тем, как уходило за горизонт солнце. Да, это было… красиво? Нет, неверное слово. Нет у меня подходящих слов.

А дальше мы ехали в ночи сквозь степь. И я опять выходил на остановках и быстро-быстро пробегал убогую цивилизацию автостанций и выходил к природе. Вы когда-нибудь ночью видели степь? Она может разной быть: и жуткой, и прекрасной. Если небо тучами затянуто, то чернота повсюду такая ровная и одинаковая, что не поймешь, где какая сторона – всюду одно и то же. А если, напротив, небо чистое, и особенно, если луны нет – то ты словно в космосе оказался. Столько звезд, что голова кругом идет.

И вот представьте, каждый раз я выходил так на остановках и шел к природе. Она захватила меня, но всё время было чувство, что я словно собака, на короткий поводок посаженная. Что по той дороге, что к станицам тянется, я не могу пойти. И в ночную степь не окунусь с головой. У меня всегда было максимум минут тридцать, а за спиной ждал здоровенный междугородний автобус, от которого нельзя было отстать, который должен был снова везти меня в шумную и суетную столицу, чтобы я с головой погрузился в хитросплетения скучных бумажных дел.

Это меня, конечно, порядком угнетало. С каждой такой поездкой я всё больше чувствовал, как рвется душа на эти просторы. Я ждал очередной командировки, чтобы полюбоваться на родные уже пейзажи и вдохнуть степного воздуха. Но вот что странно. Я и опасался их в то же время. Потому что именно там, в степи, я особо остро ощущал на шее своей унизительно крепкий поводок. Душа рвалась туда, но поводок натягивался и врезался в кожу. Это было больно.

Саня прервал рассказ. Он будто на мгновение вынырнул из воспоминаний и теперь с легким удивлением оглядывал наши приоткрытые рты.

– Ну ты поэт, Санек! – восхищенно произнес Вася, – давай дальше, чего там, не тяни!

Мы тоже все поддакнули – продолжай, мол, дальше рассказывай. Сашка продолжил.

– В тот же год, но уже в конце лета, в августе, я распрощался со своей работой. Сам никуда не уходил, просто сократили. Я и не расстроился особо. А чего мне – семьи своей нет, даже девушки у меня тогда не было. Денег хватало с лихвой, я их много не тратил, и потому что-то скопил. Не торопясь особо, начал подыскивать новое место. С этим было туго – сократили народ не только в нашей фирме, и вокруг бродили толпы таких же, как и я, «специалистов». Неделю ищу, другую. А внутри всё зрела одна сумасбродная идея. Я же до того, во время своих командировочных свиданий с природой, всё сетовал на «поводок» – так вот теперь нет его. Свобода!

Идея была в следующем – купить билет на знакомый мне рейс, но только до Михайловки. Запастись заранее едой и водой. Выйти на первой остановке и пешком пойти по манившей меня дороге в те дальние станицы. И так до ночи. И ночь прогулять в степи, и встретить там же рассвет. Ну – как вам такое приключение, а? Вот и я тогда робел и всё внутри спорил. Доказывал что-то самому себе, а потом тут же доказанное отвергал. Но сердце не обманешь. А оно рвалось туда, в степь. На волю.

Эти борения продолжались недолго. После очередного собеседования меня наконец-то взяли на работу, и на следующей неделе уже начиналось обучение. Я встал перед выбором: или сейчас поеду, или уже никогда. Всю ночь я снова перебирал в уме все «за» и «против». И под утро решил, что дерзну. Это было для меня большим делом. Почти подвигом. Я же тогда другим был. Как бы это сказать, домашним, что ли, парниковым мальчиком. И этот поход казался мне – о-го-го!

Вскоре взял билет, оговорив, что выйду на первой остановке – симпатичная молодая кассирша удивилась – видимо, ни разу она такого не встречала. Я и сам понимал странность своего маршрута. Но мне важно было выйти именно там. На знакомом мне месте. Это был своего рода ритуал.

Я собрал немного еды, воды, взял фонарь, установил на телефон навигатор, чтобы не заблудиться. Заранее я исследовал будущий маршрут – нашел автостанцию, грунтовую дорогу, по которой должен был пойти, и вероятный конечный пункт – небольшую станицу в 40 километрах от автостанции. В нее по плану нужно было прийти к рассвету. И оттуда на проходящем автобусе вернуться домой.

Санек прервался. Потянулся, подкинул дровишек в огонь, подгреб расползавшиеся угли. Мы, завороженные историей, тихо наблюдали эту сцену и ждали. А он всё молчал, будто и забыл совсем, что нам что-то рассказывал. С невозмутимым видом он налил себе свежего пива, достал рака из кипящей в ведре воды, оценил, бросил обратно. Я не вытерпел:

– Ну и чего дальше-то? Неужели поехал? Вот так – на ночь в степь?

Саня словно и не обратил внимания на мое нетерпение. Он преподносил нам эту историю словно музыкант, играющий свое коронное соло. Помучил нас немного паузой, проверил интерес и только после продолжил. Не так прост был Санек, как сперва казался.

– Ну и поехал. Помню хорошо, как стоял перед дверьми автобуса, за пять минут до отправления. Сколько раз я без всякой мысли в него прыгал и ехал туда, куда велело мне начальство, вручив командировочные бумаги. А теперь вот робел. Когда мне самому это было нужно, когда я ради себя ехал – робел. Странно. Люди вокруг суетились, укладывали громоздкие сумки и чемоданы в багажный отсек. Я со своим полупустым рюкзаком смотрелся, наверное, странно. Но никому не было до меня дела. Я вдруг представил себя этаким романтическим призраком, что никому не виден, что бродит одиноко среди людей. И теперь этот призрак отправляется в последний путь – уходит в полуночную степь… Я усмехнулся таким печальным фантазиям, вытряхнул эту ерунду из головы и зашел в салон.

Ехали ровно три часа, без задержек. Когда прибыли на место, солнце уже клонилось к закату. Народ, как всегда, высыпал на улицу – разбежался по платным туалетам и чебуречным. Я последним вышел из салона, сказал курившему рядом с автобусом водителю, что я тот самый, что выходит в Михайловке. Водитель посмотрел на меня подозрительно. Видно, он тоже с подобным сталкивался впервые. Хмыкнув, водитель вычеркнул меня из своих списков, и я мог идти на все четыре стороны.

Уже знакомым маршрутом я минул многочисленные ларьки и закусочные. Откуда-то слева привычно залаяла цепная собака, но вскоре успокоилась, будто признала. И вот я стоял на том самом месте, где столько раз любовался манящей и недоступной для меня природой. Вот те раскидистые вязы, под каждым из которых хотелось укрыться от яркого вечернего солнца. Вот столбы-истуканы и натянутые меж ними нити проводов. Вот желтая, а на закате бронзовая трава. И, самое главное, вот уходящая вдаль дорога, и вдалеке на ее пути – станица. Они всегда будто смеялись надо мной, эти дорога со станицей. Обычно, когда я поворачивался спиной, чтобы идти обратно, то будто кожей чувствовал, как они тянут меня к себе, как зовут – зная, что я не могу пойти, что не волен! А вот теперь на свободе – без ошейника и секундомера. И иначе я смотрел на них, и иначе они отвечали мне.

Вы не поверите, какие мысли и чувства поднялись внутри, когда я сделал первые шаги и прошел метров на десять дальше того места, на котором обычно стоял. Я и сам не подозревал о них. Я испугался. Но не так, будто боялся чего-то конкретного. Испуг во мне поднялся какой-то инстинктивный, животный. Такой, какой бывает, когда внезапно ноги теряют опору, когда оказываешься в темной воде, и под тобой бездна. Я чувствовал, будто ступил в трясину, будто меня тянет на середину бурной реки. Словно я шел навстречу неизвестности, таящей в себе смерть. Знаете, что это было? Я потом обо всём этом думал и понял, что просто сломал привычный, удобный для себя шаблон. А часть меня вовсе не хотела его ломать. Она, эта часть, и запаниковала, и стремилась всё вернуть на круги своя. Поводок-то не только снаружи, но и внутри меня оказался! Эта открытая дорога, эта прекрасная, пылающая в закате степь виделись моему внутреннему паникеру настоящей темной бездной, опасными водами, в которые заплываешь всё дальше и дальше, зная, что сил вернуться уже не хватит. Поплескаться возле берега – пожалуйста. Но плыть в неизвестность? Ведь это верная гибель!

Я, конечно, переборол тогда эти внутренние протесты. И странно, что, чем дальше я отходил от своеобразного берега, тем легче мне становилось, тем тише кричал внутри паникер. Наконец его голос совсем стих. Некоторое время я просто шел, и внутри у меня будто пусто стало. Но нет, не пусто. Я весь явился большим жадным до нового оком. Смотрел на округу, и всё было словно впервые. Как ребенок, я вертел головой во все стороны, глядел на небо, на деревья, на заходящее солнце. Оглядывался назад, на удалявшуюся автостанцию. И вроде всё было прежним, но я смотрел вокруг так, словно с другой планеты прилетел. Перемена крылась, конечно, не в окружении, а во мне.

Удивительно легко было. Я вспомнил, как пацаном лазал по каким-то чудным местам: заброшенным стройкам и огородам, по дикому берегу Волги. И чувствовал себя настоящим первопроходцем, этаким малолетним Колумбом. Вот точно такое же чувство овладело мной и в степи.

Между тем солнце уже зашло, а вместе с солнцем ушла отовсюду и какая-то пьяная закатная страсть, и природа разом помрачнела. Тенистая липкая серость легла на всё, пока еще тонким, едва уловимым оттенком, но всё больше и больше становился его вес. Представьте: тлеет на западе небо, уже появилась блеклая луна, и даже пара первых робких звездочек мигнула. Трава потеряла яркую бронзу, и снова видно стало, что вся она уже иссохла от жары, умерла. Но, словно в возмещение потери, из недр ее запели во весь голос сверчки. Они заголосили разом, как по команде. Так я это и запомнил – сверчки поют, когда уходит свет.

Паника неизвестности давно забылась, но и пусто внутри уже не было. Мысли, очень разные, подчас противоречивые, толпой бросились в сознание. Мысли разнились, но объединяло их одно – они были легки и свободны. Дерзкие планы на будущее и давно забытые воспоминания. И, конечно, гордость за это дерзкое приключение. Я, помню, успел даже немного зазнаться, дескать, каков молодец, сорвался с привязи и ускакал в степь, как жеребец.

Через два часа я дошел до первой станицы. Расстояние в реальности было гораздо большим, чем казалось издали, когда я оценивал его с возвышенности трассы. Меня встретил лай дворовых собак. Станица была очень маленькая, всего несколько дворов. Старые приземистые дома, глиняные стены с осыпавшейся побелкой. Дощатые заборы давно иссохли и покосились. У некоторых дворов и вовсе не было ограды – как, впрочем, и хозяев. Это я понял, взглянув на сильно покореженные хаты, на мутные и разбитые оконные стёкла. Нежилые были дома, мертвые. А заборы, должно быть, разобрали понемногу соседи…

Но так, слава Богу, было не везде. Станица все-таки жила. Кудрявились по дворам плодовые деревья, постоянно с разных сторон кто-то лаял, мычал и кудахтал. Только вот людей я пока не встретил.

Я подошел к центру поселка, который опознал по небольшой площади да скромному магазинчику. Решил зайти в него, хоть и надобности особой не было. Но меня разобрало любопытство – там, где я живу, такие магазинчики уже давно вытеснили торговые сети. Мне они помнились по детству – стеклянные прилавки, в которых навалены продукты с самодельными ценниками. А позади у стен – стеллажи с всевозможным хламом, от туалетной бумаги до зубных щеток. В таком магазинчике обычно стояла этакая «тетя Света», которая обязательно знала и тебя, и твоих родителей. Спросит про школьные дела и сама чего-нибудь расскажет. Купить неположенную ребенку вещицу было невозможно. И не продаст, и предкам настучит.

Так вот и тут была своя «тетя Света». Она сидела на старом деревянном стуле и разгадывала какой-то сканворд, свободной рукой отгоняя назойливых мух. На меня лишь мельком взглянула и продолжила свое занятие. Я медленно прошел вдоль прилавков, сам еще не зная, буду покупать что-нибудь или нет. Когда приблизился к кассе, продавщица отложила сканворд, поднялась и спросила:

– Выбрали что-нибудь?

Короткая пауза. Само как-то выскочило на язык:

– Пачку сигарет. Пожалуйста.

Женщина полезла куда-то за товаром. Я сам удивился своей покупке. Ведь не курил уже почти год, но, видно, старая привычка дала о себе знать – сотни, а может тысячи раз я совершал этот нехитрый ритуал: «Чего изволите? – Пачку сигарет, пожалуйста». Ну что ж, сигареты так сигареты. Может, и выкурю парочку ночью, или на рассвете. А что? Какова романтика – стоять в степи, смотреть на восходящее солнце и медленно тянуть дым. Сильно? Еще бы! Мелькнула даже мысль еще что-нибудь горячительное взять, для комплекта, но я с внутренней усмешкой отогнал ее прочь.

Расплачиваясь за сигареты, решил проверить свои картографические расчеты.

– Простите, а в станицу Кумылженскую, через которую автобусы ходят, по этой дороге нужно идти, верно?

– Кумылженскую? А зачем Вам в нее, ближе будет до михайловской автостанции доехать, тут всего-то – рукой подать, – и она указала в том направлении, откуда я пришел.

– Нет, мне не туда… Мне именно из этой станицы нужно уехать. У меня там… – я хотел выдумать что-то, может, родственника какого-нибудь, но не стал. – В общем, надо. Туда сколько, километров сорок?

– Ну, надо так надо. Где-то сорок и будет. Может, больше даже. За час точно доедете. Только не сворачивайте никуда с главной этой грунтовой. По дороге встретите несколько поворотов – сперва на озера, а затем, почти перед самой станицей – на хутор Ярской. Вы на них внимания не обращайте, езжайте прямо и всё.

– Понял. Ну, спасибо Вам, до свидания! – я кинул сигареты в портфель и вышел из магазина. За те несколько минут, что я был в нем, на улице заметно сгустились сумерки. Направился по той же дороге, что вела теперь из станицы. Снова земляная пыль, косые заборы, ветхие домишки. Всё погружалось во тьму.

Я выходил в степь. Навстречу мне лениво брело небольшое стадо жующих коров, позади них шагал худощавый загорелый парень-пастух, помахивая плетью. Он посмотрел на меня спокойно и невозмутимо – я ничем не удивил его. Внутри у меня возник наивный порыв сказать ему что-то. Как-то обозначиться, ведь я ощущал себя настоящим героем. Может, произнести с задором: «Ну как там, в степи?» Но промолчал. Глупо это было.

Итак, я выходил на открытое пространство. Шел неторопливо, спокойно. Снова мной овладел тот азарт первооткрывателя, о котором уже говорил прежде. Всё было будто в новинку. С упоением я разглядывал окружающую меня природу, и хотел всё запомнить, снять глазами навечно, как камерой, чтобы потом можно было снова и снова пересматривать и вспоминать. А восхищаться было чем. Небо в этот день выдалось ясное – почти ни единого облачка. На западе след севшего солнца уже почти сгинул и угадывался лишь по тонкой багровой полосе вдоль горизонта. Но солнцу уже явилась достойная смена – прибывающая луна. Она светила с каждым часом всё ярче, и была похожа на чуть гнутый с одного бока серебряный пятак. Звёзды, хоть и не такие яркие при луне, рассыпались горстями по небосклону. Однако ночь еще не вступила в полные свои права. Это была только подготовка, прелюдия. Гасли последние следы прошедшего дня. Настраивался, как в оркестровой яме, укрытый в высокой траве ансамбль насекомых.

А я всё шел и шел. И думал о разном, о жизни своей, о будущем и прошлом. Вспоминал друзей, родных, девушек, что когда-то любил. Удивительно, как раскрепощается в такие моменты мысль. Как легко и свободно она порхает в пространстве твоей жизни: уже прошедшей, настоящей, и только грядущей.

Но вот наконец и ночь наступила. Время бежало быстро. Я посмотрел на телефон и удивился, узнав, что прошло уже несколько часов с того момента, как покинул станицу. Оглянувшись, увидел ее далеко позади. Она мерцала едва приметными теплыми окнами-огоньками. Если бы не знал, что там живут люди, то подумал, что это звёзды отражаются в каком-то далеком тихом водоеме.

Вокруг была ночь. Но не та пугающая черная ночь, что наступает, когда нет вокруг никакого света, и мозг начинает сходить потихоньку с ума. А та, которую любят люди – когда можно долго разглядывать разбросанные по небу звёзды, и яркая луна заливает всю округу серебряным светом. И томящей тишины нет – заводят свою песню сверчки и другие их подпевалы. И свежий ночной ветер подует вдруг, освежит тело и мысли, и начнет высокая трава ходить волнами по степи, словно вода на море.

Санек замолчал. В этот раз не от того, что хотел проверить наш интерес. У него, видно, пересохло немного горло – ведь он говорил уже очень долго. Возник небольшой перерыв. Васек восхищенно высказывал Сане свои впечатления от истории, а тот с неизменной спокойной улыбкой слушал. Мне не хотелось ничего говорить. Я откинулся на траву и устремил взгляд в небо. Над нами, совсем как в рассказе Санька, зависла почти полная луна. Без особых каких-то мыслей я чуть не с минуту просто смотрел на нее. Гипнотизирующее зрелище. На солнце так не посмотришь, разве что на рассвете или на закате, но они длятся недолго. А луна дает на себя смотреть столько, сколько ты хочешь. Завораживает, зачаровывает. Голову наполнили какие-то странные, неоформленные в слова мысли, будто даже видения, а не мысли…

– Андрюх, ты что, уснул? – чей-то голос вернул меня в реальность. Это был Серега. Он пытался разглядеть в темноте, закрыты или открыты у меня глаза.

– Нет, не уснул, – я поднялся с травы немного смущенный.

– Ага, конечно, я вижу, – Серега усмехнулся. Кто-то подкинул в костер дров, и он разгорелся сильнее. Это было кстати – с воды тянуло холодом. Я заметил, что кто-то уже снял ведро с перекладины, и оно стояло теперь рядом, красуясь своими закопченными черными боками. Остальные ребята доедали раков. Я присоединился. Васек управился первый, хлопнул себя по пузу, отпил еще пенного и торжественно провозгласил:

– Ну, продолжай, Баюн! – и растянулся боком на траве.

Саня, действительно, стал продолжать.

– Скоро самое интересное будет. В общем, шел я долго, дорога тянулась прямо, пока без поворотов и развилок, о которых рассказала мне продавщица. Всё вокруг было неизменно: поле, стрекот насекомых и над всем этим луна, как фонарь. Висела прямо над моей макушкой. Дорога то чуть приподнималась над равниной, то, напротив, спускалась на дно неглубоких низин. И вот на очередном пригорке я увидел что-то странное впереди. Какое-то будто серебряное озеро, по которому ходили ровные длинные волны. Я сперва и не понял, что это, но вскоре догадался. Это было сплошь заросшее ковылем поле. Островки его встречались и раньше, но я не обращал особо на них внимания. А они росли всё чаще и чаще, и вот наконец соединились и образовали сплошное растянувшееся куда-то вдаль пространство.

Трудно было увидеть, где кончался ковыль, и кончался ли он вообще. Это было очень красиво. Опять это дурацкое слово, но других я не знаю. Я быстрее пошел с пригорка – теперь у меня появилась цель. Решил подойти к чудесному полю ближе, погулять по нему. Шагал, восхищенный, и всматривался в серебряное в лунном свете, колышущееся от ветра море. И когда я был уже напротив него и сошел с дороги в высокую траву, то увидел еще кое-что, теперь пугающее. Странная темная фигура бродила там, среди ковыля. Я потерялся в догадках. Нельзя было понять, человек это или какое животное. Лишь едва уловимое темное пятно выделялось на общем серебряном волнующемся фоне и двигалось из стороны в сторону. Я недолго думал, идти дальше или нет. Это был уже настолько странный день, что еще одна странность, а точнее встреча с неизвестным существом, не сильно меняла картину. Хотя и щекотала нервы. Я пошел вперед.

Чем ближе я подходил, тем лучше понимал, что это не человек. У меня сразу возникла догадка, и я заторопился, чтобы проверить. Вот я уже в нескольких метрах от сплошь заросшего ковылем пространства. Уже среди серебрящихся колосьев, иду дальше. Дорога осталась где-то позади, в азарте я и забыл про нее. Всё ближе, всё яснее различима медленно движущаяся фигура. Это был конь. Высокий, стройный вороной конь. Не знаю почему, но я сразу понял, что это именно жеребец. Почувствовал просто. Я завороженно смотрел на него издали. Это было словно чудо. Представьте только всю ситуацию. Ночь, луна, дикая безлюдная степь. Волнующийся светящийся ковыль, а посреди него две фигуры. Невозмутимый черный конь и обалдевший от всего этого человек. Жеребец неторопливо бродил, ища съедобную траву среди ковыля, изредка поднимал мощную шею, будто прислушиваясь. Интересно, что в ковыле не стрекотал ночной степной оркестр. Он остался там, в разнородной траве, и его звук теперь едва доносился до нас. А тут царила торжественная тишина. Я медленно двинулся дальше, желая как можно ближе подойти к зверю. Это был словно сон. Забылось всё – и то, что с дороги сошел, и станица, в которую я направлялся, и обманчивые повороты – всё забылось. Меня будто околдовал этот конь.

Я крался, стараясь шагать как можно тише. Немного пригнулся даже. Получилось подойти совсем близко – я смог увидеть его черные блестящие глаза, в которых отражалась луна, и изящную, спадающую по шее гриву. Но вдруг я ступил на какую-то палку, она треснула, и конь мигом весь навострился, напрягся. Он стал водить головой из стороны в сторону, в поисках источника шума. Я пригнулся в ковыль, сел на корточки. Конь не увидел меня. Но всё равно сорвался с места и поскакал прочь. Я встал, злой на себя и свое невезение. Смотрел, как удалялся от меня магический зверь, как его ноги рассекали ковыль. И снова пошел следом. Мне хотелось подойти еще ближе, даже не знаю зачем. Просто нужно было.

Конь отбежал достаточно далеко, но я всё еще хорошо видел его. Всё опять повторилось. Он неспешно бродил среди ковыля, изредка поднимая голову и прислушиваясь, а я, согнувшись в спине и коленях, крался. И вот я снова близко, но теперь зашел сзади и сбоку. Ближе, еще ближе. Конь навострил уши, я притих. Так прошла секунда. Другая. Он ослабил внимание, я продолжил движение. И вот – не поверите, на корточках сижу у самых его ног. Если бы я был ловким джигитом, а не клерком, то мог бы, наверное, рывком выскочить из травы и оседлать жеребца. Но я был не джигитом. А потому просто разглядывал коня. Вблизи короткая вороная шерсть отливала синевой, бока его мерно вздымались от дыхания, под кожей играли мощные мускулы.

Так я просидел минуту. Затем дурная мысль пришла в голову. Если не оседлаю, то хотя бы дотронусь. Я приподнялся из травы, сделал осторожный медленный шаг, еще один. Вытянул руку. Пауза. Трогать или нет? Да! Я ладонью прикоснулся к его шерсти на боку, почувствовал, как крепка его спина, как мощно вздымается вместе с моей рукой бок от дыхания. Это длилось долю секунды. В следующее мгновение конь разом весь подскочил, брыкнулся и сделал стремительный оборот вокруг своей оси. До сих пор думаю, как он тогда не сбил меня с ног. Конь устремил на меня свой возбужденный разгневанный взгляд. Мы встретились глазами. Он заржал, взрыл передним копытом землю, будто готовился к атаке. Но в следующее мгновение уже сорвался с места и галопом поскакал прочь. Я стоял, испуганный и растерянный. Да, неслабо тогда перетрусил – думал, что вот сейчас, после этого взгляда, конь прыгнет на меня и копытами просто расколет мне голову. Но он ускакал. А я остался стоять.

Через минуту его уже не стало видно. Я немного пришел в себя и обессиленно сел прямо в траву. Ну и история. Как в кино.

Санек снова сделал паузу. Меж нами повисла жутковатая тишина. Уже была глубокая ночь, но никто не спал. Глаза у всех были широко распахнуты, мы напряженно ждали, что будет дальше. Трещал костер, пела где-то вдалеке неведомая ночная птица. Доносились легкие шумы с воды. Саня продолжал:

– Скоро я окончательно опомнился. Первое, о чем подумал – где дорога, с которой я сошел? Я огляделся по сторонам, но всюду было только бесконечное поле серебрящегося ковыля. Луна висела прямо надо мной и помочь мне не могла. Навигатор на телефоне тоже отказал – не ловил интернет. Сперва я не оценил произошедшее по достоинству. Посмотрел снова вокруг, решил почему-то, что пришел «вон с той стороны» – и пошел. Иду, иду. Понимаю, что слишком долго уже иду. Что давно уже должен выйти на край поляны. Вот тут меня немного пробрал озноб.

«Ладно, – думаю, – значит, в обратном направлении нужно идти». И пошел. Еще дольше иду. И снова ничего. Ни дороги, ни конца поляны, ни коня. Луна всё также висит у меня над макушкой, словно я и с места не сошел. Внутри начала понемногу разгораться паника. Вот так история. В голой степи заблудился. Стараясь успокоиться, я вдохнул, выдохнул. Убеждал себя, что ничего страшного пока не произошло, но нутро не обманешь – там медленно всё сжималось от тяжкого предчувствия. Я повернулся на девяносто градусов – это было еще одно неизведанное направление. Зашагал широко и быстро – ведь я уже заметно нервничал. Ничего. То есть вообще ничего. Нельзя даже было понять, был я тут прежде, или нет. Ни деревца, ни глыбы какой-нибудь. Только ковыль во все стороны. Да и вдали почти ничего не видно – днем можно было бы ориентироваться по пологим пригоркам, с которых я спустился к красивому и, как оказалось, коварному месту. Но сейчас они были не различимы на горизонте.

Меня разбирал нервный смех, было и стыдно, и уже достаточно страшно. В степи потерялся – что за олух! Я решил глотнуть воды. Достал бутылку, отпил. Нервы немного успокоились. Надо было что-то делать. Стоять тут, ждать утра? Это был самый безопасный вариант. Утром будет видна даль, и по ее положению можно сориентироваться. Главное, помнить, что пригорки – сзади. Но я не хотел ждать до рассвета. Это было бы уж совсем позорно. Потому решился на еще один заход. В четвертом направлении.

Саня на секунду прервал рассказ. Будто припоминал что-то, доставал из сознания. Я только рот раскрыл, чтобы спросить, чего он замолк, как он продолжил:

– И знаете, что самое жуткое было тогда. Однообразие. При этом прекрасное, как мало что в жизни. Ночь, луна прямо надо мной. Вокруг ковыль ровный серебрится. Даже ветер стих, и потому ковыль не волнуется – полный штиль. И тишина, сверчков нет. Вот это жутко. Идешь, идешь – а всё одно и то же, как будто на месте стоишь. Чувствуешь себя… каким-то лишним в этой стерильности. Как комок грязи, портишь только всю гармонию. И я, бред, конечно, но как будто чувствовал, что этот ковыль меня так и воспринимает. Как чуждое что-то, инородное. Скажете – переволновался, вот и лезло в голову всякое. Может, так и было. А, может, и нет.

И снова я шел долго. Решил засечь по телефону – полчаса шел. Ничего. Никаких изменений. Был ли я здесь, или это уже совсем другая местность – неясно. Я послал всё к чёрту и решил идти дальше в том же направлении. Будь что будет. Минуло еще полчаса. Ничего. Лихость моя стала сдуваться – вместо нее место внутри занимал страх. Начал ощущать, как сильно устал, и физически, и морально. Ноги слабели. Внутри тоже что-то до предела натягивалось. Нервы. Хотелось рухнуть на землю и просто лежать трупом. Я не знал, что делать. Подумал, и почти уже решил, что развернусь на 180 градусов, и столько же пройду обратно, и там подожду утра, как…

Санек снова замолчал, улыбнулся и показал нам рукой в сторону ночного ерика. Мы не поняли сперва, чего он хочет от нас. Саня подождал с секунду, потом сморщился от того, что его никак не поймут:

– Да вы послушайте! Слышите?

Что послушать, что услышать? Мы смотрели на него баранами.

– Лягушки! – торжественно произнес он, подняв вверх указательный палец.

Действительно, с воды периодически доносились звонкие лягушечьи трели. Но мы всё не понимали – причем тут лягушки?

– Эх, вы! Лягушек я услышал, вот что! Стою, собрался уже идти обратно, как вдруг, еле слышно, откуда-то спереди – лягушка запела. Я сначала даже не понял, что это. Сверчков же не было в ковыле, помните. Потом сообразил. Лягушки! Господи, как же я им обрадовался тогда! Так бы и расцеловал! Вроде, какая разница, это лишь значит, впереди вода, или болото, ведь не дорога же, которая мне нужна. Но я уже не о дороге больше думал. Я обрадовался тому, что наконец нарушена эта гнетущая серебряная стерильность. Что я не одинок. Что кто-то живой есть в мире кроме меня!

Я пошел навстречу ласкавшему мой слух кваканью. Времени не засекал – какая теперь была разница. Дойду до воды, или болота, что бы это ни было, а там уже и буду дальше думать. Слабость сразу пропала, силы откуда-то взялись. Внутренний трус и паникер, снова подавший было голос, подумолк. У меня появилась цель.

Не прошло и нескольких минут, как мне от судьбы еще два подарка. Первый – это то, что прохладой спереди, оттуда, где лягушки, повеяло. Я почувствовал запах цветущей воды, тины, сырости. Как он был приятен! По ковылю заходили небольшие волны – это легкий ветер прилетел со стороны водоема.

Второй подарок – просто чудо какое-то. Вдали огонь загорелся! Небольшой, но яркий. Этот трепещущий комочек света так меня взбудоражил, что я чуть не бегом рванул вперед. Это был костер – значит, там люди! Я чувствовал себя словно Робинзон Крузо, увидевший вдруг корабль на горизонте. Только это не книга была, и не фильм. А моя жизнь!

Я шел, торопился, почти бежал. Знаете, я всегда сторонился немного людей, побаивался. Мне всю жизнь как-то проще было одному, или с техникой. И в школе я так жил, и в институте. Техника, она не обидит, не обманет. В общем, нелюдим я был. И никак про себя не мог сказать, что людей люблю, и рвусь с ними общаться. Но теперь – для меня не люди, а сами боги разожгли тот костер. Они спасали меня, словно олимпийцы, выручающие героя в какой-нибудь античной легенде, – и даже не подозревали об этом.

Скоро я подошел уже так близко, что видел озеро, в котором обитали квакающие лягушки, и в воде которого отражалась луна. Я вспомнил рассказ продавщицы о повороте к озерам. Вот я, видно, и повернул. Ясно виден был уже и костер, вокруг которого стояли несколько фигур. Три человеческие, и одна странная, похожая на груду вещей.

И вот тут я всё же оробел. Пусть это были и мои спасители, но всё же чужие люди. Подойти к ним вот так, как ни в чем не бывало, и спросить: «Привет, как дела? А как пройти в Кумылженскую, не знаете?» Глупая ситуация. Идиотская. Как поступить, что сказать?

Но как бы то ни было, тяга моя к ним была больше, чем боязнь. Я, хоть и в сомнениях, но продолжал приближаться.

И вот я уже увидел четче, что это за люди. Три фигуры – три молодых парня. А непонятная груда – это мотоцикл с люлькой. Над костром стоит тренога, и ведро висит, совсем как у нас сейчас.

Внешность всех троих была мне не видна. На фоне костра они предстали лишь темными силуэтами. Я так и запомнил их. Один худой, движения у него резкие, порывистые. Другой низкий и коренастый, как бычок. Он двигался мало, но чувствовалась в нем могучая сила. И третий – самый высокий, но тоже крепкий. Его фигура и все движения смотрелись солидно, словно он был уже взрослым мужиком, а не парнем.

Слава Богу, мне не пришлось ничего говорить. Они сами меня заметили. Один из них, худой – он, видно, стоял ко мне лицом – вдруг замер, поднес руку козырьком ко лбу, по степной привычке. В солнечный день только так можно что-то вдали увидеть. Секунд десять он всматривался в меня, не мог, наверное, понять, кажется это ему, или правда перед ним человек стоит. Потом повернулся, сказал что-то своим. Ребята подошли, стали тоже смотреть. Я замер. Очень странная была ситуация. Как будто ты зверь, которого в зоопарке разглядывают. Представляю, как они обалдели. Ночь, дикая степь. А тут какой-то мужик, стоит, на них вылупился. Жуть!

Итак, я всматривался в их темные фигуры, а они всматривались в мою. Неприятная нервная тишина повисла в воздухе.

– Эй, мужик, ты чего там? – наконец нарушил ее наглый и звонкий, немного даже писклявый голос худощавого. Парень выдался чуть вперед и словно всверливался глазами в темноту. Так и представился его прищуренный острый взгляд.

Я растерялся и молчал. Что было говорить? Рассказывать свою нелепую историю? Пока я копался в себе в поисках подходящих слов, меня уже опередили:

– Ты заблудился, что ли? – снова зазвучал звонкий голос худого.

В десятку. Я промычал в ответ:

– Да я вот, тут, с дороги свернул и…

– Что ты там стоишь-то, боишься, что ли? – и он сам двинулся ко мне. Два друга его пока стояли на своих местах. Я неуверенно пошел навстречу. Теперь, когда это были уже не «античные боги», а реальные ребята, я их, честно говоря, стал побаиваться. В голове проснулись знакомые всем страшилки «сейчас ограбят, изобьют, убьют». Но я гнал их прочь. Это снова был тот внутренний паникер – он никуда не делся. Другая же часть меня, напротив, по-прежнему тянулась к незнакомцам. Так, будто твердо знала, что это свои, что они помогут.

Мы сошлись с худым. Те двое, коренастый и высокий, тоже двинулись к нам. В отличие от худого, который держался очень легко, они были, как и я, внутренне напряжены – это примечалось по походке.

Худой снова затараторил:

– Ну? Ты как тут? Ты с Кумылженской, что ли? Не похож! – его вопросы сыпались один за другим. Я опять начал путанно отвечать, всё еще надеясь выставить всё в нормальном свете.

– Я… по одному делу шел… не из станицы, наоборот, в нее… ну и с дороги свернул, и того…

– А зачем свернул?

Рассказывать про коня? Подумают ведь, что псих.

– Эмм… – я замялся. Вдруг худой сам всё разрешил.

– Ты городской, что ли? Блогер? Фотограф?

Я оторопел.

– Какой блогер, нет, я… ну да, из города, но я так…

Тут в разговор вступил высокий, тот, что солиднее и взрослее всех смотрелся. Он до этого настороженно наблюдал со стороны. А теперь, видно, решил, что опасности я не представляю.

– Ладно, Сень, устроил допрос. Пойдем к костру, там и разберемся, – и сам пошел первый, уверенный, что все последуют за ним. Коренастый и правда последовал за лидером, а мы с Сеней чуть задержались.

– Точно не блогер? – с нажимом снова спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил, – ладно, идем, – и направился вслед за друзьями. Я пошел рядом с ним. Меня подмывало спросить:

– А что не так с блогерами?

Худой бросил на меня взгляд, быстрый, резкий, как и он сам:

– Не люблю их. Понторезы! Приезжают сюда, слоняются по ночам, наряженные, как клоуны.

– А чего они едут сюда?

– Как чего? Природа, натура. Тут видел, море какое ковыля. Сюда они в лунные ночи слетаются, как мухи. Бабы в платья обернутся, а эти, полупидоры с челками – в плащи какие-то, и щелкают друг друга. Техника у них с наворотами – один объектив с мою голову размером.

– Это не блогеры, это, наверное, ролевики какие-нибудь, или готы…

– Ролевики? Да мне какая разница, кто они? Набегаются, нащелкают друг друга, а потом сюда – на озеро, бухать. И бухают-то они с понтом. Вино, бокалы, музыка из тачки, сигаретки вонючие, фруктовые. Травкой тоже балуются.

Меня разбирал уже неподдельный интерес. Я и не думал, что это дикое место популярно среди неформалов.

– А с чего ты взял, что они блогеры?

– Да сцепился я как-то с одним. Ты кто такой, говорю? А он, как петух, надулся. Я, говорит, блогер! Ну я и дал в рыло ему. Нормальный такой пост зафигачил. Прямо в топ! – Сеня хохотнул и толкнул меня в плечо, словно мы были уже давнишние друзья. Я от души смеялся над этой историей. Тоже не люблю всю эту странную тусовку. Мы подошли к костру.

Парни расположились на бревне, лежавшем тут же у огня, нашлось и мне место.

– Раков будешь? – предложил высокий.

Я и ответить не успел.

– Что ты его спрашиваешь, полчаса сейчас мяться будет, – уже распоряжался за меня Сеня. Он полез палкой в ведро, выудил оттуда здоровенного красного рака, взял откуда-то картонку, бросил на нее дымящуюся добычу и подал мне:

– Держи!

– Спасибо, – только и успел я сказать, но это было еще не всё. Он извлек из-за спины хрустящую пластиковую баклажку дешевого пива. Отпил сначала сам, крякнул, потом передал в мои руки. Я молча пригубил. Пиво было прохладное и приятное. Плевать, что дешевое.

Я передал пиво дальше, коренастому. Заметил, что он с любопытством меня разглядывал. Он всё молчал, и, казалось, вообще был немым – настолько законченным казался его безмолвный угрюмый образ. Он тоже отхлебнул, подал бутылку рослому. Тот поставил ее, полез в карман – за сигаретами. Открыл пачку и присвистнул:

– Братцы, у нас все патроны вышли, – в пачке одиноко лежала последняя сигарета.

Худой тут же завелся:

– Не, ну как так можно, а? Я тебе говорил, купи две!

– А ты денег мне дал на них?

– Так ты ж мне должен!

– Ой, иди, Сеня, соломы нарви покури.

– Я сейчас волос твоих нарву покурю! – худой был очень вспыльчив и готов был уже драться.

Я вспомнил, что у меня в рюкзаке лежит случайно купленная пачка сигарет.

– Парни, у меня тут есть. Держите всю, я бросил давно.

Высокий и худой, чуть было уже не сцепившиеся, с удивлением уставились на подарок.

– Вот это дело! – тут же снова балагурил мгновенно остывший Сеня, – вот это по-нашему!

– Ну, спасибо, выручил, – высокий взял пачку, протянул мне руку, я пожал ее. – Мы ж так и не познакомились. Меня Леха зовут, это Сеня, а вот этот молчун – это Джон, Женек.

– Алекса… – я чуть не назвал полное имя, – Санек.

– Сань, ты как попал-то сюда? Вроде парень нормальный, не с этими же чудаками городскими приехал, да?

– Нет. Я… как и сказать-то, не знаю. Просто решил прогуляться. С дороги сошел на поле ковыля посмотреть, и … заплутал.

– Заплутал? – переспросил Леха. Видно было, что не верит в такую, слишком нелепую историю. Но решил не допытываться. – Ясно. И тебе, говоришь, в Кумылженскую надо?

– Да. Оттуда в город поеду. Через нее же автобусы ходят?

– Ходят. Мы тебя добросим. Мы-то сами с Ярского. Это для нас ерунда, крюк небольшой сделаем, и будешь на месте.

– Спасибо, парни! – я был преисполнен благодарности. Чудесное спасение окончательно свершилось.

– Пустяки. Ты, главное, на коне нашем удержись, – он кивнул на стоявший рядом мотоцикл, – придется тебе как-то промеж нас устроиться.

– Мы его в люльку к Джону посадим, на коленки! – напомнил о себе Сеня и, хохотнув, легко толкнул коренастого паренька. Тот двинул его своей ручищей в ответ, да так, что Сеня вскрикнул и начал усиленно тереть предплечье, будто его ошпарили.

– Ты, горилла, потише, убьешь ведь!

– Могу добавить, – с улыбкой произнес коренастый. Голос у него оказался спокойный и низкий.

Какое-то время мы просто сидели и поедали раков, запивая уже почти выдохшимся пивом. Костер догорал, и в него не подбрасывали дров, ведь скоро нужно было ехать. Всё так же светила луна, шептала тихонько вода у берега, и квакали лягушки.

О чем-то еще говорили, но я уже и не помню, о чем. Я сидел и про себя всё удивлялся, что вот так запросто эти парни приняли меня в свой круг. Ставил себя на их место и понимал, что я бы вел себя совсем иначе. Опасался бы, сторонился, подозревал. Да, очень разные мы были люди.

Хотя нет, помню всё же один разговор. Про город и деревню. И про жеребца.

Сеня задремал, Джон по традиции хранил молчание. Он, видно, был из тех людей, что при незнакомых людях особо говорить не любят.

Разговор начал Леха:

– И как у вас там в городе живется, Санек?

Я задумался. Никогда особо не задавал себе этот вопрос. Не про учебу, или работу, или дела на «личном». А вот в целом, по совокупности, как оно?

– Да ничего… Учимся, работаем, гуляем. Кто хорошее, денежное место нашел – вещичками обзаводится, кому не повезло, или сам прошляпил – тот пояс поджимает или едет лучшей жизни искать. В центре бутики и хипстеры, на окраинах ларьки и гопники. Как-то так.

– Мда, скучновато. Ну, а работа всем есть?

– Какую-нибудь можно найти. Хоть бы и в тех же магазинах.

– Ясно… – Леха помолчал. Может, обдумывал что-то. Я спросил сам:

– А у вас как?

Леха будто ждал этого вопроса:

– Тоже по-разному. Но в целом, конечно, херово. Загибаемся потихоньку. Работы нет – вот что плохо. Была бы работа – всё бы ничего. Ты думаешь, эти поля вокруг – степь дикая? Да тут раньше всё засеяно было! Совхозы, колхозы, сады. Давно уже ничего нет. Всё как корова языком слизала. Ковыль этот мистический, что чудиков манит, думаешь, сам по себе так разросся? Это же просто сорняк. Люди не сеют, вот он и пустил расти по бывшей пашне. На озере, на той стороне, – он махнул рукой в сторону воды, – рыбзавод был, у меня дядька там работал. Теперь руины одни. Можно только с ограды в глубину понырять.

Я и не знал, что сказать на это. Что, утешать буду? Я, городской кабинетный клерк? А чем утешу? Леха продолжал. Видно было, что выговориться хотел.

– Многие не тянут – спиваются или в город валят. Мы вот сейчас втроем. А знаешь, сколько нас раньше за раками гоняло? Человек десять! Но все смылись. Учиться, работать. Нет, ты не думай, что мы тут только водку пьем. У кого голова и руки есть – хозяйство свое наладили и живут. Скотину держат, огороды большие, земли-то навалом. Но для села это крохи. А что могло бы быть! Что раньше было! Отец мне такие чудеса рассказывал, что не верится просто. Да я и сам детство помню – как жизнь тут бурлила. А теперь… Обидно! И непонятно даже, кто виноват. Старики говорят – «Горбач развалил, Ельцин». А я не верю. Сложнее всё. Что-то сломалось как будто, или потухло… – попытался он выразить какую-то очень непростую свою мысль. И не смог. Только рукой махнул, словно и в себе разочаровавшись, – нет, сложно всё это…

– Мда… – только и смог вымолвить я в ответ. А потом сморозил: – По телеку вроде показывают, что село поднимается, фермы новые, сады…

– Врут. Где-то, может, и так. А у нас глухо, – он подумал немного, – хотя нет, знаешь, что лет пять назад открыли? Сейчас расскажу, обалдеешь. В общем, один толстосум выкупил тут недалеко конюшню здоровенную. Она уже на ладан дышала, почти даром взял. Вместе с землей, под пастбища. Разводит там коней породистых, для наших буржуев, и даже иностранцы у него покупают. Вроде барин такой, помещик. Говорят, даже арабские у него скакуны есть. Тоже, типа, развитие, хозяйство! – Леха горько усмехнулся.

