Читать книгу: «Мишень»

***

Встреча. Неожиданная, как наследство троюродной тётки, и такая же нелепая. Рассохшийся от времени сундук, обклеенный открытками забытых теперь знаменитостей — цирковых велосипедистов в полосатом трико...

Всё очень просто. Ты идёшь по улице и встречаешь её, потому что когда-нибудь это всё равно должно было случиться. Ты возвращаешься домой по пустой улице, а она идёт навстречу, и постепенно ты понимаешь, что это она, и что свернуть тебе уже некуда. И ты останавливаешься, и стоишь, потому что ничего уже не просто, потому что это действительно она, и это как проклятье, от которого думал, что избавился, но которое вечно. И все твои запреты, всё, что ты там себе напридумал за это время, всё это летит вместе с тобой в тартарары, в самую преисподнюю, но и этого оказывается мало, и тебя возвращают назад, на тёмную улицу, и ставят перед ней, и оставляют стоять так до тех пор, пока она не говорит, что ей уже пора. И как последнего одолжения, ты просишь разрешить поднести её сумки. Но даже в этом тебе отказано. И всё. И прохожие, которых нет, толкают тебя в спину.

И это остаётся с тобой. И скоро у тебя появится новый запрет — вспоминать об этом. Но оно всё равно будет с тобой, как старый, обклеенный открытками сундук, в котором хранится пустота.

Часть первая. Питер

I.

Конец осени я прожил в гостинице, из окон которой был виден школьный базар, и часть парка, и идущие к нему тротуары, и по утрам было слышно, как с тротуаров сметают размокшие от дождя листья. Школьный базар теперь не работал, и только один старик продавал что-то у входа. Когда шёл дождь, старик прятался под навес, и когда однажды он не пришёл, я подумал, что с ним что-то случилось. Больше он не показывался, и школьный базар совсем опустел, и только несколько ворон пряталось под навесами от дождя. Иногда мимо проезжал старый трамвай, и от него в доме дребезжали стекла.

Осень была затяжная, и несколько раз казалось, что зима вот-вот наступит, но когда я просыпался утром, то снова чувствовал, что за ночь во мне что-то умерло, и это значило, что осень ещё не кончилась, и я шёл пить кофе, чтобы убедиться, что умерло ещё не всё.

На углу было хорошее кафе, и обычно я шёл туда, и внутри было сухо, и пахло смолотыми зёрнами, и я дул в чашку, чтобы кофе не так обжигал рот. Цены в этом году все время росли, но все равно стоять за столиком было приятно, и уходить всегда не хотелось.

Потом я шёл разыскивать какую-нибудь редакцию, и весь день был у меня занят, и когда вечером я возвращался, то снова чувствовал, что внутри у меня что-то умерло. Осень в тот год тянулась очень долго, и были дни, когда казалось, что она никогда не кончится.

II.

Снег пошел внезапно, в четверг вечером. Сначала это была просто ледяная крупа, которая стучала в окно гостиницы, а потом хлопья стали крупными и тяжелыми, и к утру они закрыли и пустой школьный базар, и тротуары, и мокрые листья. Небо, еще вчера тяжелое и свинцовое, теперь казалось высоким и прозрачным, каким оно бывает только в ранние зимние дни. Воздух сделался чистым, и в этой чистоте было что-то окончательное.

Когда я проснулся, в комнате было очень светло от снега, и я почувствовал, что то, что должно было умереть во мне за эту осень, наконец умерло совсем. Теперь внутри была только пустота, и она была чистой и холодной, как этот новый снег.

Я оделся и вышел. Город изменился. Ветви старых лип под тяжестью снега вытянулись и замерли, образуя над головой причудливые, сверкающие своды. Кое-где еще виднелись огненно-рыжие пятна не облетевшей листвы, проступавшие сквозь белизну, словно запоздалое воспоминание о несбывшемся лете. Контуры домов стали резкими, и вся природа застыла в глубоком, сосредоточенном покое, который наступает после долгой бури.