Я слушал эту историю с пристальным вниманием. Пазл у меня в голове сложился – вот откуда взялся тот конь! Думал, говорить парням, или нет. А почему нет?

– Помнишь, ты спрашивал, зачем я с дороги в степь ушел?

– Ну?

– Тогда не стал говорить, подумал – за психа примете. А я коня увидел – статного, породистого, вороного. Может, с этой конюшни и удрал, а?

– Конь? Вороной? – Леха задумался, – нет, там знаешь, какая охрана, под кожу чипы всякие всажены. Такие деньги один скакун стоит, что его с вертолетом искать будут, если удерет.

– Ну а мой тогда откуда взялся?

– Не знаю, а ты его точно видел, может того, привиделось?

– Да я его вот этой рукой тронул! – я начал раздражаться от того, что не приняли всерьез мое откровение.

– Как же ты его тронул? – всё больше скепсиса было в голосе Лехи.

– Да как, подкрался, да и тронул! – всё больше возмущения в моём.

– Ну ладно, видел, так видел, – я понял, что Леха так и не поверил мне, просто оставил тему. Было жутко обидно. Оба мы замолчали.

Небо между тем уже светлело у горизонта. Озеро укрыл туман. Костер потух, осталась только груда углей да прыгающий по ним бледный огонек. Нас хватал за плечи предрассветный холод, и мы ближе придвинули бревно к углям, от которых всё еще исходил живительный жар. Только Сеня остался лежать там же, скрючившись от холода калачиком. Молчали. Нужно уже было ехать.

Леха растолкал Сеню, тот поднялся, смачно зевнул, потянувшись. Подбежал к воде, плеснул себе прохладой на лицо, крякнул. После этого обернулся и бодро грянул:

– Ну! По коням!

За руль уселся Леха, сзади него – Сеня. Молчаливый Джон погрузился в люльку. Мне было место там же. Потеснившись, мы поместились вдвоем, хоть и не без труда. Я, честно скажу, побаивался, как мы такой грудой будем ехать. Но для сомнений времени не было. Леха дернул педаль, машина завелась, пугающе задребезжала, и мы стартовали.

Сперва мчали прямо по полю, и потому Леха не газовал. Нас и так сильно трясло. Временами мои зубы бились друг об дружку так, что я чувствовал их осколки на языке. Сбоку в ухо мне кричал Джон.

– Держись крепче! За борт, за борт держись!

Ехали по морю ковыля. Оно предстало теперь другим. Мистический серебряный отлив пропал. Теперь будто плыли в густом молочном потоке. Глянешь подальше – там земля движется, смещается назад, нам за спину. Вблизи же всё сливалось в однородную белую массу.

Небо светлело, звёзды, и так неяркие при луне, теперь совсем потерялись. Луна уже не была светилом – лишь белым бледнеющим пятаком. Во всём чувствовалось ожидание. Скоро взойдет солнце.

– Сейчас вывернем на дорогу! – крикнул сквозь шум мотора Леха.

И действительно, ковыль кончился, и мы мчались уже по привычной иссохшей траве. Еще несколько секунд, и мы на грунтовке. Тряска заметно спала, и Леха дал газу.

Краем глаза я увидел, как Сеня обернулся и посмотрел назад. Потом поворотил голову обратно и смачно произнес:

– Мужики, красота! Рассвет!

Все мы, кроме Лехи, закрутили шеями. И правда, на востоке, там, откуда я пришел, всходило солнце. Оно будто плавило молочное небо своим алым огнем. За нашими спинами начинался новый день.

Вдруг Джон резко закричал:

– Парни, смотрите, впереди, справа!

Я поначалу не понял, о чем он. Сеня тоже недоуменно мотал головой.

– Да конь, конь этот, вон он, там!

Наконец я увидел. Впереди, справа от дороги стоял знакомый силуэт. Крутая шея, мощная спина, точеные ноги.

Я мельком подумал, что Джон слышал весь наш разговор с Лехой. Просто не говорил ничего. И теперь именно он заметил таинственного коня.

Леха бросил на меня удивленный взгляд. Он всё еще не верил, что история моя – правда. Дал еще газу. Мы стремительно приближались.

Конь стоял, повернув голову и невозмутимо глядя в нашу сторону. Он будто пытался понять, что это за жужжащее существо мчится к нему по дороге.

Я думал уже, что он так и будет стоять, как слева от меня воздух пронзил свист:

– Эээй, коняка! Щас мы тебя заарканим! – Сеня снова засвистел и, дурачась, сделал вид, что раскручивает лассо.

Конь наконец сообразил что-то, или узнал знакомый опасный жест – сорвался с места и поскакал галопом.

Он скакал удивительно быстро. Мы начали даже немного отставать. Леха дал еще газу, и гнали уже почти на пределе. Расстояние между нами стало вновь сокращаться.

Я глянул на Леху. Он прижался к рулю, прищурив глаза от встречного ветра. Парня захватил азарт. Он хотел догнать зверя. Может быть, чтобы убедиться, что это все-таки правда, что конь – настоящий.

Мы были уже почти за его спиной.

Конь скакал параллельно дороге, по степи. Из-под копыт выбивалась небольшими клубами пыль. Мышцы мерно сокращались под ровной кожей. Вороная короткая шерсть теперь отливала не синевой, как тогда, ночью, а огнем – это был свет всходившего позади нас солнца. На всю жизнь я запомнил эти мгновенья.

Точно помню свои мысли, промелькнувшие тогда в голове. Что конь этот – сама свобода. Что он воплощение ее, настоящий живой символ. Что именно потому он удрал от буржуя-хозяина. И поиски его бесполезны, потому как не загоны и вольеры, а вольная степь – его стихия.

Мне он зачем-то явился в ту ночь. Показал себя, заманил в неведомое и скрылся… И теперь снова он – на рассвете. Бог свободы, вороной дух. Но нам не поймать его. Никому из людей не дано, как бы ни стремились. Пока не дано…

Из мыслей меня вырвал порвавший воздух разъяренный крик.

– Догонююю! – это Леха свирепел от азарта. Глаза его горели, как у безумного. Он еще больше вжался в руль, совсем уже сливаясь с машиной. Рубашка на спине надулась, как парус, и трепыхалась от встречного ветра. Лицо всё было поглощено погоней. Он крутил ручку газа, но машина и так шла на пределе. Будь она живой, хозяин загнал бы ее до смерти. Леха чуть не рычал, злился, что его мотоцикл не может быстрее.

Расстояние медленно, но сокращалось. «А, может, получится?» – с каким-то тревожным восторгом подумал я.

Но нет. У реальности свои планы. Внезапно мы наехали на какую-то кочку, мотоцикл весь подпрыгнул, потом ухнул о землю, задребезжал, будто у него металлические кости загремели. Его начало мотать по дороге, мы едва держались за свои места. Как не повылетали тогда – даже не знаю.

– Тормози, олух, тормози, убьемся! – орал Сеня прямо в ухо Лехе и дергал его за плечи.

Леха зло заскрежетал зубами, на мгновение я увидел, как лицо его исказилось. Это была горечь поражения. А потом всё снова смешалось в дикой тряске.

Леха тормозил. Мотоцикл вильнул несколько раз на дороге и остановился. Конь, словно издеваясь над нами, тоже остановился впереди, погарцевал, крутанулся вокруг себя. Потом он вскинул голову, заржал и галопом ускакал прочь. Но не вдоль дороги, а в степь. Долго еще мы смотрели вслед его удаляющейся фигуре.

Первым молчание нарушил взбудораженный погоней Сеня.

– Вот это скакун! Нет, вы видели? Лех, это с конюшни удрал! Нам бы его поймать – сколько бы бабла отвалили!

Леха стоял хмурый, не отвечал.

Парни закурили. Было уже совсем утро. Все зевали – сказывалась бессонная ночь.

– Ну, сейчас мы тебя докинем, и к себе, – сказал Леха, садясь за руль. Ничего будто и не было – ни коня, ни безумной погони, – тебе куда, на автостанцию?

– Да.

Погрузились на мотоцикл, тронулись. Леха не гнал уже, рулил аккуратно. Дорога, степь, нежное голубое небо, редкие облака с алым отливом. Свежий утренний воздух. Хорошо.

Проехали последний поворот, на Ярской. Скоро уже показалась и нужная мне станица. Приземистые домишки, кудрявые деревьями дворы, не больше десятка улиц. Станица еще спала.

Леха остановил мотоцикл у автостанции, недалеко от въезда в поселок.

Я вылез из люльки. Было нечто вроде прощания. Мы стали почти друзьями за эти несколько часов. Грустно было расставаться.

Леха первый подал руку:

– Ну, давай. Удачи. Хорошо, что встретились.

Потом Сеня не смог удержаться от шутовства:

– Передавай привет блогерам! Пусть к нам приезжают – мы им устроим пикник!

Молчаливый Джон лишь неожиданно тепло улыбнулся и протянул свою лапищу. Крепким было его пожатие, аж костяшки хрустнули.

Вот и всё. Леха завел мотор. Секунду он будто колебался в чем-то, а потом сказал, перекрикивая урчание мотоцикла:

– А конь-то – настоящий! Жаль не догнали!

А затем дал газу, и мотоцикл с парнями умчался. Я проводил их взглядом. Подошел к квадратному кирпичному зданию автостанции – оно походило на большой ларек. Касса была еще закрыта, но снаружи висело расписание. Ближайший проходящий рейс до Волгограда через час.

Я не стал просто сидеть. Нужно было двигаться, чтобы не уснуть. А усталость валила меня с ног, сядешь – и тут же опускаются на глаза тяжелые веки. Борясь со сном, я пошел прогуляться. Прошел всего пару улиц, и снова меж домами проглянула голая степь – станица была больно невелика. Совсем как тогда, в начале этой истории, я минул скромную цивилизацию и оказался на краю. Словно на берегу океана. Только вместо воды – бесконечные просторы равнины. Прохладный ветер несся с них мне навстречу. Солнце грело затылок и спину. Я закрыл на минуту глаза и просто стоял так, слушая шуршание травы на ветру, покрики степных птиц, звуки просыпающейся за спиной неспешной станичной жизни. Я будто даже погрузился немного в сон, прямо так, на ногах. В темноте перед взором вставали образы прошедшей ночи. Степь на закате, усталый пастух, луна, серебряный в ее свете ковыль. Грациозная фигура коня, опустившего голову к траве. Мерцающий и трепещущий в темноте костер, радующие и пугающие немного силуэты пацанов. Рассвет и бешеная погоня. Удивительная была ночь.

Я вернулся на автостанцию как раз вовремя – минут через десять на асфальтированную площадку подкатил новенький микроавтобус. Из него выпрыгнул водитель – покурить и встретить пассажиров. Я подошел, объяснил, что без билета, но ему было всё равно. Есть место – садись, только деньги заплати. Я отдал нужную сумму и зашел в салон. Почти все люди в нем дремали. Сел на свободное сидение и тоже быстро уснул, еще до того, как машина тронулась. К обеду уже был дома. Хорошенько проспавшись, перебрал в памяти всё случившееся. Неужели это я? Неужели всё это было со мной? Нет, не может быть. Всё казалось долгим причудливым сном. Но это была правда.

Санек остановился. История была окончена. Мы молчали. Каждый переваривал услышанное. Светало. Первым тишину нарушил Васек:

– Ну и ты с ними не видался больше?

Саня покачал головой.

– Нет. Хотя мысли были такие. Хотел в Ярской заехать, поспрашивать. Но всё робел чего-то, да и жизнь закрутила. Новая работа, дела, суета…

Сергей тоже спрашивал что-то. А я просто сидел и думал. Об этой истории, о коне загадочном, о встреченных в степи пацанах. И о самом Саньке. По-другому я теперь смотрел на него. Было во всём его рассказе что-то, что не укладывалось в рамки обычной рыбацкой байки. Он говорил так, словно душу очищал, словно совершал исповедь… и в то же время проповедовал нам. Из него рвалось увиденное воочию чудо – и он жаждал им поделиться. И, что скрывать, смог он какие-то тайные струны задеть в нас этой историей. И трудно даже сказать – чем именно, конем ли загадочным, или встречей с пацанами, или чем-то совсем иным… Но смог.

В одном я был уверен. Этот ночной поход сильно изменил его. Не случилось бы той степной одиссеи – и совсем другой Санек сидел бы сейчас перед нами. Скажу честно – я немного завидовал ему. Попытался вспомнить что-то подобное в своей жизни. Какой-нибудь такой же причудливый изгиб. И не смог.

Мы поговорили еще недолго. Костер потух, и на его месте лишь дымилась горстка пепла. Сон валил всех с ног. Мы дотащились до своих палаток и вскоре уже захрапели. Мне снилась подлунная степь, волнующийся, тревожный ковыль. И грозный вороной конь, галопом скачущий среди серебряных волн.

2018

***

Я живу на окраине. Транспорт заканчивает ходить здесь довольно рано. И потому в студенческие времена поздними вечерами приходилось преодолевать последний участок до дома пешком. Недалеко, не больше пяти километров. Хотя, почему «приходилось»? Прогулка по тихим сумеречным улицам была мне вовсе не в тягость. Нет шума машин, прохожих уже почти не видно на улицах. Отличное время для прогулок и размышлений.

Так было и в тот раз. Дул осенний холодный ветер. Я брел по пустынной улице. Дорога моя лежала прямо, вдоль широкого проспекта, и далее, через заросший неухоженным кустарником парк. Но тогда отчего-то я решил пройти иначе, сквозь окружавшие проспект кварталы. Они были залиты желтыми лучами ночных фонарей, и только в зарослях деревьев, росших посреди дворов, снова сгущались сумерки. Тут не дул ветер, его выдавал лишь непрекращающийся шум листвы уходящих ввысь тополей.

В первом же квартале наткнулся я на свою необычную находку. Что-то сверкнуло справа отраженным желтым светом. Подошел посмотреть. На скамье, напротив одного из подъездов лежал большой, завернутый в целлофан букет роз. Он лежал аккуратно, не брошенный, не растрепанный, а будто заботливо кем-то уложенный и приготовленный для кого-то. Я огляделся. Тишина, вокруг никого. Не укладывалось в голове, что человек может так вот оставить прекрасный букет вянуть в холодной ночи.

Присел на скамью. Прямо подо мной четко были видны следы того, кто находился тут до меня, видно, хозяина цветов. Следы и что-то еще. Мелкие, темные капли в пыли. Слёзы.

Кто-то сидел здесь совсем недавно и ронял одну слезу за другой. Может, он держал в руках букет, а, может, уже положил его рядом. Я живо представил себе этого человека и его, должно быть, печальную историю.

Как он пришел сюда добиваться встречи с возлюбленной. Как принес с собой этот шикарный букет, надеясь подарить его ей. Как рассчитывал на эти цветы, что хоть они растопят лед неприступного сердца. И как получил отказ. Не во встрече даже, а в самой возможности вручить ей свежие розы и хоть что-то сказать.

Его избранница, жившая, верно, в одном из подъездов напротив, не вышла. Не сжалилась, не снизошла. А может… не решилась.

Я представил, как он, отчаявшийся, обессиленный, склонил голову в беззвучном плаче. Ему было горько, очень горько. Букет цветов лежал под боком, теперь бессмысленный и бесполезный. И в чем-то даже раздражающий своей пышной нарядностью, ставшей вдруг лишней с приходом боли и слез.

Я словно увидел, как несчастный тяжело поднялся и, бросив взгляд на роковое окно, медленной и нетвердой походкой побрел прочь. А букет остался лежать на скамье, поблескивая целлофаном в желтом свете ночных фонарей. И, кто знает, может быть, та, ради которой он был принесен, наблюдала всю эту немую сцену в окно. И по ее щекам тоже текли слёзы.

Я окинул взглядом окна напротив. Мне показалось, что в одном промелькнул чей-то смутный силуэт. Посидел еще немного. К букету так и не прикоснувшись, направился дальше, домой. Было жаль красивых цветов, оставленных в жертву холоду наступающей ночи. К утру они поблекнут и завянут… Умрут. Но еще больше жаль было их отвергнутого хозяина. И, думая о нем, я не решился взять букет с собой.

Когда выходил из квартала, позади пиликнул домофон, и отворилась дверь одного из подъездов. Во двор выскочила миниатюрная, запахнутая в халат девушка, и быстро, опасливо оглядываясь, будто стыдясь чего-то, засеменила к букету. Взяла его, постояла секунду. А потом тихо вдохнула нежный запах цветов. И несмотря на обилие теней, я ясно увидел, а, может, просто представил, как прояснилось ее осунувшееся лицо, и вспыхнули чувством глаза. И как она произнесла что-то, будто разговаривая с цветами.

Девушка забрала с собой розы и скрылась. А я пошел дальше, поеживаясь от жесткого ветра. На душе было хорошо. И как-то спокойно стало за того несчастного. И подумалось, что, может, он и не несчастный вовсе. А очень даже счастливый.

2014

Майская ночь

1

Ноги сами привели его. Он не думал, не планировал идти туда – просто брел по пустынному проспекту куда-то вперед, наугад. И вдруг увидел перед собой удивительное – на вершине холма, словно почти оторвавшись от его кромки, возвысилось над всем городом серебристо-белое изваяние. Грани силуэта четко обрисовало черное небо, сама же статуя, казалось, светилась. Это была Родина-мать.

2

Алексей шел, погрузившись в невеселые мысли. Праздничный город, окружавший его, остывал от дневного майского пекла, отходил от громкого, суетного и яркого дня. Торжества кончились совсем недавно, поздним уже вечером. Финалом стал грандиозный салют. Шумная толпа горожан, восхищенная зрелищем, схлынула с набережной, над которой минуту назад грохотали гулкие залпы, и разлилась бурными потоками по наряженным улицам.

Над потоками шагавших людей стоял плотный разноголосый гул, словно по городу катился взбудораженный улей. Разговоры, восклицания, слова песен на мгновение вырывались из гула и тут же снова тонули в нем. Подходил к концу один из немногих тех дней, когда казалось бы посторонние люди вот так органично и просто, без лишних и ложных усилий, могли почувствовать свою общность. Что-то незримое, но очень важное объединяло их, и они становились роднее друг другу. Уже и не были чужими, чуждыми. Люди ощущали, ценили это – так мало было чего-то подобного в их суетной жизни. Они, быть может, хотели бы продлить это чувство из праздника в будни, хотели и тогда быть вместе – но как это сделать, никто не знал. Магия общности неизменно растворялась со временем.

Но Алексей шел один. Толпа скрылась где-то впереди, гомон ее давно стих, и лишь отдельные голоса раздавались во дворах. Много интересного можно было б узнать, если прислушаться к ним, но парню было не до того. В голове его ворочались тяжкие мысли, на сердце было тревожно.

Весь день он провел вместе с девушкой. Они начали встречаться совсем недавно, накануне праздника. В отношениях с ней Алексей выжимал из себя всё, что мог – дарил цветы и подарки, ухаживал и ублажал ежечасно, пригласил вместе поехать на праздник и весь день сдувал пылинки со спутницы. Он был увлечен ею, горячо и болезненно – так, как могут увлекаться девушками лишь молодые незрелые парни. И обаятельная спутница поначалу проявляла взаимность, и он, опьяненный успехом, уже успел вспорхнуть крыльями, но… В самом конце дня, уже после салюта, когда он сажал ее в вызванное заранее такси – его грубо спустили на землю. Она вдруг обиделась на него за что-то, он даже не понял толком, за что, надула губки и простилась с ним довольно холодно. Не было ни поцелуя, ни теплой улыбки, лишь одинокое «пока».

Алексея словно ледяной водой окатило. Он растерянно смотрел вслед уезжающему такси, а внутри у него разрасталась какая-то тревожная гулкая пустота. Избранница словно захватила с собой в дорогу всё его нутро – в наказание за непонятную ему провинность. Он стоял посреди улицы, толпа обнимала его быстрым горячим потоком, кто-то даже несколько раз потряс Алексея за плечи («Парень, ты чего такой хмурый?!»), но он почти не замечал происходящего вокруг.

А потом его злоба взяла. На нее, на себя, на свое глупое наивное чувство. Но больше всего на то, что он точно знал – пройдет совсем немного времени, и он приползет к ней на коленях, даря снова цветы и подарки, заглядывая в томные глаза. И снова будет ждать, как благодати, теплой улыбки, ласкового слова и нежного поцелуя. Он снова будет раб ее и поклонник, томимый надеждами обожатель.

«Может быть, это произойдет уже завтра», – думал Алексей, тяжко вздыхая.

Он шел дальше. Одинокие улицы были оставлены лишь ночным фонарям да одиноким прохожим. И Алексей был одним из этих редких таинственных путников, непонятно куда и откуда шедших по обезлюдевшему, уснувшему городу.

Нужная ему ночная электричка уходила на родную окраину лишь через несколько часов – можно было побродить и подумать вдоволь. Думал он о своем обиженном чувстве, о том, как ловко и больно дернули его за поводок, словно заигравшуюся собачонку. Это были нелегкие думы. Но тяжелее всего было вспоминать саму девушку. Что чувствует она к нему, что таит ее сердце? Есть ли в нем любовь, или хотя бы росток ее? Что это было сегодня – просто дурная привычка к кокетству, к игре, или холодное желание властвовать, повелевать послушным прирученным песиком? Вопросы эти грызли его изнутри, ответов на них он не знал. Знал лишь, что в нем нет сил вырвать ее из себя. Хочет кокетничать – он будет играть в ее игры. Хочет повелевать – он будет послушным рабом. Легче от этого не становилось.

Погрузившись в себя, Алексей упрямо шагал вдоль широкого и прямого как стрела проспекта. Днем по нему двигались в грандиозном марше десятки тысяч людей. Но они с девушкой не пошли на шествие. «Там давка будет, столько народу, лучше посидим где-нибудь», – вынесла вердикт его спутница, и он, конечно, не стал возражать, хоть его и тянуло туда, в толпу, пестревшую алыми флагами.

И вот теперь проспект был пуст, и Алексей брел вдоль него в своем трагическом марше – одиноком и запоздалом. Проносились с ревом редкие автомобили, высились вокруг подсвеченные снизу, и оттого имевшие особо торжественный вид старинные здания. Где-то справа загремел пустой трамвай – должно быть, последний, державший путь в депо. Вокруг было тихо и спокойно, лишь дул мягкий прохладный ветер, пахший водой. Это близкая Волга баюкала город своим свежим дыханием. А Алексей всё шел и думал, думал, думал…

Вдруг он остановился. Что-то приковало его взгляд, смешало, скомкало мысли. Громадная, словно взлетающая в ночное небо статуя выросла перед ним. Ее белая светящаяся фигура рассекала тьму занесенным мечом, и вся она была устремлена вперед, словно шагала с холма прямо в звездные россыпи.

Это была Родина-мать, венчавшая собой вершину Мамаева кургана. Неосознанно, случайно, а может, по какому-то тайному наитию он пришел к его подножью. Алексей посмотрел вокруг себя. Справа, там, откуда тянуло свежестью, была Волга. Слева – темный и пугающий дикий склон кургана. Это была его первозданная, не превращенная в мемориал часть. Курган возвышался над городом, словно спина крепко спящего великана. Едва виднелись во мгле уходящие к вершине проселочные дороги и тропки, глубокие морщины оврагов, заросли кустарника и низеньких курчавых деревьев. Впереди лежал залитый белым электрическим светом новый парк, гордость города, а сразу за ним – подъем на величавый монумент. Эта был уже совсем иной курган – строгий и торжественный, похожий на небывалый храм под открытым небом.

Время уже приблизилось к полуночи, и монумент освещали яркие ночные фонари. Все статуи, скульптуры и барельефы оделись в иные, отличные от дневных, одеяния. Несколькими прожекторами была освещена и сама Родина-мать. Словно серебряный, силуэт ее резко выделялся на фоне ночного неба и виден был со всей округи. Даже странно, что Алексей увидел его только теперь, когда подошел так близко.

Он минул парк, полный молодых и тонких еще деревьев, и оказался перед широкой гранитной лестницей. Почти машинально стал подниматься – ступень за ступенью. Сердце его наконец начало очищаться от амурных тревог, тут же, впрочем, наполняясь новыми. Он вспомнил их с девушкой дневной визит сюда. Как суетно и второпях, словно опаздывая куда-то, они поднялись по полному людьми монументу, сделали заветное «селфи» с вершины и также быстро спустились. Еще бы, ведь впереди был концерт, и салют, и нужно было занять места на набережной получше… В оправдании перед самим собой он сваливал всё на вертевшую им, как послушным хвостом, подругу. Но пробовал ли он помешать как-то этой поспешности, возмутился ли, сказал хоть что-то? Нет… Стыдно. Только теперь ему стало стыдно. И, поднимаясь по гранитным ступеням, он словно немного искупал грех. Очищался.

Алексей поднялся по первому пролету лестницы и оказался на длинной аллее. Город остался внизу. Он обернулся и увидел темную Волгу, мост через нее, похожий на увешанную огнями гирлянду. Впереди вдоль аллеи выстроились с обеих сторон высокие и прямые, как жерди, тополя. Тут же стояли ряды штандартов – красные, подсвеченные фонарями полотнища. Они едва слышно трепетали на ветру.

Людей не было, Алексей шел один, отчетливо слыша каждый свой шаг. Перед ним постепенно вырастала фигура солдата-исполина, слившаяся с рукотворной бетонной скалой. Наконец, парень был перед каменным воином. Гигант словно сторожил дальнейший проход. Бугристые богатырские руки его сжимали автомат и гранату, брови были нахмурены, глаза смотрели грозно. «Стоять насмерть!» – гласила выдолбленная в скале надпись. Алексей долго всматривался в эти слова, потом перевел взгляд на ожесточенное резкими тенями лицо солдата. Что-то поднималось внутри у парня, что-то с самого дна, какое-то яркое, цельное, но почти уже похороненное за ненужностью воспоминание. Наконец лицо его прояснилось. Он вспомнил свое первое посещение кургана, в далеком детстве. В День Победы родители взяли шестилетнего сына в город – показать парад, народное шествие и Мамаев курган. Алексей вспомнил вдруг, почти до мельчайших подробностей, как они остановились тут втроем: мать, отец и сидевший на его плечах маленький мальчик. Бесчисленные потоки людей, поднимавшихся к вершине, обнимали их и скрывались впереди. Семья смотрела, как показывались всё новые и новые людские волны: мужчины и женщины, дети и старики. Как почти все они несли в руках портреты своих предков-ветеранов и трепещущие красные флаги. Это была могучая людская река. Он вспомнил свой детский трепет перед увиденным – и снова устыдился их сегодняшней «пробежки» по монументу. Словно спешный и суетной, поднадоевший уже, но обязательный в программе праздника номер, будто лишь ради эффектных фото с вершины.

Он оставил солдата-исполина позади и шел дальше. Вспоминал тот давний день в детстве. Как поднимались к вершине. Как стояли на ней, завороженные, и перед ними словно на ладони был не только весь город, но и Волга, темно-зеленые пушистые леса на другом берегу, и бесконечная даль до самого горизонта. Что же произошло после? Он никак не мог вспомнить.

Алексей поднимался ступень за ступенью. По обеим сторонам от него теперь тянулись две грандиозные полуразрушенные стены, символ истерзанного войной города. Кирпичную поверхность их изуродовали, иссекли пули, снаряды и осколки. Из стен выступали лица и фигуры солдат. Все они – реальные люди, все повествуют свои истории. Игра света и тени придавала им вид строгий и мрачный.

Алексей шагал медленно, не торопясь. Взгляд его скользил по обожженному кирпичу, по лицам и каскам, автоматам и гимнастеркам. Он вспомнил, что днем тут трещат выстрелы винтовок и автоматов, воют авиабомбы, выброшенные из самолетного брюха, словно гроздья смертоносной икры. Взрывы и вдруг тишина. Пробирающий до пят голос Левитана. Чарующая «Темная ночь»…

Слова этой песни вдруг прозвучали в голове печальным мотивом и напомнили что-то из того давнего дня в детстве. Перед его мысленным взором возникли вальсирующие пары – они здесь, в мемориальном парке, среди зеленых древесных крон. Он наконец вспомнил.

«Точно! Был гармонист, и целая толпа собралась вокруг него, и он играл военные песни, и все танцевали, и мои родители танцевали!» – вспоминал он жадно. «А я, я тогда…», – но дальше снова была пустота.

Алексей вдруг остановился перед барельефом истерзанных стен. Его внимание привлекла громадная фигура солдата. Она превышала человеческий рост раза в четыре – спиной каменный боец оперся о стену, раскинул в стороны руки, опустил голову, прикрыл веки. В груди его, там, где помещалось сердце – чернела глубокая рваная рана.

Завораживало лицо. Оно было словно живое. Мощный волевой подбородок прижат к груди, лоб нахмурен и рассечен глубокими морщинами, перевязан бинтом. Алексей всмотрелся в глаза – тяжелые веки опущены, и поначалу ему показалось, что глаза и вовсе были закрыты. Но он вскоре понял, что это не так. Что они лишь прикрыты, что нужно подойти ближе, и ему откроется взгляд бойца. Алексей сделал шаг вперед. Мало – он ступил снова. Какое-то тревожное предчувствие овладело им. Вот он совсем перед каменной фигурой, дыра на месте сердца чуть выше его головы. Алексей заглянул под опущенные веки и…. Сперва он не понял, что произошло, просто уловил взглядом какое-то движение. Он присмотрелся внимательнее и тут увидел, что каменные веки поднялись, и глаза бойца распахнулись. В него устремился живой, яростный взгляд. Парень отпрянул в ужасе, он попятился, споткнулся и упал на гранитные ступени. Успел смягчить удар руками и обошелся легким ушибом. Еще неуклюже сидя, со ступеней, Алексей снова, испуганно и жадно, всмотрелся в фигуру каменного бойца. Но глаза того были прикрыты тяжелыми веками, как и прежде. Лицо его сохраняло неподвижность.

– Показалось, – промолвил Алексей чуть слышно, – просто показалось, – неуверенно повторил он пересохшим ртом.

Он несколько секунд еще не сводил взгляд с грозного исполина. Алексей был уверен, что видел это – как каменные веки поднялись, и из-под них на него устремился тяжелый, словно обвиняющий в чем-то взгляд. Но разум уже твердил ему, что этого не могло быть. Что ему показалось. Он доверился разуму – но тяжкое чувство все же поселилось внутри. Так, словно этот боец с простреленным сердцем знал какую-то неприглядную тайну про него… И вроде не было никакой тайны – а чувства эти, ощущение вины и стыда, только исчезнув, вновь появились. Откуда?

Он пошел дальше. Повернулся спиной к солдату, и вдруг словно кто-то шепнул ему на ухо: «Вот сейчас он снова смотрит, вот сейчас!» Алексей не выдержал, рывком обернулся – но ничего необычного не увидел. Боец-великан покоился в прежнем положении, каменные веки его были опущены. Мистика кончилась, однако на душе не стало легче.

3

Стены-руины оказались позади. Алексей вышел на центральную площадь монумента. Середину ее занимал широкий прямоугольный пруд – в его слегка трепещущем зеркале отражались чернильное ночное небо и освещенная прожекторами Родина-мать. По правую руку тянулся ряд статуй – величавых и грозных. Застывшие в героических позах солдаты, командиры, медсёстры – они напоминали собой античных героев. От фигур этих веяло силой. В конце площади был расположен вход в Зал славы. Парень направился туда.

В центре круглого Зала из выложенного гранитом пола вырастала огромных размеров рука, сжимавшая факел. Тревожное пламя шумело, заливая всё вокруг горячим мерцающим светом. Яркими крупными бликами он метался по выложенным мозаикой стенам. На мозаике изображены были знамена с длинными, словно бесконечными списками. Это были фамилии павших воинов.

Днем перед Вечным огнем находился почетный караул – высокие подтянутые бойцы в строгих парадных мундирах. Каждый час они сменяли друг друга торжественным армейским ритуалом. Всегда здесь были люди, неспешно шагавшие вдоль стен. Играла негромкая печальная музыка.

Теперь же не было никого. Царила тишина. Только слышен был шелест огня. Алексей подошел ближе к факелу – прямо перед ним лежала груда кроваво-красных гвоздик. Он смотрел на пламя, как зачарованный. Что-то виделось ему в этом изменчивом сияющем лепестке, рождалось и тут же пропадало. Он вдруг испытал порыв поднять руку и перекреститься, словно он был в церкви, перед иконой. Не отрывая взгляда от пламени, парень поднял руку и, как умел, осенил себя крестным знамением. Не знал, для чего и почему – просто родился внутри этот порыв, и он дал ему волю. Когда Алексей опустил руку, он вдруг вспомнил всё. Весь тот день, его первый на Мамаевом кургане.

«Я убежал тогда. Родители танцевали, а я убежал. И встретил старика – ветерана. Мы говорили, и он на память подарил мне свою медаль – единственную висевшую на его пиджаке. Он будто завещал мне что-то. Потом я вернулся, и родители отругали, и мы с отцом искали ветерана и не могли найти. И еще – старик был слепой… Его глаза, они смотрели словно сквозь меня. А затем был салют, и я всё держал в руке ту медаль, и думал о нем, слепом ветеране».

А после… После всё вновь окутал туман. Он не знал, куда задевал медаль, не помнил, чтобы он хоть раз в последние годы подумал о том старике. Чувство вины и стыда, вновь уже было угасшее, разгорелось с новой силой. Он снова стал тем мальчишкой, которому поручили что-то очень важное, а он… Глупый пацан, он всё профукал. Где теперь всё то, что получил он тогда вместе с медалью? Где оно в нем сегодняшнем, в нем, почти уже возмужавшем? Нет ничего. Что-то всплыло в памяти сейчас, в эту странную ночь на кургане, но всплыло, как затонувшая и забытая уже субмарина – не жизнь, а полумертвое прошлое. Этакая ископаемая древность. Разве это завещал ему тот старик? Разве для этого он вручил ему, может быть, самую дорогую, святую для себя награду?

Хмурый Алексей молча и неподвижно стоял перед Вечным огнем, словно сам был теперь на посту. В голове проносились эпизоды из жизни – он всё пытался увидеть в последующем след той давней встречи. Он помнил точно, что его, шестилетнего мальчишку, перевернул тот день. Он не выходил у него из головы еще очень долго. Но вот дальше? Где терялся след?

Что-то жгло его изнутри. Всё еще погруженный в думы, он отошел наконец от факела, от россыпи алых гвоздик и направился вверх, по круговому подъему вдоль стен. К заполнявшему Зал шелесту пламени прибавился гулкий звук его размеренных неспешных шагов. Он смотрел на мозаичные знамена. От уровня человеческого роста к потолку поднимались ряды фамилий. Плотников, Петухов, Петров… Сарасенко, Сурин, Сермухамедов… два Макаровых подряд, Макланов за ними. Рядовые, ефрейторы, сержанты, лейтенанты… И всё родные, знакомые фамилии – так могли бы звать друга со двора, одноклассника или соседа. Алексей вдруг закрыл глаза. Они представились ему в этом зале. Стоят, молча, смотрят на него. Наблюдают. Он попробовал рассмотреть их лица. Не вышло – фигуры отчего-то размыты, и лица их неясны. Чувствуется лишь недоброе напряжение в воздухе, пространство словно наэлектризовано. Пульсирующий тяжелый гул стал слышен в ушах, как при погружении под воду. Алексей распахнул глаза – Зал пуст. Гул исчез. Что это было? Видение? «Должно быть, задремал на ходу», – промолвил он неуверенно и направился дальше.

Он снова стоял на открытом воздухе, под темным ночным небом. Луна, до того затянутая облаками, теперь показалась. Свет ее залил обширную площадь, лежавшую перед последним подъемом к Родине-матери. Осветился и сам холм, над которым высилась великая статуя. Холм этот, укрытый газоном, казался в лунном свете сложенным из темного изумруда. Далеко внизу лежал мерцающий огнями город. Он был теперь почти другим миром.

Ветер, мягкий и нежный внизу, на высоте был холоднее и жестче. Алексей немного поежился, потер покрывшиеся гусиной кожей плечи. Эта ночь не уставала удивлять. Прогулка по пустым улицам, встреча с курганом, подъем, воспоминания, и эти странные… видения? Наверное, им овладевает сон. Или их породило это особое место? Что происходит с ним?

И чувство стыда. Оно накатывало волнами, затем отступало, а затем вновь накрывало всей толщей, да так, что начинала гудеть голова. И дело было уже не в том, что подружка ловко покрутила им в этот особый день, и что галопом они пробежались по святому месту, словно по торговому центру. Что-то глубинное было задето в нем. Вся жизнь казалась теперь неправедной. Это место словно рентгеном высветило нечто неуловимое, скрытое за суетой будней, но главное. Он не мог пока сформулировать, что именно он увидел в себе, не мог дать этому имени. Лишь смутные ощущения и неясные мысли мешались и путались в голове. Он понял вдруг, что это только начало. Что-то пугающе важное нависает над ним, как вся грядущая ночь.

Алексей поднимался вверх по узкой дорожке, вдоль которой из изумрудной травы выступали гранитные плиты со званиями, фамилиями, годами жизни. Он вспомнил, как они шли тут с родителями тогда, много лет назад. Он слушал отца. Истории людей, что похоронены здесь. Тогда они были для него такими же взрослыми, как его папа. И он, мальчишка-дошкольник, думал, что когда вырастет – то обязательно будет им ровня. Будет таким же героем. А если нет – зачем жить? Так он думал тогда, шестилетний максималист. И что теперь? Теперь он ровесник многих из них. Некоторых даже старше. Ну и как? Выполнил он то давнее самозадание? И выполнял ли вообще? Какое там. Он и не вспоминал о них все эти годы. Что вообще было связано с ними в его жизни? Школьные уроки к датам? Фильмы о войне? Шумные и суетные праздники? Страшно ясна вдруг стала ущербность всего. Страшная недостаточность.

Алексей перевел взгляд на Родину-мать, венчавшую собой вершину кургана. Она, как всегда, приковала взгляд. Это было удивительно – он видел ее столько раз, но снова и снова, взглянув на нее, отводил глаза неохотно. В этот раз особо поразило лицо. Он пристально всматривался в него, искал какие-то незамеченные им прежде черты – почему-то это стало очень важно сейчас. Словно он хотел понять что-то новое в нем, что-то выведать. Он будто искал себе прощения в этом лице. Прощения и надежды.

Алексей прошел последние метры и оказался у ног колоссальной фигуры. Отсюда ее было не разобрать – она превратилась в уходящую ввысь освещенную громаду прямо над головой. Город теперь открылся и с другой, обращенной в степь, стороны кургана. Оттуда доносились далекие шумы. Ревели где-то автомобили, мчавшие по пустым ночным улицам, едва уловимая, слышалась музыка. Ветер тут, на вершине, был еще жестче. Но странно – от этого теперь стало легче. Словно он выветривал из него что-то, пыль какую-то выдувал. И без этой пыли было чище, честнее. «Да это же жизнь моя, а не пыль», – подумал Алексей и глубоко вдохнул холодный ночной воздух.

4

Слева лежал первозданный дикий курган. Его запрещено было застраивать, и он высился в самом центре города, будто фрагмент иного времени и пространства. На нем не было огней, он был темен и угрюм. Но именно туда потянуло парня. Он даже не стал объяснять это себе – внутри что-то само повлекло вперед, словно какой-то магнит засел в груди. Алексей вспомнил про электричку, про время. Следом за странным влечением родились сомнения. Но он разрешил их – к станции можно пройти прямо по спине кургана – так он даже срежет немного путь. Этот план устроил его, и он направился с вершины вниз.

Пройти нужно было через тот парк, в котором тем памятным днем в детстве играл гармонист. Он попытался в темноте отыскать лавочку загадочного старика-ветерана. Не смог. То ли просто не увидел, то ли и не было уже этой лавки. Может, перенесли ее, а может и вовсе – выкорчевали из земли, чтобы не мешала правильной парковой геометрии. Алексей двинулся дальше. Шел почти уже вслепую, потому что в парке фонари почти не горели, и всё погрузилось во тьму. Где-то недалеко зло залаяла собака – парень вздрогнул. Встречаться с дикой стаей ему вовсе не хотелось. Он продолжал путь.

Вдруг парк кончился, и он вышел на открытое, освещенное луной плато. По нему тянулась бугристая грунтовая дорога, огибавшая несколько небольших ложбин и один длинный глубокий овраг, заросший камышом и кустарником. Чудно было. Он и вправду, будто попал в какое-то иное измерение. Курган окружал современный город – мерцали огни, доносились со всех сторон звуки. Но всё это было в отдалении – вблизи же царила первозданная природа. Открытые пространства освещал призрачный лунный свет, но нередко луну заслоняли облака, и тогда всё погружалось во тьму. Фонарь на телефоне не помогал, а скорее мешал – он выхватывал лишь небольшой кусок земли прямо под ногами, и всё дальше этого освещенного метра уже было не разобрать. А потому Алексей брел в темноте. Глаза его понемногу привыкли, и он уже почти не спотыкался о земляные кочки и крупные камни, попадавшиеся на дороге.

Изредка лаяли где-то в стороне собаки, чуявшие появление чужака. Но лай их оставался вдалеке, и был скорее предупреждением, чем угрозой. Алексей уже и не обращал на них внимания. Иногда из темноты выплывали смутные очертания неизвестных предметов. Поначалу он принимал их за людей, пугался и замирал, напрягая слух. Но слышал лишь свое гулкое сердце – никого не было здесь из живых. А неизвестность всегда открывалась банальностью – причудливо изогнутым деревом или небольшой служебной постройкой.

Так он шел. Дорога тянулась по плоской вершине кургана, несколько раз спускалась в неглубокие низины, снова поднималась. Затем она свернула в сторону Волги и стала сбегать с холма. Впереди расстелился, словно скатерть, пологий склон, поросший кустами полыни. До железной дороги, огибавшей курган, было еще далеко, но холодные огни станции уже маячили в темноте. Дорога шла вниз, и шагалось легко. Но сердце было не на месте у Алексея. Он внутренне ждал чего-то от ночного кургана – это неизвестное пугало и манило одновременно. Казалось, что всё уже позади – осталось только спуститься к железной дороге, добрести по шпалам до одинокой платформы и ждать электричку. Но он понимал – не должно всё так кончиться. Чувствовал внутри какую-то ноющую пустоту, словно голод. Эта ночь задала ему непростые вопросы – но где ответы на них? Он должен найти.

Алексей вдруг увидел слева от себя уходящую в сторону узкую тропку. Она бежала от главной дороги снова к кургану, но не на склон, а в большой темный овраг. Почти не думая, он ступил на нее. Прошел пару шагов и остановился. Обернулся, посмотрел на огни далекой станции. Внутри склизкой змеей развернулся страх. Куда идет он? В какой-то черный провал. Он сошел с ума? Хватит уже приключений!

Но Алексей одолел внутреннее смятение. Это не приключение. Одна мысль захватила его сознание сейчас, овладела им целиком. Он вспомнил книгу, прочитанную им давно в детстве. Повесть о войне в Сталинграде. В одном из эпизодов фигурировал некий овраг – в нем крались к вражеским позициям бравшие высоту штурмом советские бойцы, в нем же хоронились они, раненые, от немецких пуль. Он знал, что книга эта – не выдумка, автор был сталинградским фронтовиком. Он описал то, что видел.

«Что, если это тот самый овраг?» – думал Алексей, и эта мысль не давала ему покоя. Что-то властно влекло его вперед. И он пошел, повинуясь.

5

Тропка виляла меж кочками, огибая заросли. Она вела его по правому склону, всё ближе к началу оврага. Слева поросшая травой земля уходила в темноту – оттуда слышался какой-то размеренный шум. Казалось, что это вода неспешно набегает на берег, но это был всего лишь камыш, склонявшийся под ветром. Наконец тропка кончилась. Она будто и не вела никуда, или напротив, начиналась из ниоткуда. Это было похоже на издевку. Алексей огляделся – ничего, просто поросший кустарником и бурьяном склон. Включил телефон, посветил вокруг, мельком подумав, как хорошо он заметен сейчас издали. И наконец увидел. Тропка не терялась совсем. Она продолжалась еще более узкой и почти заросшей нитью, сбегавшей по склону прямо в овраг. Повернуть назад он уже не мог. Он должен найти.

Алексей осторожно, держась руками за упругие жесткие стебли, спускался вниз. Пару раз чуть не сорвался, едва удержав равновесие. Но скоро он уже был на дне. На удивление, тут не царила полная тьма. Луна снова выглянула из-за облаков, и холодный свет ее пробился в низину. Здесь, у самого начала оврага, камыша уже не было. Вместо него рос кустарник, несколько крепких деревьев, и… целая поляна густой свежей травы, будто кем-то слегка примятой и уложенной. Алексей дотронулся до нее рукой —гладкая на ощупь, прохладная. Живая. Приятно было это прикосновение. «Откуда она здесь?» – спросил он сам себя, и тут же придумал что-то: «Должно быть, влажность…»

Необычное было место. Еще более странное, чем весь остальной курган. Алексей уловил это каким-то внутренним, обострившимся в эту ночь чутьем. Что-то витало в воздухе, нечто тонкое и невесомое, но очень важное. Он медленно двигался по оврагу, осторожно отклоняя лезшие в лицо ветви. Ему представились солдаты, укрывшиеся тут, те самые, из прочитанной им книги. Они могли залечь прямо за этим старым полусгнившим пнем. Может, он видел войну? Может, в его коре до сих пор сидит ее свинцовое эхо? Может, потому и погибло дерево – потому что взяло в себя пули, назначенные людям…

Алексей вдруг набрел на необычный объект. Он поначалу и не понял, что это. Только вблизи узнал – скамейка. Скромная, небольшая скамейка – два вкопанных кругляка и прибитая доска сверху. Парень посветил фонарем – скамейка была очень старенькая, шляпки гвоздей сильно проржавели, вдоль доски чернела широкая трещина. Странно. Кто поставил эту лавочку здесь? Алексей вспомнил про почти заросшую тропку – видно, кто-то ходил сюда довольно давно. Он и поставил ее. Зачем? Кто знает… Может, поминал тут кого-то. А может, просто отдыхал мыслями. Место особое.

«Будто намоленное», – подумал парень.

Он присел на скамейку – та негромко скрипнула. Смотрел перед собой в темноту. Впереди виднелись причудливые переплетения ветвей, уходило вверх небо с тусклыми при луне звездами… Неожиданно откуда-то со стороны большого города, про который он уже и забыл, донеслись резкие, чуждые этому месту звуки. Популярная крикливая песня – наверное, из машины полуночных гуляк. Вдруг музыка оборвалась, словно в машине закрыли наконец двери. Через несколько секунд опять возникла. Алексей раздраженно закрыл глаза, прижав ладони к вискам. Голова его вдруг невероятно потяжелела – страшно захотелось спать.

Музыка вновь прервалась. Он всё ждал, что вот сейчас она опять появится, но ее не было. Алексей хотел уже вздохнуть с облегчением, как вдруг услышал сбоку от себя скрип скамейки, и тут же почувствовал, как сидение ее прогнулось ниже, словно под чьим-то весом.

Что-то дернулось в нем, опережая сознание. Он распахнул глаза, рывком повернувшись в сторону звука – и чуть не свалился на землю.

Рядом сидел мужчина. Алексей ошалело смотрел на него, но тот был невозмутим. В холодном лунном свете можно было разглядеть его черты: худое скуластое лицо, густые угрюмые брови, рассеченный морщинами лоб. Глаз не было толком видно – падали тени.

– Не бойся, я ненадолго, – промолвил он сухо.

Парень ничего не смог ответить, только с шумом выдохнул. Голова снова шла кругом.

На несколько секунд повисло молчание. Мужчина просто сидел, думая о чем-то. Глаза его по-прежнему скрывала тень, но Алексей был уверен, что он смотрит куда-то в конец оврага, туда, где колосится камыш.

Он начал понемногу приходить в себя. Очередное видение это, сон или явь, не так важно. Парень понял – это то, что он искал в этом овраге, к чему его тянуло. Но заговорить с незнакомцем первым робел. Ждал, пока тот скажет что-то сам. Мужчина молчал. Он медленно, будто у него болела спина, нагнулся и коснулся рукой свежей изумрудной травы. Словно погладил ее. Поднялся. Наконец, произнес.

– Так тихо, мирно, да? И не верится, что всё и вправду здесь было. А ты бы видел, что тогда тут творилось…

Незнакомец снова посидел немного в тишине. Продолжил:

– Этого теперь не знает никто. Да мы и не говорили особо. Не хотелось делиться плохим. Может, это мы во всём виноваты? Те, кто выжил. Как думаешь, а? – произнес он с какой-то мрачной иронией.

Алексей молчал, словно онемев. Он вдруг уловил странный, пока едва заметный густой гул, доносившийся откуда-то из-под земли. Гул начинал давить на уши, как до этого в Зале славы. Мужчина сидел рядом молча. Наконец, тяжело вздохнув, сказал:

– Ладно, чего уж тут. Не воротишь, – он достал из кармана пачку старинных каких-то сигарет, протянул соседу, – куришь?

– Нет, спасибо, – еле смог выдавить из себя парень.

– Молодец, – незнакомец чиркнул спичкой, вспыхнул огонек, взлетели вверх клубы серного дыма. Алексей наконец лучше разглядел его лицо, особенно глаза. И, увидев их, он весь приподнялся от внезапно вспыхнувшего в нем осознания. Даже его пугливая робость куда-то исчезла. Мужчина был слепым.

– Это Вы? – тихо, но возбужденно спросил Алексей, – Вы тот ветеран?

Незнакомец повернулся на вопрос, его лицо выразило недоумение. Он не понимал, о чем толкует парень. Но Алексею и не нужен был ответ – он сам его знал. И спросил снова:

– Как Вы тут… – он хотел сказать «оказались», но осекся, увидев, как неожиданно резко дернулось лицо мужчины.

– Тут? – казалось, что вопрос этот больно задел его. Подумав, он негромко, но вкрадчиво произнес: – Я ослеп здесь, – и добавил: – А должен был умереть.

У Алексея сам вырвался вопрос:

– Как это случилось?

Незнакомец не сразу ответил. Молча затянулся, собираясь с мыслями. Тяжело выдохнул, произнес:

– Ты хочешь знать? Ну, слушай.

И он начал рассказывать.

6

– Это было в ноябре 42-го, в самый разгар драки. Холод в те дни стоял лютый – а мы его не чуяли, жили, как угли, коротко и горячо. Был ночной бой. Мы взяли там, почти на вершине, – мужчина махнул рукой неопределенно вверх, – позицию. Прокрались во тьме тихо и уложили их всех, без шума. Лопатками, ножами, штыками. Потом подмога подошла, закрепились. Человек двадцать нас было. Пулемет выставили, и за два дня такой жизни им дали, как редко случалось. Ничего они не могли с нами сделать. Минами кроют – мы в блиндаж. Кончится обстрел – снова за станок.

Но на третий день нас отрезали от своих. И начали со всех сторон свинцом поливать, нахрапом лезть. Целый день мы отбивались, боеприпас почти весь вышел. Ночью решили к своим пробираться. Из двадцати нас тогда двенадцать осталось, из них раненных семеро. Дождались темноты, постреляли немного, чтобы видимость создать, а сами ползком с пригорка, по ложбинам, по воронкам. К земле жмемся, целые раненых на себе тащат, да и раненые, кто в сознании был, изо всех сил руками-ногами по глине скребут, помогают.

Мужчина остановился. Алексей с затаенным дыханием ждал. Слепой выдохнул дым, нахмурился. Ему было нелегко говорить. Но он продолжал.

– Нас обнаружили. Не знаю как, но увидели, что позиция опустела, заняли ее и начали нас с нее же решетить. Как гвоздями, к земле пулями пришивали. Мы ползли, уже себя не помня, в горячке, как звери. Свалились в этот овраг. Дотянули только шестеро. Все израненные, у кого рука на одном рваном рукаве волочится, у кого ноги навылет прострелены. Но все друг за друга держимся. Скатились мы сюда, окровавленной грязной грудой, залегли. Пулемет в овраг не доставал. Но враги решили до конца нас добить, в труху стереть. Они за своих мстили.

Стали минами овраг забрасывать, методично, как на учениях. Плохо всё это помню. Только какое-то грязное месиво в памяти осталось. Кровь и земля, разрывы. Хрип умирающих, мат еще живых. А наши с передка всё видят, но сделать ничего не могут – не было на это ни людей, ни затишья хоть на минуту, ничего.

Сколько успел я тут передумать, ожидая смерти – казалось, всю жизнь по косточкам разобрал. Уверен был, что убьют, что все мы тут ляжем. И это не пугало – только обидно было немного. Как вещь какую потеряешь ценную – такая же досада. Страх притупился давно, или вперед меня уже помер.

Каким-то разрывом меня вырубило. Помню только яркую вспышку, боль в глазах, как будто в них огненным песком брызнули. И темнота.

Остальное с чужих слов знаю. Когда немцы успокоились, решили, что уже всех с землей перемешали – наши разведчики слазали в овраг. Почти некого и нечего там было вытаскивать. Только пара тел как-то и сохранилась. И я под ними, живой. Они, видно, меня оглушенного собой прикрыли, чтоб хоть кого-то спасти. Разведчики, может, и не заметили бы, но я вроде застонал что-то. Вытащили, отогрели, заштопали – и в госпиталь, на тот берег.

Раны-то скоро зажили, а вот глаза новые не отрастут… До конца войны я в тылу просидел. На фронт не пустили снова, хоть и просился. Зато дали мне медаль, – он потянулся рукой к нагрудному карману рубашки, где, видно, носил награду. Но пальцы не нашли ничего, лишь сжали грубую ткань. Слепой нахмурился, проговорил что-то про себя сердито, что-то вроде: «Забыл, что ли, старый…» Затем он кашлянул в кулак, продолжил:

– Я не герой, но так считаю – ее нам всем дали. Всем, кто тогда позицию взял, всем, кто тут в овраге остался. И получил я ее за всё наше братство павшее. Дорога она мне, хоть ее на ощупь лишь знаю и не видал даже, что там на ней, – и он снова машинально коснулся рукой рубахи, будто проверяя, не появилась ли медаль. Но ее не было. И Алексей знал, почему. У него огнем горело лицо.

Мужчина молча курил. Затяжка, выдох – и в темноту поднялось очередное облако дыма. Собравшись с мыслями, он продолжал:

– Потом сюда переехал. Сам-то я сибиряк. Но подался в Сталинград. И город, конечно, хотел восстанавливать, но главное в другом. Из-за ребят своих я сюда перебрался, чтобы ближе к ним быть. Вслепую работал на стройках – по-простому всё – таскал, что скажут, цемент мешал. Где глаз не нужен – там я годился. Дали угол мне в общежитии. Сюда я часто ходил. Лавку эту вот поставил, мальчонка мне один помог. Мне уже и поводырь стал не нужен – я как хату свою курган знаю, он весь у меня здесь, – и он постучал пальцем по голове.

– И вечно я сюда ходить буду. Пока трава эта растет – буду их навещать, – слепой снова прикоснулся к росткам. – Видишь, какая живая она? Нигде на кургане такой нет. И в степи ее не встретишь. Это кровь их травой взошла. Каждый год она всходит, зеленая, светлая, чистая. Пока трава эта растет – кровь их жива. Если завянет, не покажется как-то весной из-под снега – значит и они ушли. Насовсем. Замолчали.

Алексей сидел, прижав ладони к пульсирующим вискам. Лицо пылало. Странный пугающий гул, шедший из-под земли, стал гуще и тяжелее. Гул этот давил голову тисками. Весь рассказ, пока он слушал ветерана – гул нарастал.

– Почему? Почему они уйдут? – тихо и хрипло спросил парень, отняв ладони от висков.

– А ты не знаешь? – удивленно спросил слепой, вскинув брови. – Мы же предали их, продали. И мы, выжившие, и вы, детки наши. На спокойствие сонное, на шмотье, на гульбу променяли. Еще при мне это началось, я и без глаз всё видел, помню. Другую жизнь они нам оставили. Совсем другую. А она покатилась чёрт-те куда… – незнакомец помолчал, с шумом вдыхая ночной воздух, – мы и покатили, кто же еще, нету других.

Алексей слушал всё это и чувствовал, как сердце его наливается горячим свинцом. Он не успел еще произнести оправдания, но уже понимал их нелепость. Но всё же вырвалось:

– Но мы же помним… Мы не забыли про них. Мы… – и он не нашелся, что сказать дальше, что «мы…». «Мы» делаем что?

Слепой вдруг будто поперхнулся дымом, ответил резко, словно рубанул воздух:

– Помните?! Мало помнить – жить надо! Парадами вы ходите – а их не слышите! Почти никто не слышит. А они ведь кричат всё время. От боли за нас, от злобы на нас! От того, что мы тут накуролесили… Лежат под нами, по косточкам разрывами разбросанные, и всё кричат, чтоб мы опомнились! – мужчина замолчал, повисла тяжелая пауза. Гул нарастал. Слепой продолжил: – Но так не будет вечно. Они замолчат. Уйдут.

– А мы? – спросил Алексей, но внутри уже ощутил холодное железо ответа.

– Мы? Не будет нас. Если кровь их остынет – рассеемся, как дым, как гарь подлая. Смоет нас жизнь. Скопытят враги. В том-то и штука, брат.

Гул стал нестерпим, давил, рвал изнутри – хотелось орать во весь голос, выталкивая, выкрикивая его из себя. Алексей вдруг понял, что это был не просто гул. Это был слитый воедино многоголосый крик, шедший откуда-то снизу. Казалось, что и земля уже дрожит от него, и весь воздух начинен его напряжением. Он был повсюду – внутри и вовне. Он был всем.

– Слышишь их, да? – сказал мрачно незнакомец, – слушай. Слушай, и другим передай, – он снова нагнулся, провел ладонью по нежной траве – казалось, что и она устремилась навстречу руке, – есть еще время. Пока есть.

Алексей уже почти не разбирал, что говорит ему слепой. Гул достиг пика. Голова его сейчас разорвется, лопнет, как перекачанный мяч. Невозможно терпеть! Он зажмурился от напряжения, еле держась, чтоб не кричать. «Конец мне», – пронеслась в его голове ледяная мысль. И это действительно был конец.

– Что это?!Почему я?! Я ничего не… Хватит!!! – заорал в ужасе парень, еще сильнее зажмурив глаза, и… вдруг ему показалось, что у него разорвались перепонки – стало удивительно тихо. Алексей сидел, зажав голову руками, в темноте закрытых глаз, и всё ждал чего-то. Он не понимал, что происходит. Так просидел он несколько секунд. Наконец, какая-то мелодия заиграла вдали – та самая пошлая песня, что звучала, казалось, так давно. Парень поднял голову, оглянулся – тихо, пустынно и спокойно вокруг. Никого. Ни слепого, ни жуткого сводящего с ума гула. Сон? Это был всего лишь сон? Не может быть…

Алексей почувствовал вдруг какое-то волнение у ног. Это ветер тронул мягкие локоны изумрудной травы, и они коснулись его. Парень присел, провел по ним руками. Прохладные, свежие, чистые. От них словно исходил какой-то смутно знакомый аромат. «Так в церкви пахнет», – подумал Алексей.

Он оставил скамью и пошел обратно, слегка шатаясь. В голове стояла гулкая тишина. Мысли словно испугались чего-то, попрятались на время, не терзали его. Алексей помнил всё до мельчайших подробностей. Был уверен, что это не сон. Минувшее, как поставленный на повтор фильм, постоянно было перед глазами.

Он чувствовал себя странно – словно тряпичная кукла, из которой вытрясли всю старую пыльную вату, а затем набили чем-то новым. Новым и неизвестным.

Алексей удивительно легко поднялся по склону. Он не спал уже почти сутки, но слабости не было. Его совсем и не клонило в сон. «Слишком возбуждены нервы», – ответил сам себе на немой вопрос, и тут же опровергнул это. Было, кажется, что-то еще.

Парень вышел из оврага. Перед ним снова открылся простор пологого склона, у подножья которого тянулась нить железной дороги. Он шел среди сырого от росы густого бурьяна и полной грудью вдыхал холодный предрассветный воздух. Замаячили впереди огни станции. Небо далеко на востоке начало едва заметно светлеть. Дышалось хорошо, глубоко. Пахло водой с Волги.

Алексей вспомнил про электричку и ускорил шаг.

7

Со скрежетом остановился у платформы состав. Он зашел в отворившиеся двери – внутри было почти пусто, только один мужчина спал в дальнем конце вагона, уткнувшись лицом в стекло. С шумом за спиной сомкнулись двери, что-то пробормотал по громкой связи машинист, и электричка тронулась. Алексей сел на ближнее сидение и уставился в окно. Вдруг зажужжал в кармане мобильник.

Парень достал его. Сообщение от подруги. Он совсем и забыл о ней. Теперь вот вспомнил, прокрутил в голове вчерашний день. С удивлением отметил, что ничто почти не шевельнулось в нем, словно и не было уже того пылкого чувства, того добровольного рабства. А ведь прошла всего одна ночь…

«Приветик! Леш, ты как добрался? Слушай, я подумала тут… нам нужно встретиться завтра… насчет нас», – гласило сообщение.

«Расстаться, что ли, по-киношному хочет, или чтобы я побегал за ней?» – спокойно подумал Алексей. Он всё больше удивлялся себе. Где же тот послушный песик на поводке?

«Привет. Нормально. Не надо. Пока», – отправил он ответ и выключил телефон. Понаблюдал за собой – снова никаких эмоций.

«Чушь какая-то щенячья, а не любовь», – подумал холодно.

За окном занималась заря. Бледно-алая полоса рассекла небо у самого горизонта. Крыши домов, столбы, кроны деревьев четко выделялись на багровом фоне и уносились назад, ему за спину. Словно это они мчались стремительно в пространстве, а не он.

Алексей наконец почувствовал, как его одолевает дрема. Огни за окном, рассвет, черное еще небо… Глаза закрылись.

8

Он увидел поле зеленой, яркой травы под ослепительно голубым небом. Стоят солдаты, трава доходит им до колен, колышется, волнуется, словно вода. Теперь их лица не были скрыты. Чистые, счастливые, сияющие лики. В середине стоял тот самый. Старик-ветеран, слепой незнакомец. Только он был молод. Алексей узнал его сразу. Глаза целы и устремлены на него. Ясный, как небо, прямой взгляд. Братский.

Солдаты что-то крикнули ему издалека, все хором, и поле сотряслось от силы их голосов. Позвали к себе. Небывалая радость взыграла в нем. Он пошел было. Но остановился, потупившись. Чего-то не хватало, что-то он забыл, что-то должен вернуть им… Алексей почувствовал вдруг в правой руке, сжатой в кулак, твердость словно крупной монеты. «Это медаль, их медаль», – пронеслось эхом в голове. Он раскрыл кулак – но на ладони ничего не было. «Потерял», – прозвучало снова. «Нужно найти, найти!» Вдруг налетел ледяной ветер, чуть не сбив его с ног. По полю тревожными волнами заходила трава. «Найти!» – парень опустился на колени и начал раздвигать траву руками, судорожно ища глазами медаль. Вдалеке снова раздались призывные голоса – Алексей посмотрел туда, не поднимаясь с колен, но у него словно внезапно испортилось зрение – солдаты стали размыты, лица их он не мог различить. Вдруг земля заходила ходуном под ним, задрожала. Это был тот самый жуткий гул. Внутри у парня всё сжалось. «Опять. Нет!» – подумалось с ужасом. «Я найду, найду!» – твердил он, рыская окоченевшими от ледяного ветра пальцами по земле. Но поиски были тщетны. Парень почувствовал вдруг, как в лицо ему ударило что-то легкое и хрупкое. Он не понял сразу – а это была трава, ее пожелтевшие иссохшие стебли. Алексей с ужасом сжимал их в руке, оглядывал поле и видел, как оно на глазах начало умирать – трава желтела и высыхала, падала ниц. Ледяной ветер вырывал ее из земли и уносил прочь. Гул нарастал. Солдаты вдалеке становились всё бледнее, словно растворялись в воздухе. Они стояли теперь молча. В панике Алексей бросился на землю и остервенело зашарил по почве руками – он молил, чтобы получилось найти, чтобы не погибло поле, чтобы они остались, чтобы не уходили!

Ветер будто сдирал с него кожу вместе с мясом – прямо до голых белых костей. Гул разрывал голову. Всё потемнело перед глазами. «Поздно», – подумал Алексей обреченно. «Опоздали». Он готов был упасть и лежать, ожидая конца, обглоданный ледяным хищным ветром. Теперь это был конец, он знал это точно. Но вдруг пальцы его, скребущие землю, обожгла ледышка металла. Парень не успел еще ничего подумать, понять, как прекратился ветер, засияло снова солнце, стало спокойно и тихо. Алексей, боясь дышать, с затаенной надеждой раскрыл свою почерневшую от земли ладонь – это была она, медаль. Парень поднял глаза. Солдаты снова стояли впереди перед ним. Ясные и сильные. Они ждали.

«Успели», – подумал Алексей. Он, исполненный снова радости и какой-то невиданной силы, встал во весь рост и пошел, затем побежал к ним. «Успели!» – ликующе повторял Алексей про себя, и всё бежал, быстрее и быстрее.  И вот они прямо перед ним, и он снова видит их простые и родные лица, и впереди раскрыл братские объятия молодой ветеран. Еще шаг, один только шаг, и… Парень проснулся.

9

Электричка уже подходила к его станции. Рассвет за окном полыхал вовсю. Алексей не помнил, что снилось, но очень хорошо было внутри, как-то чисто. Он пытался припомнить хоть что-то из сна, но всплывала в голове только пара фраз: «Нужно найти. Нужно успеть».

«Что найти, куда успеть? – спросил он сам себя, и тут же вздрогнул – перед ним пронеслась вся прошедшая ночь – ночной курган, видения, Мать-Родина и слепой незнакомец…

До прибытия оставалось несколько секунд. Парень поднялся с сидения, прошел в тамбур, в ожидании, когда отворятся двери.

Алексей вышел на улицу с одним ясным, как начинавшийся день, пониманием. Многое после этой ночи было в тумане, но одно он знал твердо. Жизнь больше не будет такой, как прежде. Что-то новое появилось, или пробудилось внутри – и оно не позволит. Новая жизнь началась. Неведомая, и немного пугающая.

С этим чувством в душе Алексей направился домой.

2019

***

Я был в то лето влюблен. Горячо и страстно. Предмет обожания занимал всё мое существо, не было мыслей других, кроме как о ней. Вся жизнь сфокусировалась в одну точку – и точка эта имела заветное имя, милое лицо, сладкие губы и коварно упругое тело.

И еще я бегал. Как сумасшедший.

День мой проходил так. Рано утром я продирал глаза и вставал на работу, на завод. Там честно отпахивал положенные восемь часов, даже радуясь какой-нибудь адовой суете – она не давала мне погружаться в топкую дрему. Затем приезжал быстро домой, перекусывал и… отправлялся бегать. Бегал я быстро, до Волги, километра полтора. В Волге также быстро купался – отгребал чуть от берега и упорно барахтался, используя течение как тренажер. Затем бежал обратно – снова быстро, в темпе, в спешке. Прибегал потный и разгоряченный домой, принимал душ, нафуфыривался и отправлялся прямиком в объятия своей возлюбленной. Разговоры, поцелуи, объятия и снова разговоры, перемежаясь, занимали весь вечер и добрую половину ночи. Плевать я хотел на сон. Приходил домой уже часто засветло, часа в три-четыре. Обрушивался в кровать довольным, но чудовищно уставшим трупом, а всего через пару часов вновь воскресал, растирая кулаками красные глаза. Полз в ванну, и всё повторялось.

Так я жил… не помню уже, неделю, полторы, две. Это было какое-то безумие. Словно запой. Я исчерпал себя до дна. Передо мной встает одно утро, когда мы возвращались после гуляний домой. Брели прямо по проезжей части, оба словно пьяные от недосыпа. Но я просто валился с ног. Меня поддерживала лишь любовь – в прямом смысле этого слова, девушка не давала мне рухнуть на дорогу, придерживая за руку и периодически вдыхая в меня силы своими страстными поцелуями, походившими уже на искусственное дыхание. Да, то было сильное времечко!

Но сел я за бумагу, ведомый другим случаем. Наш любовный планер был еще на взлете. Самый разгар, самое жаркое безумие были еще впереди. Но кровь уже кипела в жилах, а сон пропал.

Как обычно, я не пришел, а прилетел с работы. Впорхнул в открытую дверь квартиры, скинул сумку, одежку, облачился в свою беговую форму: только кеды и шорты, – и был таков. Я почему-то непременно должен был бегать. Мог не спать, не есть – но бегать я был обязан. Что-то было в этом странном стремлении, в беспрестанной неуемной погоне – что-то тесно связанное с моей страстной влюбленностью.

Я буквально выкатился из подъезда и устремился вперед привычным маршрутом – вдоль забора старого завода, по разбитой бетонной дороге, выводившей прямо к волжскому берегу. Мысли толкались в голове – и все о ней. На пробежке, когда ничто постороннее не занимало меня, их можно было хоть как-то привести в порядок. Я бегал еще и поэтому. Чтобы подумать.

Уйдя в себя, я совсем не заметил, как стремительно изменилась погода. Только что ярко светило солнце, но вот уже подул с севера сильный ветер и выползли на небо грозные свинцовые тучи. Они ползли издалека, с той стороны, где круто поворачивала в русле Волга и огибала своими водами дикий заросший лесом остров. Я вгляделся вдаль – увидел смутную чернь там, над центром города, всполохи молний и оседавшую с грозных туч смутную дымку дождя.

Всё разом стало иным. Ушли яркие насыщенные цвета – их место заняла тревожная серость. Ветер подымал и кружил в малых вихрях пыль, едва уловимые холодные капли уже били меня в лицо и голую грудь. Доносились тихие пока отголоски грома.

Мысль «повернуть» лишь мельком пронеслась в голове. Я был слишком влюблен, чтобы думать об этом всерьез. Напротив – какая-то злая радость взыграла во мне. «Ну давай!» – почти закричал я вслух, не знаю кому, ветру, всей грозной стихии, или может самому себе. И лишь быстрее побежал вперед, к Волге, желая увидеть ее во власти грозы, стремясь даже опередить стихию и встретить грозу у реки.

И вот я на краю берега – вниз уходит поросший травой крутой склон, там бетонные плиты, о них бьются серые ртутные волны.

Волга пребывала в тревоге. Она бугрилась и хмурилась в ожидании надвигавшейся из-за острова грозы. Гроза же разъяренно бушевала там, за этим громадным ломтем суши. Там падала с тучного потолка дождевая завеса, там рвали воздух корневища молний. Там был бой.

Я торопился. Еще есть время, еще успею до начала к воде! Колючий от ледяных капель ветер усиливался с каждой секундой. Я сбегал по пологой дороге вдоль склона, и бежать было удивительно легко – казалось, что если прыгну сейчас, то полечу до самой реки. Не было никакого плана, ни одно сомнение не грызло мне голову. Я был просто чувством и действием. Природа надавила на меня упругим ветром, ударила каплями будущего дождя, пригрозила сверкающей вдалеке грозой – и я, как тугая пружина, теперь распрямлялся и отвечал ей. Повторю, я был слишком влюблен, чтобы отвернуть. Эта стихия сама напросилась.

И вот я у воды. Здоровенные, словно второпях обтесанные, угловатые волны катились к берегу и бились с шумом о плиты. Сноп брызг обдал меня, и я вздрогнул от обнявшей тело холодной свежести, и только сейчас ощутил, что кожа моя покрыта мурашками, словно апельсиновой коркой. Лезть ли в воду? Еще один шанс остановиться, еще один порог и предел. Но как там? Точно – я был слишком влюблен, чтобы отвернуть.

Гроза уже накрыла остров, и плотная завеса дождя скрыла от глаз кучерявый лес. Только смутные очертания и контуры угадывались глазом. Вдруг молния рассекла небо, и из него словно посыпались камни – гром невидимой грудой свалился с неба, ударил по перепонкам и покатился, грохоча, куда-то мне за спину. Я был уже по пояс в тревожной ртутной воде. Шаг, еще один – волна ударила мне в подбородок, и я ощутил вкус Волги во рту. Странно, но тут теплее, чем снаружи под ветром. Еще одно колебание, и ныряю.

Весь мир скрылся. Он остался там, позади, на грохочущей безумной сцене, а я словно проник за кулисы. Темно и тихо. Слышны лишь гулкие отголоски. Стучит в ушах кровь. Не похоже на гром, совсем иначе. Ритмично, упорядоченно, закономерно. Стук – стук, стук – стук. Как метроном. Плыву, гребу руками, расталкивая в стороны упругую влагу. Сколько я уже проплыл? Десять метров, двадцать? Жаль, воздух не вечен. Стук в ушах чаще. Дышать… Терпеть… Еще чаще: стук-стук, стук-стук. Дышать! Терпеть! Еще чаще! Стук-стук, стук-стук. Дышать!! Жить!!

Инстинкт выбросил меня на поверхность. Звуки бросились в уши, свет резанул по глазам, встречная волна ударила в нос. Наверное, что-то отдаленно похожее чувствуют младенцы во время рождения. Я растерялся на миг, но тело само знало, что делать – я плыл вперед.

Гроза была прямо надо мной. Тучи зависли так низко, что казалось, сейчас заденут своим свинцовым днищем высотки на набережной. Вдруг ударила молния. Теперь никаких причудливых корневищ – только ослепляющая мгновенная вспышка. Доля секунды – и небо сотрясает оглушительный грохот. Почти сразу, словно он разорвал тучу – на Волгу проливается косая стена дождя. Вода повсюду – она бьет меня волнами в подбородок, сечет струями по макушке и затылку. А мне хорошо. Так хорошо, как никогда. Меня наполняет какая-то счастливая ярость, и я рву воду на себя, гребу что есть сил, навстречу волнам, ветру и ливню. И с нетерпеливой дерзостью зову новую молнию, новый гром! Еще ярче, еще громче!

Крик рвет грудь, и если бы меня не накрывали волны, я заорал бы во всю глотку: «Ну! Что ты можешь сделать мне, влюбленному человеку!? Давай, покажи!!!», – и может даже зарычал бы что-то в неистовом, почти безумном порыве. Я словно вызывал стихию на бой. Маленький, потерявшийся меж ртутных водных бугров человечек, бросал вызов громам и молниям, ветру, небу, всему этому грозному, прекрасному и яростному миру!

Не знаю, сколько продлилась наша неравная схватка. Может, несколько мгновений, а, может, несколько минут. Время приобрело какой-то странный ход – то ли растянулось, то ли напротив, сжалось. Не знаю. Не помню. Но помню свое состояние. Помню молнии и грохот грома, вкус речной воды во рту, дробь тяжелых капель по голове. Помню неистовый порыв и небывалую легкость внутри. И счастье. Безумное, пьянящее счастье.

Гроза ушла за спину. Небо светлело и прояснялось надо мной и впереди, над островом. Всё минуло. Остался лишь ветер, но и он стихал. Еще некоторое время я плыл по инерции, затем завис на месте, размеренно бултыхая конечностями в водной толще. Обернулся, вгляделся вдаль, туда, откуда прибежал совсем недавно и куда теперь устремилась гроза. Она была уже далеко. Сверкали корневища молний, гремели раскаты грома. Дождь обильно поливал ржавчину старого завода. Я поплыл к берегу, и волны теперь били меня в затылок, словно подгоняя.

Через несколько минут вышел на сушу, уставший, но страшно довольный. Ветер тут же набросился на меня, я мгновенно продрог до костей, и кожа снова покрылась крупными мурашками. Нужно было как-то греться. Я знал единственный способ.

Быстро обув сырые ботинки, побежал вверх по склону. Ноги, уставшие после заплыва, поначалу не слушались, противились новому напряжению, но скоро сдались и послушно заработали. Я преодолел утомительный склон, набрал темп, и кровь разнесла по телу тепло. Гроза уходила всё дальше – я преследовал ее взглядом и наблюдал вокруг следы ее буйства: прибитую ливнем пыль, мутные большие лужи, в которых плавали рваные листья и обломки ветвей.

Какое-то странное предчувствие вдруг заставило обернуться. Я остановился, посмотрел назад, и теперь уже мирная, спокойная радость взыграла во мне. Там, откуда недавно пришла шумная скандальная гроза – теперь пробивалось солнце. Свет его, еще совсем робкий и неуверенный, радовал сердце как… лик любимой. Образ ее разом возник перед внутренним взором, и всё внутри вновь перевернулось. Я позабыл недавний бой со стихией, забыл свои безумные крики, полоумный вызов и отчаянный заплыв. Передо мной, внутри меня, в мыслях и чувствах моих была снова лишь Она. Всё, что было в жизни до нее – угрюмые тучи, серость, свинец. Но Она появилась с небес, словно солнце сейчас, и всё изменила. Она – мое солнце.

И я бегу к ней. Так быстро, как только могу!

Во весь дух пустился домой – навстречу любви.

2018

Цой жив

В рассказе использованы отрывки из песен группы «Кино»: «Группа крови», «Пачка сигарет», «Песня без слов», «Нам с тобой», «Печаль», «В наших глазах», «Спокойная ночь», «Апрель». Прошу перед чтением рассказа прослушать их.

Поздним августовским вечером Иван, крепко сбитый мужик лет сорока, сидел на кухне и курил в открытое окно. Он был дома один. Жена ночевала у матери, а сын, подросток Олег, снова где-то слонялся. Окно выходило на широкий дикий пустырь, стремительно тонувший в вечернем сумраке. Где-то там, дальше, была Волга. С ее стороны дул несильный ветер – он приносил с собой речную прохладу и свежесть. Ветер влетал в открытое окно, кружился по кухне, играя сизыми нитями табачного дыма.

Ивана одолевали нелегкие думы. Он прокручивал в голове последнюю ссору с женой Леной, из-за чего та и уехала снова ночевать к матери. В последнее время они часто так цапались. Серьезных поводов не было, и ссоры возникали почти на ровном месте – неосторожный упрек, слово за слово – и понеслась… Иван злился на жену и одновременно стыдился сам, винил себя, что не сдержался и наговорил много обидных слов. Тяжкие были думы…

На подоконнике что-то едва слышно бубнило радио. Иван не слушал его почти никогда, но, приходя на кухню, всегда включал – такая была привычка. Вдруг какие-то знакомые мотивы привлекли внимание. Он прибавил звук – в динамиках билась «Группа крови». Старая, родная песня. Песня его юности. Музыка отвлекла Ивана – он вспомнил что-то из далекого прошлого – как горланили ее во дворе под гитару, как стучала она в ушах, когда он полупьяный и молодой брел куда-то по бесшумным ночным улицам…

«Группа крови» кончилась. Раздался голос ведущего: «Добрый вечер, дорогие радиослушатели! Мы открыли наш эфир этой легендарной песней отнюдь не случайно. Дело в том, что именно сегодня трагический, траурный для русской музыки день – годовщина гибели Виктора Цоя. Мне кажется, какие-то напыщенные слова тут кажутся лишними, их и так сказано немало. Вместо этого мы просто вместе послушаем его прекрасные песни. Назовем этот небольшой памятный концерт просто – «Цой жив». Поехали».

Заиграла следующая песня – «Пачка сигарет».

 
«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,
И не вижу ни одной знакомой звезды.
Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,
Обернулся — и не смог разглядеть следы»
 

Иван усмехнулся совпадению.

– Чужое небо из чужого окна, – подумал он вяло, – чужое окно? Да нет, свое, родненькое. А вот на небе, и правда, ни звездочки… – и он посмотрел на растворяющийся в темноте горизонт. Слушал дальше.

 
«Но если есть в кармане пачка сигарет,
Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день»
 

– Да… не так уж плохо… – произнес про себя Иван, снова прикуривая. Он посмотрел на висевшие на стене часы – уже за десять вечера. Сына всё нет. Звонить было бесполезно – снова будут знакомые стандартные отговорки. Или вообще трубку не возьмет, скажет потом: «Не слышал». Эх, сынуля…

– Не так плохо, говоришь? – мрачно спросил Иван в темноту.

 
«И билет на самолет, с серебристым крылом,
Что, взлетая, оставляет земле лишь тень…» – ответило ему радио.
 

Грустный, заунывный мотив песни раздражил память. Иван встал и, опершись на подоконник, устремил взгляд в окно. Земля уже почти полностью погрузилась во тьму, и лишь на небе еще виднелись последние отблески дня. Иван вдруг вспомнил, как в молодости, когда ему было столько же, сколько сейчас его сыну, он, бывало, тайком выходил ночью из дома и гулял час-другой. Иногда слонялся по пустым улицам, или шел на этот дикий пустырь. Или к Волге… Главным было, собственно, не место, а мысли. Почему-то ночью вне дома думалось, мечталось совершенно иначе. Мысли дурманили и будоражили одновременно. Иван попытался вспомнить, о чем же он мечтал тогда? Ничего вроде особенного не было – любовь и девушки, какие-то дворовые передряги, наивные фантазии… Но память самого того пьянящего ощущения – вот она вдруг ударила в голову. Это чувство полной свободы, широкой вольницы, будто полета… Давно он не испытывал такого. Когда в последний раз? Когда же? Он не мог вспомнить.

Песня завершилась. После паузы началась другая – тревожная, стучащая барабанами «Песня без слов». Иван прислушался.

 
«Снова за окнами белый день,
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза —
Весь мир идет на меня войной!»
 

Эти слова, как и прежние, зацепили. Сколько раз он слышал их – и толком не вслушивался. «День вызывает меня на бой…» – стучало в его голове. «На бой…»

И снова воспоминания проснулись в нем. Он вспомнил себя, парнем лет восемнадцати. Каким он был тогда неугомонным, всё бунтовал против чего-то. Против чего? Он сейчас и не мог вспомнить. Просто рвалось что-то изнутри, какая-то сила – и видела во всём себе препятствия – в воле родителей, в установленном порядке жизни, в скучной обыденности. Он вспомнил, что увлекся тогда боксом – бросился в спорт с остервенением, с молодой боевой злостью. Он хотел испытать себя, хотел драться – и нашел это в боксе. Словно зверь просыпался в нем на тренировках, где он как мог изматывал себя, напрашивался в спарринги к парням посильнее. Получал от них тумаков, но от этого заводился только больше. Он вспомнил, как устало брел потом по темным улицам домой, и его голова гудела, а припухлое лицо пульсировало от пойманных им кулаков. Язык не уставал ощупывать подранные губы, и во рту стоял соленый привкус крови. Как он был счастлив тогда! Как легко, вольно чувствовал себя. Какая играла в нем сила…

«Весь мир идет на меня войной», – да, он точно, будто воевал тогда с кем-то. С кем? Может, со своей слабостью, или с кем другим – какая теперь разница. Главное, что он весь горел изнутри, что жизнь его насыщалась борьбой. «День вызывает меня на бой» – и он принимал вызов!

Где теперь всё это? Бунтарство, как и увлечение боксом, ушло вместе с молодостью. Их вытеснили какие-то беспрестанные суетные дела, работа, семья. Всё тяжелее было вытащить себя на тренировку и дать хорошего перцу грузнеющему телу. Сперва место ожесточенных спаррингов заняли степенные упражнения. Затем он и вовсе перестал ходить в зал – решил, что на это уходит много времени и можно заниматься дома. И занимался, поначалу. Потом реже, меньше… Последний раз он вышел на пробежку… Когда? Лет десять назад.

Иван потрепал свой пока еще небольшой живот. Где-то под жиром чувствовался упругий пресс. «Что же это я так…» – обида на самого себя проснулась в нем. Ее пробудила песня. И дело было вовсе не в спорте, а в том, что война, бившаяся тревожным и призывным пульсом в песне Цоя, ушла из жизни. Дни перестали вызывать на бой. Или это он больше не слышал призыва? Кто знает… Он стал просто жить, как придется, и как получится.

Неприятные мысли ворочались в голове. Захотелось прямо сейчас вот – рвануть из дома, пробежаться, или отжиматься до изнеможения от пола, или подраться с кем-нибудь… Но он погасил в себе эти безрассудные порывы. Тревожный стук из динамиков прекратился. Теперь бубнила реклама.

Между тем, была уже половина одиннадцатого. Позвонила его жена, сухо спросила, дома ли сын, услышав, что «нет еще», тяжело и раздраженно вздохнула, наказала перезвонить, когда придет. Он и сам уже тревожился – так было каждый раз, когда Олег задерживался допоздна, хоть он и делал это теперь частенько. Иван попробовал ему позвонить – занято. «Наверное, Ленка нотации читает», – подумал он. Набрал позже, на этот раз трубку взяли. Раздался усталый, будто замученный чем-то голос сына:

– Алло, да, пап, чего…

– Олег, ты время видел?

– Видел, иду уже, – голос неестественно тянулся, Иван предположил, что его сын выпил.

– Так иди скорее! – отец хотел быть спокойным, но расслабленный тон сына, будто нудящий «как вы все меня достали», быстро выводил его из себя.

Сын буркнул что-то в ответ, положил трубку. Тут же снова позвонила Ленка, злая:

– И ты знаешь, что он пьян?

– Да, сейчас ему набирал.

– И тебе все равно?! – супруга была на взводе. Иван резонно рассчитал, что основной заряд уже был потрачен на сына, и ему могли достаться только остатки.

– Лен, успокойся, придет – поговорю с ним.

– Да ты уже сколько лет с ним разговариваешь – толку?!

– Ну приезжай, сама проведи воспитание, – подколол ее Иван.