В кафе пахло жареными зернами и старым коньяком. Кофе был очень горячим. Я обхватил чашку обеими ладонями, и тепло медленно поползло вверх по суставам. Ощущать это было приятно. Хозяин кафе смотрел на улицу и молчал, и я тоже молчал, и нам обоим было хорошо от того, что не нужно говорить об осени.

В редакции в тот день работы для меня не нашлось, и я пошел бродить по городу, пока ноги сами не привели меня к знакомому подвалу, в котором был устроен тир.

Тир был длинный и низкий, и летом в нём всегда было прохладно, а в холодные дни его обогревали два электрических рефлектора, и когда я входил, я долго стоял возле рефлектора и грел руки, и только потом брал ружьё и заказывал себе выстрелы. Я никогда не заказывал много. Пяти-шести было в самый раз, а потом я начинал терять удовольствие. Я любил долго выбирать мишень, и целился всегда очень тщательно, пока не чувствовал, что мишень уже знает, что после выстрела ей нужно упасть. Тогда я нажимал на курок, и делал всегда это очень бережно, не торопясь, как будто боялся кого-то спугнуть, и в это время я был с мишенью, как одно целое, и чувствовать это было очень приятно. Это было даже лучше, чем потом, когда мишень падала на бок, а я делал вдох, но потом тоже было очень хорошо.

— Дай еще два, — сказал я.

— Сегодня ты хорошо стреляешь, — сказал старик.

— Да, сегодня мне везёт.

Старик взял жестянку, высыпал из неё на ладонь свинцовые пули, отделил две и положил их на край барьера рядом с ружьём. Остальные он ссыпал обратно и закрыл сверху крышкой. Потом он ухмыльнулся, и лицо его стало похожим на печеную луковицу.

— Эти я сделал сегодня, — сказал старик.

— Свинец еще есть?

— Нашел старый аккумулятор от грузовика, — старик вытер руки о фартук. — Недели на две хватит.

— Тогда всё в порядке, — сказал я.

— Да, — сказал старик. — Иначе пришлось бы закрываться.

— А помнишь, как я принёс тебе кусок кабеля в свинцовой оболочке? — спросил я, помолчав.

— Да. Ты меня тогда здорово выручил.

— И как мы плавили его прямо здесь на керосиновой печке. Я бил по кабелю молотком, а ты брал куски и складывал их в жестяную банку. И я спорил с тобой, что на керосиновой печке свинец не расплавится.

— Мне тогда хватило на целый месяц, — сказал старик.

— Я думал, его хватит на полгода.

— Всегда кажется, что хватит на больше.

— Всегда, — согласился я.

Потом я зарядил ружьё и выстрелил, почти не целясь.

— Хороший выстрел, — сказал старик.

— Просто, мне сегодня везёт.

Я снова зарядил ружьё. Потом я прижался щекой к прикладу и почувствовал, как приклад удобно упирается мне в плечо. Я сделал вдох и начал целиться, стараясь брать чуть ниже и левее, чем нужно. Я вспомнил, как старик учил меня этому. И как я учил этому её, а старик говорил, что у многих сразу не получается, и что главное — это суметь внушить мишени, что после выстрела ей нужно упасть. Теперь они со стариком об этом не вспоминали.

— Хочешь ещё пострелять? — спросил старик. — Денег я брать не буду.

— Нет, мне уже пора.

— Как у тебя, всё в порядке?

— Да, — сказал я. — Как всегда. К тому же, сегодня мне везёт.

III.

На следующий день снег уже подтаял, и улицы стали грязными, и ходить по ним было неприятно. Я снова пошёл в кафе на углу, и выпил кофе, и хозяин сказал, что если морозы установятся как следует, то в парке скоро откроют каток. Я сказал, что это будет хорошо, и вышел на улицу.