Жена бросила трубку. Иван попытался заглушить неприятный осадок после разговора очередной сигаретой – не помогло.

По радио между тем продолжался концерт Цоя. Заиграла еще одна почти родная песня – «Нам с тобой». Иван снова стал вслушиваться в слова. Почему он не делал этого прежде? Песни сегодня были какими-то… пронзительными. Не на шутку они разбередили душу.

 
«Нам с тобой – голубых небес навес,
Нам с тобой станет лес глухой стеной,
Нам с тобой из заплеванных колодцев не пить,
План такой – нам с тобой…»
 

Спокойный мотив, печальные слова. И снова воспоминания…

Они поженились, когда ему было 25, а ей, стройной светловолосой девушке, всего 22. Встречались до этого всего несколько месяцев – но каких! Горячая молодая любовь будто сплавила их воедино. Они, опьяненные друг другом, и не мыслили другой жизни, кроме как быть вместе, и совсем не колебались насчет свадьбы. Через год родился ребенок. Это была настоящая идиллия, их маленький рай. Да, жизнь вокруг мельтешила сложная и мутная, полная какой-то странной, безликой подлости… Но в их молодой семье всё было иначе. Жили, конечно, не без трудностей. Они снимали квартиру, и денег вечно ни на что не хватало. Ребенок сильно прибавил хлопот. Но с лихвой всё это покрывали царившие меж ними, вскоре уже тремя, любовь и забота. Он помнил, как вприпрыжку бежал, бывало, с осточертевшей работы домой – к родным. Как укрывался он в семье от окружавшей их гадкой жизни – словно в неприступной крепости, вокруг которой бродила чума.

Но потом произошло что-то. Иван не мог сказать, что именно. Просто постепенно, понемногу всё изменилось. Не внешне, тут как раз дело шло в гору – им досталось жилье от матери, появился наконец достаток, которого прежде так не хватало. Нет, что-то менялось внутри. Та согревавшая их сокровенная близость уходила куда-то. Это происходило незаметно, словно само собой, и выражалось поначалу вроде бы в каких-то мелочах, а всё было уже не то.

Не только они, но и жизнь вокруг изменилась – она так же похорошела снаружи, словно лаком покрылась, но в глубине, это чувствовалось, осталась такой же безлико подлой, как прежде. Иногда Ивану казалось, что какие-то странные бреши появились в стенах их неприступной семейной крепости, словно что-то медленно проело их, как ядовитая кислота. И подлость-чума стала заползать к ним в дом. Медленно, скрытно. Но неумолимо.

Потом начались эти ссоры. Не было настоящих поводов, а ссоры были. Раньше они просто посмеялись бы над собой и забыли мелкий спор, но теперь возникали колкие упреки, желание обидеть, сделать больно. Как прежде они делились друг с другом радостью, так теперь обоюдно травились копившейся желчью… После всегда было похмелье – стыд, горечь, раскаяние. Но ссоры, как пожары в сухой степи, вновь и вновь разгорались из мелочных бытовых искр.

Всё это видел их сын, Олег. И начал понемногу отстраняться от них. Дольше гулял, и не рассказывал где. Теперь вот стал приходить домой почти в полночь. Иван видел, что сын заявлялся в квартиру иногда пьяным. Он попробовал было устроить ему взбучку, но руки у него опустились, когда увидел в ответ загнанные, ожесточенные глаза сына.

«Нам с тобой – из заплеванных колодцев не пить», – доносилось из радио.

«А ведь попили…» – подумал Иван, а внутри у него что-то накатывалось, как неудержимая ледяная волна. Ему вдруг стало нестерпимо больно где-то под сердцем. Почти физическая, эта боль исказила лицо. Он вскрикнул, ударил кулаком по столу, так, что зазвенели тарелки, стоявшие рядом. Из глаз выступили скупые слёзы.

– Ведь выпили! – крикнул он в сумрак кухни. – И не подавились, мать его! Всем этим… – Иван обвел глазами небедно обставленную кухню, и стоявшие вокруг вещи вдруг показались ему причиной всего, – всем этим блядством! – он снова саданул кулаком, в ответ вновь звякнула посуда. Иван тяжело дышал, сопел раздутыми ноздрями. Потом гнев ушел, его место заняла тягучая больная слабость. Иван весь как-то обмяк, сидя на стуле. «Что уже сейчас… разве вернешь?» – повторял он про себя.

 
«Нам с тобой – черная ночь, да в реке вода,
Нам с тобой, и беда станет не беда», – тянул Цой в тишине полуночной квартиры…
 

«Надо было всё бросить и уехать куда-нибудь… В какую-нибудь глушь, в деревню. Чтобы никого… Чтобы никто… Мы же так жили! Души же не чаяли… Господи, что мы наделали!.. Нет, нет, бред, ерунду какую-то несу. Куда уехать? Нет, не в этом дело, совсем не в этом…» – мысли беспорядочно метались в голове. Одна сменяла другую. «И все бестолковые», – произнес он вдруг в темноту, как бы со стороны посмотрев на то, что происходило с ним.

Потом он успокоился. Точнее, не успокоился, а как-то опустел. Там, где так недавно жужжал рой мыслей и воспоминаний, взбудораженных песнями, – теперь глухо гудела пустота. Новая сигарета. По радио новая песня. Размеренная, ленивая «Печаль».

 
«Дом стоит, свет горит,
Из окна видна даль,
Так откуда взялась – печаль?»
 

Иван усмехнулся очередному совпадению. «Из окна видна даль… – проговорил он про себя, – Только вот у меня не печаль, Витя, у меня кое-что похлеще… И свет совсем не горит», – он посмотрел в темноту вокруг себя.

 
«И вроде жив и здоров,
И вроде жить не тужить,
Так откуда взялась – печаль?»
 

«Точно, – подумал Иван, – что еще надо-то? Всё же есть. Дом, работа, семья. Что надо? Не больные, никаких катаклизмов… Живи да радуйся. А в итоге – дерьмо какое-то. Откуда? Ведь всё тихо было, спокойно… – после некоторой паузы он вдруг добавил мысленно: – Как на кладбище, – эти последние слова сами выскочили в сознании и удивили Ивана. – Какое кладбище? – спросил он себя, и ответ снова сам объявился, – мое кладбище».

Нехотя всплыли в голове оградки, аккуратные, свежевыкрашенные, немые могилки под сосновыми крестами…

«И вроде жить, не тужить», – тянул Цой.

Песня подходила к концу, а Иван всё сидел, неподвижно и тихо. Ни о чем особо не думал, словно мысли устали без толку роиться и опустились на дно сознания. Отдыхали. И не курил даже – тлеющая сигарета застыла в руке, ее острие тускло светилось, и от него поднимались едва видные сизые нити. Легкий ветер, влетавший в окно, хватал их, кружил и рассеивал.

Неожиданный звук прервал это странное состояние. Кто-то открывал ключом входную дверь. Замок негромко щелкнул, и дверь начала медленно отворяться. Иван понял, что это Олег. Крадется, верно, думает, что отец уже спит. Как-то почти машинально Иван приглушил приемник – ему захотелось понаблюдать за сыном со стороны.

Дверь бесшумно отворилась, и на порог ступила темная, немного сутулая фигура пятнадцатилетнего подростка. Осторожно, чтобы не шуметь, он прикрыл дверь и стал разуваться. Сняв обувь, прошел в ванну, не включая свет – отца, сидящего в темноте на кухне, он не приметил. Зашумела вода.

Иван думал, как начать разговор. Сын был действительно пьян – он понял это по его неуловимым покачиваниям, по странной неестественной неуклюжести. Нельзя было провести того, кто прежде сам приходил домой навеселе.

Нравоучения казались сейчас глупыми и неуместными. Да и его состояние, вызванное песнями и переживаниями, для этого совсем не годилось. Они дома одни – хорошая возможность поговорить по душам.

Вода в ванной перестала шуметь. Дверь ее аккуратно отворилась, и парнишка уже на цыпочках направился в свою комнату, как отец негромко окликнул его: «Олег!»

Парень вздрогнул от неожиданности, обернулся на звук. Несколько секунд он всматривался в темноту, не понимая, кто мог звать его оттуда, и не ослышался ли он. Наконец, сын произнес:

– Пап, ты, что ли?

– А кто же еще.

– А чего не спишь?

– Как чего, тебя жду.

Парень пытался не выдать свое хмельное состояние, молчал и весь напрягся, приготовившись к родительским наставлениям. Но отец не начинал нравоучений. Вместо этого он встал, включил небольшой светильник над плитой. Царившая на кухне тьма отступила, в глаза мальчишке бросились пепельница с кучей окурков, сигареты. Сизая дымка наполняла воздух.

– Накурил я тут, конечно, но ничего. Сейчас проветрим, – Иван шире отворил окно, и из него волной хлынул свежий воздух.

– С Волги тянет… – задумчиво сказал отец, посмотрев в сторону реки. Олег всё робко стоял в дверях кухни, не зная, ждать ему выговора или нет.

– Да ты садись, чего там встал-то, – Иван открыл холодильник, достал какие-то блюдца с колбасой, сыром, – перекуси пока, я чайник поставлю, – и стал действительно хлопотать с чайником.

Олег сел за стол, взял пару кусочков, проглотил их одним махом – он и в самом деле проголодался. Сын, сказать по правде, побаивался отца. В детстве очень любил, а теперь, когда начал сам взрослеть, стал его опасаться. Тем более сейчас, когда Олег знал, что выдает себя мутным взглядом, неловкими движениями, слегка заплетающимся языком – ему было не по себе. Хотелось скорее уйти в свою комнату, сесть за компьютер или лечь в кровать. Но отец словно что-то задумал и всё не начинал приступ. Колбаса, чай… Странно – и от этого еще более было неловко.

Иван же окончательно решился затеять непростой разговор. Может, и не будет больше такой возможности. Когда они одни, когда так на это настроилась душа. Не знал только, с чего начать. Потому и брался за всякие мелочи – окно, колбаса, чай. По глазам сына он окончательно уже уверился, что тот слегка пьян – но это была не преграда. Может быть, даже к лучшему – проще будет достучаться. Нужно было начинать. Но с чего? Ответ подсказало радио – из него сейчас раздавались приглушенные призывы песни «В наших глазах». Иван наконец снова присел за стол.

– Олег, а вы что сейчас слушаете?

– Слушаем? – не понял неожиданного вопроса сын.

– Ну, музыку какую слушаете? Вы, молодежь, пацаны.

– Аааа, – протянул парень, – Да, разное. Рок, рэп всякий… Клубную, – сказав это, Олег растерялся, что ему, названия групп перечислять? Но отец опередил.

– Ясно. А Цоя слушаете?

– Кого?

Теперь растерялся уже Иван – как можно не знать, кто такой Цой?

– Группа «Кино», Виктор Цой. Ты что, не знаешь? «Кукушка», «Звезда по имени солнце». Не слышал? – Иван крутанул колесико громкости на приемнике – оттуда громыхнуло – «В наших глазах – рождения дня!» – Что, не знаешь?

– Ааа, нет, слышал, конечно. Точно, Цой, я забыл просто, – Олег начал расслабляться. Видно, нравоучений не будет. Сейчас он отбрешется немного и пойдет к себе. Надо только подождать.

– Я сам давно не слушал, а когда-то чуть не каждый день. И знаешь, сегодня концерт его включили, и все старые песни, самые лучшие. Такие… мощные, прямо пробирают… – Иван чувствовал, что разговор как-то не клеится. Не туда куда-то идет. – Сегодня, оказалось, день его гибели… Он на машине разбился…

– Ясно, – протянул сын.

Повисла неловкая пауза. Беседа «по душам», так живо развернувшаяся было в голове у Ивана, облекалась в плоть неохотно.

– Так вот я послушал, – продолжил он всё же, – знаешь, столько вспомнил. Так же вот, как ты, поздно по улицам бродил, думал, мечтал… Слушай, Олег, а ты вот о чем мечтаешь? – эта зацепка показалась ему удачной. За что еще можно подцепить подростка, как не за его мечты?

Но Олег не цеплялся. Он с тем же немного отчужденным выражением лица отвечал:

– Да так, ни о чем.

– Как «ни о чем»? Что значит «ни о чем»? – отец не ожидал такого ответа.

– Ну, так…

– Нет, подожди, – заторопился Иван, – Вот я помню себя, таким как ты, может, чуть постарше. Я спортом тогда увлекся, боксом. И рвался драться, и мечтал. Все бои смотрел, Мухаммед Али, Джо Фрейзер. Хотел, как они, быть, чемпионом. Что-то такое же есть?

Сын, казалось, и не задумался даже:

– Да нет, пап, нет вроде такого.

– Что ж вы делаете там, на улице? Ты-то что там делаешь? – удивленно спросил Иван, начинавший уже раздражаться.

– Так, ничего. Тусуемся. Музычку слушаем, там, видосы всякие… – несколько молодежных словечек нехотя вырвались у слегка пьяного подростка.

– Бухаете вы там, вот что вы делаете, лоботрясы! – вспылил было отец, но тут же остыл. Он разозлился скорее не на сына, а на себя, за то, что никак не мог подобрать ключ к разговору.

«Все-таки начнутся нравоучения», – подумал Олег, и ему стало даже как-то легче. Но они не начались.

– Ты кем хочешь стать-то? Кем работать? Что интересует? – начал новый приступ отец, а внутри его больно кольнуло осознание того, что он даже и не догадывается, чем увлекается, интересуется и живет его сын.

– Да так, никем… – был снова полуавтоматический ответ, на который отец открыл уже было рот, но сын тут же спохватился: – Ну, работу такую, чтобы… интересно было, чтоб платили нормально.

– Причем тут «платили»!? Ты скажи, что тебе нравится! Не знаю, там, рисовать, строить что-то, задачки, может, какие решать. Что делать-то?

Тут подросток и правда не знал, что ответить. Не было у него никаких увлечений. Слушать музыку – это же не увлечение… И игры компьютерные сюда совсем не подходят.

– Не знаю, пап… Я спать пойду, можно?..

– Эх вы! Как так вообще можно? Мы вот в ваше время… – отец видел, что план его рушится, даже не начав воплощаться, – знаю я твои «спать». Будешь опять за ящиком этим полночи щелкать!

Сын ничего не сказал. Только сидел, поджав губы, и ждал окончания. Когда отец замолчал, Олег почувствовал верный момент и произнес:

– Ну, я пойду…

– Иди уж! – Отец в сердцах достал снова сигарету. Было обидно, горько, – в кои-то веки хотел поговорить по душам, нормально, а ты всё закрываешься. «Да ну», «Да нет», «Да ничего». Как с чужим, ей Богу! – у Ивана самого развязался язык от необычной ночи, от чувств, и он понимал уже, что его понесло, что наговорит сейчас лишнего, как недавно с женой. Но поток мыслей-слов было не остановить. – Мы с матерью для тебя всё! Знаешь, как мы жили? Каждую копейку экономили, чтобы у тебя всё было! Мы же тебе самые близкие люди, семья, а ты почему с нами, как с чужаками? Мы же любим тебя! Что это такое, а? Сынок?! Разве так можно?

Эти несколько последних брошенных отцом фраз остановили поднявшегося уже из-за стола сына. Он разом весь как-то побледнел. Глуповатое полупьяное выражение исчезло с лица. Его место заняла странная маска. Под ней словно закипало, бугрилось что-то. Иван с удивлением увидел, как на глазах у сына выступила едва заметная влага, а губы начали подрагивать, словно его душили рвавшиеся изнутри рыдания. Это продолжалось миг. Через секунду Олег, казалось, совладал с собой. Он ничего не сказал, развернулся и ушел из кухни, теперь совсем не аккуратным, шумным шагом. Отец понял, что сделал что-то плохое, что ранил сына…

– Олег! – бросил он в ответ, – Постой, я не хотел… – он было пошел за ним из кухни, но увидел лишь, как скрылась в темноте фигура подростка, да громко хлопнула дверь его комнаты.

«Поговорили, – зло прошептал про себя Иван, – по душам, мать твою!» – злоба на себя, на всю эту ситуацию душила его. Хотелось крушить, ломать, разносить мебель к чертям. Но он совладал с собой. Гнев, подкативший, как прибойная волна, вскоре так же быстро ушел. Вскоре им овладела какая-то растерянность. Он вернулся на кухню. Вспомнил, что забыл сообщить жене, что сын дома. Звонить не хотел, послал смс.

Снова взял сигарету, закурил. Погрузился в давно знакомые невеселые мысли. Прежде они лишь робко приходили к нему, как неприятные, нежданные гости. Но сейчас ворвались нагло, захватив всего целиком. Накрыли с головой, словно вязкая ледяная топь. Он думал о том, что совсем не знает своего сына. Кого он вырастил, воспитал? И воспитывал ли он его вообще? Или так, обеспечивал, а сын рос как-то сам по себе, как попало? Иван вдруг с ужасом понял, сколько много в его жизни этого «как попало». А сын… Да, и раньше, конечно, они видели, что он отдаляется, отстраняется от них. Но всё находились тому веские причины – дескать, поколения разные, интернет. Просто отговорки, понял он теперь. «Скоро пройдет, перебесится, вспомни себя. Это переходный возраст», – он знал наизусть эти мантры. Сейчас от них тошнило. Просто выворачивало наизнанку.

Из приемника по-прежнему раздавалась смутно знакомая музыка. Он слышал ее как-то издалека, словно из-за стены. Вдруг снова, совсем как в начале этого странного вечера, заговорил ведущий. Иван отвлекся на мгновение. Прибавил звук:

«Дорогие радиослушатели, мы завершаем наш концерт памяти Виктора Цоя. Я ничего не буду добавлять от себя, мне кажется, его песни всё сказали сами. На дворе уже глубокая ночь, а потому в завершении мы поставим еще одну, не звучавшую в подборке композицию. Я специально приберег ее для финала. Уверен, она будет к месту. До встречи в эфире, и спокойной… в общем, слушайте!». Заиграла песня «Спокойная ночь». Зазвучал на кухне тяжелый мрачный мотив, и потянулись такие же мрачные, обрывистые слова Цоя:

 
«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака,
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней,
Ее власть велика».
 

Эта какая-то траурная, будто замогильная музыка вытеснила из сознания мысли. Иван встал из-за стола, посмотрел в открытое настежь окно. Не было там ни звезд, ни луны, ничего. Только тьма на земле и на небе. Полная тьма. Эта черная, беспросветная ночь словно засасывала в себя его душу.

– Выйти бы сейчас в окно, – подумал он тупо. – И всему конец.

Ему вдруг вспомнилось, как совсем недавно, думая о спокойной, благоустроенной, но почему-то безрадостной своей жизни, ему вдруг представилось кладбище. Царящая там умиротворенная тишина. И могилки, славные, ухоженные, уютные… Может, это не зря…

«А тем, кто ложится спать – спокойного сна. Спокойная ночь», – каким-то почти демоническим голосом вещал из радио Цой.

Иван стоял у окна, смотрел в темноту. В ней ничего нельзя было разобрать – но в то же время он видел больше, чем хотелось. В черном квадрате окна, как на экране проектора, возникали моменты его жизни, уже припомненные им и новые. Детство и юность. Их с женой любовь. Семья, сынишка маленький. Иван увидел всю свою жизнь, будто кинофильм, будто слайды проносились перед ним скорой чередой. Всё ранее в жизни было наполнено светом и теплом, какой-то бурной энергией. Потом она мутнела, слабела, тускнела… А теперь ее словно и не было вовсе. Пустота наполняла жизнь. Он упустил этот свет… Они упустили. Растеряли по дороге, по мелочам, на ерунду. Свет ушел, и что-то другое начало вползать на его место. Иван увидел вдруг, понял, так отчетливо, будто давно знал, но всё боялся признаться – что он, они все – проиграли жизнь. Проиграли счастье.

И что странно, не было сейчас, когда он видел это, никаких чувств. Ни горечи и обиды, ни гнева и злости. Ничего. Пустота. И темнота. Темная пустота. Иван подумал, что вот так кончают с собой. Опустошают себя до дна, скребут до стенок – или что-то их опустошает – и конец. Легко кончить всё, когда внутри ничего нет. Когда есть боль, гнев, ярость, паника – трудно. Они требуют делать что-то. Бежать, рыдать, драться. Эти чувства будто сами хотят жить. А вот так, когда нет ничего, когда пусто – легко кончить.

«Тем, кто ложится спать – спокойного сна… – вспыхивало в голове. – Не о сне тут Витя поет. О смерти…» – подумал Иван.

Вдруг сзади него кто-то надрывным, дрожащим голосом крикнул:

– Отец!

Иван резко обернулся. На пороге кухни снова стоял Олег. Переодевшийся, в домашних шортах и майке. Слегка растрепанный, будто он уже лег, но вскоре поднялся с кровати. Видно и не спал вовсе. Иван увидел, что глаза сына покраснели, а кожа вокруг них опухла от слез. Его била нервная дрожь. Иван вдруг забыл все жуткие свои мысли – о прошлом, про ночь и смерть. Перед ним был его ребенок, его несчастный сын, которому плохо, которому больно. Это разом заслонило собой всё и наполнило его. Он даже не подумал – зачем, почему сын вернулся, что он хотел сказать. Иван только и смог, что произнести:

– Олег… Ты чего?

– Я подумал над тем, что ты сказал, отец.

Иван вздрогнул от этих неожиданно жестко сказанных слов. Он и не помнил, чтобы Олег когда-нибудь обращался к нему так официально – «отец».

– Знаешь, я мечтаю. У меня есть мечта. Чтобы вы убрались к чертям! – сын сорвался на крик, но потом сдержал себя. Его колотила крупная дрожь. Он никогда бы на такое не решился прежде. Но алкоголь снял тормоза. Из него рвалось накипевшее.

– Ты хочешь поговорить по душам? Давай! Знаешь, что – я ненавижу вас! Я ненавижу вас, слышите! Вашу ругань, ваши нравоучения, вашу ложь! Я иду домой, как в тюрьму, понял! – дрожь, колотившая сына, становилась сильнее. В голосе снова прорывался болезненный крик. Отец застыл в молчании и ничего пока не отвечал. В его глазах не было гнева. Только немой испуг и боль.

– Ты говоришь, что вы всё для меня делали? А мне не нужно ничего этого! Всё это барахло и шмотье, вся эта чушь, да пошло оно к чёрту! Что вы сделали? Да вам плевать на меня, я знаю – плевать! – слёзы лились из воспаленных глаз парня, теперь это была почти истерика.

Иван, будто только начав приходить в себя, произнёс:

– Олег, подожди, всё не так…

– Что не так? Что, я не вижу? Слепой? Не вижу, как вы желчью друг друга травите?! Где мать, отец?! Где она сейчас?

– У бабушки.

– Почему? Почему она опять у бабушки? Как вы меня… что же вы… – Олег с трудом уже мог говорить… Язык не слушался его больше, его трясло, он готов был рухнуть на пол. Но Иван был уже рядом. Он наконец вышел из оцепенения и рванул к сыну, которого била истерика.

Иван обхватил его за плечи, крепко прижал к себе. Отец говорил что-то неопределенное, что-то вроде: «Тише, тише, сынок, всё нормально». А Олега колотило, он рыдал, уже совсем потеряв контроль над собой. Но, повинуясь какому-то родовому инстинкту, сын тоже прижался к отцу со всей силой, которая еще осталась в его ослабленном теле, прижался совсем как в детстве, когда отец утешал его от какой-то жгучей беды…

Так они стояли, обнявшись, рыдающий сын и испуганный, растерянный отец. Наконец Олег успокоился, понемногу пришел в себя. Иван усадил его на стул. Налил уже остывшей воды из чайника. Тот принял стакан, выпил… Сын молчал. Его лицо раскраснелось, руки и всё тело всё еще била мелкая дрожь. Он, потупив глаза, сидел. Теперь внутри него начинал разгораться огонь стыда за содеянное, грозящий перейти вскоре в пожар. Никогда, никогда Олег такого не сделал бы, если бы не брошенные в сердцах слова отца, попавшие прямо в рану, иглой пронзившие воспаленное сердце. И если бы не пьяное его состояние… Да, Олег вылил всю горечь, что копилась в нем, он говорил правду, чистую, зревшую внутри правду, в которой и сам себе боялся признаться. Но теперь всё это снова опускалось на глубину. А на поверхность поднимался стыд.

Но отец не злился. Он, напротив, тоже угрюмо молчал, чувствуя, как зреет в нем тяжесть вины. Он налил воды и себе. Радио, всё еще что-то бубнившее, он выключил. Воцарилась тишина, только из окна доносились едва уловимые ночные звуки: стрекот сверчков, шелест тревожимых ветром листьев… Так сидели они долго в молчании, и только тяжко вздыхали. О сне нечего было и думать, слишком были взбудоражены нервы.

Наконец отец поднялся со стула, оперся о подоконник, чтобы снова покурить в окно. Хотел взять сигарету, но пачка была пуста. «И слава Богу, хватит дымить», – подумал он. Меж тем его внимание привлекло небо. Оно перестало быть черным и стало теперь серым. «Скоро рассвет», – подумал Иван. Он пригляделся к горизонту, и точно – увидел вдалеке едва-едва намечавшуюся алую полосу. Посмотрел на часы – был уже четвертый час ночи. Вдруг одна идея родилась в его голове.

– А знаешь, что, – обратился он к сыну. Тот медленно поднял на него красные глаза. – Я, может, уже говорил. Ну, еще скажу. В твоем возрасте любил по ночам из дома выходить, по этому пустырю бродить. Или до Волги шел. Хорошо было, вольно. Давненько я так не гулял.

Олег вопросительно смотрел на отца. Иван продолжал:

– Пойдем сейчас, а? До Волги как раз к рассвету дойдем.

Сын смотрел на него непонимающе. Чего хочет его отец? Наконец до него дошло, он всё еще недоверчиво спросил, шмыгнув носом:

– Прямо сейчас? Гулять?

– Да. А что? Тебе же можно по ночам шляться. Или с батей стремно?

– Ну, пошли… – сын никак не мог поверить, что отец всерьез предлагает такую сумасбродную затею. Ничего даже похожего в его памяти не было.

– Отлично, иди одевайся. Ветровку возьми, там прохладно, на Волге.

Сын ушел к себе. Иван тоже забежал на минуту в их с женой комнату, чтобы переодеться. Внутри у него загорелся огонек надежды. Он сам не знал точно, что делает, но чувствовал, что делает всё верно. Что только и нужно сейчас какое-нибудь сумасбродство. Что-нибудь против правил.

Они вышли, когда небо стало еще светлее. Царили предрассветные сумерки. За горизонтом, с той стороны, где была река, будто разгорался пока еще слабый небесный костер. Скоро он запылает пожарищем рассвета. Они пошли мимо дикого пустыря к Волге, до которой было минут двадцать ходьбы. На улице было свежо и удивительно тихо. Оба шли, поеживаясь, потирая плечи и руки. Говорили мало, лишь Иван периодически бросал какие-то слова, а сын отвечал. Но чувствовалось, что обоих с каждой минутой всё больше увлекает эта странная авантюра.

Наконец они вышли к Волге. Она спокойно, широко и величаво несла свои воды. Какими мелкими казались здесь все дрязги жизни, здесь, перед воплощенным в великой реке вечным движением…

Ослепительный кружок солнца уже чуть приподнялся над горизонтом и теперь заливал алым светом всё усеянное облаками небо. Отец и сын смотрели на это чудное, и в то же время такое простое зрелище и думали каждый о своем. Иван хотел было что-то сказать, уже начал, но осекся, увидев преобразившееся, восхищенное лицо сына. В нем отражена была неведомая работа мысли и чувства – что-то рождалось у парня в душе.

«Думай, Олег, думай», – произнес Иван про себя и вслух ничего не стал говорить. Сам тоже думал. Думал, что теперь, когда им сделан такой удачный неожиданный шаг – предстоит еще один. И нужно сделать его, не откладывая, пока горит внутри этот какой-то новый, но в то же время очень знакомый огонек. Надежды? Любви? Иван не знал, чувствовал просто, что он греет его и других, тех, кто рядом. Что нужно уберечь огонек, не дать угаснуть, передать ближним. И раздувать, раздувать сильнее – пока не возгорится он в настоящее пламя.

Потом они побрели вдоль крутого берега. Разговор оживился. Олег рассказывал что-то из своего школьного бытия. Иван серьезно вслушивался, отвечал. Хотя не забывал иногда вставлять какую-нибудь шутку. Вдруг сын заметил, что они идут совсем в другую от дома сторону:

– Пап, а куда мы идем? Не домой разве?

– Нет, сынок, не домой.

– А куда? – удивился Олег. Он не мог даже предположить, куда можно идти в такое раннее утро.

– К маме идем, сынок, мириться, – спокойно ответил отец, и, увидев вытянувшееся лицо сына, рассмеялся.

– Не ждал? Да, сейчас в цветочный забежим – и к ней, пешком, заодно ноги разомнём. К восьми на месте будем. Сделаем ей сюрприз. Как тебе такой план?

Олег немного растерялся, никак не мог поверить, что отец не шутит. Но потом понял по его лицу, что всё всерьез. Ответил:

– Отличный! Мне нравится! – сын и вправду весь просиял, представив, как они разделят с мамой это странное утро, принесшее им такое родное и близкое, но уже подзабытое семейное счастье.

И они пошли выполнять свой план.

По дороге Ивану будто сама собой пришла на ум еще одна песня. Он не знал точно ее названия, но помнил кое-что из слов. Шагая и поглядывая на взволнованного происходящим сына, он тихонько напевал про себя:

 
«А он придет и принесет за собой весну,
И рассеет серых туч войска.
А когда мы все посмотрим в глаза его,
На нас из глаз его посмотрит тоска.
И откроются двери домой.
Да ты садись, а то в ногах правды нет,
И когда мы все посмотрим в глаза его,
То увидим в тех глазах солнца свет…»
 

Хорошо было на душе. Чисто.

2018

***

Уставший, я возвращался с ночной смены. Путь мой лежал через железную дорогу, за которой был расположен небольшой пустырь. Дальше начинались жилые дома. К ним я и шел.

Сразу за «железкой» тянулось хаотичное нагромождение гаражей и частных двориков. Заросшее травой свободное пространство меж ними было завалено битым кирпичом и различным хламом, а заборы представляли из себя сложную конструкцию из досок, фанерных щитов и старых выброшенных дверей.

Подходя к железной дороге, я вдруг услышал душераздирающий собачий вопль, доносившийся из гаражей. Это была ужасающая смесь скулежа, хрипа, рычания и еще многих невнятных и пугающих животных звуков.

Навстречу мне, со стороны жилых кварталов рельсы переходил старик. Он был сед, одет в старенькую выцветшую легкую куртку, сбоку от себя катил здоровенный велосипед, груженый удочкой и потрепанной сумкой. Мы встретились на тропинке, и он, не обращаясь прямо ко мне, а как бы просто резюмируя, произнес в воздух: «Щенка рвут… Тут стая бегает… Видно, сука ощенилась, а кобели нашли – и рвут».

Старик минул пути, оседлал велосипед и укатил по направлению к Волге. А я шел дальше, слушая вопли. Шаг мой замедлился. Воображение живо нарисовало страшную картину: маленького окровавленного кутенка окружила свора ощетинившихся псов. Они хватают его за шкуру, лапы, уши, тянут в разные стороны и вырывают с хрипом клоки шерсти. Ужас!!

Я прошел мимо, и истошные вопли раздавались уже за спиной. В душе царило смятение. В тихом, еще сонном квартале жуткие звуки были хорошо слышны. Они не давали покоя.

«Ну и что я пойду? Даже если отгоню собак, что мне с ним делать, ведь они его уже покалечили. Я уйду, и они снова набросятся…» – так я успокаивал себя, подходя к подъезду.

«И потом, может, там и не пройти? Что, прямо через заборы полезу?»

Но в голове кто-то гадкий назойливо подсовывал один и тот же вопрос: «А если бы человек кричал, тоже бы мимо прошел?»

«Ну, человек – другое дело… А тут щенок… всего лишь».

И перед мысленным взором появлялся окровавленный, истерзанный кутенок. Или, еще хуже, его бездыханное тело.

Хмурый и задумчивый я добрел наконец до дома. Поднявшись на четвертый этаж, вставил ключ в замок, отворил дверь квартиры. Прошел на кухню, поставил на стол пакет с заводским молоком. Перед глазами стоял щенок. Невыносимо!

Я выругался вслух, и, будто вырвавшись из какого-то оцепенения, быстро накинул куртку, вновь обулся и, хлопнув дверью, пулей выбежал на улицу.

Бегом добрался до гаражей. Было тихо. Подумал: «Убили!».

Но тут раздался знакомый уже скулеж – теперь он был для меня словно пение ангела.

«Живой… Держись!»

Впопыхах я подобрал несколько камней – оружие против псов. Рассуждал на ходу: «Главное в него не попасть!».

Решительно настроенный, вбежал в пространство меж гаражами и каким-то забором и остановился.

Вопли вновь прекратились. Вокруг было пусто и теперь тихо. Я настороженно, медленно ступал дальше: груды кирпичей, заросли травы – и ни собак, ни крови, ни клоков шерсти: никаких следов расправы.

«Где же он?»

Что-то промелькнуло справа, за забором. Я всмотрелся в широкую щель меж иссохших досок. По двору, возле конуры прогуливалась красивая белая собака.

«Неужели во дворе? А где остальные?»

Прошел дальше вдоль забора, там доски сменялись жестяным щитом – он был ниже и можно было увидеть всё, что происходило во дворе.

Никого, кроме белой собаки, не было.

Покрутившись вокруг своей конуры, она начала делать то, отчего мое лицо вытянулось, а внутри что-то звонко лопнуло, словно перекачанный шар.

Собака, не приученная еще, видимо, к поводку, рванулась вперед. Поводок натянулся и началось свирепое борение собаки с державшей ее веревкой. Ошейник сдавливал ей горло, она хрипела, извивалась и издавала те самые звуки «раздираемого псами щенка». Одна, без всякой своры.

Я какое-то время тупо смотрел на эту картину. Потом сплюнул, с силой бросил из вспотевших ладоней камни и пошел прочь. Временами останавливался, прислушивался к воплям и с усмешкой произносил: «Нет ну дед-то, дед, как уверенно «щенка рвут», гад!»

Однако, несмотря на глупую ситуацию, в целом я чувствовал себя отлично. Будто камень свалился с души.

2016

Диалог в поезде

Летний вечер. Поезд. В купе друг напротив друга сидят двое молодых людей. Тот, что слева от окна, коренастый и темноволосый, обосновался здесь чуть раньше. Второй, худощавый, русый и слегка бледный, подсел пару часов назад во время очередной остановки. Попутчики успели уже познакомиться, перейти на «ты» и перекинуться парой незначительных фраз. Но вскоре разговор их иссяк, и каждый занялся своим делом.

Посвятив время вечернему туалету, будто по случайному совпадению, оба достали из сумок книги. Коренастый – томик Платонова, тот, что напротив – толстую потертую Библию. Соседи погрузились в чтение.

Некоторое время в купе раздавался лишь монотонный стук колес. Наконец тот, что сидел слева, коренастый, нарушил молчание. Он уже несколько минут с интересом поглядывал на Библию, захватившую внимание соседа, и вот, видно, решившись, спросил:

– Можно нескромный вопрос?

– Что? – сосед оторвался от чтения и поднял глаза. – Вопрос? Ну, давай.

– Просто интересно. Ты – христианин? Веришь в Бога?

Худощавый удивленно поглядел на попутчика. Потом увидел, что за книга в его руках, посмотрел на свое чтиво, улыбнулся.

– Да, я – христианин. А ты что же – атеист?

Теперь усмехнулся уже коренастый.

– Боже упаси! Такой же верующий, как и все вокруг. Человека без веры вообще не бывает, просто верят все в разное. Самые странные – в то, что они ни во что не верят. Атеисты современные примерно таковы. Глупость, конечно.

– Ну и в кого или во что же ты веришь?

Коренастый отложил книжку, подобрался. Видно, ради этого вопроса он и затеял разговор.

– В человека. Не в отдельного, конечно. В Человечество. Мы – острие развития мира, вершина пирамиды! Вот представь: по космическим меркам мы появились только вот-вот, несколько секунд назад. А уже сколько наворотили! И то, почти всё стихийно, без осознания. Мало кто об этих масштабах задумывается, а зря. Да, пока в Космосе мы – маленькие букашки, в микроскоп не увидишь. Однако, какая у нас скорость развития! Тоже космическая! Ты вот знаешь, что если люди поставят себе такую цель, то уже сейчас могут изменить орбиты и Земли, и Луны, и Марса. А ведь всего несколько космических секунд назад мы еще в шкурах ходили. Представь же, что будет завтра, через сто, тысячу, миллион лет!

Сидящий напротив попутчик внимательно слушал.

– Это всё замечательно. Вот только причем тут Бог? Как развитие человечества опровергает его наличие? Не пойму.

– Очень просто. Своих богов мы сами и создаем. Так оформляется наше сознание. Факт, что со сменой эпох меняются и боги, так? Человечество – как растущий ребенок. Сперва верило в духов природы, потом в подобных себе небожителей, после оставило среди всех их единого Бога-отца. Бог-отец – это наш подростковый возраст. Скоро мы повзрослеем, осознаем свое место в мире и поверим в собственные силы. Тогда всевидящий отец нам будет уже ни к чему, и его место займет религия Человека. Пересменки богов – это факт. Ничем другим, кроме как развитием сознания, ты это не объяснишь.

– Ну почему же ничем. Ты говоришь о развитии представлений о Боге. Причем же тут сам Бог? Вот, скажем, менялись представления о Земле: плоская, круглая. Однако Земля всё это время оставалась такой, какая она есть. Что с того, что люди догадку о чем-то истинном завернули в понятную их эпохе кожуру? Разве философы, художники и ученые этим не страдают? Этим все страдают.

Ты говоришь о взрослении человечества. Что, дескать, возмужает и поверит в себя. Ну а мало ли людей, опытных и мудрых, что, возмужав, сохранили веру в Бога, очистив ее при этом от всяческой шелухи? Их много. Знаешь ли, сколько великих ученых были религиозны? Так почему же вероятней твое «взросление», а не мое?

А насчет всемогущества человека я вынужден кое-что даже оспорить, хоть по закону жанра, – он усмехнулся, – это тебе полагается.

Ты верно сказал, что мы существуем лишь несколько мгновений в Космосе. Ну, а теперь представь, какова вероятность того, что на бесконечных просторах Вселенной в продолжение миллиардов лет где-то уже появилась разумная жизнь? Если Разум – это не случайное отклонение, не шутка, а Божий промысел, оформленный в законах развития, то Разум просто обязан был где-то уже появиться, и не в одном месте. О степени прогресса его можно только догадываться. Быть может, к нам уже летят его послания, просто получим мы их лишь через тысячи земных лет. Или не можем услышать нам пока недоступное. Мы и прислушиваться-то к Вселенной стали только вот-вот, по космическим часам несколько секунд назад. Ты, кстати, уверен, что наше Солнце – не искусственно зажженная «лампа», а Земля – не «парник» для разведения жизни? Больно уж хорошо всё совпало. А что? Времени для подобных высот прогресса предостаточно. Разве человеку в свое время не пришла бы идея создать новый мир, а в нем условия для развития жизни? Обязательно пришла бы. Так что, если уж и говорить о космическом потенциале и всемогуществе, то не земного человека – слишком много чести этакой букашке, потерянной в бесконечности, – а разумной жизни в целом. Подытожу: как бы вашу уверенность не спутать с гордыней – Бог, для вас пусть это пока будет природа, сильно за такое наказывает.

Худощавый умолк. Коренастый смотрел на него слегка обалдевшими глазами и просто сиял от восторга. Происходившее доставляло ему огромное удовольствие.

– Вот так христианин! – он присвистнул. – Вот вам и религия инопланетная!

– А ты думал, все религиозные люди – мракобесы, игнорирующие науку? Поносим Дарвина и верим в бородатого волшебника в облаках? Вот и пример гордыни – прямо передо мной.

– Не обижайся! Но честно, такие слова слышу от вашего брата впервые. Это надо отметить чаем!

Всё еще пребывая в восторге от услышанного, коренастый вышел из купе и направился в начало вагона, где можно было добыть кипятка. Худощавый тем временем отложил Библию в сторону и посмотрел в окно. Солнце давно уже скрылось за частоколом темного вечернего леса, но небо еще горело алым у горизонта. Будто какой великан рассыпал там, за деревьями, огромные тлеющие угли…

В коридоре раздались шаги и позвякивание стекла о железо. Коренастый открыл ногой дверь, внес в купе и поставил на стол пару стаканов в стальной оправе – в них качался ароматный темно-коричневый чай. Парню не терпелось продолжить. Отхлебнув кипятка, он произнес:

– Нет, конечно, я не собираюсь замыкаться на земном человечестве. Если есть где-то еще разумная жизнь – пожалуйста, я и в нее верю, как в передовика развития. Но странно обсуждать то, что мы предполагаем в теории, когда перед нами уже есть во весь рост феномен Человека. Тем более что мы не сторонние наблюдатели, а его часть, можно сказать, живая клетка – им нам и заниматься! Но я бы вернулся к нашему больному вопросу, – он снова глотнул чая и лукаво улыбнулся, – допустим, что Бог и вправду существует, и не только он, но и ангелы, демоны и прочие существа. Если это так – то тогда где он размещен? В самом прямом смысле, есть ли у него какая-то определенность физическая, или он размазан в пространстве, как поле, или как?

– Скажи сперва, что сам думаешь, а затем я отвечу. Вопрос непростой.

– Хорошо. Я думаю так. Если Он – наш способ осмысливать мир, образ, метафора, то тогда я знаю, где он располагается, – коренастый указал пальцем на свою голову, – только не в моей конкретно, а во многих. Это явление коллективного сознания. Простой пример: где расположена моя личность? В мозгу? Верно, но не в конкретном же разделе, в виде какой-нибудь железы. Нет, это явление системное, она везде и нигде. Это, так сказать, интерфейс психического и социального опыта. Так что я так считаю: Бог – он в наших головах, в наших представлениях, в культуре. Он жив, пока есть хоть горстка верующих в него, и умрет с последним отвернувшимся. Нет человека – нет Бога. А не наоборот. Но, допустим, я ошибаюсь, тогда где ваш Бог? – коренастый хитро уставился на попутчика, прихлебывая чай и ожидая ответа. Тот был серьезен, и, казалось, побледнел еще сильнее. Для него это не было развлечением.

– Ты слышал о теории множественности измерений?

– О том, что помимо наших трех пространственных есть еще другие измерения? Конечно, слышал.

– И что думаешь об этом?

– А что тут думать? Новая область исследований. Только-только заглянули туда, еще ничего толком не понятно. Но, как это нам свойственно, уже успели напихать в эти измерения чёрт знает что: параллельные миры, духов, альтернативную историю. Так, наверное, когда-то было с электромагнитным полем. Не видим, не чувствуем, что-то улавливаем приборами, но очень много фантазируем. В общем, время всё расставит по местам.

– Но ведь фантазии насчет электромагнитного поля не отменили наличия поля и революционности всего, что связано с его осмыслением и применением, верно? Спекуляции и голливудские режиссеры не должны обнулять значения нового явления.

– Ну, допустим.

– Хорошо. Забудем пока о множестве измерений и представим себе только еще одно, четвертое. Материя вряд ли определяется им – она тогда была бы нестабильной, а вот различные поля, энергия – вполне могут быть им заданы. Мы их в своем пространстве не фиксируем, но чувствовать можем. Так чувствует двухмерная букашка на листе бумаги приближение горящей спички со стороны недоступного ей третьего измерения.

Далее, представим, что эти энергетические поля имеют свою структуру: нечто вроде ландшафта. Что человек, да и животные, хотя не видят ничего этого, но как-то улавливают. Так же, как улавливают они изменение температуры, атмосферного давления и прочих вещей. Разница лишь в том, что человек не просто чувствует, а начинает осмысливать и преобразовывать. Отсюда рождаются духи и мифические боги: как человек использовал неживую и живую природу, создавая материальную культуру, так он использует улавливаемые им энергетические сгустки для создания культуры духовной.

– То есть наравне с горами и озерами физическими есть как бы горы и озёра метафизические, размещенные в четвертом измерении? Так, что ли?

– Примерно.

– И что это меняет? Допустим, человек не рождает богов своим коллективным мозгом, а тем же мозгом лепит их из уже имеющегося материала, как высекает он скульптуру из не им созданного мрамора. И пусть боги, как и скульптуры, дальше могут жить уже своей жизнью. Создатель-то всё равно – человек. Я уже догадался, что ты Бога где-то в этом измерении хочешь разместить, вместе со всей его свитой. Мол, трехмерному глазу не доступен, а безмерной душе доступен. Только, как я уже сказал, никак отсюда не вытекает вторичность развивающегося мира и его острия – Разума, перед какой-то другой сущностью.

– Еще как вытекает. Чтобы понять это, вооружимся четвертым измерением и обратимся к рождению мира – Большому взрыву. Ты вот думал, что это за Большой взрыв, откуда взялась взрывчатка? И где он взорвался? Я много об этом размышлял. И к такой картине пришел, – говоривший еще более подобрался, видно было, что ему с трудом удается находить слова. – Представь: существует идеально гладкая двумерная поверхность. Сверху, то есть прямо из третьего измерения, на нее падают капли. Поверхность возмущена, на ней появляются волны и завихрения. Всё это расширяется, возникает совсем другая стихия. Вот тебе Большой взрыв в двумерном мире. Разве не похоже, пусть и очень условно, на наш Взрыв? Идея в том, что он на самом деле не взрыв, а просто прорыв из другого измерения, допустим, четвертого или какого-то иного, неважно.

Коренастый уже не улыбался. Видно было, что он пытается представить что-то очень трудно вообразимое. Когда его попутчик закончил, он произнес:

– Так Бог – это тот, кто «капнул» в наш мир Большим взрывом? Так, что ли?

– Примерно. Воля, импульс, проект, называй как хочешь. Греки называли «логос». Помнишь знаменитое «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»? «Слово» – это перевод греческого «логоса». Неудачный, на мой взгляд. Там не о том, что кто-то что-то сказал, а об источнике созидания.

Теперь представь, что одним большим вбросом всё не ограничивается. Что мы чувствуем волны, постоянно приходящие оттуда. Это звучит странно, но в каком-то смысле часть этого «потустороннего ветра» может быть живой и даже разумной. Посмотри на наш, хотя бы земной, мир. Он очень сложно устроен: есть и мертвая природа, и живая, уже и разум появился. Если мы вдруг обнаружили огромный неизученный сектор Вселенной, можем ли мы отрицать его подобную сложность? Никоим образом. Значит, наличие какой-то живой, и может даже разумной сущности, которую мы не видим, не слышим, но таинственным образом чувствуем – допустимо? По-моему, так вполне. Эти сущности и участвуют в появлении в нашем сознании духов, богов, ангелов и демонов. Наравне, конечно, с социальным и психическим опытом. Этот мир не управляет человеком. Но если он есть, то он на нас влияет, а мы на него. Пойми, это не архаичное упрощение, что, дескать, Бог за всё в ответе, это, напротив, новое усложнение, быть может, самое серьезное в истории человечества. Если ты подумаешь над этим хорошенько, то поймешь, что ни с наукой, ни с величием человека это всё никак не конфликтует. Это конфликтует с гордыней человека, возомнившего себя пупом Вселенной и всезнайкой, но не более.

Мы и себя же еще не знаем толком, что мы такое, куда идем и откуда. То мы себя считаем венцом Творения, то подросшей обезьяной. Может быть, мы и рождены природой, как мост между этими мирами. Может быть, мы и развитие свое, и творческий труд должны осознать, как возведение этого моста. Посмотри на наши творения. Ведь в них мы прямо соединяем материю и дух. В любом соборе есть грубый камень, стекло, дерево. А есть таинственное вдохновение архитектора, пришедшее к нему во сне – неясно откуда, непонятно как.

Коренастый с восторгом слушал. Когда худощавый остановился, он проговорил:

– Знаешь, если бы я был физиком-теоретиком, я бы наверное разнес твою теорию в пух и прах. А если бы был христианским богословом, то тебе досталось бы еще сильнее! – он снова улыбнулся. – Ну ты наворотил! Но мне нравится! Это звучит как дикая фантазия еретика, которого утром сожгут на костре – но это меня и восхищает! Масштабно и смело! Одна беда – твои же «коллеги» тебя за эту теорию по голове не погладят.

– Кто-то не погладит. А кто-то ухватится. Среди верующих есть очень разные люди. Но не это важно. Важно другое – чтобы руки протянулись с обеих сторон. Как видишь, я признаю и величие человека, и науку, и, может быть, пытаюсь смотреть дальше, чем многие ваши фантасты. А вот ты согласен пойти нам навстречу? Как тебе пришлось всё то, что я попытался донести?

Коренастый пожал плечами:

– Не знаю. Честно, сказать мне пока нечего. Диспут наш в тупике. Я начал было бить тебя на известном мне поле, однако ты увел спор в такие дебри, где даже нельзя определенно сказать, что ложь, а что истина. По-твоему, Творец со свитой скрывается за ширмой другого измерения, оттуда закрутив всю эту историю с развитием. По-моему, так вообще неясно, что там скрывается. То ли Творец, то ли новое неизведанное, которое еще только предстоит познавать. Полная неопределенность. Загадка! Но, не буду лукавить, многое из того, что ты говорил, мне по душе. Если для лучшего понимания мира и человека потребуется снова вводить в оборот ангелов и демонов, или что-то вроде того – пусть так, – он усмехнулся. – В этом есть своя ирония. А у истории есть чувство юмора – это проверено.

Худощавый выслушал ответ, какое-то время молча посидел, а затем задумчиво произнес:

– Много еще неясного… Когда-то казалось, что весь мир освещен – сначала Богом, затем Разумом. А теперь как будто снова туман всё окутал. Ощущение, словно мы рыбы в мутной воде…

– Да, вокруг темнота. И сами мы – темнота. Но одно известно точно – мы есть. А значит, надо идти вперед. Всё просто. Есть у тебя ноги – иди, пусть пока на ощупь, вслепую. Есть разум – думай. Есть сердце – чувствуй. Есть воля – действуй! Будем жить и расти – поймем больше. Будем сидеть в растерянности – сгнием. Это и есть История – поход в неизвестность. Всё просто.

Сидевший напротив собеседник ничего не ответил, лишь улыбнулся и кивнул.

Оба стали собираться ко сну. Молчали. В кружках покачивался холодный недопитый чай, ритмично стучали колёса. За окном уже совсем стемнело. Небо заволокли густые облака, не оставив взору ни одной звездочки. Попутчики улеглись, пожелали друг другу хорошей ночи и вскоре уснули.

Посреди ночи тот, что лежал слева, коренастый, проснулся. Он поворочался какое-то время, и вдруг его взгляд упал на окно. Грязно-серая пелена облаков разошлась, и в черной полынье неба показались острые, как кончики игл, звёзды. Какая-то новая мысль вспыхнула у него в голове.

– А может и правда… Есть Он? – смутно подумал коренастый, глядя на небо.

С этой мыслью парень снова уснул. Когда утром его поднял проводник, худощавого соседа уже не было – тот сошел на предыдущей станции. Его постельное белье было аккуратно сложено. Лишь одна вещь нарушала порядок. Черная потертая Библия, лежавшая поверх простыней.

2016–2017

***

Интересна одна сцена, которую мне как-то довелось наблюдать в электричке.

Небольшая группа детей лет девяти-десяти под предводительством бодренького седого старичка ехала на соревнования по шахматам. Не желая терять время зря, он устроил прямо в электричке очередной шахматный урок. На коленях у него была небольшая магнитная доска, под боком участник партии, которую предстояло разбирать. Напротив – несколько слушателей.

Сам старичок замечателен. Лицо сложено крупными, выпуклыми чертами, кожа иссечена морщинами, голова почти лысая, а оставшиеся немногие волосы полностью седы. Но несмотря на солидный возраст, лицо очень живое, подвижное и немного смешное. Однако я восхитился не одной его внешностью, а более тем, как он вел затеянный на коленке урок. В нем не было ни толики скуки и отчужденности – учитель весь погрузился в разбор партии, искренне удивлялся ошибкам и обижался на непонимание учеников.

– Вот зачем ты так пошел? – старичок с недоумением уставился на мальчишку, что сидел под боком. Тот что-то буркнул в ответ.

– Ясно. Просто пошел. Ну да. Слушай, конкретнее надо играть. Вот куда дальше можно развить? Понимаешь, ты играешь из общих побуждений. Так нельзя, – и он осуждающе посмотрел на мальчугана, а затем перевел взгляд на слушателей – те, видно, заслуживали того же.

– Ну тут понятно, тут хорошо, – старичок задвигал фигурками на доске, – а вот это что опять? Зачем тут твой слон? Что он будет делать? – снова едва слышный ответ мальчика.

– Угрожать ладье? Через десять ходов? Так противник увидит, и не будет никакой ладьи, – не унимался педагог.

– Погоди, – перешел он, наконец, к позитиву, – давай вместе подумаем, куда было лучше пойти?

Мальчик на какое-то время погрузился в раздумья. Старичок терпеливо ждал, молниеносно одергивая сидящих напротив учеников, которые так и норовили высказать какую-нибудь идею.

– Цыц! Цыц! Дайте человеку подумать! – гневным, но не злым шепотом шикал он на юнцов, сгоравших от жгучего нетерпения своих собственных вариантов.

Наконец, мальчик протянул руку, взялся за кончик белого слона, приподнял его чуть над доской, покачал несколько секунд на весу, словно всё еще колеблясь и что-то просчитывая в голове – а затем опустил на иную, нежели в уже сыгранной партии, клетку.

– Так, – тихо сказал он под нос и поднял глаза на учителя. Я заметил, что во взгляде мальчишки не было робости, ощущалась осмысленность хода.

– Почему? Объясни, – тактично попросил его старичок, едва пряча за маленьким сморщенным кулачком довольную улыбку.

– Так я связываю ферзя, и он не сможет никуда сойти.

– Точно! – учитель наконец дал себе волю, – ты его пришпилил к королю, и он уже не боец. Ты просто вынуждаешь его идти на неравный размен – его пальцы обозначили следующий ход, – В итоге выиграл немалое преимущество. Молодец! – старичок в восторге нетерпеливо потер руки.

Мальчишке тоже передалось радостное настроение учителя, он скромно заулыбался и даже бросил на сверстников взгляд триумфатора – «мол, видали!».

– Ладно, не зазнавайся, Алехин, – одернул старичок окрыленного ученика, и, как мне показалось, себя самого, – в реальной партии ты бестолково пошел. Идем дальше. Конь на дэ-пять. Ага, – и он вновь погрузился в анализ, подперев подбородок сморщенным кулачком.

Электричка подъезжала к моей остановке. Я с неудовольствием прервал наблюдения и направился к выходу. Даже когда через десять минут уже вышел со станции и брел по своим делам вдоль гудевшей от автомобилей дороги – затеянный на коленке шахматный урок старичка не выходил из головы. Очень уж вживался в свое дело учитель, воспринимал его частью себя, а не с дистанции «всего лишь работы». Даже мне, наблюдателю, стало стыдно, что мальчик не так, а этак слоном пошел, и вместе с ним я был рад новому удачному ходу. Так меня это увлекло, что я на время бросил собственные размышления и стал возрождать в голове шахматные правила и приемы. Невольно вспомнил, как сам в детстве сидел напротив отца за двумя рядами фигур. Как два года ходил затем в шахматную школу неподалеку от дома. Было интересно, и я неплохо даже научился играть. Однако на память почему-то приходили эпизоды не очень спортивные. Как от зазнайства проигравший противник (выше меня на пару разрядов!) стал от обиды скандалить и в меня бросаться фигурами – а я в него. Схватка юных сверхинтеллектов продолжилась несколько в иной плоскости. Вспомнилось, как один из молодых педагогов однажды пришел на занятия с огромным фингалом под глазом, чем вызвал у учеников небывалое оживление. Как одну выигранную мной партию разбирали для примера перед всеми, но преподаватель с середины заплутал в моих путаных записях, поворчал, плюнул на всё и доиграл партию за обоих соперников уже сам.

Да. Интересные воспоминания вызвали эти юные шахматисты и их тренер, едущие на какие-то состязания. Пусть им сопутствует удача.

2018

Братья

1

Была середина мая. Сергей – мужик чуть за тридцать, молодой муж и отец – ехал в гости к младшему брату Володьке. Тот давно уже зазывал его к себе в деревню, и Сергей всё порывался поехать, но… Находились всегда какие-то дела, заботы, проблемы, и он каждый раз откладывал визит. А теперь вот сгреб всё это в сторону, взял билет на поезд и поехал. Повздорил даже с женой немного на этой почве.

«Но это ничего, – думал он, глядя на переменчивый пейзаж за окном, – она у меня отходчивая».

Сергей и сам не знал, с чего это вдруг он так остро захотел побывать у брата. Он любил его сильно, немного отеческой даже любовью, но не так уж по нему и скучал. Однако когда Володька в очередной раз повторил свое традиционное уже приглашение, у Сергея будто что-то екнуло в душе. Как обычно, он пространно обещал подумать, но ночью и весь следующий день мысли о поездке не оставляли его. Наконец он взял на работе несколько отгулов, которые ему задолжало начальство, и начал «обрабатывать» супругу. Не без боя отстояв свое право на свободу передвижений, он обрадовал удивленного Володьку и стал собираться в дорогу. Странно, но, прощаясь с работой и домашними, он будто даже испытал облегчение. Словно тяготила его эта жизнь. Он не задумывался особо о таких вещах, но понимал, что жизнь его, конечно, скучновата. Весь день на работе, приковылял домой, поел, посмотрел с женой что-нибудь по телеку и спать. И так по кругу. А тут эта поездка. Вроде как даже приключение…

Да, странно легко было уезжать. Только с пятилетней дочкой Олечкой расставаться было тягостно. Он даже думал взять ее с собой, но… слишком уж обиделась на поездку жена.

«А ей бы там понравилось, – думал Сергей, – там речка, лес, красота…»

У Сергея была одна догадка, почему ему вдруг так до колик захотелось поехать к брату. Не в Володьке только было дело, и даже не в скучном жизненном колесе, которое сам он устало крутил, а в деревне. Может, это по ней он так истосковался душой? Он ведь не был там сколько… Десять лет?

«Подумать только, десять лет… Жениться успел, ребенок уже подрастает…» – думал Сергей.

В детстве они с братом постоянно гостили в деревне у стариков, дедушки с бабушкой. Помогали по хозяйству: пасли скот, копали и поливали огород, кормили кур и дворового пса. Дом стоял на окраине деревни, и совсем рядом с ним протекала небольшая речушка. По ночам прямо из дома можно было услышать ее манящий шелест. Вместе с деревенскими ребятами они купались в речке, спускались по ней на плотах, рыбачили. За речкой сразу начинался лес. Сперва их встречала просвеченная солнцем приветливая чаща, но чем дальше, тем становился лес темнее, мрачнее и гуще, начинал пугать. Они не ходили в него.

Но в целом летняя сельская жизнь была яркой и бурной. Каждое лето они с нетерпением ждали, когда родители отвезут их в этот удивительный деревенский мир.

2

Сергей смотрел в окно на проносившиеся мимо кудрявые леса. Он вспоминал своего младшего брата. Ему не исполнилось еще и тридцати – это был симпатичный на вид, но в повадках немного неуклюжий молодой человек. В детстве и юности они были очень дружны, но затем наступила иная пора, жизнь у каждого закрутилась своя, и они немного потеряли друг друга из виду. Конечно же, регулярно созванивались, болтали о разном, но вот вживую виделись редко.

Володька был чудак. Его даже родственники так называли. «Что там наш чудак опять удумал?», «Где там теперь наш чудной?»

Для подобного прозвища были свои основания. Володька отучился в техническом вузе, в армию его не взяли, и он пошел работать на завод, в какой-то административный отдел. Он тогда встречался с девушкой, и дело уже шло к свадьбе, как вдруг… Отношения у них испортились, никто даже не знал толком, из-за чего, и они разошлись. Но это было только началом. Несмотря на увещевания родственников, парень вскоре уволился с неплохой должности и стал перебиваться различными ненадежными заработками.

Около полугода он так мыкался, а потом выкинул еще более странный фортель. Квартиру в городе оставил для сдачи жильцам, а сам уехал в деревню, в дом, пустующий после смерти стариков. Володька находил себе в селе случайные подработки, получал деньги с аренды квартиры – на то и жил. Как он всех уверял, совершенно замечательно жил.

Сергей догадывался, в чем могла быть причина такого резкого разворота, хоть в это до конца и не верилось. Володька хотел писать картины. Он увлекся этим еще в вузе, и у него уже неплохо начало получаться, но окончание студенческой вольницы внесло свои коррективы. Да и невеста его совсем не понимала увлечения живописью.

«Может, из-за этого он всё бросил?» – думал про себя Сергей. Но спросить брата в лоб всё как-то не решался.

Как только Володька совершил свой необыкновенный исход, так сразу начал настойчиво звать его в гости в деревню. Будто знал, на что давить, и заманивал детскими воспоминаниями. Но Сергей всё тянул, отнекивался… Володька, казалось, уже совсем разуверился в визите и повторял свои приглашения просто ради приличия. И когда Сергей вдруг всерьез собрался ехать, то брат словно даже чуть растерялся. Может, он уже и не готовился к гостям, не ждал, а теперь вот допросился, принимайте!

3

Братья должны были встретиться на той самой станции, на которой они сходили в детстве вместе с родителями, когда приезжали летом в деревню. Сергей вышел из вагона, осмотрелся и сразу узнал вдали неуклюжую угловатую фигуру Володьки. Что-то даже подкатило внутри, будто слёзы…

«Что-то я совсем расклеился», – подумал он и направился к брату.

Тот также заметил его и быстро зашагал по платформе. Они встретились, крепко обнялись, постояли немного, глядя друг на друга, и, усмехаясь, закурили. У каждого до встречи была небольшая робость, даже что-то вроде боязни, но теперь всё это улетучилось, и они говорили так, будто вовсе и не расставались.

Дорога от станции до деревни занимала около часа пешком. Автобус тут уже не ходил, и если не было своей машины, то нужно было топать ногами. Но братьям это было только в удовольствие. Они шли, болтая обо всём подряд. Володька спрашивал, конечно, про семью: как там их родители, как жена, дочка. Сергей интересовался жизнью в деревне: что в ней осталось из старого, и что появилось нового. Дорога спускалась в низины, потом поднималась немного, и тогда глазам открывались смутно знакомые Сергею пейзажи. Повсюду были свежие зеленые холмы, рассеченные кудрявыми тенистыми балками, а вдали виднелись домишки – деревня. За ней будто мазками художника набросан был густой темнеющий лес. Его верхняя грань четко выделялась на фоне светлого голубого неба.

– Рисуешь? – Сергей кивнул на вид, открывшийся им с пригорка.

– Ну так, бывает, – скромно ответил Володька, словно не желая развивать тему.

Вскоре они подошли к деревне. Издалека она была совсем как прежняя, но теперь, вблизи, Сергей увидел, что жизнь уходила из нее. Дома в большинстве стояли неухоженные и покосившиеся. Многие огороды совсем запустели и заросли травой, видно было, что у хозяев нет сил заниматься ими. От тех опрятных дворов, что когда-то полнились мычащей скотиной и манили плодовыми деревьями, не осталось и следа. Дорога была совсем разбита, клуб посреди деревни закрыт и заколочен кривыми иссохшими досками. Пока они шли через весь поселок, им встретились только двое пожилых уже мужиков. Удручающее было зрелище. Воспряв было духом от встречи с братом, от вида подзабытой уже, но в душе такой близкой природы, Сергей теперь погрузился в раздумья.

«Крутимся там как белки в колесе, а тут вот как всё… Мда. Нехорошо…» – душила его досада…

Володька увидел перемену в брате, но что сказать, не нашелся. Так в тягостном молчании они дошли до дома. Тот был в относительном порядке – их дедушка слыл хорошим хозяином и дом выстроил крепкий. Однако и Володька не терял времени даром. Что-то где-то подмазал, подкрасил, заменил стёкла в окнах. Дом хоть и был очень старым, но выглядел бодро.

Володька ушел в магазин за продуктами, а Сергей стал осваиваться. Он быстро положил свои вещи и теперь бродил по комнатам, чутко прислушиваясь к скрипу половиц. Вспоминал… Вот тут они спали на соседних кроватях. В это окно братья как-то вылазили ночью, чтобы присоединиться к дерзкой затее деревенских ребят. А тут раньше стоял большой лакированный стол, который накрывали на праздники, когда к старикам съезжалась вся родня…

Взволновалась душа у Сергея. Мысли и воспоминания толкались в его голове, перебивали, теснили друг друга. А он всё бродил по старому, ворчавшему под его шагами дому. Вдруг набрел на странную комнату. В ней царил неимоверный бардак: холсты, испачканные в красках тряпки, кисти, стаканы с мутной водой – всё было брошено, где попало, куда пришлась рука хозяина. Сергей догадался, что это, очевидно, мастерская Володьки. У дальней стены комнаты стояли рядками готовые и неоконченные картины. Сергей понимал, что нехорошо вторгаться так бесцеремонно, но всё же любопытство взяло верх. Он начал просматривать работы. В большинстве это были пейзажи, хотя встречались и попытки портретов, сцен с живыми людьми. Картины Сергею, несведущему в искусствах, нравились, хоть и видно было, что брату недоставало мастерства. Кое-где выходило коряво, где-то наоборот, как-то вычурно аккуратно, так, как в жизни никогда не бывает. Впрочем, ляпы Володька компенсировал чувством и чудными идеями. Одна картина изображала мелкую деревенскую речушку, в которой стоял, согнув шею и припав к воде, грозный вороной конь. На другом наброске можно было различить открытое окно, в котором виднелся лес. Особенность задумке придавала птица – она вспархивала с подоконника, и Володька попытался ухватить ее кистью прямо в движении, хоть и получилось это у него неважно.

Вдруг какая-то, по всей видимости уже законченная, картина привлекла внимание Сергея. Она была зажата меж других, и выглядывал только один ее край, изображавший темное ночное небо. Сергей потянулся к ней, но тут услышал шаги в прихожей. Вспомнил, что в мастерской он без спроса, постыдился и поспешно ретировался из комнаты. В расположенной по центру дома гостиной его встретил Володька с пакетами, полными продуктов.

– Я думал, ты уже ушел куда-то. Пойдем, надо, что ли, ужин небольшой сварганить. Не каждый день так встречаемся, – Володька прошел на кухню, и Сергей последовал за ним.

На столе появились небогатые яства и бутылка деревенской самогонки. Приступили к стряпне. Пока варили, жарили, резали, снова разговорились. Говорили то о жизни в городе и деревне, то о работе. Вспоминали детство. Наконец всё было готово. Братья уселись за столом у окна, где когда-то давно угощала их блинами добрая бабушка. Выпили за встречу, закусили, принялись за трапезу. Оба проголодались, и еда стремительно исчезала с тарелок.

4

Хорошо подкрепившись, они вышли на крыльцо покурить. Вечерело. Солнце садилось за лесную чащу, освещая всё вокруг бронзовым светом. С речки им в спины дул легкий прохладный ветер, но небо было чистое, и на нем уже начали проклевываться первые звездочки. Очень хорошо было… Сергей будто даже забыл дневную досаду за умирающий поселок, за городскую свою слепоту. Свежая, распустившаяся со всей внутренней жизненной силой весенняя природа захватила его. Захотелось вдруг пойти туда, за речку, в лес, в пугающую неизвестность…

– Слушай, давай сюда переместимся, на крыльцо, а? – предложил Сергей, – хорошо тут…

– Давай, – согласился Володька, тоже думавший о чем-то своем.

Вместе братья перенесли на крыльцо остатки еды, бутылку, три стула. Выпили еще. Алкоголь уже немного разгорячил их, и говорили они теперь громче. Сергей всё хотел допытаться, почему Володька переехал в деревню.

– Нет, ты скажи, неужели не жалеешь? Тебя же в начальники прочили, ответственный, мол, с дипломом. С девушкой той, как ее… Почти поженились уже. Семья это хорошо, брат. Неужели не жалко так всё? Ррраз! И с концами!

– Да что я, прям как будто на необитаемый остров сбежал! То же вы все, надоели, «чудак» да «чудило». А то, что старики наши тут жили – ничего? Никто почему-то не возмущался! – кипятился разгоряченный хмелем Володька.

– Дак старики всю жизнь тут пробыли, что ты с собой сравниваешь. Ты городской, молодой. Это, правда, странно, как монах какой получаешься, – Сергей немного подтрунивал над братом.

– Ой, да какая разница! Кому-то же надо тут жить! Что, не видишь, что здесь умирает всё? Одни пенсионеры только и остались, а скоро уже и их не будет!

– Вижу… – Сергей снова помрачнел немного, когда вспомнил покинутые мертвые дома, встретившие его сегодня.

– Ну так. А я и говорю.

– А рисование? – снова пристал Сергей.

– Ну и живопись, конечно… – в сумерках плохо было видно, но Володька немного зарделся, словно стеснялся этой темы, – но это не главное. Не мог я там работать, ты понимаешь? Ну гадко, душно! Сидим все, как стручки в рубашечках, в компьютеры уткнулись, и только знаем, что доходы, да расходы, да отчеты. Я думал, пойду на завод, строить там что-то буду, не знаю, проекты разрабатывать. А меня засунули в бюрократию нудную! И не перевестись, ничего, видите ли «профиль»! Да я совсем на другое учился! – Володька увлекся, размахивал у брата перед носом соленым огурцом.

– Да я понял, ты потише… Я картины твои сегодня смотрел, – сказал вдруг Сергей и сам удивился внезапно выскочившим словам.

– Да? – Володька опустил разболтавшиеся руки, весь как-то подобрался. У него голос даже изменился, будто он на экзамене перед профессором отвечал, – и как?

– Мне понравилось. Сильно. Я в этом не соображаю ничего, но идеи у тебя классные. Особенно птица та, что с окна взлетает… Молодец! – Сергей говорил искренне, не собирался льстить, он и правда гордился своим немного сумасбродным братом, который назло всем уехал вот так в деревню и рисует картины. Что греха таить, он даже немного завидовал ему. Легкости жизни, самой возможности вот так крутануть руль, и будь, что будет. А у него… Всё совсем иначе…

Увлекшись мыслями, он пропустил, что Володька начал ему объяснять что-то про картины.

– …реальный случай, я говорю. Утром открыл окно, а она как вспорхнула перед лицом! Я как будто замершую ее увидел, представляешь? С тех пор из головы не выходит. Мне учиться еще многому надо, как контур вести, тени наносить и прочее. С техникой у меня проблемы, – Володька увлеченно рассказывал про свою живопись. Потом замолчал, посмотрел на брата, спросил:

– А у тебя есть что-нибудь такое?

– Какое? – не понял сперва Сергей.

– Ну, как у меня картины. Увлекаешься чем-нибудь? Ты, помню, в вузе всё схемы, механизмы новые разрабатывал. Как там оно? Живет? – Володька задал этот вопрос негромко, осторожно, словно ступал по тонкому льду.

– Да никак. Не нужны никому эти новые схемы. Всё и так работает, без них. Главное, деньги капают, а все эти модернизации… – Сергей вздохнул тяжело, добавил:

– Жалеешь меня, значит? Да, скучно я живу, не то, что ты… – ему вдруг захотелось всё сказать, излить душу. Кому еще это делать, как не родному брату, с которым вместе с самого детства?

– Я и приехал-то сюда, Володь, потому что устал от скуки этой. Всё одно и то же, одно и то же. И вроде всё на месте, жилье, семья в порядке, дочка подрастает, умненькая. А одна суета, беготня, день за днем по кругу! Достало. А у тебя тут вроде как приключение, да? – он горько усмехнулся, помолчал немного. – Черствеет как-то душа. Даже к Ленке черствеет. Страшно, как подумаю. Дочка одна моя радость. Как солнышко, всегда светит… – грустно улыбнувшись, он замолчал. Сидел, тяжело опустив голову, курил.

Брат не отвечал. Он не знал, что сказать. Чувства эти были ему смутно знакомы, но он убежал, как только почуял их тогда, на прошлой работе… А брат его живет так уже годы… Годы! А он убежал. И сидит тут, в деревне, и правда, словно отшельник. В такие минуты Володька начинал сомневаться, правильно ли поступил он со всем: с работой, невестой, деревней, картинами своими. Может, нужно было сжать зубы и жить, как его брат? Была бы уже жена, ребенок, на работе бы, наверное, продвинулся. «Да, может, так и надо было. Вот только тошно было до жути. Не мог я это терпеть. Или не хотел…» – думал он.

Некоторое время они просто сидели. Вокруг сгущались сумерки. Сергей молча наполнил их рюмки, они выпили, тоже молча. Сергей наконец решился прервать тягостное молчание:

– Ладно, ты извини, что я тут расклеился. Нормально всё, – он снова болезненно как-то, через силу, улыбнулся.

– Да ты чего, я понимаю, – Володька хотел сказать что-то ободрительное, но не знал, что именно. Вдруг он весь вздрогнул разом, будто ток его ударил, и шлепнул себя ладонью по лбу.

– Вот дурак, забыл! Самогонка всё! Я сейчас! – он, чуть не упав, соскочил со своего стула и рванул в дом. Оттуда послышался шум перебираемых вещей. Сергей удивленно наблюдал эту сцену. Через минуту Володька выбежал из дома, держа в руках картину в раме, ту самую, что Сергей не успел сегодня рассмотреть, с черным краем. Володька включил тусклый свет на крыльце, показал картину лицом.

– Подарок! Это я нарисовал, когда тебя ждал. Я же не думал, что ты и правда приедешь, думал, опять отложим. А идея давно уже появилась. Ну, я и… – замялся Володька.

Сергей молчал и, не отрываясь, смотрел на картину. На ней были изображены двое мальчишек, сидящих на крыше деревенского дома. Они смотрели вверх, на черное как смоль небо, усеянное сотнями мерцающих звезд. Один из них, тот, что постарше, указывал рукой, должно быть, на какое-нибудь созвездие…

– Это же мы… – произнес Сергей осипшим вдруг голосом. Внутри у него всё как-то приподнялось, натянулось. Он давно уже не чувствовал такого, чтобы сердце так трепетало, а душа волновалась.

– Да. Это ты, рукой показываешь. Помню, ты тогда все созвездия выучил, и каждый раз, когда мы на крышу тайком забирались, находил какое-нибудь и мне про него рассказывал.

– Да, помню, – у Сергея защипало в уголках глаз, и он быстро-быстро заморгал, чтобы брат не увидел, как выступят слёзы. Он понял вдруг, его словно по голове ударили, что он уже много лет просто не любовался звездами. А когда-то он так любил небо! Увлекался космосом, физикой, оттого и пошел в технический, на инженера… Где теперь всё это? Неужели пропало, ушло из него? Не может быть, ведь он так горел этим в юности! А, может, так и есть – всё ушло?

«Что же со мной случилось. Как же я так живу…» – как-то отстраненно, будто не о себе, а о ком-то другом, думал Сергей. Голова его словно опухла, отяжелела, какой-то далекий звон слышался в ушах. Но Володька будто не замечал странного состояния брата. Или всё видел, но не показывал этого…

– Слушай, а давай сейчас влезем?

– Куда? – не понял сперва Сергей, голову которого наполняли мысли, одна темнее и тяжелее другой.

– На крышу! – Володька рассмеялся, потащил Сергея за руку, – пойдем, я уже разведал, не провалимся.

Он достал откуда-то фонарь, провел брата в дальний угол дома. Там была лестница на чердак, про которую Сергей уже и забыл. Они влезли, отворили люк в потолке, оказались в пространстве под покатой крышей. Володька включил фонарь, нащупывал его лучом выход на крышу. У Сергея в голове разом вспыхнули воспоминания, связанные с этим местом: как они прятались тут от бабушки, скрывали щенка и воровали отсюда банки с вареньем…

Наконец они нашли двустворчатые большие ставни, закрытые на простой ржавый крючок. Младший брат отворил их, вылез первым, подтянул за собой старшего. Они оказались на крыше.

Стояла уже ночь. На крыше было прохладно. Свежий ветер с реки обнимал дом и уносился дальше, в сторону полей. Слышно было, как шелестит в реке вода, как дом под ними издает странные и непонятные звуки, поскрипывает, будто ворчит.

– Совсем как в детстве… – произнес пораженный Сергей.

– Да-а-а-а, – протяжно отозвался брат. Он уже растянулся на крыше и смотрел в небо. Сергей последовал его примеру.

Небо ошеломляло. Он не помнил уже, когда видел такое. В городе всё время ночью освещение, и звезд почти не видно, так, тусклые белые плевочки, а не звёзды. Тут же это была густая мерцающая россыпь серебра на черном бархатном фоне. Видно было и Млечный Путь, и созвездия, и далекие, едва уловимые звёзды.

«Господи, как красиво!» – повторял про себя Сергей. Он забыл обо всём на свете, о проблемах своих, о работе, городе, семье, даже о брате, лежавшем тут же рядом. Он весь словно улетел в это звездное небо. Давно забытое, но живое внутри чувство вновь прорвалось и захватило его целиком, без остатка. Он просто лежал и смотрел, и лишь одна мысль тихо маячила где-то в сознании.

«Когда в последний раз я просто любовался небом?» – этот вопрос не находил ответа. Он не помнил.

Володька тоже восхищался, но по-своему, не так жадно и страстно, как его брат. В конце концов, он жил тут и часто лазал на крышу, посидеть вечером, посмотреть на закат и подумать. Наконец ему надоело просто лежать, он повернулся к своему брату. Тот безотрывно смотрел на звёзды, глаза его блестели от слез, и всё лицо будто посвежело, очистилось, умытое талой водой. Володька удивился такой перемене, хотел сказать что-то:

– Серег, слушай…

Но брат перебил его:

– Погоди. Дай помечтать, а?

Володька замолчал и всё глядел на удивительно преобразившегося брата. Вокруг расцветала теплая майская ночь. Впереди у них были еще три замечательных дня.

2018

***

Вечером отпросился у жены пробежаться – до Ленина и обратно. Бегу. В одном ухе трепещущие скрипки Вивальди, в другом – звуки улицы. Бегу не как обычно, по-новому – ставлю стопу на переднюю часть, чтоб нога пружинила мышцами голени, а колено не принимало на себя жесткий удар моего веса. Так сложнее, но вернее.

Миновал мост, перекресток, пешеходный переход, оказался на набережной. Обогнав влюбленную парочку, ускорился, отсчитывая расстояние по фонарям. Ноги стараюсь выбрасывать выше, пружинить ими мощнее – чтобы находиться в воздухе как можно дольше. В голове верная мысль – хороший бегун большую часть времени проводит в воздухе, он на две трети летун.

Вскоре я уже у огромной бетонной фигуры. Закат еще догорает за Волгой, со стороны городских огней, мерцающих, словно россыпь драгоценный камней. Выключил музыку, убрал наушник, отдаваясь во власть голоса Волги. Слышу нежное щебетание ее плеска. Странно, оно ближе, чем обычно. Сбежал по ступеням вниз, слева в темноте укрылась и шушукает стайка подростков, слитая словно в один организм. Поворот, другой – и неожиданно быстро я у воды. Оказалось – Волга в разливе. Она поглотила всю нижнюю площадку, подступила к самой лестнице и захватила большую часть первого ее пролета. Нижняя боковая плита больше чем наполовину в реке.

Мгновение раздумий – и залез на боковую плиту, далее спрыгнул на ту самую, что погружена в толщу воды. Стою и смотрю. Волга совсем рядом, плещется, шепчет. Небо все еще горит алым свечением над россыпью городских далеких огней. Деревья стоят в воде, я вижу закат сквозь их кроны, прорастающие из реки. В такие моменты хочется быть истовым пантеистом и обожествить мир вокруг. Закрыл глаза. Удивительно просто гаснут все мысли, оставляя пространство лишь слуху. Шуршание далеких шин, плеск воды совсем рядом, покрики птиц, кружащих над гладью реки, разговор прохожих на верхней террасе. За несколько минут успел отвыкнуть от зрения – мне хорошо в темноте. Открываю глаза – пейзаж ударил в грудь, как нечто невиданное. Странное ощущение.

Хочется напряжение и молитвы. Принял на узкой плите упор лежа, до груди отжимаюсь тридцать три раза. Рядом вода, чуть ниже меня. Минуту стою в упоре. Затем молюсь. Богу, как я его ощущаю и понимаю. Окончено. Есть еще одно важное дело. Опустившись на живот, погрузил руки в речное холодное тело. Приятно чувствовать эту еще почти ледяную свежесть и «мокрость», как сказал бы мой сын. Умыл лицо волжской водой – это уже традиция таких пробежек до Ленина. Теперь можно подняться. Неподалеку в темноте разговор и смешки – моя физкультура кого-то позабавила. Мне всё равно – внутри нет смущения. Поднялся вверх по ступеням, взгляд уткнулся в бетонного исполина с раскосым умным лицом. «Здравствуй, Владимир Ильич!», – говорю вслух. Интересно, что только сейчас я вспомнил о нем, хотя всё это время Ленин нависал надо мной, словно небо. Внутри легкое чувство стыда.

«Скоро поговорим с толком, Владимир Ильич», – добавляю я уже в мыслях. Перед глазами встали книги, что немым укором стоят на моей полке, еще непрочитанные. Ждут.

Сделал еще несколько упражнений на турнике на верхней террасе и пустился в обратный путь. Уже без музыки – она ощущается лишней. Музыкально внутри – не хочется нарушать это. Снова трудный бег, напряжение мышц, ускорения. Это верно, что бег не легко-прогулочный, как обычно. Нечего расслабляться.

Вот я и дома. Дети еще не спят, выглядывают из сумрачной спальни, приветствуя папку. Я разулся, но искупаться не успел – мне на руки достался расшалившийся младший, которого надо бы укачать. Что ж, у меня как раз лирическое настроение. Я пою ему все песни, которые знаю – про то, что нельзя ложиться с краю, про Катюшу и Смуглянку, сонно растягивая их мотив. В моем репертуаре еще «На поле танки грохотали», «Эх дороги» и «Темная ночь». Песни проходят пару раз по кругу – малыш с удовольствием слушает, но не спит. Садимся на диван, я кладу его на подушки, ибо спина уже немеет от веса солидного двухлетнего паренька. В ход пошли сказки: Репка, Колобок, Теремок, про семерых козлят. Сын всё вновь внимательно выслушал и пожелал остаться спать прямо так – на диване и мне. Повернулся пару раз, вкручиваясь курчавой макушкой в подушку, оттопырил попу, прикрыл глазки. Я выждал и аккуратно, как сапер с особо опасной взрывчаткой, поднял его на руки, перенес в спальню. Положил головой на подушку, прилег рядом. Он чуть проснулся, приказал погладить его – наш властный ангелок с повадками веселого чертенка. Что ж, наглаживаю спинку под еще одну песню и сказку. Сын засыпает и я вместе с ним. День окончен. Жизнь продолжается.

2024

Случай на дороге

1

Около года назад нескольких парней от нашего цеха направили учиться на нештатных газоспасателей. Это те люди на химическом заводе, что при аварии должны оказывать помощь прибывающим профессионалам. Провести в нужное место через нагромождения аппаратов и труб, перекрыть неисправную линию, принимать пострадавших в штабе – всё это задачи «нештатников».

Учеба проходила на базе заводской пожарной части, что была недалеко от проходных. На неделю нас освободили от работы, и вместо цеха мы ездили туда.

Программа в сущности представляла из себя сильно сокращенную версию полноценных курсов газоспасателей. То, что профессионалы прорабатывают месяцами, мы пробегали за пару дней. Всего вышла неделя. Медицина и полевые навыки. Примерно пополам.

Учили нас преподаватели «Центра подготовки спасателей»: мужчина и женщина примерно одного возраста, лет под пятьдесят. Мужчина спортивного вида, сам бывший спасатель, обучал работе с дыхательным аппаратом, поведению в загазованной зоне и другим важным навыкам.

А женщина, в прошлом врач «Центра медицины катастроф», вела теорию и практику оказания первой помощи. Ее звали Елена Ивановна. Несмотря на свои уже немолодые годы она сохранила свежесть лица и подтянутый, бодрый вид. Лишь в глазах ее чувствовалась… нет, не подступающая старость, а словно усталость. Этот нелегкий спокойный взгляд будто принадлежал какой-то совсем другой женщине, а не той моложавой и подтянутой, что была перед нами. Сильно разнились эти глаза и вся остальная её внешность.

История, которую я хочу рассказать, началась как раз на одном из её занятий.

Это была лекция на тему «Сердечно-легочная реанимация».

Класс был полон разновозрастных мужиков со всего нашего немалого завода. Рабочие молча усердно писали, рисовали таблицы и схемы. Было тихо, лишь раздавался мерный голос Елены Ивановны, негромко стукал о доску мел в её руках, да шуршали тетрадные листы.

Я, скорее по привычке, нежели по умыслу, сел на задний ряд. Старался всё слушать и писать. Но накануне спал мало, и, чем больше проходило времени, тем сильнее мной овладевала дремота. Я честно и самоотверженно с ней боролся, но сон брал верх. Поднимался во мне, как властная, медленно прибывающая вода. Наконец я почувствовал, что сознание моё тонет.

Вот я сижу, смотрю на доску и усердно пишу. А вот всё вокруг заволокло тьмой, и из неё уже начинают проступать смутные образы сновидения. Но вот я снова вернулся в реальность. Словно вынырнул из глубины на поверхность. Пару секунд непонимающе гляжу вокруг, трясу головой.  Оклемался. Но проходит немного времени – и снова сонная вода прибывает и топит в себе сознание.

Наконец, я уснул окончательно. Отяжелевшая голова моя упала на стол, а сам я улетел куда-то в неведомое.

Не знаю, сколько проспал. Думается, что немало. Разбудил меня стук. Что-то билось в деревянную парту прямо над моим ухом. «Дятел?» – подумал я во сне, и в темноте возникла знакомая с детства остроклювая птица.

В темноте раздался голос:

– Типичный случай. Человек без сознания. Что делаем? Верно – проверяем дыхание и пульс. Может, он просто спит себе, а вы ему начнете сердце насиловать!