В редакции для меня была работа, и я просидел там до вечера, переводя статью о рыболовстве в северных озёрах. Работа была несложная, и я переводил медленно, чтобы она заняла весь день. Слова были твердыми и понятными, и когда я закончил, редактор сказал, что работа будет и на следующей неделе, и я сказал, что это хорошо, и он сказал, что рад был меня видеть, и я тоже сказал, что был рад.

Я встретил ее в дверях, когда уходил.

На ней было новое пальто, темно-синее, из тяжелой шерсти. Волосы она подстригла короче, и теперь шея казалась тоньше и беззащитнее. Она смотрела на меня, и в ее глазах была та странная, отчужденная серьезность, которую я видел у людей, прошедших через что-то непоправимое.

— Привет, — сказала она. Голос у нее был тихий.

— Привет.

Мы стояли в узком проходе, и люди задевали нас плечами, проходя внутрь, и мы отошли к стене.

— Ты здесь работаешь? — спросила она.

— Иногда, — сказал я. — А ты?

— Я пришла по объявлению. Им нужен кто-то на полставки для редактуры.

— Это хорошо, — сказал я.

— Да.

Я смотрел на ее руки. Она сжимала ремешок сумки, и ее пальцы были красными от сырого ветра. Она была без перчаток. Я вспомнил ее старые перчатки из мягкой кожи, и то, как она их снимала, когда мы заходили в тепло. Теперь у нее были только голые, замерзшие руки.

Вечерний свет, тусклый и желтоватый, умирал на краю свинцового горизонта, и в этом свете ее лицо казалось вырезанным из бледной слоновой кости.

— Как у тебя дела? — спросила она.

— Всё в порядке. Живу в гостинице на Садовой напротив школьного базара. И оттуда виден парк.

— Это хорошо, — сказала она, и я понял, что она не знает, что сказать, и я тоже не знал.

— А ты? — спросил я.

— Я переехала. Теперь живу ближе к центру. У меня комната в коммуналке. Там тепло.

— Хорошо, что тепло.

— Да, — сказала она и посмотрела на дверь в редакцию. — Мне, наверное, нужно идти.

— Конечно, — сказал я.

Она сделала шаг к двери, но потом остановилась.

— Ты всё ещё ходишь в тир? — спросила она. — К старику?

— Да, — сказал я. — Иногда. Он всё так же сам делает свинцовые пули.

— Он научил меня хорошо стрелять, — сказала она и слабо улыбнулась. Это была не улыбка, а просто тень воспоминания.

— Да. Он хороший учитель.

— Ты передашь ему привет?

— Передам, — сказал я, хотя знал, что не передам, и она, наверное, тоже это знала.

Она кивнула и вошла в редакцию, и дверь за ней закрылась с сухим, окончательным стуком. Я вышел на улицу. Оттепель доедала остатки вчерашней чистоты. В парке стоял туман, и голые липы казались призраками в этом сером мареве. Фонари горели тускло, разливая по лужам маслянистые пятна.

Я вернулся в гостиницу и лег на кровать прямо в пальто. В комнате было темно. На площади перед школьным базаром горел одинокий фонарь, и его свет дрожал на потолке. Я думал о том, что сегодня мне не везло. Утром я думал, что то, что должно было умереть, уже умерло, но теперь я понял, что не всё умирает за одну осень, и что зима не всегда помогает. Зима не лечит, она просто замораживает боль, но стоит начаться оттепели, и всё возвращается.

Потом я встал и спустился вниз. На улице было холодно, и я пошёл в кафе. Хозяин уже закрывался, но, когда увидел меня, кивнул и налил кофе. Я пил его медленно, и он был очень горячий, но не помогал согреться, и когда я допил, хозяин спросил, всё ли у меня в порядке.

— Да, — сказал я. — Просто сегодня мне не везёт.

IV.

Прошло несколько дней, и я больше не видел её в редакции. Редактор сказал, что её не взяли, потому что нашли кого-то с опытом, и я сказал, что это жаль, и он согласился, что это жаль. Потом он дал мне новый перевод про ловлю форели, и я взял его домой, потому что в редакции было шумно.

В гостинице я сидел у окна и переводил медленно, и смотрел, как ветер трепал пустые навесы школьного базара, и думал о том, что всегда наиболее удачным временем для меня было лето. Летом всё получалось легко, и даже когда денег не было, это не имело значения, потому что летом можно было обходиться без многого. Зимой всё было труднее, и осенью тоже, и весной иногда казалось, что лето уже близко, но это была ошибка, и весна всегда длилась дольше, чем нужно.

Я отложил перевод и закурил. В комнате было холодно, и я подумал, что нужно попросить у администратора еще одно одеяло. Потом я подумал о том лете на озере, когда мы были почти детьми и еще верили в бессмертие.

Озеро стояло в своей первозданной тишине. Высокие сосны с прямыми стволами замерли у самой кромки, и солнце, еще не жаркое, но уже властное, заливало плоские серые камни золотистым, дрожащим светом.

Мы пришли к камням первыми, и сразу залезли в воду. Когда она подошла, ее брат уже вылез и сидел на камне, а я крикнул:

— Пусть она отвернётся.

Потом я вылез из воды и тоже забрался на камень. Я был совсем голый. С меня на камень стекала вода, и камень был горячий под ногами. Потом я снова прыгнул вниз, и они услышали всплеск, и как разлетаются по воде поднятые мною брызги.

Я проплыл под водой, сколько мог, потом вынырнул и поплыл дальше, быстро взмахивая руками. Я плыл в глубину, где вода была темной и тяжелой. Её брат наблюдал за мной с камня. Солнце было уже высоко, и сидеть на камне было жарко. Потом он встал и тоже прыгнул в воду. Вначале ему показалось, что вода очень холодная, и он испугался, что может утонуть от судороги, но это быстро прошло, и он поплыл за мной. Я был уже далеко, и было видно, что он не сможет меня догнать.

Она тоже встала. Вода была прозрачная, и ей было видно дно, и тёмные пятна водорослей, и подводные камни, чёрные от наросших на них ракушек. Она сделала над собой усилие и прыгнула, потом быстро вынырнула и поплыла к берегу.

Мы заплыли далеко. Мы плыли на большом расстоянии друг от друга, и её брат ждал, когда я поверну обратно, но я продолжал плыть дальше, и он решил возвращаться один. Когда он повернул назад, берег показался ему очень далёким, и он испугался, что может утонуть оттого, что ему не хватит сил на обратный путь.

Я продолжал плыть вперёд. Мне нравилось плавать далеко от берега, и каждый раз мне хотелось заплыть ещё дальше. Я знал, как далеко я уже заплыл, и это доставляло мне удовольствие.

Она вышла из воды и вытерлась полотенцем. Потом она переоделась и стала ждать нас. На ней было светлое платье. Она сидела на полотенце и смотрела на нас из-под ладони.

Вначале ей был виден только её брат. Он плыл к берегу.

— Дай полотенце, — сказал он, когда вылез из воды. Вид у него был сильно уставший, и ей было его жалко.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросила она, когда он вытерся.

— Да, — сказал он.

Она достала из сумки холодное мясо и хлеб.

— Это на всех? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Если тебе мало, можешь взять и моё. Мне не хочется.

Теперь ей был виден и я. Я тоже уже плыл к берегу, и ей нравилось смотреть, как я плыву. Она всегда переживала, когда я заплывал так далеко, но не решалась мне об этом сказать.

— Поплаваем вечером вместе? — предложил ей брат.

— Ладно, — сказала она.

— Только не будем заплывать слишком далеко, а то это опасно.

— Хорошо.

Она встала и отошла в сторону. Я был уже возле самого берега, и она отвернулась на случай, если я сам забуду об этом сказать.

Я тогда все время старался заплывать далеко, и мне тогда всегда везло, и казалось, что так будет всегда. Её брат утонул на следующий год в другом озере, и после этого лето уже никогда не было таким хорошим.