Снова стук. Слишком громкий, он буквально выдалбливал меня прочь из сна. Я разлепил глаза.

Елена Ивановна стояла прямо передо мной и своим маленьким сухим кулачком стучала по парте.

Я не сразу понял, что произошло. Несколько мгновений тупо озирался вокруг. Увидел фигуру преподавателя, десятки устремленных на меня глаз. Весь класс замер в ожидании бури. Но ее не случилось.

Убедившись, что я проснулся, Елена хитро улыбнулась, будто готовила какую-то шутку. Глаза при этом остались прежние – уставшие и бесстрастные. Странная улыбка.

Стукнув еще пару раз по парте, она произнесла, громко, на весь класс:

– Итак, мы его откачали, – в классе раздались смешки, – но в награду за свою жизнь вы на нас немного поработаете. Тоже кое-кого спасете. Пойдемте.

И она неторопливо, но уверенно направилась к доске.

Сгорая от стыда и пытаясь пригладить взъерошенные после сна волосы, я понуро поплелся за ней. Буквально кожей я ощущал со всех сторон прикованные ко мне взгляды. «Что-то сейчас будет…» – думал я обреченно.

На первой парте лежал манекен – усеченный по пояс мужской торс без рук. Это был тренажер для оказания первой помощи. Раньше он лежал в углу на стульях, а теперь оказался в центре внимания.

Елена подошла к доске, указала мне рукой встать у головы манекена. Я повиновался. Она снова обратилась к классу:

– Нужен еще один доброволец. Никто больше в обморок не упал? Кто хочет? Ну, смелее, смелее!

Несколько рук поднялись в ответ на призыв. Елена выбрала одного, и рядом со мной встал высокий незнакомый мне мужик.

– Итак, запоминайте. Вы – она указала на меня, – второй номер. Как вас зовут? Алексей, отлично. Ваша ответственность – дыхание и пульс. А Вы, – она посмотрела на моего напарника, – будете «первым». Ваше имя? Борис, хорошо. Вы качаете сердце и даете команды, Вы – главный в паре, руководите реанимацией. Второй номер подчиняется.

Елена подошла к манекену, громко обратилась к классу.

– Внимание всем! Сперва я показываю, затем ребята делают. Вы внимательно смотрите. Завтра будет практика, и в их шкуре побывает каждый.

После этих слов она положила два пальца одной руки под подбородок манекену, два пальца другой подняла вверх.

– Пульс прощупываем в двух местах. На сонной артерии и у запястья. Это делает первый номер, – она  посмотрела на моего «коллегу», – дыхания нет, пульса нет. Даем команду приступить к реанимации. Но перед этим обязательно прочищаем полость рта – могут быть рвотные массы. «Первый» кладет пострадавшего на бок. «Второй» чистит рот. От одного угла к другому. Глубоко, не боимся зубов. Лучше обмотать салфеткой, но если под рукой нет, можно и просто двумя пальцами.

Елена уверенно повернула манекен на бок, жестом обозначила прочистку рта. Вернула манекен в прежнее положение.

– Далее. Наполняем легкие пострадавшего своим воздухом. Два вдоха. Следим за поднятием грудной клетки. Всё это делает «второй», – она взглянула на меня, затем на Бориса, – «первый» в это время находит мечевидный отросток грудной клетки, – она ловко провела указательным пальцем по силиконовой коже куклы, нашла нужный бугорок, уперлась тыльной стороной ладони чуть выше, сверху наложила вторую руку.

– Давим точно в это место – выше отростка. На прямых руках, работаем корпусом, два нажатия в секунду, сорок раз. «Второй» всё время следит за пульсом. От толчков должна появиться пульсация. Затем снова два вдоха, и снова массаж сердца. Постоянно проверяем пульс!

– И долго так? – спросил кто-то из класса.

Елена тут же несколько резко ответила:

– Пока не заведете, – по аудитории пробежал удивленный шумок.

Елена продолжала:

– Если мотор заработал, вентиляцию легких не прекращаем. Если задышал – кладем на бок и укрываем в тепло. Помним про пульс!

Она закончила, обвела аудиторию своим усталым взглядом.

– Вопросы? – вопросов не было, – тогда ребята потренируются. Сегодня на парте, завтра на полу, как в жизни. Давайте, я буду подсказывать.

И она указала нам на манекен. Мы подошли – я к голове, мой «командир» к груди.

«Командир» сымитировал замер пульса, произнес необходимое «дыхания нет, пульса нет, приступить к реанимации». Точно как и Елена до него, он повернул куклу на бок. Я пошерудил рукой, будто прочищал рот. «Командир» снова положил манекен на спину.

Теперь дело было за мной. Еще не отойдя от позора с публичным пробуждением, я волновался. Мне всё казалось, что сейчас надо мной начнут смеяться. Что все просто ждут чего-то, какой-то команды.

«Еще роль такая, рот в рот бутафорского мужика целовать. Ему, вон, проще, знай, жми на грудь» – думал я, немного раздраженно глядя на напарника.

«Приступаю к вентиляции легких», – произнес я и наклонился к манекену. Меж силиконовых губ было специальное отверстие – даже грудь у куклы поднималась от вдоха. Только я собрался вдыхать, в классе раздался смешок. Что-то внутри у меня натянулось. Я сдержал раздражение и сделал первый вдох.

– Давай, Леха, с язычком, – негромко, но отчетливо произнес кто-то, и по помещению прокатился гогот.

То, что натянулось во мне, лопнуло. Я вспыхнул. Резко поднялся и зло уставился в класс. Мне было и обидно, и словно стыдно за что-то.

Елена спокойно смотрела на рабочих. На лице ее не отразилось никаких эмоций. Только в уставших глазах появился недобрый блеск.

Возникла пауза. Я снова наклонился к манекену, глазами стараясь держать класс в поле зрения. Но это было невозможно. Только я оторвал взгляд, как тот же негромкий голос произнес:

– Ну же, нежнее.

Снова смех, уже громче. Я рывком выпрямился, лицо у меня горело:

– Кто сказал? Кто? – бросил я в класс с надрывом. Никто не ответил мне, но смех поутих.

Я быстро, торопливо обратился к преподавателю:

– Я не буду. Что я, клоун, что ли?

Она посмотрела на меня спокойно, будто спрашивала: «Ты уверен? Подумай хорошенько».

Я выдержал ее взгляд и вместо ответа лишь больше насупился. Она всё поняла без слов. Теперь уставший холод ее глаз был устремлен на кого-то в классе. Несколько секунд она будто сканировала его, а потом неторопливо, спокойно подошла к молодому чернявому парню, сидевшему во втором ряду. Парень попытался изобразить глупую улыбку, но, как он ни старался, на лице всё равно проступил испуг.

– Встаньте, – негромко, но властно сказала она. Парень поднялся.

– Теперь Вы вместо него. Давайте, быстро, – и она указала глазами на манекен.

Шутник продолжал размазывать по лицу будто бы невинную улыбку.

– Я пошутил просто. Ну правда смешно же…

– Идите. Ну?

– Нет, я не буду.

Она некоторое время молча смотрела на него. Я вспомнил своих вспыльчивых школьных учительниц. Те всегда начинали кричать, могли даже садануть кулаком по парте для устрашения. Но ее в такой роли я не мог представить. Она вся была противоположность открытой импульсивности. Ее голос ничуть не повысился, но в речи появился холодный металл. И без того тяжелый взгляд ее налился свинцом. Это сочетание пугало больше, чем любой крик.

– Выйдите вон из класса. Завтра не приходите. Я доложу вашему начальству. До свидания, – с этими словами она подошла к двери и широко отворила ее.

Шутник, всё сохраняя образ невинного шалопая, глупо улыбался, как бы говоря: «Ну ладно Вам. Ну пошутил, что в этом такого?».

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Наконец, его глупая улыбка увяла. Не знаю, что он прочел в ее взгляде, но парень опустил глаза. Елена продолжала стоять у открытой двери. Шутник бросил тетрадь и ручку в небольшой пакет, покачал головой, попытавшись этим выразить что-то вроде: «Нет, ну видели дуру?». Получилось вымученно и жалко. Он вышел из помещения. Елена закрыла за ним дверь. Вернулась на свое место.

Некоторое время в воздухе висела тишина.

– Продолжайте, – наконец сказала она.

Я сперва и не понял, что это адресовано нам. Меня бросило в краску. «Снова на посмешище? С язычком, Леша? Нет уж, спасибо!» – с жаром подумал я про себя, а вслух лишь негромко сказал:

– Простите, но я не буду. Пусть кто-нибудь другой.

Она удивленно посмотрела на меня – видно, не ждала этого.

– Алексей, продолжайте реанимацию.

Но я заупрямился. Внутри у меня всё горело. Позор с пробуждением, потом эти поцелуи. Нет уж, хватит!

– Нет.

Она не стала повторять. Молчала. Лишь взгляд ее снова налился чем-то тяжелым и жестким.

С минуту висела тяжкая тишина. Наконец, она произнесла:

– Ваш пациент мертв, – и добавила, – Вы убили его.

«Ну, сейчас начнется…», – подумал я, и эта мысль не испугала, а обнадежила. Хотелось, чтобы грянула буря, чтобы разрядилось напряжение, от которого едва не вибрировал воздух.

Но ничего не началось. Так же негромко, но уже всему классу, а не мне, она произнесла:

– Игрушки. Всё играетесь. Надеюсь, вам не придется никого спасать. На сегодня всё. Учите таблички, теоретики, – и в одно мгновение мы словно перестали существовать для нее. Она собрала свои вещи, приказала вытереть доску и ушла.

Некоторое время царило гробовое молчание. Мы с «командиром» вернулись на свои места. Наконец по классу пошло движение.

«Ну чего сидеть, пойдем!», «Обиделась!», «Ишь, нежная. Ничего, отойдет», «Домой, давай, давай, двигай!» – раздавались со всех сторон голоса.

Зашуршали куртки, загремели стулья. Через минуту в классе не осталось ни души.

2

Возвращался домой я на автобусе. Время было зимнее, темнело рано, и когда толпа заводчан грузилась в салон, уже смеркалось. В массе людей я мельком заметил и своего недавнего обидчика. Мысль подойти и учинить разборку вспыхнула было в голове, но быстро угасла и упала в темноту, как прогоревшая спичка. Страсти уже поутихли. Даже глупо казалось всерьез говорить о его шутке.

«Всё равно учеба эта – ерунда. Так, формальность, как и всё у нас», – думал я, усаживаясь на сидение. Обида на «юмориста» улетучилась, но вот что-то другое – осталось. Те слова Елены – «надеюсь, вам не придется никого спасать» – не выходили из головы. Для нее это не было ерундой. Для нее всё было всерьез. Эти ее глаза, спокойные, усталые, как будто потухшие – видели многое. Долгая жизнь. Тяжелая работа. Пожары, землетрясения, теракты. Передо мной возникли пугающие образы окровавленных людей, порванного, как бумага, железа. Груды изломанных кирпичей, слепящее пламя, едкий, удушающий дым, тела пострадавших… Сколько нужно увидеть смертей, чтобы такими стали глаза? Мои вопросы не находили ответов…

Весь образ Елены: лицо, поведение, слова – всё отрицало мою убежденность, что «учеба наша ерунда». Но я внутренне стоял на своем. Этот конфликт не давал мне покоя, и я занялся тем, что сочинял убедительные аргументы в свою пользу. Автобус шел ровно, слегка подрагивая на кочках, за окном окончательно воцарилась темнота, а новое занятие мое было так увлекательно, что я снова, как и на лекции, задремал.

Не знаю, сколько прошло времени, думается, что немного. Очнулся я от резкой остановки. Завизжали тормоза, всех пассажиров бросило вперед, кто-то закричал от неожиданности. Автобус встал, и с минуту в салоне стояла тишина. Потом один за другим зазвучали робкие голоса: «Авария!», «Вон стоят, помяло как. Смотри, и лежит кто-то…», «Человека сбили!». Люди не отлипали от окон, но сквозь них различимы были лишь холодные огни фар да смутные силуэты. Кто-то подошел к водителю: «Открой, а? Может, помочь чем надо? Чего тут сидеть?». Двери открылись, и народ стал выходить.

Я тоже покинул салон. Сам не знаю, почему. Наверное, потому что слишком тяжко было оставаться в неизвестности – что там случилось, что происходит? Нужно было увидеть, понять.

На улице дул пронзительный холодный ветер. Мы стояли на трассе в пустынном районе города, где по одну сторону – хлипкие домишки частного сектора, а по другую – обширные пустыри, поросшие камышом. Сейчас этот высокий камыш с шумом склонялся под ветром, словно тоже переживал за что-то. За что-то плохое, что случилось здесь.

Водители на этом участке дороги всегда разгонялись очень сильно – так, как только позволяли знаки, а многие и превышали скорость, снижая ее лишь перед радарами. Аварии происходили тут часто. Но никогда я не видел их так близко. Внутри поднималось волнение.

Всё случилось только вот-вот, еще не было ни полиции, ни «скорой». Посреди трассы, развернувшись на девяносто градусов и преградив движение, стояла иномарка с сильно помятым задним бампером с левой стороны. Вторая машина, «девятка», улетела дальше и оказалась в кювете, откуда торчал, задравшись вверх, зад машины. На асфальте разбросаны были осколки стекла и красного пластика. Аварийная сигнализация обеих машин часто мигала, отражаясь в сотнях осколков и мокром асфальте. То тут, то там стояли люди. Некоторые говорили по телефону, прижав к лицу светящиеся экраны мобильников.

«Наверное, на обгоне «поцеловались». Иномарка обходила справа, но когда перестраивалась обратно, то резко тормознула, он в нее сзади…» – начал я думать, но вдруг мысль моя осеклась. Увидел лежащего у обочины человека.

Это был мужчина в темной, запачканной грязью, куртке. Он лежал на животе, подмяв под себя руки и разбросав неестественно ноги. Никто почему-то не шел к нему. Люди в растерянности стояли чуть поодаль, кто-то произносил вполголоса: «Готов… «Скорую» ждут».

«Неужели мертв?» – спросил я себя, – «А вдруг нет?».

Я не принимал никаких сознательных решений. Но мысль о том, что человек может быть жив, сдернула какую-то тайную чеку в душе, и не было больше возможности устоять на месте. Рвануло что-то изнутри и потащило к лежавшему. Один из зевак робко взял меня за плечо – «Парень, не тронь его, пусть «скорая» разбирается» – но я и не заметил этого, вспомнил лишь после. Я подошел, под ногами хрустнуло битое стекло. Всё так же действуя будто по какому-то тайному инстинкту, перевернул мужчину на спину. Руки его плетьми раскинулись по асфальту, голова упала на бок. Это был бродяга – небритый, с исхудавшим лицом, спутанными нестриженными волосами – темная вязаная шапка слетела с него при ударе и лежала поодаль. На нем была старая грязная куртка, такие же грязные, мешковатые джинсы. Ноги в нескольких местах чернели влажными пятнами. Грязь это была или кровь, понять было сложно.

Я нажал двумя пальцами на шею под подбородком – там было тихо. Но не убирал руку, смещая пальцы глубже под подбородок – мне всё казалось, что я никак не могу найти заветное место. Вдруг я почувствовал легкое биение – может, это был самообман, но во мне всё просто вспыхнуло в этот момент. «Жив!». Однако слабый пульс пропал также быстро, как и появился.

Возбужденные мысли яростно бились в моей голове.

«Что делать? Реанимация? Как показывали? Сам? Но нужен второй!»

Я быстро окинул взглядом людей вокруг. Кто-то по-прежнему молча стоял, кто-то вполголоса разговаривал. Краем глаза увидел сидящего на обочине мужчину, в отчаянии обхватившего ладонями голову. Почему-то я решил, что это был один из водителей, тот, который сбил человека. Вдруг мои глаза наткнулись на знакомое лицо. Тот самый парень, что так зло пошутил надо мной на лекции. Теперь он стоял среди зевак в каком-то оцепенении. Я позвал именно его – просто потому что знал хоть немного, в отличие от всех остальных.

– Эй, парень! Да, ты! – он тоже узнал меня и понял, что я обращаюсь к нему, – нужна помощь, иди сюда! Быстрей!

С секунду он колебался, но затем подбежал. Он ближе увидел сбитого мужчину, и я заметил, что лицо его исказило отвращение.

– Нужен «второй». Я качаю сердце, ты вдыхаешь, понял? – я говорил возбужденно, быстро, почти тараторил. Он отлично услышал меня, но, кажется, не совсем понял. Мгновения тянулись мучительно долго. Он всё что-то медлил, смотрел на лежащего. Наконец, лицо его снова исказилось – до него дошло, чего я хочу.

– Что? Его, в рот? Нет, нет – я не буду! – произнес он поспешно.

Внутри у меня вспыхнула ярость, но на препирания не было времени – каждая секунда была на вес золота, и я буквально кожей чувствовал, как они просыпаются песчинками понапрасну.

– Ладно, я вдыхаю. Всё – садись! – я схватил парня за руку и с силой потянул вниз, заставив сесть. Сам быстро переполз к голове. Подложил под шею бродяге свою сложенную валиком шапку – голова его откинулась, рот приоткрылся, обнажив желтые зубы.

Вдруг вспомнил, что на груди нужно найти верное место, куда давить – иначе мой напарник мог просто сломать рёбра бедняге. Расстегнул куртку на сбитом мужчине. Старая изношенная майка обтягивала дряхлое тело. Я быстро провел пальцем по грудной клетке, нашел тот отросток, что показывала сегодня Елена. Положил туда руку парня. Секунды неумолимо убегали. Опускаясь над лицом мужчины, я увидел, что кожа его приобрела цвет серого воска – когда я присел к нему, такого не было. Это была гипоксия, последняя стадия. Жизнь вместе с кислородом покидала тело.

Больше нельзя ждать. Я набрал воздух в грудь и прижался своими губами к его – в последний момент почувствовал носом гадкое зловоние, а кожей укол грубой щетины. Что-то брезгливое и жалкое вскричало внутри, но оно не управляло мной. Я с силой вдохнул пострадавшему в легкие воздух – правую руку при этом положил на грудь и почувствовал, как она медленно поднялась. Закончил вдох – грудь опустилась, воздух с еле слышным звуком вышел из человека. Я повторил всё еще один раз – снова жалкое и брезгливое существо взбунтовалось внутри, и было даже немного забавно наблюдать за его корчами.

Грудь снова поднялась и медленно опустилась – я взглядом подал команду напарнику. Он торопливо, лихорадочно кивнул и, упершись прямыми руками в грудную клетку бродяги, начал качать. Раз – два – три… Десять… Я прижал пальцы к сонной артерии в надежде почувствовать желанную пульсацию. Но там было тихо. Двадцать – я не отпускал пальцы, внимательно наблюдая за тем, как напарник ритмично упирается руками в прогибавшуюся под нажатиями грудь. Тридцать – ничего… Сорок. В самом конце я вдруг почувствовал что-то – раз, раз, раз. Едва заметный трепет словно какой-то скрытой в артерии жилки.

«Есть пульсация!» – едва не закричал я и не напарнику только, а всему вокруг, целому миру. Меня охватила дрожь волнения. Одна мысль вспыхнула и получила полную власть в сознании – «он умирает, а мы его спасаем. Он умирает, а мы его спасаем. Он не умрет – мы его спасем!».

Я вновь припал к колючему подбородку – сделал два вдоха, рукой следя за тем, как поднимается грудь. Затем снова напарник качал сердце. В этот раз пульсация появилась раньше, и какое-то время удерживалась сама – так, словно сердце завелось. Но вскоре опять затухла. Мы повторяли снова и снова. Каждый раз пульсация появлялась чуть раньше и задерживалась чуть дольше. С облегчением я видел, как у мужчины меняется цвет лица – он перестал быть землисто-серым и стал привычным, но очень бледным. Я помнил из лекции, что это хороший признак. Это значит, что в ткани поступает кислород. И жизнь возвращается в тело.

Мы повторяли снова и снова. Вдох, массаж, пульсация. Опять и опять. Забыли про время, слились со своими ролями – я вдыхал в мужчину воздух, мой недавний обидчик заводил ему сердце. Уверен, если потребовалось бы сидеть так всю ночь – просидели бы.

Мы не услышали, как приехала «скорая». Просто какие-то люди в синих куртках оттеснили нас от нашего пострадавшего. От того, за чью жизнь мы теперь отвечали. Слабая жилка пульсации на его шее стала для нас всем в эти минуты. Не было в мире ничего важнее этой робкой трепещущей жилки.

Не отойдя еще от долгого марафона, я и мой «первый номер» наблюдали со стороны, как врачи включали пострадавшего в кислородную маску, как уже сами качали ему сердце. Затем они быстро, во время малой паузы между подходами положили его на носилки, занесли в машину. «Там должен быть дефибриллятор» – подумал я. Двери «скорой» закрылись, но за ними продолжалась какая-то суета.

Напарник предложил мне сигарету, и я, хоть давно бросил, с радостью согласился. Сидели рядом на обочине и молча курили. Затем обменялись парой коротких фраз и снова притихли, неспешно вдыхая и выдыхая табачный дым. Я наконец узнал, что парня зовут Денис.

Подошел тот мужик, что сидел на обочине, обхватив руками голову. Он, как я и подумал сперва, оказался водителем, сбившим бродягу. Он что-то путано и быстро говорил нам, тряс наши руки – должно быть благодарил.

«Парни, спасли! Спасли! Я-то думал, ему всё – каюк! Смотрю, он лежит там, не дышит, ну и что я… Он же сам выбежал, прям под колёса! Бухой, наверно! Я и подумал, что он всё… А вы… нет вы просто красавцы! Спасли!».

Меня подмывало спросить, кого он имеет в виду, когда говорит «спасли» – сбитого им мужчину, или себя самого. Но я был уверен, что заранее знаю ответ, и не стал спрашивать. Водитель был почему-то неприятен, противен, и я облегченно вздохнул, когда он отошел.

Потом нас опрашивал полицейский. Мы рассказывали, как всё происходило, сотрудник быстро фиксировал в протокол наши слова. Потом еще быстрее, чем писал, он зачитал нам свой конспект, и мы расписались там, где нужно было. Сотрудник сказал, что нас еще вызовут для чего-то – и мы без сомнений дали свои телефоны.

Оба они, и водитель, и полицейский, казались мне какими-то назойливыми мухами, а то, что делали они – чем-то совершенно бессмысленным и странным. Но я терпел, ожидая, когда можно будет узнать то, что действительно важно.

Как только полицейский отвязался от нас, я подошел к машине «скорой» и постучал в дверь со стороны шофера. Он увидел меня, улыбнулся, видно, сразу понял, что мне нужно. Приоткрыл дверь – из салона пахнуло теплом. «Откачали», – сказал он, и улыбка еще шире расползлась по его лицу. Не могу сказать, чтобы я обрадовался. Это не то слово, и совсем не то чувство. Я испытал облегчение и даже некую слабость – словно после завершения сложной, ответственной работы. Так чувствует себя мастер, созерцающий плод своих трудов, не должный в труде ни начальнику, ни потребителю, а чему-то неведомому в себе и над собой.

Я передал новость Денису – он посмотрел на меня странным взглядом – наверное, минутой ранее, также на шофера глядел и я сам.

На этом всё кончилось. «Скорая», вереща мигалками, уехала. Полиция и водители еще оставались на месте, заполняя какие-то документы. Автобус наш, естественно, давным-давно уехал. Время было позднее, и мы пошли пешком на ближайшую остановку. Пока добрели по обочине, обгоняемые редкими машинами, наконец-то толком познакомились – поделились, кто чем живет. Денис оказался нормальным парнем. Только шутки любил дурацкие.

3

На следующий день мы вдвоем до занятия караулили Елену. Оба были уверены, что рассказать ей о вчерашнем очень нужно. Я заметил ее первым, когда она своей твердой походкой ступала по коридору. Увидев нас, она изменилась в лице – задумчивое выражение сменилось суровой маской. Глаза кололи льдом. Казалось, что кололи даже сильнее и больнее, чем вчера.

– Ну, я слушаю, – резко произнесла она.

Сперва мы замялись. А потом оба наперебой стали рассказывать. Сумбурно и сбивчиво, но она, конечно, всё поняла.

На какое-то время я забылся рассказом и не замечал перемены в ней. Но когда мы приближались к концу, я посмотрел-таки на нее украдкой… и сперва не поверил увиденному. Эта была всё та же Елена. Худощавая подтянутая фигура, словно не подвластная годам, то же суровое лицо. Но глаза… В уставших, холодных, колких глазах загорелся вдруг огонек. Она с радостным удивлением смотрела на нас, словно мать на вдруг возмужавших своих сыновей. Эта удивительная перемена заставила нас замолчать. То, что произошло далее, поразило еще больше. Она, с тем же материнским чувством – теперь уже в голосе – сказала:

– Молодцы! – и обняла. Я был уверен, что она готова и расцеловать нас, но в конце коридора послышался шум. Это шагали на семинар заводские «студенты».

Елена Ивановна отошла, открыла ключом дверь и запустила подошедшую великовозрастную ватагу в аудиторию.

На этом занятии уже всерьез практиковали реанимацию. Я работал с Денисом в паре, без шуток не обходилось, но делали всё на совесть. Мы теперь знали цену этим дурацким поцелуям «рот в рот».

4

Я иногда вспоминаю Елену. Особенно ее глаза. Те, что мы узнали сперва. Уставшие, видевшие столько смертей и безутешного горя. И другие – те, что излучали тепло. Эти глаза радовались за спасенную жизнь.

Но еще чаще я вспоминаю тот вечер. Прямую, как стрела, темную трассу под холодным небом, побитые машины, растерянных зевак, и нашу троицу на асфальте. Зависший меж жизнью и смертью бродяга. Я и Денис, творящие словно неведомый ритуал над испускающим дух телом. Два вдоха, удары в грудь, и слабый, трепещущий пульс. Опять и снова. Еще и еще. Наша маленькая война со смертью. И мы победили. Ура.

2019

***

Рядом с домом, в котором мы недавно поселились семьей, есть средних размеров сквер. На картах его именуют «Площадь Свободы». В центре ее стоит обелиск, по сторонам – обложенные старыми гранитными плитами братские могилы. На высеченной надписи, уже потерявшей позолоту с крайней подновы, можно прочесть лишь несколько фамилий. Но я знаю – под этим сквером покоится три тысячи советских воинов, павших под Сталинградом. Они сражались в 64-й армии, державшей высоты неподалеку отсюда. Во время битвы в разных местах в округе стихийно возникли братские захоронения солдат: убитых на поле боя и тех, кто погиб от ран в медсанбатах. Когда сельский в общем-то наш район – поселок на окраине огромного Сталинграда – стали всерьез развивать, когда затеялась грандиозная стройка Волго-Донского канала – всех воинов перезахоронили сюда. С тех пор они лежат в этом сквере.

Вокруг стоят основательные, крепкие, словно маленькие крепостишки, трехвековые дома колонистов-генгрутеров. Колонисты давным-давно оказались на Волге по зову матушки-императрицы. В одном из построенных ими зданий – протестантская церковь, кирха. Иногда сквозь обновлённые белые стены слышно гудящую гармонию органа, а небольшая резная колокольня на крыше голосит оглашает округу радостным звоном. Смотря на чисто русскую, тонкую, девичью красоту этой колокольни, я думаю, что это плод труда немецкого мастера, что когда-то приехал в наши бескрайние кочевые степи. Им руководило странное для его нации душевное чувство. Повинуясь ему, он основал эту церковь, соединив в ней своё родное немецкое, протестантское – и новое для него, незнакомое русское, православное.

Странным образом в сквере встретились два немецких поколения, два времени и состояния великого народа. Стоят дома, построенные в XVIII веке прибывшим на край света протестантом, верным христианскому труду и молитве. И лежат три тысячи советских людей, убитых немцем века двадцатого, присягнувшим совсем другой – темной, зловещей идее.

В сквере растет много деревьев. Стоят старые разлапистые ели. Их нижние ветви образуют настоящий шатёр, в самую жестокую жару тут темно и прохладно. Сине-зеленые ели похожи на вельможных пожилых дам, чьи солидные пушистые шубы стелются полами по земле. Много вдоль дорожек кустов сирени. Предвещая светлый святой май, они каждый год взрываются многоцветными пахучими гроздьями. И когда идешь по своим делам мимо сквера, тебя каждый раз задевает и заставляет замедлиться их свежий, нежный насыщенный запах. «Остановись и посмотри на нас! Весна на дворе!» – словно кричат они вслед.

Растут тут и другие деревья: вязы, акации. Стоят высокие, раскидистые берёзы. Белеют на фоне сочной изумрудной травы. Этой весной я с мрачным удивлением обнаружил, что многие из них умерли. На них не появились тугие зелёные почки, не раскрылась листва, не свесились вниз семенные сережки. Они стоят, словно зима для них не кончалась, они не могут ожить, вновь воскреснуть. Прекрасные, белоснежные, сухие и голые ветви. По ним не текут животворные соки, ветер и время ломают их, они падают обломками вниз, в траву. Они мертвы.

Я думал над причинами этого. Может быть, они уже слишком стары, и просто отжили, отцвели свое время? Может, им не подходит местная почва, приютившая сирени и ели. А может… Во мне родилась мрачная тяжёлая мысль. Может, земля перестала питать их давно, лет тридцать назад. Оскорблённая нашим предательством, великой смутой, позором. Может быть, три тысячи русских воинов, сложивших головы за Отечество, лежащие прямо под нами, перестали питать тогда русскую душу – нашу берёзу. И она иссохла, погибла, осыпалась. А мы все эти годы ходили мимо и просто не видели, не замечали, что берёзы в сквере мертвы…

Я тогда был младенцем, только-только появился на свет. И сегодня, знакомясь по книгам и фильмам, по рассказам малых и крупных людей со всем, что тогда родилось, развернулось и победило, я думаю: «КАК?» Как могло случиться это великое предательство, облаченное в гнилые лукавые речи? Я смотрю в эти годы, как в бездну, они пугают меня… Я их ненавижу.

В одном из старинных, построенных немцами зданий с советского времени расположился районный военкомат. Десятки лет отсюда провожают на службу молодых ребят. Приезжает ранним утром вся подвыпившая братия друзей, плачут матери, сурово жмут руки и бьют по плечам отцы. Стоят призывники, недавно ещё школьники и студенты, кто с вольными вихрами, кто уже брит под яичко. Тоже некоторые, не сдержавшись, роняют скупую слезу.

Сюда приходили, поколение за поколением, русские парни и уезжали служить своей Родине, какой бы она ни была. Красной имперской, посылавшей их на дальние рубежи, в афганские горы. Пьяной и нищей, похмельной, «встающей с колен», отправлявшей их на Кавказ. И вот теперь это вновь. Враг у границы, мы ударили первыми, и русские парни идут на войну.

Я думаю, лежащие в сквере павшие советские люди сейчас неспокойны. Они чуют, что пред нами всё тот же – их враг и противник. Это он, он ожил, его подняли из тлена и праха. И воюющие сегодня русские парни – родня тем, кто погиб в Сталинграде. Оказалось, та война не окончена. Все эти годы она шла потихоньку, скрывшись под кожей реальности. Сейчас же вновь прорвалась – откровенностью смерти, прямотой артогня.

Мне приходит в голову безумная светлая мысль – что берёзы вновь оживут, когда русский воин достигнет Победы. Когда тяжким ратным трудом, терпеливым умением, кровавой работой и жертвами наше войско одолеет врага – и война вновь скроется в толще жизни, до конца никогда не угаснув. Быть может, тогда оскорблённые павшие воины простят нас, и дадут вновь живительный сок иссохшим корням. И русская берёза, белая и чистая, словно невеста, зазеленеет новой весной, и свесятся вниз её украшенья-сережки. И зашумит яркой кроной оттаявшая, ожившая после долгой зимы русская душа.

PS. Зачаток сегодняшней кровавой страды – там, в эпохе великой смуты, великого отступления и предательства. Тогда выпустили на волю бандеровских бесов. Тогда Россия сложила оружие и сама оттолкнула окраины. Тогда их взял под опеку наш враг, жадно потирающий руки.

Сейчас созидается искупление. Его орудие – наш русский, татарский, чеченский, якутский, и так десятки народов – солдат. Помолимся за него, кто как умеет. Поможем в тылу и на фронте. Правда за нами. А перед нами – Победа. Нужно дойти. Для этого сделаем всё.

2022

Один бой в Мариуполе

Посвящается русским воинам, своим ратным трудом добывшим освобождение Мариуполя.

Я ломал это время руками, как сталь,

целовал его в черные губы,

напиши про любовь, не пиши про печаль,

напиши, что я взял Мариуполь.

Дмитрий Мельников «Напиши мне потом»

1

Была ночь. В темноте звучал женский голос. Нежная украинская колыбельная разносилась в пространстве, проникая во все комнаты небольшой, скромно обставленной донецкой квартиры. Мария стояла у окна и пела.

 
Гойда, гойда-гой, ниченька идэ,
Диточок малых спатонькы кладэ.
 

Она чуть покачивалась из стороны в сторону, словно баюкая младенца, а правой рукой поглаживала свой большой округлый живот. В нем рос новый маленький человек. Малыш толкался в эту ночь особенно сильно. Что-то его беспокоило.

Мария была молода и красива. У нее были густые темные волосы, нежная светлая кожа. Беременность сделала ее вовсе прекрасной, озарив лицо изнутри будущим, еще не созревшим окончательно материнством. Она вглядывалась в неровный городской горизонт. Там сверкали разрывы. Желтое зарево вспыхивало на секунду, но скоро вновь всё возвращалось ко тьме. Грохот канонады долетал с запозданием, точно гром после молнии. От особенно мощных ударов слегка дребезжали стёкла в окне.

Мария проснулась недавно. До пробуждения ей снилось что-то… нет, не плохое, но нарушившее покой сердца. Спустя мгновение сон улетучился, а чувство осталось. Тревога за мужа. Быть может, ее и почувствовал сын? Теперь она стояла у окна, смотрела и слушала, как вдалеке неутомимо работали жестокие машины войны. Гадала: «Быть может, сейчас муж в окопе, в тайном укрытии, а сверху над ним рвут землю снаряды-убийцы…» Как это происходит? Упругий грохот бьет по вискам, сжимает черепную коробку, массы грунта вздымаются ввысь, превращаясь на миг в тяжелые темные волны. Кого-то находят снаряды, разрывают на части, мешают со смертным потоком…

Мария хотела успокоить себя и толкавшегося в животе сына. И потому начала петь. Родная украинская колыбельная сама пришла к ней из памяти. Ребенок услышал. Толчки не прекратились, но стали иными. Он словно прислушался. Пение захватило и мать, невольно пробудив образы прошлого. Следуя один за другим, они слагались в воспоминание.

 
Гойда, гойда-гой, очка заплющи,
В сни щаслывому зогриешся ты.
 

Мария увидела свою добрую бабушку… Летний украинский вечер, теплый и тихий. Старый дом со скрипучим дощатым полом и белыми известковыми стенами. Ухоженный, усеянный грядками двор, полный живых звуков птиц и скотины. Стакан сладкого молока перед сном, мягкая перина и добрая, сильная в хозяйстве бабушка, присевшая у кровати на стульчик.

– Спы, дитятко, спы, малюк…

– Не спится, бабуль, – хитро улыбаясь, натянув одеяло под подбородок, говорила маленькая Маша.

– Ну спою тоби зараз, закрывай очи, – и любимая бабушка, живой кладезь сказок, песен и старинных преданий, заводила песню. Девочка, довольная своей удачной уловкой, закрывала глаза, погружаясь во тьму. Она долго лежала так, стараясь не уснуть быстро, и слушала. В темноте перед ней проявлялись картины – следы прошедшего бурного дня и что-то иное, невиданное еще и манящее.

 
Гойда, гойда-гой, нич прыйшла до нас,
Диточкам малым спатонькы вже час.
 

Бабушка была ее Украиной. Украиной Гоголя, «Вечеров близ Диканьки» из потертой советской книжки с забавными картинками, хранившейся в старом шкафу. Остророгий, худощавый чёрт, не страшный, а скорее забавный. Мускулистый кузнец Вакула и толстый щекастый дядька-колдун с галушками, послушно летящими в рот. То была Украина ее детства, родная, своя…

Мария вздохнула. Перед ней в темноте снова вспыхнуло что-то. Быстрое и яркое. Следом пришел упругий удар взрыва – стёкла нервно задребезжали в окне, и она вздрогнула. Были в той книжке Гоголя и другие истории, пугавшие робкую детскую душу. Их Маша старалась не замечать, второпях пролистывая страницы.

Бабушки уже не было на земле. Ее убил такой же сверкавший сейчас за окном жестокий огонь. В голову вслед за детской невольно пришла память иная. Грохот взрывов и кровоточащие людские тела. Растерянность, отчаяние первых месяцев их «новой жизни». В прошлом поселилась смерть. Прошлое было словно жуткий рубец, на который страшно смотреть. Ее добрая детская Украина «с хутора близ Диканьки» сгинула в то кровавое лето, распятая взявшей власть виевской нечистью.

Пред мысленным взором возникли лица погибших. Непрошенно всплывали в сознании. Могилы, могилы, могилы – и всё свежие, рыхлые. Сколько их накопали тогда… На сосновых крестах портреты. Женщины, старики, дети. Павшие ополченцы – солидные, в годах, мужики, и совсем пацаны еще. Горечь комом подступила к горлу. Теперь Мария чуть иначе смотрела в окно и слушала грохот. Она знала – возмездие близится. И в тревоге за мужа рождалось новое чувство.

«Бей их, Сережа!» – прошептала молодая женщина страстным шепотом, и тонкие ноздри ее чуть раздулись от гнева. «Бей их!»

Мария допела песню. Малыш под сердцем успокоился и затих. Она легла и попыталась уснуть. Слегка задремала, зависнув между явью и сном. Ей казалось, не проспала и минуты – но прошло больше часа. Уже начинало светлеть темное небо. Канонада утихла. Мария не поняла поначалу, что вновь разбудило ее. Потом ощутила тянущую боль в животе. Словно кто-то незримый изнутри сжал его, подержал так недолго, а потом отпустил. Через несколько минут это произошло вновь.

«Господи, неужели сейчас…» – подумала она с легкой паникой и неожиданной радостью. Затаилась в кровати, ждала повторения. И вдруг резко, обостренно вспомнился муж. Его немного угловатое, благородное лицо. Предстал перед ней сосредоточенным, тихим… и окровавленным. Мария испугалась видения, перекрестилась и начала, как умела, молиться – за мужа и сына.

2

В тот предрассветный миг Сергей пробудился. Ему привиделся странный сон. В финале жестокого боя в захваченном после тяжелого штурма истерзанном здании он вдруг увидел… ребенка. Весь в грязи и крови, заплаканный, голый по пояс худенький мальчик стоял посреди пустого, гулкого помещения, усеянного гильзами и битым стеклом. Сергей бросился к нему, в страхе ища на теле мальчишки увечья и раны. Он не успел еще с облегчением осознать, что ребенок цел, что просто перепачкан чьей-то чужой грязью и кровью – как тот весь разом припал к нему, обхватил своими худыми ручонками и затрясся в рыдании. Сергей вздрогнул от неожиданности и проснулся.

Он полежал несколько минут, вспоминая детали странного сна. Затем вылез из спальника и аккуратно поднялся, стараясь не шуметь и не тревожить бойцов. Они лежали тут же, натянув спальники прямо на походную форму, положив под головы сумки. Их размеренное дыхание поднималось вверх белым призрачным паром. В начале апреля был еще холод. Близкое, непрогретое солнцем Азовское море отнимало у воздуха едва народившееся тепло.

Сергей достал флягу с водой, прополоскал рот, бросил взгляд на ручные часы. Полчаса до подъема. Бойцы спали крепко – сопение и легкий храп разносились по комнате. Так спят мужчины после тяжкого рабочего дня, довольные совершенным трудом. И правда, вчера «попахали» на славу. День помнился единым горячим комком – весь он был занят плотным, со скоротечными перестрелками продвижением по частному сектору.

Противник, огрызаясь, отступал, поджимаемый клещами сразу с двух флангов. Он понимал: задержись хоть чуть-чуть для упорного боя – и его обойдут, поймают в ловушку. А потому уходил к Бастиону.

Сергей быстро, осторожно глянул в окно – на фоне еще темно-серого неба высились белые исполины высоток. Выстроенный словно крепость, квартал из четырех девятиэтажек. Бастион – так его прозвали бойцы, и название прижилось, звучало теперь в донесениях и переговорах по рации.

Темные окна зданий молчали. Но Сергей знал – во многих из них ждет движения враг. Коварный, злой и умелый. В доме множество огневых точек, где-то притаились снайпера, терпеливо высматривая цели. Предстоял штурм – он обещал быть нелегким.

Сергей достал из кармана записную командирскую книжку. Пролистал то, что уже отбыло в историю: какие-то приказы и цифры, смысл которых успел подзабыть, наброски и схемы улиц. Остановился на последних страницах. Девятиэтажное здание в профиль. Крестами помечены места, откуда вчера враг вел огонь – когда их батальон занимал окружающий «частник».

Сергей перевернул страницу. Изображение Бастиона сверху, почти идеальный квадрат. В каждом доме по шесть подъездов. Все обращены внутрь. Аккуратными небольшими квадратиками обозначены их собственные позиции – одноэтажные приземистые здания через улицу. Черной жирной стрелкой направление грядущих ударов штурмовых групп. Сергей большим пальцем ощупывал серые карандашные линии. Снова продумывал, шаг за шагом, план, услышанный вчера на скором военном совете, в одном из взятых домишек.

3

Совет проходил при свете походного фонаря. Командир поредевшего в боях батальона, серьезный, немного грузный в теле мужчина солидных лет, когда-то давно до войны работавший мастером на заводе, излагал диспозицию на следующий день. Твердой, хорошо знакомой с чертежами рукой он создавал на белом листе ясные, понятные схемы – младшие командиры срисовывали их в свои блокноты и книжки.

– Значит так, мужики… Завтра предстоит работенка. За два дня надо этот Бастион взять. Смотрите, в чем дело, – и комбат набросал на листе позиции, еще оставшиеся за противником.

– Если берем «этажки» здесь и здесь, – он показал места на схеме, – следующим броском мы рассечем котел надвое. Противник этого боится – а потому свалит в промзону. Весь район будет наш. Вот значение боя!

Комбат солидно помолчал, чтобы все прониклись важностью сказанного. Затем возобновил инструктаж.

– План на завтра. Чуть вяжем бой, чтоб проявить огневые. Как увидим, кто где – поработают танки. Всех не подавишь, но плотность убавим. Как только кончат долбить – у вас пять минут на бросок. Мы прикроем хорошим огнем. Далее в доме. Уверен, они где-то продырявили стены, сделали себе «галереи» вдоль дома – в них не лезьте, они этого ждут. Зачищаем подъезды по этажам. Работаем тщательно. Чтоб ни одной твари за спиной не оставили. Подъезд зачищен – в окно простыню, чтоб мы по вам не херачили. В квартал не суйтесь, накроют шквальным огнем, не пройдете. Вдоль дома либо через подвал, либо сквозь стены. Но дырки свои ковыряйте! – комбат усмехнулся, – вопросы?