Я затушил сигарету и снова взялся за перевод. За окном начинало темнеть, и школьный базар постепенно растворялся в этой темноте, и переводить стало труднее. Я включил лампу на столе, и она стала отбрасывать резкую тень. Я продолжал работать, и старался не думать о том лете, но это было сложно, потому что статья была про озёра, и про то, как нужно правильно забрасывать удочку, чтобы форель не испугалась.

Когда я закончил, было уже поздно. Я спустился вниз и пошёл в кафе, но оно было закрыто. Тогда я пошёл в тир. Старик сидел в своем углу и чистил ружьё мягкой тряпкой. В оранжевом светом рефлектора он был похож на старое дерево, пережившее много бурь.

— Думал, сегодня ты уже не придёшь, — сказал он.

— Я работал.

— Работа — это хорошо. Это единственное, что остается, когда всё остальное уходит.

— Хочешь, я помогу? — спросил я.

— Нет, я уже почти закончил.

Я погрелся у рефлектора и взял ружьё. Старик дал мне три пули, и я зарядил и выстрелил, и мишень упала, и это было хорошо. Потом я выстрелил ещё раз, и снова попал, и старик сказал, что сегодня я стреляю хорошо.

— Я видел ее, — сказал я, не глядя на него.

— Знаю, — старик кивнул. — Она заходила.

— Ее не взяли в редакцию.

— Жаль. Мир полон людей, которых никуда не берут.

Я выстрелил последний раз. Мишень звякнула.

— Я вспоминал сегодня озеро. И то лето. Наиболее удачным для меня всегда было лето.

— Для всех, — сказал старик.

Я положил ружьё на барьер и отдал ему деньги, но он их не взял.

— Оставь, — сказал он.

— Нет, возьми.

— Оставь, — повторил старик, и я положил деньги обратно в карман.

Когда я вышел на улицу, было очень холодно. С реки дул ветер. Я поднял воротник и пошёл в сторону гостиницы.

Книжный магазин на Литейном закрылся. Теперь на витрине висело объявление — «Помещение сдаётся».

Школьный базар был тёмный и пустой, и снег, который выпал несколько дней назад, теперь лежал грязными кучами вдоль тротуара, и идти было скользко.

В гостинице я долго не мог уснуть. Я думал о том, что лето — это ложь, которую мы рассказываем себе в декабре. Потом я стал думать о том, как хорошо было сидеть на нагретых камнях, и как приятно было смотреть на прозрачную воду, и о том, что она всегда отворачивалась, когда было нужно, и никогда не говорила, что переживает. Потом я подумал, что зима ещё только началась, и что впереди ещё много холодных дней, и уснуть после этого было легче.

V.

Морозы так и не установились, и каток в парке не открыли. Вместо этого пошёл мокрый снег с дождём, и ходить по улицам стало ещё хуже, чем раньше. Небо висело над городом серым пологом, и казалось, что оно опустилось до самых крыш, придавив их своей невыносимой тяжестью. Сумерки наступали рано, разливая по улицам тусклый, лиловатый свет, в котором всё — и люди, и машины, и голые деревья — казалось призрачным и зыбким. Мокрый снег летел лениво, вперемежку с дождем; он не ложился на землю, а тотчас таял, превращаясь в блестящую черную жижу, в которой дрожали отражения фонарей. Лед на реке был тонкий и ненадежный, как обещания в военное время.

На углу открыли мастерскую — «Ремонт обуви. Перешив одежды». Это было мудро. В такое время люди перестают покупать картины, но они всегда будут чинить старую обувь, пока им еще есть куда идти.

Я закончил перевод про форель. Это был честный перевод о холодной воде и сильной рыбе. Редактор заплатил мне, и деньги были тяжелыми и настоящими. Я пошел в кафе.

Она сидела у окна и пила чай, и когда я вошёл, то сразу ее увидел. Перед ней стоял стакан чая, в котором плавал тонкий кружок лимона, похожий на маленькое, замерзшее солнце. Она подняла голову и посмотрела на меня, и я кивнул ей и пошёл к стойке. Я заказал кофе. Он был горьким и горячим. Я стоял у стойки и не знал, нужно ли мне к ней подойти. Потом она сама позвала меня.

— Садись, — сказала она. Голос у нее был ровный, без всяких интонаций.

— Спасибо, — сказал я и сел напротив.

— Ты был в редакции?

— Да. Сдавал перевод.

— Это хорошо.

— Да, — сказал я. — А ты нашла работу?

— Пока нет. Но я ищу.

Мы помолчали. Она смотрела в окно, и я тоже туда посмотрел. На улице сыпал мокрый снег, и люди шли, пригнув головы, и было видно, что всем холодно.

— Помнишь Глеба? — спросила она, глядя в сторону.

— Да, — сказал я. — Конечно, помню.

— Я вспоминала его сегодня.

— Мне он всегда нравился.

— Да, — повторила она. — Тебе он нравился.

Мы все знали, что с ним случилось, но в нашем кругу не принято было об этом говорить. О плохих вещах лучше молчать, тогда кажется, что их не было.

— Недавно я встретила одного человека, — сказала она и допила остывший чай. — Он был очень похож на Глеба.

Она замолчала. Я ждал продолжения, но его не было. Самое главное всегда остается в зазорах между словами. Мы продолжали сидеть молча, и хозяин подошел спросить, не нужно ли еще чего-нибудь. Она сказала, что нет, и я тоже сказал, что нет, и хозяин ушёл.

Потом она встала и сказала, что ей нужно идти. Я тоже встал, и мы вышли на улицу вместе. Мокрый снег тут же вцепился в одежду. Она подняла воротник своего темно-синего пальто.

— Ты пойдешь к старику?

— Наверное.

— Передай ему привет.

— Хорошо, — сказал я, и на этот раз я знал, что передам.

Она ушла в сторону центра, и ее силуэт быстро растворился в сиреневом тумане оттепели. Я пошел к гостинице. Я думал о Глебе. Он тоже любил заплывать далеко, туда, где вода становится черной и равнодушной. Тогда мы оба верили, что берег всегда будет нас ждать. Потом с Глебом случилось то, что случается, когда берег решает исчезнуть.

В комнате было темно и пахло одиночеством. Я смотрел на пустые прилавки школьного базара. Снег падал на них, бесшумный и бесполезный. Я понял, что наиболее удачным временем для меня всегда было лето, но лето — это дезертир. Оно всегда уходит первым. Теперь оставались только зима и осень, и бесконечное ожидание чего-то, что вряд ли наступит.

Я пошел в тир. Там было тепло от рефлекторов. Старик сортировал пули. Это была кропотливая работа. Он брал каждую свинцовую горошину, подносил к свету и проверял, чтобы головка была идеально круглой. Свинец должен быть безупречным, иначе выстрел превращается в случайность. А в жизни и так слишком много случайностей.

— Она просила передать тебе привет, — сказал я, грея руки у оранжевой спирали.

Старик замер, держа пулю двумя пальцами.

— Ты видел ее?

— Да. В кафе.

— Случайно?

— Да. Случайно.

— Как она? — он посмотрел на меня своим сухим, всевидящим взглядом.

— Ищет работу. В остальном — в порядке.

— Работа — это важно, — сказал старик и вернулся к своим пулям. — Когда человек занят делом, у него меньше времени на то, чтобы портить себе жизнь.

Я взял ружье. Оно было привычно тяжелым. Я выстрелил несколько раз. Звук выстрела в закрытом подвале был коротким и честным, и старик не взял с меня денег.

Когда я вышел, на улице всё еще шел мокрый снег. Ветер дул с реки, холодный и резкий, но я чувствовал себя немного лучше. Может быть, потому что я передал привет. А может быть, потому что в этом мире еще оставались люди, которые так тщательно выбирают пули.