У «матросов» их не было, и комбат решил сворачивать «совет в Филях», как он называл такие планерки.

– Помните, мужики, главное в нашем деле холодная башка. На рожон не лезьте. Но и напор, напор нужен! Гранат не жалейте, закончатся – мы вам подбросим еще. С окнами с внутренней стороны осторожней – мимо них только шмыгом. Главное, два первых дома взять, дальше проще будет.

Комбат поскреб еще колючий подбородок в раздумье.

– Что еще… Всё, вроде… Ладно, идите поспите, завтра тяжелая смена.

Комбат и его подчиненные не заметили, как в его речь проскочило слово из прошлой, давно оставленной заводской жизни. Все расходились по своим располагам.

4

Сергей пролистал книжицу дальше – много свежих, девственно чистых страниц. В конце, перед коркой – фото жены. Мария смотрела из солнечного донецкого дня. Светилась лучистым внутренним счастьем. Сергей вспомнил – они расписались в тот день, скромно и без торжеств. Однако жизнь с тех пор обрела другое звучание. Муж и жена. Семья. Они всерьез заявили об этом перед собой и их молодой военной республикой.

Вслед за теплом фото принесло и тревогу. У жены близилась дата родов. Она отказалась эвакуироваться, да и врачи не советовали – трястись несколько часов по разбитым дорогам было опасно для малыша. Сергей, человек служивый, ушел вместе с армией в наступление, оставив позади тягостную, мучительную неизвестность. Связи в зоне боев почти не было, лишь иногда он выгадывал время, вылавливал сеть и совершал короткий звонок. «Как дела? Всё в порядке? У меня тоже. Живой, целый. Береги себя и ребенка!»

Сергей старался держать свои мысли о семье в строгости, не давать им свободы. Разгулявшись, они травили душу печалью, когда та должна была быть душою солдата – бодрой и в чем-то даже веселой. С печалью нельзя воевать – можно угробить себя и, что много хуже, погубить подчиненных бойцов.

Однако ощущение семьи за спиной придало старой войне новый смысл. Сергей не был местным. Когда-то давно, молодым еще парнем, он прибыл в Донбасс с берегов Волги – привела душевная мука за их общее русское горе. Но не призыв дедовских могил, и не крик родной матери. С годами он врос в эту землю, затем обрел и семью. Он стал коренным. И лишь теперь по-настоящему, не умом, а сердцем, понял донецких и луганских мужчин, пошедших тогда, восемь лет назад, в ополчение. Для них – без всякого пафоса – это была война за Родину и родню.

Он хорошо помнил недавний тяжелый, с боями, поход от Волновахи до Мариуполя. Именно тогда, побродив по увешанным свастиками украинским располагам, он окончательно понял, что за сила нависла над ними темной гроздью. Сергей с холодеющим сердцем иногда представлял, что было бы, если бы она сорвалась и упала, не дождавшись их наступления… Как бы развернулась война? Ему на ум приходило только одно – это было бы их, донецкое 22 июня. Он поделился этой мыслью с бойцами – они были согласны, но ответ одного из них прозвучал для него неожиданно:

«Всё так, командир, но вот еще что. Мы восемь лет ждали этого. Устали стоять под обстрелами, топтаться на месте. Их давно пора гнать. Нам не нужны оправдания, чтоб очищать свою землю от мрази».

5

Наступило заветное время. В комнату вошел помятый от бессонной ночи дневальный и зычно, с протягом крикнул:

– По-о-одъем, мужики!

Лежащие в два ряда бойцы зашевелились, пробуждаясь. Вылезали из спальников, растирали слегка припухшие лица. Мужчины потягивались, позевывали, с едкими присказками искали снарягу и обувь. Захрустели баклажки с водой, зачиркали спички. В комнате, до того тихой и словно пустой, сразу стало шумно, как в хорошем спортзале. Разнесся плотный запах мужского пота и табака.

«Войско проснулось», – довольно думал Сергей, оглядывая своих бойцов. Некоторых из них он успел за время похода узнать особенно близко. Взгляд наткнулся на умное и живое, но суровое в чертах лицо – это был молодой еще мужчина, но уже опытный донецкий воин с позывным Лихой – сейчас он заботливо проверял свой АК. Лихой был прирожденным солдатом. Спокойный в общении, неприхотливый в быту, в бою он проявлял одновременно изобретательность, дерзость и холодность. Последнее особенно уважал в нем Сергей – «горячие головы» бьются хорошо, но недолго.

Лихой мог бы стать командиром, но слишком любил саму первичную работу войны, а потому давно определил свое место – солдат он и точка. Его воинский путь начался еще в далеком четырнадцатом, под Саур-Могилой – он тем летом едва успел окончить «технарь». На той высоте Лихой, тогда еще просто Семен Лихоносов, побывал в большом переплете, был ранен, едва не убит, но это его не пошатнуло. Подлечившись, Лихой продолжил военную службу – в ней парень, еще толком нигде не работавший, нашел себя, свой труд и призвание. Донбасское войско тогда сидело на месте, скупо отстреливалось, связанное по рукам и ногам советниками из России. Но Лихой использовал паузу не для уныния – он начал стремительно обучаться, превращаясь в профессионального воина. Саперное дело и работа снайпера, полевая и городская война – всё было ему интересно, до всего тянулись жадные руки. Как только была возможность, он «атаковал» минометчиков и артиллеристов, требовал, чтоб те рассказали о своем ремесле и обязательно дали «попробовать». Залезал даже в танк – выпрашивал у механика «порулить» и «пострелять».

В новую фазу войны Лихой вошел тем опытным, рукастым и умным бойцом былинного типа, на которых всегда изнутри держится русское войско. Вот он: Добрыня, суворовский богатырь, Теркин Василий. Такого уважает и ценит любой командир – ведь без него самые гениальные планы стоят недорого.

Рядом с Лихим жадно пил воду усатый мужчина почти вдвое старше по возрасту. Он не имел своего позывного, его именовали просто по отчеству – Дмитрич. Он был из мобилизованных, шахтер, хотя небольшой воинский опыт имел. В свое время Дмитрич честно отслужил тогда еще двухлетнюю украинскую «срочку». А когда в Донбассе всё только начиналось, тоже был в ополчении – стоял на блокпосте, вместе с такими же, как он, местными мужиками. Первая же скоротечная, сумбурная стычка – и он угодил в плен. Насмотрелся там ужасов, хотя его особо не тронули, лишь поломали несколько ребер и приморили голодной «диетой». Дмитрича обменяли через несколько месяцев, осенью, когда подоспели Иловайск и Изварино. Воевать ему уже не годилось, нужно было лечиться. Теперь, спустя восемь лет, состоялось его второе призвание на эту войну.

Угрюмый немногословный Дмитрич, вообще говоря, не подходил для штурмовой группы – в нее брали опытных, молодых и выносливых. Дмитрич же бегал под пулями тяжело и с привздохами, но был ценен иным. В шахте Дмитрич работал всю жизнь, занимался и взрывами, и укреплением сводов. Он лучше всех знал, где и с какими последствиями что-нибудь можно взорвать и обрушить, где и как сделать подкоп, пролом и проход. В условиях городского боя этот опыт шел на вес золота – и потому старик Дмитрич был с ними, а не в тылу или на подвозе БК.

Третьим Сергей приметил Остапа. Нескладно сложенный боец средних лет вовсе не походил на гоголевского героя, но такой позывной тоже приобрел неслучайно. Он был давним, еще довоенным украинским левым, антифашистом, коренным киевлянином, говорившим на причудливом русском с примесью мовы. Он читал Ленина, Сталина и Че Гевару, печатал и клеил листовки, ходил с колоннами на маршах, рвал глотку против буржуев и капитализма. Остап рассказывал, что левые марши были тогда уже дохлыми – не в пример бандеровским, год от года набиравшим силу и злобу.

«Разумеешь, в чем дело, – делился он опытом, – левые, коммунисты – мы все хорошие, культурные хлопцы, книжные. Шо мы делали? Статейки печатали, листовочки раздавали, на сборах спорили – интеллигенция! А нацики – у них иная работа с массой. Их главный клич – бей москаля та жида! Главное – бей! Шпана, хулиганье, футбольны ультрас, все у кого кулаки чешутся – от их рекруты. У левых одна против этого сила – поднять мужика, работягу. Мы тогда не смогли, та и не особо пытались, честно скажу. Мужик упертый, тяжелый, сонливый. Он встал тут, в Донбассе – и то, коль снаряды на голову падали. Потому тут шо и сталось».

Остап попал в Донбасс, когда СБУ начала прибирать к рукам всех, кто как-то выделялся в левом движении. Фашистский погром сменился спокойным приглашением на беседу. Остап понял – Бандера прописался теперь не в колонне бритоголовых фанатов, а в государственном кабинете – и уехал в Донецк. Он был внутренне чужд военному делу, но на этой земле пахло свободой. И он остался, влившись в энергичную массу людей, вращавшихся вокруг ополчения.

Остап был одним из немногих в донецком войске, кто мог грамотно изложить идейный и политический расклад полыхавшей войны. Шевченко и Гоголь, Ковпак и Бандера, Россия, Украина и Запад – на эти темы он мог говорить вечно. Остальные бойцы свою правду тоже, конечно же, внутренне знали – но в политике они не особо смекали и в истории вопроса часто «плавали». А потому им остро нужен был этакий «политрук», осмысливающий и озвучивающий их чувства и судьбы, и украинский говор при этом никого не смущал. Нередко Сергей наблюдал такую картину: на привале, в краткий час отдыха возле Николы, таково было его настоящее имя, собирался небольшой кружок из солдат. Бойцы задавали вопросы, спорили, смешно матерились, ухмылялись, недоверчиво щурились. Подсаживался иногда к таким кружкам и Сергей – послушать, что там вещает их доморощенный войсковой агитатор? Смешанная русско-украинская речь звучала причудливо, и беседы улетали далече…

Размышления прервал характерный донецкий, немного задиристый говор.

– Здравия желаю, товарищ командир! – это подошел Лихой, уже не помятый от сна, а бодрый и свежий, как огурец. Удивительное сотворила с человеком разгоняющая кровь разминка и горсть ледяной воды, растертая по лицу и плечам. Они общались почти как друзья, на равных, тем более что сходились по возрасту. Но Лихой никогда не переступал грань – панибратство ему претило. Воинскую субординацию – связующий цемент любой армии – он уважал.

– Шо нам предстоит? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Вопрос был скорее ритуальным.

– Сложная работенка… – серьезно ответил Сергей, захлопывая записную книжку. Он вновь оглядел пристально всю штурмовую группу, уже почти готовую к выдвижению, и только сейчас окончательно пробудился, вышел из полудремы воспоминаний. Он вдруг осознал, что впереди тяжелый бой, который продлится весь день, и может быть, не один из этих мужчин будет ранен или убит. Внутри развернулось знакомое с детства нервное чувство – тягостное волнение перед чем-то значительным, что предстоит. Свидание, драка, выход на сцену, экзамен – вот что было поводом прежде. Теперь это был штурм.

Сергей встряхнул головой, поднялся на ноги, поправил автомат, перекинутый через плечо. Вслед за волнением в нем взыграло другое: древнее, мужское, могучее. То, что, несмотря на опасность, всегда ведет воина в бой. Благородная ярость к врагу и страстная жажда победы.

– Ну что, братья?! – громко и зычно, по-командирски обратился Сергей теперь ко всей группе. Два десятка глаз повернулись к нему. Пацаны и мужчины, сыновья, мужья и отцы. Его бойцы, его могучая сила, которой вскоре он будет крушить врага.

– Сегодня предстоит работенка! – взгляд командира засверкал, в нем появился жгучий огонь, – Будем брать Бастион!

6

Сергей давно понял, что воюют на самом деле не люди – воюют машины, собранные из людей. Армия может успешно биться и после огромных потерь – сохраните лишь штаб и пополните ее живой силой и техникой. Замените разбитую деталь новой, другой. И машина продолжит работу.

Механизм не чувствует боли. Но ее чувствуют люди, из которых он состоит. Эта особая боль – сжатых зубов, горького, сухого плача без слез. Она есть, но скрыта и не мешает работе. Напротив, боль становится внутренним связующим компонентом, проникающим во все элементы машины и превращающим ее через время в живой организм. Так необходимая любой армии механистичность и жесткость дополняется человеческим братством. Так рождается настоящее воинство.

С раннего утра батальон провел разведку боем – несколько групп дерзко высовывались из частника, словно готовые совершить смелый штурмовой бросок, вели беглый огонь по верхним этажам высотных домов. Окна оживали ответными выстрелами, и усидчивые люди с биноклями аккуратно наносили огневые на общую схему.

Это было, конечно, далеко не всё – враг не дурак, он целиком никогда не покажется. Он сменит позиции. Он припрячет «сюрпризы» для настоящего штурма. Но и разведка боем давало немало.

Главным было другое. Машина включилась. Ей дали координаты, поставили цель. Она заработала.

Сначала артподготовка, увертюра штурмового броска. В городе она – всегда сложность. Слишком близки позиции противника, слишком велик риск угодить по своим. В дело идут танки, самоходки и минометы. Тяжелые пушки, «Ураганы» и «Грады» на отдыхе.

Работали по заранее выявленным точкам в квартирах, по крыше минометным огнем. Однако артиллерия – наука неточная. Попасть «в окно на восьмом этаже в третьем подъезде» получится далеко не всегда. Что-то залетало прямо в гости к «хозяевам», что-то дырявило стены. «Бог войны» грохотал за спиной, из-за потрепанных домишек на передке, в которых сидели готовые к штурму бойцы. Постоянно то тут, то там взрывались облаком пыли и кирпичного крошева окна верхних этажей и балконы. Дыры от снарядов в стенах кричали, словно безумные рты. Лопались во всём доме и осыпались со звоном редкие уцелевшие стёкла. Над крышей вставали султаны разрывов. Занимался огонь, поднималась вверх черная копоть. От полученных ран дом быстро принимал вид чуждый и нежилой.

Последние минуты артподготовки. Группы прикрытия уже берут на прицел все участки обстрела, штурмовые – в последний раз проверяют боекомплект, переминаясь с ноги на ногу в нервном томительном ожидании. Вот сейчас, совсем скоро – нырок под канаты и бой. Но пока – гремит «бог войны», бьют по ушам плотные взрывы, тянется, тянется время.

Наконец – команда. «На изготовку!». Вместе с последними залпами, вслед за огневым валом – бросок! Группа из десяти человек, рассредоточившись, бегом устремляется через улицу к белым обшарпанным стенам. Их цель – торец дома, слепая зона. С собой две кувалды и лом, пластид, РПГ, без меры гранат. Бег тяжелый, в современных доспехах: каска, броник, подсумки, разгрузки. Кровь стучит в голове, дыхание частое. Секунды, полные адреналина.

Не дожидаясь противника, прикрытие начинает беглый, плотный огонь. В это же время, ломая хрупкий забор, из частного дворика выезжает на скорости танк. Остановился, прицелился – выстрел! Дуло с грохотом плюнуло огненной сталью, корпус качнулся назад. Торец одного из домов взорвался облаком пыли. Дыра для прохода. Маловата. Еще выстрел! Разбитый кирпич летит во все стороны. Теперь в самый раз. Танк скрывается вновь во дворах – он легкая цель для тех, кто затаился на крыше. А группа уже на полпути к цели. Кажется, всё пройдет гладко, и ни одна огневая так и не успеет ожить. Но она оживает. Из нижнего этажа, разбивая первыми пулями в щепку деревянные рамы, бьет очередью пулемет. То ли скрытый для штурма секрет, то ли кто-то уже успел сбежать вниз. Враг атакует кинжальным беглым огнем – предельно опасным. Крик «Ложись!», сдобренный матом – и все разом, словно по групповому рефлексу, упали на землю. Сергей бежал замыкающим, успел увидеть – кого-то задело. Двое рухнули неуклюже, боком, словно после удара. Остальные бойцы не теряются, тут же с лежки открывают ответный огонь. Но пулемет бьет из глубины комнаты, достать его тяжело.

Это проблема. У них две-три минуты на то, чтобы пробежать улицу до того, как оклемается враг. Еще короткое промедление, и весь дом ощетинится стрелковым огнем. Их спасает вновь появившийся танк. За спиной у них ухнуло, распластанными по асфальту телами они ощутили, как дрогнула под ними земля. Квартиру, из которой бил пулемет, разносит в кирпичную пыль. На бойцов дохнуло жаркой упругой волной. Через секунду в разбитом жилище занимается пламя, и тянется вверх черный дым.

– Подъем! – хрипло орет во всю глотку Сергей, – раненых под плечи! Пошли! Давай, давай, давай!!!

Он первым встает, словно от своего же призыва, за ним поднимается группа. Одним из раненых был Остап, его зацепили в плечо, но он, сжав зубы, бежит сам. Другого пуля ударила в ногу – его подхватил Лихой, и в три ноги они устремились к проему. Сергей, держа автомат наготове, замыкает группу – он ждет еще сюрпризов, но их, к счастью, не будет. Впереди него красный, запыхавшийся, тяжело бежит Дмитрич.

Через полминуты они оказались у торца здания, в слепой зоне обстрела. В пробитый танком проем полетела граната. Гулкий разрыв, облако пыли и кирпичных осколков – и прямо в поднявшуюся взвесь – две беглые автоматные очереди. Как только появилась видимость, первые пары, держа оружие наизготовку, заходят в проем, в торцевую квартиру. Через несколько секунд подают знак – всё чисто. Группа оказалась внутри.

7

Один из секретов удачного штурма – скорость. Нельзя сбавлять темп, давать противнику передышку. Нужно жать, бить, наседать. Потому никаких пауз быть не должно.

Сергей знал это, но у них были раненые. Бледный на лицо Остап присел на компьютерный крутящийся стул, прямо поверх слоя пыли и штукатурки.

– Зацепили, демоны. Шоб им пусто было, мазепины выродки, – бранился боец, пока товарищи туго перевязывали плечо. Ругательства помогали стерпеть боль.

– В строю? – спросил у него Сергей, – огонь вести можешь?

– Як же вы без меня, командир? Хто ж вам политинформацию проведет?

Сергей одобрительно хлопнул товарища по здоровому плечу. Подошел ко второму раненому. Молодой боец, рыжие волосы, светлое лицо, от которого отхлынула кровь, выделив как-то зловеще веснушки. Лихой накладывал ему бинт, туго оборачивая марлю вокруг простреленного бедра. Белая марля тут же пропитывалась алой кровью. Боец, насупившись, закусив губы, наблюдал за медицинской процедурой.

– Что думаешь? – спросил Сергей у Лихого.

– Ковылять будет и на ком-то висеть. В бою – обуза. Надо здесь оставлять, пусть подвал пасет, пока мы будем наверху разбираться.

Сергей кивнул.

– Так и сделаем. Боец, готов послужить арьергардом?

– Так точно, – парень сквозь боль выдавил из себя улыбку.

– Хорошо. Твое дело – сидеть тут и следить, чтоб из подвала «тараканы» не полезли. Огонь понапрасну не открывать, связь по рации. Задача ясна?

– Так точно, – повторил боец, улыбаясь чуть шире. Ответственное задание, очевидно, пришлось ему по душе – он уже боялся, что его оставят уныло ждать окончания штурма.

– Ну, разобрались, – выдохнул командир. Бойцы стояли у стен, сидели на корточках, избегая окон, выходящих во двор. Все обратили свои взоры к Сергею.

– Чистим хаты по очереди, входим без стука, не спешим, гранат не жалеем. Смотрите под ноги – могут быть растяжки. Поехали, мужики.

8

Они осторожно отворили дверь квартиры, через которую попали в дом. На лестничной клетке никого не было. С верхних этажей доносился стук автоматов – началась перестрелка с группой прикрытия. Это хорошо – значит противнику есть чем заняться. Сергей подал знаки – двое спустились к подъездной двери, ведущей во двор, еще двое разведали подъем на следующий этаж. И там и там чисто. Вход в подвал трогать пока не стали – может быть заминирован. Оставили раненого с БК, гранатами и ответственным спецзаданием – охранять тылы.

Проверили квартиры первого этажа – двери всюду не заперты. Скорее всего их запретили закрывать хозяевам, когда они покидали жилье, чтоб не создавать проблем для маневра внутри дома. Хочешь сменить позицию – занимаешь любую квартиру.

Они пошли выше. Двигались осторожно, вдоль стен, прикрывая друг друга. Второй, третий этажи – везде пусто. Двери открыты, в квартирах всё на местах, если не считать разбитых стекол и кое-где выпотрошенных шкафов – видимо, «захисники» искали что-нибудь ценное.

Четвертый этаж – тоже чисто. Звуки стрельбы стали ближе. У всех внутри медленно нарастало нервное ожидание.

Когда зашли в последнюю квартиру на четвертом, попали под беглый огонь из других домов квартала. Сергей дал знак всем уйти от окон и затаиться. Обстрел прекратился, на несколько секунд стало тихо. Вдруг он услышал что-то странное. Не далекие звуки стрельбы, не щелканье пуль по внешним стенам или звон осыпающегося стекла. Этот звук был иной, и он исходил сверху. Хруст. Такой звук издает кирпичная крошка, когда на нее наступает тяжелый армейский ботинок.

Сергей поймал взгляд Лихого, указал ему на квартиру над ними. Тот кратко кивнул. Боец уже успел обзавестись какой-то щепочкой, которую теперь пожевывал зубами – давняя его привычка. Один за другим, избегая простреливаемых окон, они вышли из квартиры. Не копясь на площадке, распределились по лестнице. Сверху их ждали в гости.

9

Аккуратно и бесшумно первые бойцы группы приблизились к пятому этажу. Возобновившийся стрекот перестрелки помог им скрыть свое приближение. Не выходя на площадку, они взяли все двери на прицел.

Сергей махнул рукой, и бойцы открыли огонь по первым ближним дверям. Одна очередь – по центру, где может стоять человек, наблюдая в глазок. Другая в замковые механизмы – если их действительно ждут, те скорее всего заперты. Следом, не делая паузы ни на секунду, две тройки рванули к квартирам. Приоткрыв двери, бросили в щель по гранате. Два взрыва почти одновременно сотрясли этаж, две двери отбросило горячим ударом воздуха настежь. Не глядя – очередь в коридор, стремительный прорыв в квартиру, еще по гранате в дальние комнаты. Снова взрывы, грохот, потом пальба. Сергей с резервом из двух человек стоял на площадке, внутри всё кипело, хотелось тоже рвануть вперед, ударить из автомата. Но он уже привык жестко владеть собой – у командира другие задачи. В одной из квартир всё стихло, мужики возвращались. В другой, той, в которую зашел Лихой, продолжалась вялая перестрелка. Сергей взял с собой одного бойца, зашел внутрь. Просторное четырехкомнатное жилище. Коридор разворочен взрывом. На кухне в углу, в луже темной крови сидел труп. От увиденного у Сергея внутри остро екнуло, но тут же отпустило – это было тело врага. Шея, прошитая очередью, сочилась багровым, голова в каске, очках и матерчатой маске упала на грудь. На плече шеврон – черный «волчий крюк» на желтом ядовитом фоне.

Боец, шедший за командиром, спокойно и буднично наклонился к убитому, извлек из автомата и разгрузки рожки с патронами, похлопал карманы в поисках гранат, нашел несколько, забрал все трофеи.

Они прошли в зал. Лихой с еще парой человек стояли тут же, держа вход в дальнюю комнату на прицеле.

– Огрызается, гад! – как-то обиженно сказал бывалый вояка и пустил короткую очередь.

– А гранатой? – спросил Сергей, тоже взявший уже порядком обгрызенный пулями дверной проем на прицел.

– Умелый там сидит, обратно выбросит.

– Сейчас проверим на ловкость.

Все отошли, Сергей достал две кругленькие лимонки, одновременно сдернул с обеих чеку, швырнул эту «сладкую парочку» в дверной проем и тут же отпрыгнул к своим, укрывшись за стену.

Рядом грохнули почти одновременно два взрыва, но оба не в комнате, а в зале – засевший там враг успел выбросить оба «подарка». «Вот шустрая сволочь…» – удивленно улыбаясь, подумали про себя все: и командир, и бойцы. Подались обратно в зал, но обнаглевший от успеха противник уже пошел в контратаку – напоролись на очередь. Лихой оказался в противоположной комнате: внимательно осмотрел себя, не зацепило ли где – в пылу боя, под адреналином можно и не заметить легких ранений.

Сергей и Лихой встретились взглядами, едва заметно кивнули, без слов угадав общую мысль. Лихой снял каску, надел ее на ствол автомата и медленно, словно осторожно выглядывающий человек, выставил в коридор. Короткая очередь в то же мгновение ударила по каске, Сергей, присев, выглянул снизу и плотным огнем накрыл врага. Тот вновь ретировался обратно в комнату, огрызнувшись выброшенной гранатой.

– Ты жонглер, что ли, циркач по гражданке? – задорно воскликнул разгоряченный боем Лихой. Он уже снова был в зале, щепочка в углу его рта усиленно пережевывалась.

– Иди сюда, мокша! – ответил возбужденный хрипатый голос на чистом русском, – покажу пару трюков!

– На хрен мне твои трюки?! – крикнул Лихой противнику, – я и сам ловкач!

Вдруг он чуть иначе взял автомат, навел его на дверной проем и нажал на спуск. Раздался гулкий хлопок, и Сергей увидел, как небольшая подствольная граната пролетела, едва заметная, по дуге, ударилась о стену и отскочила вглубь комнаты. Раздался короткий, удивленный и возмущенный возглас, который тут же заглушил грохот взрыва. Из проема рванул горячий воздух вперемешку с пылью, а следом потянулась белая дымка.

Лихой быстро пошел вперед, не дожидаясь подмоги. Это была его добыча, его упрямая цель. Оказавшись у входа в злополучную комнату, он перехватил автомат «по-сомалийски» и вслепую пустил за дверь очередь. На нее никто не ответил. Тогда парень достал в одном из многочисленных карманов маленькое зеркальце на тонкой изогнутой ножке. С помощью него заглянул в комнату. Мгновение внимательно и напряженно изучал ее внутренности, словно ожидая, что вот сейчас вражеская пуля разобьет его хитрую приспособу.

Но увидел то, что разом изменило его поведение. Лихой спрятал зеркальце, привычно, без особого напряжения взял автомат наизготовку и шагнул в комнату. Ничего не произошло, никто не выстрелил по нему. Лихой сделал знак Сергею и остальным бойцам – мол, можно входить, безопасно.

В обожженной взрывом комнате, откинувшись на изорванный диван, лежал поверженный враг. Его лицо, изуродованное осколками, сочилось обильной густой кровью. В нем с трудом угадывалось что-то былое, людское, однако распахнутые предсмертным ужасом глаза сохранились. На Сергея в упор смотрел один из ликов войны.

10

Первый бой окончен. Вся группа собралась на площадке этажа. Всем было ясно, что дальше будет только опасней и жестче. Тем не менее, бойцы разогрелись. Произошло главное на войне – внутренний переход в состояние схватки. Переключение. Его ощущает боксер, нырнув под канаты ринга и обменявшись ударами. Солдат – когда вступает в перестрелку с врагом.

Группа действовала решительно, не снижая темпа. Квартира за квартирой, этаж за этажом. Сергей в который уже раз убедился, что война – это работа. Тяжелая, опасная, грязная, но такая же осмысленная и понятная, как и любая другая. Священный или ужасный трепет перед войной – удел людей, знакомых с ней лишь снаружи. Тот, кто оказался внутри, кто сам стал бойцом или командиром, работягой или начальником на поле боя, быстро понимает – это работа.

Из освобожденных квартир вешали в окно белую простыню, привязав ее к батарее. Это было сигналом для группы прикрытия – переносить огонь выше, делая его более плотным, удерживая противника у огневых. Перестрелка на верхних этажах становилась сильнее.

Наконец, восьмой. Противник здесь укрепился особо сильно. Гранат не жалели, один раз ударили даже из РПГ. Солидный усатый Дмитрич, которому доверили это важное дело, выглядел с темным цилиндром как начальник КБ с чертежным тубусом. Нахмурив густые брови, он повозился с прицелом, встал на одно колено, и, проворчав: «Ну-ка, пацаны, в сторонку», – нажал на спуск. «Тубус» полыхнул пламенем, ракета плеснула в воздух горячей струей, и, словно молниеносная смертоносная птица, унеслась вглубь сильно укрепленной квартиры. Раздался оглушительный взрыв, у всех на лестничной клетке зазвенело в ушах. Под музыку этого звона мужики рванулись в квартиру. Закипел жестокий и скорый бой. Громыхнула еще пара гранат, застучали очереди автоматов. Двоих штурмующих зацепило, одного легко, второго сильнее. Но квартира была взята. Сергей, зашедший внутрь после окончания штурма, оглядел все комнаты. Разнообразный раненный мусор хрустел под ногами. Обломки шкафов, осколки стекла, куски штукатурки, предметы, выброшенные взрывами с мест обитания. Взгляд упал на лежавшую в пыли книгу. На одноцветной красной обложке скромная надпись – Андрей Платонов, «Смерти нет!». Редкий автор в озверелом бандеровском государстве – уцелел вопреки. Сергею захотелось взять книгу в руки и сразу же прочесть пару строк, но он поборол порыв и прошел дальше.

В зале был оборудован своеобразный мебельный ДОТ. Готовили наспех, когда начался штурм, но со знанием дела. Диван, кровать и наваленные сверху кресла были сложены в оборонительный вал, сейчас развороченный взрывом. За «валом» лежали двое убитых азовцев (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Сергей перелез через укрепление, перешагнул трупы и оказался в дальней комнате, представлявшей из себя склад. Помимо боеприпасов, еды и воды, в комнате было немало странных неизвестных Сергею препаратов. Аккуратные картонные упаковки таблеток и ампул, некоторые раскрытые и початые, лежали на отдельном журнальном столике.

– Наркотики, – раздался мрачный голос Остапа за спиной, – боевая химия. Обратит тебя в бесстрашного киборга. Я это видел еще на Майдане, – вдруг интонация его изменилась, стала бодрее:

– Ну шо, командир, трошки осталось, и подъезд наш.

– Еще целый этаж впереди. Последний – там будут сидеть еще крепче, чем здесь. А дальше весь дом. Как рука?

– Та нормально! – Остап расплылся в улыбке. Но потом неосторожно двинул раненым плечом, и сквозь улыбку проступила боль, солдат невольно сморщился, – Заживет, як на собаке.

Вместе они пошли к выходу. Минуя коридор, Сергей задержался на мгновение, словно вспомнил что-то. Огляделся, нашел книгу, ту самую, что увидел при входе. Присмотрелся – обложка была пробита осколком гранаты, засела в бумажной толще. Сергей поднял ее, открыл – осколок торчал из слегка желтой поверхности страниц, прямо из строк, как из плоти. Провел по нему подушечкой пальца. Еще теплый, засел глубоко, не вытащить сходу. Решив разобраться с ним позже, Сергей положил книгу в рюкзак за спиной.

– Командир, ну ты шо там? – раздался спереди голос киевлянина.

– Иду, – отозвался Сергей и вышел из квартиры.

11

Последний этаж. Жестокий и бескомпромиссный ближний бой. Снова взрывы гранат, стрельба автоматов, не утихающая ни на миг. Из дверного проема последней квартиры вдруг показался Лихой. Он был, как строитель, весь покрыт кирпичной крошкой и пылью. Однако даже сквозь этот причудливый грим проступала краснота раскаленного схваткой лица. Капли пота катились из-под каски на лоб, смешиваясь с белой штукатурной мукой. Он тяжело дышал.

– Осиное гнездо! – сказал он на выдохе. – Сложно, командир, несем потери. У них там гора гранат и народу человек десять. Встречать нас готовились. Матерые, плотно кладут, в каждой комнате по три ствола. У нас уже двухсотый, Саня – Бек. И трехсотый тяжелый, Слон. Мы троих тоже сняли, но такими темпами… Нужно что-то думать, командир, напролом нельзя лезть.

Сергей внимательно выслушал, молчал, думал, перебирая в голове варианты. Вскоре решение было принято.

– Пусть наши отойдут пока, сейчас мы попросим туда с улицы поработать.

Зашумела рация, Сергей вызвал в эфире комбата, попросил разнести к чёрту все три окна укрепленной квартиры.

– Что, крепко засели?

– Крепко, товарищ майор!

– Дак ты не стесняйся, проси, требуй, заказывай, эти стволы тут для вас, пацаны. Повтори-ка еще раз, куда?

Сергей повторил.

– Прямо сейчас бить?

Одновременно с этим вопросом из полной гари и пыльной взвеси квартиры вернулись потрепанные схваткой бойцы. Вынесли и «тяжелого» с убитым. Он с трудом узнал искаженное смертной мукой, бледное, окропленное темной кровью лицо. Укололо воспоминание – мельком видел его утром в располаге, затем еще раз, когда готовились к броску. Снова это чувство, к которому никогда не привыкнуть. Тот, кого знал, видел живым, с кем говорил – теперь на другом берегу. А рядом осталась лишь плоть – недавно живая, упругая, сильная. Теперь хладное бледное тело.

«Все?» – одними глазами спросил Сергей вышедших из квартиры.

«Все» – был тяжелый ответ.

– Можно работать, товарищ майор.

– Принял, жди.

Командир батальона покинул эфир.

– Сейчас долбанет! – закричал чего-то испугавшийся Дмитрич и рванул вдоль стены к квартире. Сергей хотел остановить мужика, но увидел, что тот просто захлопнул полуоткрытую, пробитую пулями дверь. В тот же миг словно огромная стальная кувалда ударила в дом. Стены его сотряслись, побелка с потолка осыпалась, как мелкий снежок. Работал танк. Методично, не слишком точно. Страшно было находиться рядом с тем местом, куда нацелилось и посылало разрывные снаряды его смертоносное жерло. Четыре выстрела сотрясли здание, четыре оглушительных взрыва. От последнего, самого ближнего к ним, сорвало с петель и бросило на лестницу поведенную от взрывной волны дверь. Бойцы успели отскочить в стороны, никого не задело. Кто-то даже нервно хохотнул.

Снова зашумела рация. Вызывал комбат.

– Нормально, Серега? Насыпать ещё?

– Отлично, товарищ майор, хватит. Спасибо парням!

Рация умолкла. Снова заходили в квартиру. Ее разрушения, и так немалые после яростной перестрелки, многократно усилились. Рамы в окнах не были разбиты – они просто отсутствовали, как и пара стен, отделявших жилище от улицы. В воздухе стояла плотная дымка – смесь едких газов и пыльно-кирпичной взвеси. Мебель везде превратилась в груды обломков. То, что было деревянным или тканевым – обожгло взрывом, местами плясали жадные языки пламени. Скоро здесь начнется пожар, и черный дым копотью окрасит все стены.

Танки отработали страшно и грамотно, полностью выломав оборону противника. Казалось, никто не может тут выжить. Но бойцы знали – это ощущение обманчиво. Шли медленно вдоль стен коридора, осторожно, с автоматом наизготовку заглядывая в то, что осталось от комнат. В первых двух только трупы. Ужасные, истерзанные осколками, раздутые страшным перепадом давления во время разрывов. В дальних помещениях – еще несколько тел. В двоих едва теплилась жизнь, они хрипели, их корчила предсмертная мука. Грянули выстрелы, и они замерли, упокоившись.

12

Подъезд был зачищен. В квартирах верхних этажей они действительно, как и предполагал на совете комбат, обнаружили проемы в стенах, ведущих в соседний подъезд. За ними могли ждать хитрые растяжки, засады. Они не пошли в них – напротив, заложили корявые, торчавшие по краям обломанным кирпичом проходы тяжелой мебелью, поставили свои мины. Группа возвращалась вниз. Раненый боец радостно встретил товарищей, доложил обстановку – всё тихо. Сергей еще раз оглядел стальную подъездную дверь, и совсем другую, хлипенькую, деревянную, прикрывавшую спуск в подвал. Замка на подвальной двери не было.

– Перекур, братцы, – сказал командир, – Дмитрич, растяни шнур, дернем дверь.

– Будет сделано, – солидно ответствовал шахтер и стал доставать из рюкзака длинную крепкую веревку – незаменимая вещь, если нужно куда-нибудь вскарабкаться, что-либо подтащить или дернуть растяжку.

Пока вся уже порядком прокопченная боем штурмовая братия дымила табаком и лениво переговаривалась, Дмитрич привязал веревку к ручке двери, раскинул её таким образом, чтобы можно было тянуть из укрытия, и доложил:

– Готово.

– Подожди, – Сергей не курил, сидел на ступенях, понемногу прихлебывая воду из фляги. Он поднялся на ноги, оружие не оставил, захватил с собой. Подошел к двери с краю, не становясь прямо перед ней. Прислушался. Ему показалось, что слух уловил какие-то смутные голоса, шумы и шорохи. Но все они доносились откуда-то издали – если это гражданские, им ничего не грозит.

Сергей снова прислушался, уверившись в своем наблюдении, а потом отошел к Дмитричу, молча кивнув. Они скрылись за углом, шахтер натянул веревку, выдержал паузу… и резко дернул.

Думали верно – вход был заминирован. Раздался взрыв, и всё скрылось в облаке пыли. Старая дряхлая дверь разлетелась на фрагменты. Когда пыль чуть осела, показался темный проход.

Словно поднятая взрывом по тревоге, вскочила на ноги вся группа. Взяли на прицел вход в подвал – во избежание сюрпризов.

Едва воздух стал вновь немного прозрачен, в черный подвальный проем устремились сразу два мощных луча – светили Сергей и Дмитрич. На пути света кружили частицы взбудораженной пыли. Фонари выхватили из тьмы ступени, круто уходящие вниз. Вдруг из глубины, в которую вела лестница, донесся взволнованный голос.

– Мужики! Не стреляйте! Тут мирные, тут свои, мужики!

Дмитрич тронул Сергея за плечо.

– Может засада?

– Может… – согласился Сергей, – а что делать…

Он подозвал взглядом нескольких бойцов.

– Дмитрич, ты с нами. Лихой – за старшего, если услышишь пальбу – идите на помощь. Про тыл тоже не забывай.

– Принял, – ответил воин.

Сергей подошел ко входу в подвал, громко, во всю мощь легких крикнул.

– Внимание гражданским! Если есть фонари и любой другой свет – включите, зажгите его. Как принято?

Секунду стояла тишина, затем снизу донеслось.

– Принято!

Сергей прокашлялся, снова зычно заорал:

– Еще раз – максимум света! Мы заходим!

Группа из четырех человек, возглавляемая Сергеем, включив фонари, вошла в темноту.

13

Прощупывали дорогу впереди фонарями. Мушки пыли порхали, тревожно носились в конусах света. Под ногами хрустел мусор, разлетевшийся после взрыва. Наконец, воздух стал чище – и одновременно прохладнее, тяжелее. Спустившись по лестнице, они сразу увидели несколько включенных и направленных вверх, в потолок, фонарей и светильников. Лучи высвечивали в бетонных перекрытиях светло-серые круглые пятна, видны были перекрестья труб и жгуты проводов. Во многих местах горели теплыми робкими лепестками свечи. Среди всего этого скудного света угадывалась темная, живая людская масса. То тут, то там взгляд выхватывал лица. Мужчины, женщины, старики, дети… На краткий миг Сергею показалось, что одно из лиц знакомо ему. Он замер. Точно, это был тот самый мальчишка из недавнего странного сна. Как он тут?.. Сергей тряхнул головой, и морок исчез – лицо скрылось.

Несколько секунд бойцы, еще не опустившие автоматов, напряженно вглядывались в сидевших на сумках и расстеленных покрывалах людей. Глаза искали специфический отблеск ствола, хорошо знакомые опасные очертания и силуэты противника. Обитатели подземелья тоже вглядывались в вооруженных пришельцев, угадывая в них свою участь.

– Мужики, укропов тут нет, – раздался знакомый уже им голос, теперь гораздо более близкий.

Говорил сильно не бритый мужчина средних лет, одетый в дутую зимнюю куртку – в подвале было сыро и холодно. Лицо его слабо различалось в темноте. И тут словно прорвало – заголосили отовсюду женщины и старухи.

– Родненькие, у нас дети тут!.. Третий день сидим!.. Да когда уж вы выбьете их!.. – и затем едва слышное, – Господи, за что нам всё это…

Сергей старался до времени не обращать на гражданских внимания. Видел, что у его соратников оружие уже само опускается, словно тяжелея в руках. Тогда он предупреждающе хлопал товарищей по плечу. Командир знал несколько скверных историй. Когда прикрывшийся мирной толпой противник вдруг выныривал из ее недр и открывал шквальный огонь. Люди сразу не скажут всей правды, не выдадут с ходу тех, кто повязал их жестокими связями, обещал расправу и казнь за предательство. Позже, когда бой отойдет в прошлое, а врага, как клеща, оторвут от тела народа – люди снова станут собой. Но не сейчас. Схватка далека от финала. А потому Сергей вел свою группу по периметру подземелья, вдоль стен, внимательно прочесывая его лучом фонаря. Подвал уходил широким приземистым тоннелем дальше, вдоль дома. В спертом тяжелом воздухе царил ледяной холод – размеренно шагающие бойцы ощущали, как быстро остывают их разгоряченные недавней схваткой тела. У Сергея пронеслась мысль: «Как они живут тут с детьми третий день?». Родился и тут же пропал из сознания образ жены, побывавшей когда-то в такой ситуации…

Через полчаса они прошли подвал целиком, всё было чисто. Только теперь командир разрешил опустить оружие, пугавшее мирных. Двигаясь вдоль дома, они обнаружили другие выходы наверх, в остальные подъезды. Дмитрич осмотрел двери – все они были заминированы изнутри.

– Справишься? – спросил Сергей.

Шахтер поскреб небритую шею в раздумьи.

– Справлюсь. Наспех делали, простенько.

– Занимайся, а мы пока пообщаемся с людьми, порасспросим.

Сергей подошел к мужчине, что разговаривал с ними. Тот держался несколько настороженно, в нем чувствовалось напряжение.

– В подвал есть другие входы, кроме как из подъездов?

Мужик помедлил с ответом секунду, потом промолвил:

– Нет, других нет, – Сергею не понравилась эта пауза.

– О гарнизоне что знаешь? Расскажи.

– Мужики, я обычный житель, спустился сюда как все, когда азовцы (организация, деятельность которой запрещена в РФ) в дом зашли. Я их и не видел толком.

– Кто-то же заминировал двери в подвал, – Сергей смотрел мужчине прямо в глаза, стараясь уловить в них тончайшие настроения, – изнутри, а потом вышел отсюда. Верно?

– Я за ними не следил, мне есть чем заняться, у меня жена, ребенок на шее, – мужчина говорил ровно, но смотрел куда-то в сторону, стараясь не пересекаться взглядом с Сергеем.

– Ладно, – промолвил командир, помолчав немного, – пошли к вашим. Двинулись в темноте навстречу человеческой массе. Люди расступались перед ними, давали дорогу в центр толпы.

– Граждане, – начал Сергей, – за ваш дом идет бой. Пока он не окончен, мы не можем выпустить вас отсюда, это опасно. Придется ждать. Когда здание будет полностью наше – вас будем потихоньку отсюда вытаскивать. Но сейчас – сидите тихо и не высовывайтесь. С пополнением пришлем вам воды и лекарств. Раненые есть?

– Есть… – отозвался чей-то слабый голос, человек, очевидно, лежал.

– У него осколочное. Зацепило еще вчера, во дворе, – пояснил неизвестный из темноты.

– Скажем, чтоб медик к вам забежал.

Сергей отошел от гражданских, но кто-то вдруг нагнал его и полушепотом спросил:

– Служивый, ты, видно, за главного тут… Скажи, миленький, ты Михайла Сирко не знаешь случаем?

Сергей обернулся, вгляделся – говорила пожилая женщина. Ее лицо, чуть освещенное далекой свечой, было испещрено морщинами, особо глубокими в полутьме. Выражение на лице тревожное, озабоченное. Она говорила волнительно и торопливо:

– Это сын мой. У вас служит, уж восемь лет как. Не слыхал о нем? Живой он, целый, или…

– А как позывной его? У нас, знаете, по именам редко.

– Атаман его позывной… по фамилии взял.

Сергей порылся в голове. Атаман, Атаман… Кажется, был такой…

– Давайте я разузнаю, и вам передам. Найдется ваш сын, не переживайте. Геройствует где-нибудь.

– Спасибо, я буду ждать!

Сергей молча кивнул, снова повернулся уходить, но женщина робко, торопливо взяла его за руку.

– Служивый, война-то долго еще? Близко конец?

Сергей не ответил сразу, руку не отнял. Он сам нередко задавал себе этот вопрос.

– Для вас скоро всё кончится, – сказал командир уклончиво, – а в целом… Как Бог даст. Как добудем победу – тогда и конец.

– Вы только не уходите теперь…

– Не уйдем. Никуда не уйдем, мать, – сказал Сергей и крепко пожал ладонь женщины.

14

К вечеру донецкое войско полностью заняло фронтальный дом и два примыкающих – один из них брала другая штурмовая группа, работу которой они могли слышать в паузах своих схваток, другой достался пополненной группе Сергея. Всё повторялось снова и снова – скоротечные бои на лестничных клетках, броски гранат в полуоткрытые двери и проломы в стенах, стрельба в пространстве тесных для боя квартир. Они выдавливали противника из здания, словно пасту из тюбика. Вечером, все потные от постоянного движения и чумазые от поднимаемой взрывами пыли, они наблюдали итог ратного дня – из крайнего подъезда противник уходил в последний, нетронутый еще штурмом дом Бастиона. Казавшиеся из окон совсем небольшими, игрушечными, фигурки солдат по одной быстро преодолевали двор, стремясь к ближайшему подъезду. Штурмовики открыли огонь, на миг словно поменявшись ролями с противником, но бегущих начали плотно прикрывать, оттягивая внимание на себя. В итоге лишь двоих удалось перехватить по дороге, а добрый десяток пополнил гарнизон последнего дома.

Дело шло к сумеркам. Солнце еще давало о себе знать бронзовым свечением над домами, еще бросало лучи поверх плотной застройки. С верхних этажей светлой полосой виднелось отражавшее небеса манящее море. В порту грохотало – там всё еще шел бой, который, возможно, продлится и ночью. Распласталась у берега серой мрачной громадой промзона – зловещий комбинат «Азовсталь».

Их дневная страда завершилась, но предстояла другая работа войны. Взятые здания предстояло оборудовать огневыми позициями для поддержки дальнейшего штурма. Старый шахтер Дмитрич принял на себя руководство этим трудом, он весь удивительно оживился, словно и не устал после долгого ратного дня. Исполняли его указания свеженькие бойцы из группы закрепления, заходившие в дом с тяжелыми ящиками БК, гранатами и мешками с землей. Утомленные же за день штурмовики расположились на отдых в одной из квартир. Отряд Сергея за день ополовинился – двое «двухсотых» и трое с серьезным ранением. Сейчас, когда он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, рваному от попадания пуль и осколков, перед внутренним взором то и дело вставали погибшие. Сердце было придавлено тяжестью. Но Сергей не поддавался этому чувству, потому что разумом знал – потери малы. Случалось так, что штурмовая группа за день стачивалась целиком, и на развитие купленного кровью успеха заходили уже новые люди. Штурмовики в городской войне словно бегут некую жуткую эстафету – павшие и раненые передают обагренный кровью флажок живым и здоровым, продолжающим бег. Затем всё повторяется. Тех, кто пробежал всю дистанцию от старта до финиша, почти нет, они исключение из общего правила. Сергей пока был таким исключением. Он не выходил из войны уже восемь лет, обратившись из влекомого душевным движением добровольца в профессионального воина. Большинство из тех, среди кого он начинал ратный путь, уже были на другом берегу. Кто-то давно, а кто-то лишь несколько дней назад сошел с дистанции, передав эстафетный флажок товарищам по оружию. Эта был их общий забег, их единое дело – павших и уцелевших. И Сергей знал – победа также будет едина.

Он вынырнул из мыслей, в которые едва погрузился. Его всегда удивляла эта разница состояний – человек в бою и на привале. В бою мысли становились важнейшим соратником – их невидимая шустрая свора словно бежала чуть впереди в пространстве и времени, предупреждая о вероятных опасностях. «Здесь будет засада. Сюда брось гранату. Погоди, не спеши, позови помощь. Загляни в эту дверь. Наблюдай, не суйся пока никуда. Беги вперед быстро и падай в укрытие, увидят – сразу накроют». Это был одновременно внутренний военный совет и личная фронтовая разведка. В бою мысли подчинялись главной цели – выполнить задачу и выжить.

На привале же начиналась старая «мирная» песня, знакомая каждому, кто иногда со стороны следит за собой. Мысли расползаются по бытию во все стороны – опять же, во времени и пространстве. Словно сами собой появлялись думы о далеких местах и о прошлых делах, возникали вопросы, прогнозы, пророчества…

«Почему я думаю обо всём этом сейчас?» – останавливает иногда удивленный человек этот странный хоровод. Мысли, прекратив на миг блуждающий танец, с недоумением смотрят на него. Человек разводит руками, и хоровод продолжается.

К Сергею навязчиво приходил образ жены, мучила тревога о ней и о будущем сыне. Дошла весть, что враг из мести и злобы стал плотнее обстреливать город. Лезли в голову жуткие сцены, безжалостно терзая сердце. Сергей упрямо гнал всё это прочь от себя, твердо зная, что сентиментальность вредна, что грустить и горевать о семье перед боем – плохая примета. Чтобы чем-то занять сознание, он начал проверять содержимое своего небольшого походного рюкзака. Почти сразу наткнулся на подобранный в первом подъезде небольшой томик Платонова с незнакомым, бьющим в глаза названием-лозунгом: «Смерти нет!» Слегка затертая алая обложка пробита темным осколком, намертво скрепившим полкниги. Острый кусочек металла ударил прямо в центр слова «смерть», в букву «е». Сергей хмыкнул под нос: «Символично». Не без труда он извлек осколок из бумажного тела и бросил под ноги. Открыл книгу с той страницы, что первой была без «ранения» – в глаза бросились строки, аккуратно выделенные бывшим хозяином серой линией карандаша – так делают школьники и студенты, готовясь к уроку.

«Артемов вышел обратно к батарее. Уже ночь приникла к земле. Со стороны Азовского моря дул и напевал в пустоте, словно разговаривая сам с собой, морской теплый ветер. Отсюда уже недалек был Крым, здесь уже слышно было дыхание „земли полуденной“, за которой открывалось великое, влекущее пространство южного мира».

Сергей удивленно вскинул брови. Он был суеверен и считал любые совпадения неслучайными знаками. Перевернул несколько страниц, снова окунулся в рассказ.

«Артемов недавно прочитал в газете, что война есть исступление, и улыбнулся над ошибочностью этой мысли. Он знал, что война, как и мир, одухотворяется счастьем и в ней есть радость, и он сам испытывал радость войны, счастье уничтожения зла, и еще испытает их, ради того он и живет на войне, и другие люди живут. Еще недавно он зашел на поле боя в два дома на окраине Мелитополя, разбитых его орудиями, и он увидел там мертвых немцев, прижавшихся перед гибелью друг к другу в последнем отчаянии, перед тем как их накрыл смертный огонь. Артемов вздрогнул тогда от восторга; он увидел глазами и узнал на ощупь свое великое творение: убийство зла вместе с его источником – телом врага. И ему не жалко было тогда разбитых в прах домов, а по руинам улицы он прошел как по аллее созидания – в трупах противника там лежало поверженное, мертвое злодейство земли».

Сергей отложил книгу. Он вспомнил живых нацистов, которых изредка наблюдал на допросах. Говорившие чисто по-русски, со славянскими именами и лицами – все они были исколоты печатями зла, и истово служили ему, творя порой невообразимые зверства. Но бандеровцы научились не только пытать, но и драться. Бились со знанием дела, с остервенением, сдаваясь в плен лишь на пределе возможностей, а часто и предпочитая жестокую смерть. Демоны. Это действительно были нацистские демоны, поселившиеся в человеке. Невольно перед внутренним взором Сергея встали картины убитых сегодня врагов. Он покопался в себе – и да, нашел ту жаркую радость даже самой малой победы, о которой прочитал сейчас в книге. Но было и иное. Всю долгую эту войну, несмотря на ожесточение схваток и благородный яростный гнев, его не покидала глубинная боль. От того, что так вышло, что русский и малоросс убивают друг друга. И поразмыслив еще, он понял, в чем состоит огромная разница меж той, прежней войной, и этой, новой битвой с нацизмом. Тогда на их землю пришел чужак, немец, тевтон. Он ощущался как злая стихия, близкое и родное в нем было легко не заметить. Теперь же Россия воюет с огромной обезумевшей частью самой себя, с темным своим отражением, пленившим миллионы людей, не так давно единых с ней по духу и слову. Злая черная сила ощетинилась пушками, гнала мужиков на убой, под огонь ракет, орудий и минометов, но сама оставалась недосягаема. И Сергей чувствовал, что железом ее не убить, что, высосав всю кровь из народного украинского тела, она скроется, спрячется, затаится в поисках новой жертвы – если не найти для нее другого оружия…

Он снова перевернул несколько страниц.

«На берегу Сливянки капитан Артемов узнал, что такое долгая смерть, и стерпел ее, пока она длилась. «Что же такое человек? – думал он позже с удивлением и удовлетворением. – Всё, что было, что пережито, что мы знали как трудное дело, – было легко, и то было маловажным, то было только началом и даже слабостью человека, – мы тогда еще не испытали всего веса зла на человеческую грудь, мы не чувствовали как следует врага. Лишь теперь я знаю кое-что, как надо драться».

Чьи-то близкие шаги отвлекли его от чтения.

15

Марию везли на «скорой» по вечернему Донецку. Машина шла в темноте одновременно скоро и плавно – шофер был мастером своего дела, он наизусть знал все резкие повороты, щербины и ямы в асфальте. Но Мария всё равно в тревоге держалась за живот, в котором завершались последние приготовления к рождению нового человека. Иногда живот каменел, и женщину мучила схватка. Чтобы стерпеть боль, которую она принимала со странной для самой себя внутренней радостью, Мария закрывала глаза и сосредоточенно ритмично дышала. В темноте опущенных век представлялось лицо ее сына – он был уже словно мальчишкой-подростком, поразительно похожим на отца.

Когда боль проходила, она старалась подольше смотреть в окно, отвлекаясь сознанием. На город уже опустилась пелена густых сумерек. Улицы освещались желтым светом высоких фонарей-истуканов, виднелись местами витрины еще работавших магазинов. Воюющий город был уже по-вечернему тих, и от этого только отчетливей слышалась далекая канонада.

Молодой фельдшер, сидевший напротив Марии, был, очевидно, неопытен, не возил рожениц, и потому не знал, куда себя деть. Он то порывался начать пространную беседу, то хотел в очередной раз зачем-то померить женщине пульс и давление, затем предлагал выпить воды, тут же спрашивал что-то нелепое у водителя. Оторвавшись взглядом от улицы за окном, Мария с тихой улыбкой за ним наблюдала. Наконец решила спасти мужчину от треволнений и сама завела разговор.

– Скажите, Вы давно работаете?

Фельдшер, обрадовавшись вопросу, тепло улыбнулся, но ответил как-то робко и немного виновато:

– Честно говоря, не очень. На роды, знаете, впервые выехал.

– Ну, это, слава Богу, еще не роды, – поправила его Мария, – а сколько же Вам лет?

– Двадцать пять.

Мария внутренне удивилась, хотя виду не подала – медик оказался еще моложе, чем она предполагала. Вдруг вновь пришла схватка, и женщина прикрыла глаза, погрузив себя в пульсирующую тьму, слушала ровный гул мотора и шуршание шин по асфальту. Наконец, боль миновала, Мария открыла глаза.

– Много сейчас приходится ездить? – спросила она неожиданно для самой себя.

– На обстрелы, вы имеете в виду? – уточнил парень, обыденно, словно говорил о чем-то насквозь прозаичном, – Да, много. Почти как тогда, в начале…

Мария сперва понимающе закивала, а потом спохватилась:

– Как же, Вы ведь тогда еще не работали?

– Конечно, я школу тогда заканчивал. У меня мать с вызовов не вылазила, круглые сутки на выездах. А потом меня самого, того… зацепило.

– Зацепило?

– Попал под обстрел. Осколками здорово посекло. Мне еще повезло, одноклассника убило тогда. Представляете, родная мать на вызов приехала. Она сама не знала, случайно так вышло. Сперва не поняла, на автомате всё делала, да и я весь в крови, в пыли, узнать трудно. А как поняла, кто перед ней – чуть обморок не случился. Такой вот был казус.

Мария только машинально кивала. А у самой внутри пробудились и теперь на разные голоса звучали десятки схожих историй – голосами знакомых, друзей, родственников. Встала перед глазами погибшая бабушка…

– А что сейчас Ваша мама?

– Ничего, работает. Мы теперь с ней вдвоем воюем. Хотя я скоро того… – внезапно машина довольно круто повернула и остановилась.

– Приехали, док! – зычно, довольный мастерски совершенной работой, пророкотал спереди водитель.

Молодой фельдшер засуетился, нервно приготовляясь к тому, чтобы впервые в жизни вести под руки роженицу.

– Вы сама пойдете? Или, может, каталку? У вас как схватки, учащаются? Надо было давление еще раз померить, заговорили Вы меня!

Мария попыталась его успокоить:

– Сама, ноги же у меня целы. Помочь только надо. Скажите, а что Вы «того…»? О чем Вы в конце сказали?

– Я? На фронт пойду, заявление написал. Вообще у меня бронь, но там сейчас такие как я, медики, нужнее, чем здесь.

Мария внимательно посмотрела на парня, словно пытаясь в нем приметить что-то особенное. Но ничего, казалось, не было необычного – парень, как парень, каких встречаешь по жизни десятками. А потом вдруг увидела. Шрамы. В полутьме салона они едва проступали белыми рельефными пятнами на слегка небритом лице.

– У меня муж сейчас на войне, – сказала она зачем-то.

– Ну вот и передам привет. Давайте, пойдемте, ступайте сюда, – фельдшер взял ее под руку.

Мария ступила сперва неуверенно, словно разучилась ходить за эти полчаса езды на машине, но ноги быстро вспомнили свое дело. Опершись на руку медика, женщина вышла из машины, и вдвоем они направились к дверям, за которыми горел желтый свет, и мелькали люди в белых халатах. По дороге ее настигла сильная схватка, и Мария вдруг испугалась того, что ждет ее впереди. Роды. Неведомое еще, исконное женское испытание. Неизбывная материнская мука. Её начала душить паника. Пронеслась беглая мысль, что, быть может, такой же страх ощущает муж перед очередным боем. Страх неизвестности.

«Мне, значит, тоже сражение предстоит, – подумала она уже спокойнее, – ну, жена офицера, не подведи».

Она закрыла глаза и, медленно и ритмично, как учили, задышала, пережидая схватку. Страх отступил, а вскоре и боль. Мария и фельдшер вновь направились к двери.

16

– Отличная книга, командир. Не читал? – сказал подсевший рядом Остап, – почти Библия для нашего брата. Таких коммунистов, як тогда, больше не было.

Сергей заложил страницу, на которой остановился, оглядел еще раз обложку. Аскетичный советский стиль импонировал ему. Погладил большим пальцем то место, где бумагу пробил осколок.

– Раненая книга, – сказал он, – будем с ней друг друга лечить. Что рука?

– Ничего, повоюю еще.

– Как пополнение, провел агитацию?

Остап хмыкнул.

– Там Дмитрич командует. Он як у шахты своей развернулся. Ты его видел? Прораб!

– Дмитрич наш – клад, – Сергей и Остап совпали по настроению, обоим хотелось отвлеченно порассуждать, – он – отец-солдат. В Отечественную такие были хребтом армии, у них большой опыт, они жизнь и работу знают.

– Не согласен. Читал у одного генерала, что идеальный воин – человек двадцати пяти лет. Уже не хлопчик, мужчина, где-нибудь потрудился, технику щупал. Но семьи еще нема, а, значит, лишних мыслей и потягу до дому. Воюет на полную.

Сергей задумался, вспомнил свою тревогу о семье.

– Пожалуй, он прав, этот генерал.

Посидели еще немного молча, прислушиваясь к шумам на этажах. За окнами уже сгустились сумерки, противника из соседнего дома можно было не опасаться, и Дмитрич развернул фортификационные работы на полную. Топали по лестницам бойцы, нося тяжелые мешки с песком и ящики с боеприпасами. Двигали по квартирам мебель, переоборудуя позиции с одних окон, у которых недавно держал оборону противник, к другим, обращенным во двор. Ноги путались в темноте, мужчины напряженными от тяжести голосами тихо незло матерились.

Казалось, что это строители заходят в новенький дом, тащат инструменты, пыльные мешки со штукатуркой, приступают к работе. Но это были солдаты, и они созидали не быт, а будущий бой.

Сергею странно было наблюдать оставленное хозяевами обжитое пространство. Мягкие диваны и кресла, потертые в местах, где на них недавно с удобством сидели и возлежали. Молчащий темный экран телевизора. Крепкий обеденный стол на кухне, полуоткрытая хлебница, в которой виднелась початая засохшая сайка. И тут же рядом – опаленные взрывом обои, кратеры пуль в штукатурке, следы грязных армейских ботинок на голом полу. В голову вдруг впилось другое, виденное им накануне, во время предыдущих боев. Большой дом, похожий на этот, обрушенный от удара снаряда подъезд. Люди, исковерканные, густо присыпанные серой бетонной пылью, словно мукой. Их запекшаяся темная кровь на уцелевшей пепельной коже и лохмотьях одежды. Тела, перемешанные с обломками, в которых с трудом угадывались привычные формы: руки и ноги, грудь и лицо…

Вспомнилось еще что-то далекое, почти забытое, словно прошлая жизнь – его бытие в России, еще до войны. Люди, которые окружали, их тщательно обустроенный быт. Как бы они пережили подобное? Не озлобились бы, не прокляли того, кто принес в их жизнь меч – даже если бьется со злом.

– Как думаешь, поймут местные нас? – спросил он вдруг соратника рядом, – они жили плохо, но тихо. А мы принесли им войну.

Остап ответил не сразу, после раздумья.

– Мы возвращаем свое, командир, – ответил он наконец, – и есть в жизни вещи горше войны. Предательство горше войны. Мы спасаем народ от предательства. От измены памяти и земле. Поругания твоей маленькой книжки, – Остап показал на лежавший рядом томик, – в ней четыре сотни страниц и без счета человеческих душ.

Сергей молча взял в руки словно враз потяжелевшую книгу.

– Библия, говоришь? – без веселья усмехнулся он, – Ну, посмотрим.

17

Наутро всё было готово к новому штурму. Ночью в занятых днем домах нарастили силы, подготовили позиции для прикрытия штурмовиков и работы по последнему, самому крупному зданию. Атакующая группа отдохнула, пополнила ряды и боекомплект, и наутро готова была к новому броску.

Начали вновь с разведки боем. Выявляли огневые точки, чтоб позже их плотно накрыть при прорыве. Бойцы вели раздражающий, провоцирующий огонь по верхним этажам. Имитировали начало штурма. Но по ним никто не стрелял. Окна молчали.

Это было подозрительной странностью. Сергей, нахмурившись, слушал по рации хрипатый голос комбата.

– Не отвечают, говоришь? Засада, думаешь… Возможно. А что делать, старлей? Надо идти.

– Так точно, идти, – ответил машинально Сергей, ощущая внутри нараставшую тяжесть.

Он уже внутренне поставил себя на место противника и, как ему казалось, раскусил его нехитрый, но опасный замысел. План был в том, думал Сергей, чтобы затаиться, ни одной огневой не раскрыть до начала штурма, не дать противнику ни капли знания о себе – сколько будет огня, откуда он будет вестись. Пусть всё станет неожиданным и неудобным сюрпризом. Пусть на всё придется реагировать экстренно и в горячке, без какой-либо подготовки. Пусть внезапность и спешка станут союзниками обороны.

Ему нужно было чем-то ответить. И единственное, что пришло в голову – это пройти по позициям на этажах и поговорить с бойцами, объяснить ситуацию. Но первый же разговор его удивил. Пришедший из резерва слабо знакомый, но очевидно бывалый солдат выдал свою, совсем иную гипотезу.

– Я думаю, они ушли, товарищ командир. С раннего утра пристально всё наблюдаю. Никакого движения. Так затаиться нельзя. Они ж не роботы. Такие же люди, как мы. Всегда есть раздолбаи и любопытные. Мелькнут, подсмотрят, проявятся в общем, даже если не откроют огня. А вот так, чтобы вообще ничего – не бывает.

Сергей внимательно выслушал, но не доверился.

Начался штурм. Из-за спины, из частного сектора выехал на ударную позицию танк. Пауза в несколько секунд, наводчик прицеливался, затем плотный хлопок выстрела и гулкий мощный удар – от него содрогнулся весь дом, осыпая с себя дымку пыли. Сразу же, еще сквозь поднявшееся желто-серое марево, стало ясно – проход проделан с первого попадания. Танк, урча, возвращался в безопасное свое логово, а штурмовики приготовились к броску. Сергей хмуро вглядывался в пустые темные окна без стекол. Ни одна огневая точка врага в атакуемом здании так и не ожила.

– По объекту раздражающий беглый огонь. С появлением активности противника – плотный огонь по позициям, на подавление, – команда Сергея за несколько секунд разнеслась по всем стрелкам, в эту минуту наблюдавшим атакуемый дом в прорезь прицела. Небольшая пауза, и застучали частые одиночные выстрелы, поражающие то одно, то другое окно.

Пробежать в этот раз нужно было совсем немного, всего с десяток метров – от крайнего подъезда до проделанного танком пролома в стене. Бежали по парам, рваной траекторией, с максимальной скоростью. Вот устремились к цели два первых бойца. Сергей невольно закусил губу, ожидая, что сейчас по ним откроют кинжальный огонь… но ничего. Штурмуемый дом молчал. Затем еще пара, и еще. Снова тишина. Вот с тяжким напряжением бежит Дмитрич, а на дистанции от него – порхающий, словно и не отягощенный броником и разгрузками Лихой. Вот, наконец, и их черед. Сергей и Остап один за другим выбегают из подъезда. Впереди, в проеме, им уже машут бойцы. Давай, давай, мол, к нам, командир! Мелькают где-то внизу одетые в берцы ноги, чуть трясется на теле броня и подвесы с гранатами и рожками, едва болтается на голове каска, туго притянутая за подбородок. Дыхание с шумом вырывается из груди. Сергей бросил быстрый взгляд в сторону, во двор. Увидел детские качели, песочницы, стальные грибочки-мухоморы с красными пятнистыми шляпками… и вдруг ударил в глаза наспех сколоченный деревянный крест, могила из свежей земли. Отвернулся.

Спустя несколько минут вся их группа уже была внутри дома. За это время ни один выстрел не раздался со стороны противника.

– Вчистую прошли! – пока еще скромно ликовали бойцы. Они уже ощущали предчувствие легкой победы. «Противник бежал» – вот что за мысль билась в голове у каждого. Но Сергей не давал ей свободы ни в себе, ни в других.

– Всем собраться. Пока весь дом не зачистим, никаких фанфар.

И снова началась боевая работа. Площадки, квартиры, лестницы – и везде пусто. Нашли лишь несколько хитрых растяжек – признак того, что противник уходил не в панике, а по замыслу. Об этом же говорило отсутствие брошенного БК, провизии, медикаментов, наркотиков. О том, что недавно эти квартиры были боевыми позициями, говорили лишь грязные следы на полу, в иных местах – пятна крови от раненых или погибших. На обоях красовались послания бывших «жителей» – посылались на три буквы «русская вата» и «мокша». Бойцы смотрели на эти бессильные обозленные строки с усмешкой.

Вскоре еще один танковый удар сотряс дом с другого края – это входила на штурм вторая группа. По замыслу, они должны были встретиться в центре, зажимая противника в тиски – ведь борьба ожидалась нешуточная. Выходило пока что иначе.

Квартира за квартирой, этаж за этажом, подъезд за подъездом дом переходил в руки штурмующей группы – и все совершенно без боя. Волей-неволей Сергей начал проникаться легкомысленным настроением.

«Ушли! И правда – бежали. Но как и куда? Ночью дом пасли наблюдатели – они бы заметили что-то. С другой стороны к Бастиону уже подходят наши, туда драпать бессмысленно. Но противник об этом мог и не знать. Нужно сообщить комбату, пусть скажет соседям. Но сначала – зачистить дом до конца. Ведь есть еще и подвал…»

Им остался последний этаж. В окнах уже ясно виднелось плоское синее море. Оно обещало покой и скорое завершение штурма – тихого и бескровного. В соседнем подъезде через стенку уже слышна была работа соратников – такая же размеренная и бесшумная. Сергей окончательно убедился – дом оставлен, сдан, как и весь Бастион. Это победа, она уже горит в их руках.

Вдруг частая стрельба порвала воздух. Все рефлекторно взяли наизготовку, но через секунду сообразили – стреляют где-то далеко, совсем не в их доме.

– Где это? У соседей? – удивленно обратился к Сергею Лихой. Но тот лишь пожал плечами. Эта версия показалась всем правдоподобной, и бойцы, соблюдая осторожность, стали выглядывать в окна, выходящие на частный сектор с тыльной стороны Бастиона. Его, по сообщениям от комбата, уже занимало другое подразделение. Но в частнике было тихо. И вдруг до всех дошло очевидное – стреляют сзади, в их тылу, там, откуда они начали штурм!

18

Группа разом обратила взгляды во двор. И точно – в окнах того самого, первого дома мелькали люди, сверкали отсветы выстрелов, несколько раз громыхнули гранаты. Сергей по рации спешно стал вызывать группу закрепления, расположенную в здании, ставшем опорной базой. Никто не отвечал, они слышали лишь немой шум эфира. Бойцы молча и хмуро переглядывались друг с другом. Приподнятое настроение в ожидании скорой победы разом улетучилось, его место заняло гнетущее ощущение подлой беды, усугубляемое их бездействием.

Наконец, рация ожила. Вызывал комбат.

– Старлей! – голос бывшего инженера был резок и груб. – Почему не зачищен подвал?! Укропы устроили западню! Лезут, как тараканы, с подвала! Пацанов взяли врасплох, у них большие потери! Срочно на выручку, пулей!

Сергей внутренне обмер от этих слов. «Подвал?! Но мы всё прошли, там одни мирные. Мы же всё прочесали!» – бились в голове мысли, и вдруг он вспомнил того мужика, что вызвал неясное, смутное подозрение. «Это он, гад, он привел их!»

– Так точно, выдвигаемся, – коротко отчеканил в эфир Сергей и окончил сеанс связи.

– Через двор рискованно, командир, – как только умолкла рация, сказал Лихой, – потеряем людей, можем совсем не дойти.

– Двор нам не нужен. В подвале должен быть ход. Все, кто был в этом доме, ушли по нему – я уверен. Мы пойдем по их следу.

Группа быстро двинулась вниз.

19

Деревянная дверь в подвал была заминирована. Они бесцеремонно подорвали ее гранатой. Два взрыва, один за другим, сильно ударили по ушам – Сергей торопился и толком не укрылся. В голове поселился неумолкающий звон, но он лишь отмахнулся от него. Его поедало горькое чувство вины, и он страстно стремился скорее искупить промах.

Бегом в подвал, лестница, спуск. Включить фонари, не терять бдительность. Поворот, еще один – и вот их группа под домом. Ее ведет командир.

Луч фонаря уперся в знакомое уже зрелище – масса гражданских, все почему-то сидя или лежа, нет тех, кто встречает их стоя. Белый свет ловит растерянные, перепачканные подвальной грязью лица. До того, как Сергей успел сказать им что-то, одна из женщин вдруг надрывно, на грани истерики крикнула:

– Миленькие, не стреляйте! Не стреляйте в нас, у нас дети!!!

За одно лишь мгновение Сергей успел уловить мысль в своей голове: «О чем она? Зачем мне стрелять?». А в следующее уже не было места раздумьям: из-за спины гражданских, из темноты подвала по ним открыли огонь. Ему обожгло шею, ударило в руку и грудь. Сергей рефлекторно успел нажать на курок, и сноп пуль, в темноте похожих на огромные искры, неприцельно вылетел в сторону врага. В следующее мгновение Сергей рухнул на спину.

Сидевшие люди с криками прижались к бетону, над ними началась беспощадная перестрелка. Шедшие за командиром бойцы начали закручивать бой, не прекращая огня и стремясь заставить противника поворачивать вправо. Сверкали вспышки выстрелов, били в бетон и в тела смертоносные белые иглы, звенели о пол россыпи гильз. Враг не ожидал такого бескомпромиссного встречного боя, рассчитывал на внезапность засады, на легкую победу. Он начал отходить куда-то во тьму и вскоре скрылся.

Всё завершилось в пять-десять секунд. Сергей лежал на спине, ощущая, как под простреленной навылет рукой растекается горячая кровь. Вторая пуля, угодившая в бронежилет на груди, оставила лишь пульсирующий болью ушиб. Третья едва задела шею, сорвав клок кожи и не задев даже мышц – жуткое, немыслимое везение. Пройди она в нескольких миллиметрах правее, он бы лежал сейчас с простреленным горлом, хрипя и захлебываясь собственной кровью. Над ним зависло чье-то лицо, которое он не сразу узнал в темноте. Это был Лихой.

– Ты как, командир? Жив?

– Жив… – Сергей с трудом сел, опершись на здоровую руку. – Какие у нас потери?

– Плохо, командир… Дмитрича и еще одного парня наповал, с первой же очереди. Еще два тяжелых трехсотых, среди них Остап. Ну и ты.

Сергея словно обухом по голове ударило. Дмитрич… Звон, еще не прошедший после тех взрывов у входа в подвал, превратился в густой, давящий гул. С помощью Лихого он поднялся на ноги, направился к лежащим рядом бойцам, над которыми орудовал с бинтами и шприцами медик. Свет фонаря выхватил тела убитых. Дмитрич лежал на спине, раскинув руки, словно хотел обнять этот мир напоследок. Шея была прошита очередью – та рана, от которой Сергея только что уберег случай. На бетоне под ним растекалась черная в темноте кровь. Сергей сжал губы, заиграл желваками, подавляя рвущийся из горла стон. В стороне лежали и сидели раненые. Фонарь осветил побледневшее, изменившееся лицо Остапа.

– Зацепили меня знову, суки, – сказал он, пытаясь выдавить из себя улыбку. Потом выражение его лица стало каким-то виноватым, подавленным, и он произнес, – может, и не пройду с червонным знаменем по родному Крещатику… Вы там за меня отшагайте.

– Панихиду отставить! – неожиданно резко и зло гаркнул Сергей, – сам пойдешь в первом ряду, понял?!

В голове его еще стояли звон и гул. Он повернулся к робко принимавшим сидячие позы гражданским, до того лежащим вповалку.

– У вас все целы?

Люди осматривались вокруг в поисках раненых. Каким-то чудом бешеная перестрелка над их головами никого не убила, а лишь легко зацепила рикошетами нескольких человек.

– Помогите нашим бойцам. Мы оставим здесь медика, выполняйте его указания.

Люди согласно закивали, потянулись к раненым, кто с водой, кто с полотенцами и бинтами. Суетящийся над Остапом и другими парнями солдат начал, руководя процессом, направлять помогающих.

Сергей обратился к Лихому и остальным уцелевшим штурмовикам.

– Забинтуйте мне руку. Прошло навылет, биться смогу. Нужно быстро двигаться дальше.

20

Ощупывая фонарями то место, откуда открыл огонь противник, они обнаружили двух мертвецов.

– Почти вслепую уложили, – промолвил походя Лихой. После ранения командира он шел теперь первым. Вскоре луч света выхватил прямоугольный проем, в котором, видимо, скрылся противник. Лихой пустил в него длинную очередь – звук ударивших о стену пуль вернулся эхом откуда-то издалека.

Это был старый канализационный тоннель, соединявший подвалы домов в единое целое. По полу тянулись толстые черные трубы, по потолку и по стенам – пучки кабелей, уже порядком провисшие за долгие годы. Идти было сложно – ноги помещались лишь в две узкие полосы пустот между труб. Любое неосторожное движение в сторону могло быть чревато вывихом или переломом. Быстро двигаться по такому тоннелю невозможно, а потому нырнувший в него противник скорее всего затаился и ждет момента, чтобы вновь атаковать – такой вывод сделал Сергей, как только они зашли внутрь.

– Могут встретиться боковые ниши и рукава в стороны, в другие дома. Всем быть начеку, их надо увидеть сильно заранее, – сказал он бойцам. Но те и сами ощущали таившуюся впереди опасность. Двое взяли на прицел левую стену, двое – правую, а Сергей с Лихим отвечали за то, что происходит впереди.

Шли медленным осторожным шагом, чтоб производить как можно меньше шума. В однообразном узком тоннеле время быстро потеряло свое измерение. Трудно уже было понять, долго они идут или совсем недавно начали путь. Неясные гулкие звуки доносились спереди и сзади, с разных концов тоннеля. Но не их жадно ждали уши бойцов – они стремились уловить любой близкий, находящийся где-то здесь, неподалеку шорох, неосторожный скрип подошвы, стук оружейной стали о стену. Затаившийся враг – он был впереди, где-то рядом, он приберег для них смерть.

Но пока было тихо. Казалось, что они не встретят никого и благополучно дойдут до конца. Но как только Сергей в очередной раз подумал об этом, рядом раздался негромкий спокойный голос.

– Командир, справа.

Сергей метнул взгляд и увидел: фонарь высветил проход, уходивший в сторону от основного ствола тоннеля. Никому не нужно было слов и команд, Лихой достал из разгрузки гранату, остальные взяли темную полосу прохода на прицел. Лихой уже дернул чеку и занес руку, как что-то мелькнуло в проеме и полетело в их сторону. Враг оказался на долю секунды быстрей.

Гранатный бой в узких закрытых пространствах ужасен. Летящие сферой осколки достанут всех, они бьют кучно и насмерть, полные энергией взрыва. Никакой бронежилет, никакая каска не в силах спасти – осколки найдут незащищенную шею, лицо и другие участки. Выжить можно лишь укрывшись за крепкой преградой, которая не пропустит смертоносный металлический рой. В пылу боя, когда человек теряет ощущение личности и сливается со своим подразделением, когда желание спасти братьев одолевает страх смерти – такой преградой подчас становится тело солдата.

В темном тоннеле, при скудном свете ручных фонарей невозможно было быстро схватить и перебросить врагу его же гранату. Но рефлекс сильнее осознания этого факта. В момент, когда вражеский снаряд упал штурмовикам под ноги, а граната Лихого улетела за угол, где укрылся противник, Сергей инстинктивно наклонился вниз. Он хотел подобрать смертельную посылку и отправить ее адресату. В ту же секунду над его спиной раздались оглушительные в бетонной коробке выстрелы автомата, и всё вокруг озарил их яркий мерцающий свет. Здоровая рука черпнула темноту под ногами, скребнула пальцами влажный грязный бетон. Ничего. Ладонь сжала в себе пустоту. В очередной вспышке он увидел его – маленький черный шарик, их невзрачная смерть – он лежал чуть сбоку. Сергей прогадал не так уж и сильно. Его нутро опустилось, потом разом стремительно поднялось. Были возможны два мгновенно и твердо им осознанных действия – рвануться в сторону, подчиняясь животному чувству, или упасть на гранату, прижав ее телом. Выбор судьбы, сжатый в исчезающе малую долю секунды. Он выбрал – он упал на гранату.

«Твою мать, еще бы успел…», – с какой-то глупой и злой, болючей досадой думал Сергей, лежа на холодном бетоне, слушая свое шумное дыхание и гулкое сердце. Но это была лишь иллюзия – последние его мгновения в сознании удивительно растянулись. Вдруг всё суетное ушло – перед глазами встали жена и только что родившийся сын. Любимая смотрела на него с глубокой невыразимой печалью, и на руках держала младенца. У него был умный, как у Христа на иконе Богоматери, взгляд. «Сынок», – пронеслось в голове, и сердце, замерев, наводнилось любовью. Затем грянул взрыв. А за ним другой – за углом. Потом били вновь автоматы, и Лихой остервенело кричал что-то в пылу боя. Но Сергей уже не слышал всего этого. Он лежал на боку, отброшенный в сторону взрывом. В его ушах стоял пронзительный звон, глаза были ослеплены вспышкой. Из тела, нашпигованного осколками, вместе с горячей кровью исходила душа.

Потом, когда скоротечный бой был окончен, Лихой тормошил его, скрипел зубами, и скупые слёзы текли у него по лицу.

– Мы сделали их, Серега! Сделали, слышишь?!

Не раз и не два этот бывалый боец видел вблизи гибель товарища, но никогда не уходил перед ним его друг-командир, его старший брат. И в момент, когда он почувствовал, что держит в руках уже тело без жизни, боец поклялся себе, что доведет всё до конца. Всё, на что набросила его вместе с народом судьба. Этот бой, трудный штурм Мариуполя, всю войну, и что бы ни пришло за ней следом. Всё выдержит русский солдат и сделает свое дело.

– За мной, братья! – хрипло крикнул Лихой остальным бойцам, украдкой смахнув грязные соленые слёзы. И они двинулись дальше, вперед по тоннелю. Навстречу войне и судьбе.

21

На пологий песчаный берег лениво находили одна за другой зеленоватые волны. Посреди раздольного пустого пляжа сидела прямо на песке странная пара. Пожилая женщина в грязном от долгого пребывания в подвале, теплом пальто. И небритый, потрепанный боями солдат в камуфляже, при полной экипировке: бронежилет, разгрузка, каска на груди, на коленях автомат. Мать и сын.

За их спиной виднелись обожженные пожарами, избитые снарядами танков дома. Не так уж далеко в стороне, тоже у моря, грохотали обстрелы промзоны. Их окружала война. Но они говорили о мире. О том, что был прежде, и о том, что только будет когда-то.

– А помнишь, как вы летом с мальчишками тут целый день бегали, а я приходила тебя домой загонять?

– Помню, конечно. Ты иногда еще и отца подключала.

– Да вас же не вытащить отсюда! Черные, как негритята, тощие все! Вам дай волю, вы б и не ели вовсе.

– Да куда уж, мам. Голод не тетка.

– Ничего, вот война кончится, вернешься, своих заведешь, я на тебя посмотрю, как за ними по берегу будешь гоняться.

Молодой мужчина в камуфляже улыбнулся морю, приобнял мать, посидев так немного, произнес:

– Обязательно, мам. Обязательно.

Несколько минут пребывали в молчании, слушая размеренный шум волн. Вдруг в промзоне что-то громыхнуло особенно сильно. Мать поежилась.

– Долго еще война, сынок?

Мужчина просто пожал плечами.

– Не знаю. Долго.

Женщина вздохнула и сказала то, что, видимо, уже говорила не раз.

– Подумать только… Восемь лет… Восемь лет по разные стороны. Как же ты изменился! Жаль, отец не дожил. Всё война эта, чтоб ей пропасть. Как много уже ребят положили, Господи…

Мужчина ничего не ответил. Мать продолжала.

– Тех вот, с которыми ты тут играл. Кто на той стороне, кто на этой. Сколько в живых-то осталось, а?

– Думаю, немало живых, – ответил как-то нехотя сын.

– А командир-то, что наш дом брал, тоже – погиб. Я видела его в подвале, спрашивала про тебя. Такой же, как ты, молодой еще совсем. Погиб. Господи, сколько еще это будет…

Сын знал данную историю лучше матери. Она мгновенно разнеслась пожаром по всему донецкому войску. Командир штурмовой группы спас своих бойцов, прикрыв их от гранаты, приняв всю ее смертоносную силу в себя. Азовцы (организация, деятельность которой запрещена в РФ) устроили в тех домах западню, ударили в тыл и пытались уйти, прорваться из клещей, в которые их зажимали. Контратаку потом возглавлял сам комбат, и «пожар» с трудом удалось потушить.

– Сколько нужно, столько и будет, – сказал молодой мужчина, и мать услышала в его речи железные непоколебимые ноты. Она узнала в них голос отца. И, ничего не ответив, тяжко вздохнула.

22

Мария катила коляску, в которой спал круглощекий малыш. Парк, где они каждый день гуляли с сыном, был полон молодой сочной зеленью, жадно вбиравшей энергию майского солнца. На лавочках тут и там сидели люди: молодые и не очень мужчины в военной форме, женщины рядом с ними, счастливые редкому совместному времени и перерыву в обстрелах. Матери, жёны и дочери. Сидели суровые донецкие старики, щурившиеся от яркого света, подростки что-то тыкали в телефонах. Вокруг была жизнь, и раненой душе Марии было приятно ее наблюдать. Это ей помогало.

Проходя мимо очередной, усевшейся на лавочки кампании, она вдруг уловила.

– «Азов» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) сдался сегодня. Марик взяли, наконец. Полностью наш! Мариуполь…

За миг два несовместных, казалось бы, чувства возникли внутри. Жаркое, горькое счастье тяжелой победы, исходившее от говоривших, и Мария знала – его разделит сегодня весь их народ. И ее личная, ни с кем неделимая, неизбывная боль. Она боялась ее, и берегла ее. Боль была последним, что осталось от мужа.

Жгучий солнечный луч прорвался сквозь кроны деревьев и упал на лицо малыша. Мальчик поморщился, нехотя разлепил слегка припухшие глазки и громко, словно случилась большая беда, зарыдал. Мать наклонилась к коляске, взяла на руки сына. Малыш почувствовал, что рядом его самое главное, большое и доброе в мире – мама, вмиг успокоился и засветился той чистой невинной улыбкой, секрет которой знают одни лишь младенцы. Мария отстранила на мгновение сына, словно желая ему что-то сказать, но, увидев на лице сына улыбку, снова прижала к себе, нежно и крепко. По щеке ее катилась слеза. Малыш неуклюже дернул ручкой, с которой еще не умел управляться, и случайно смахнул слезу матери. Борясь с подкатившим рыданием, Мария закрыла глаза, и перед ней, как всегда, когда она погружала зрение и душу свою в темноту, возник ее муж. Сейчас он был счастлив. Он видел через нее своего сына.

2022