Читать книгу: «Багровый кромлех»

Глава 1. Последний укол и первое падение

Боль. Это было первое, что я почувствовала. Не та тупая, ноющая боль в пояснице после двенадцатичасовой смены, не ноющая мигрень от недосыпа. Это была острая, раскаленная игла, пронзившая затылок и мгновенно разлившаяся по всему черепу жидким огнем. Мир не просто померк — он схлопнулся в одну ослепительно-белую точку, а затем взорвался миллиардом осколков.

Я стояла в процедурном кабинете нашей районной больницы. В нос бил привычный, въевшийся в стены запах: едкая смесь хлорки, дешевого больничного супа и застарелого страха. В одной руке у меня был шприц с «Милдронатом» для старика Петрова из пятой палаты, в другой — ватка со спиртом. Я даже не успела поднять руку, чтобы сделать укол. Просто стояла, смотрела на его дряблую, покрытую старческими пятнами кожу, и вдруг — этот удар.

«Инсульт», — отстраненно, как будто это случилось не со мной, а я просто читала историю болезни, мелькнула мысль. Профессиональная привычка. Я медсестра с пятнадцатилетним стажем. Я видела это сотни раз. Внезапная слабость, нарушение речи... Но я не могла говорить. Я вообще не могла пошевелиться. Тело стало чужим, тяжелым мешком с костями, который отказывался подчиняться командам мозга.

— Алиса? Ты чего застыла? — голос Петрова доносился словно сквозь толщу воды. Он смотрел на меня с недоумением, смешанным с тревогой.

Я хотела ответить. Сказать: «Кажется, мне нужна помощь». Но из горла вырвался только невнятный хрип. Мир перед глазами поплыл, белый потолок начал медленно вращаться по часовой стрелке. Шприц выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о линолеум. Я начала падать. Медленно, как в кино. Я видела каждую трещинку на стене, каждую пылинку в луче света из окна. Я видела свое отражение в стеклянном шкафу с лекарствами: бледное лицо, расширенные от ужаса зрачки.

А потом наступила тишина.

Не было никакого туннеля со светом в конце. Не было ангелов с арфами или чертей с вилами. Была только эта оглушающая, звенящая пустота и ощущение полета. Я падала. Или летела вверх? Невозможно было определить направление в этой абсолютной черноте. Не было ни верха, ни низа, ни холода, ни тепла. Только я и мое сознание, отделенное от бесполезной физической оболочки.

«Ну вот и всё», — подумала я с пугающим спокойствием. Сорок лет не такой уж большой срок. Не успела толком пожить. Не съездила в Париж, как мечтала в юности. Не завела детей — всё откладывала на потом, на «когда-нибудь», а потом стало поздно или просто не с кем. Вся жизнь свелась к этим серым стенам, к этим уставшим лицам пациентов и вечной нехватке денег до зарплаты.

Внезапно сквозь черноту пробился звук. Тихий плеск воды. И холод. Ледяной, пробирающий до костей холод.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела — небо. Сумрачное, свинцовое небо, затянутое низкими тучами. Оно было так низко, что казалось, его можно коснуться рукой. Вокруг меня стеной стоял лес. Древний, темный лес с гигантскими соснами, чьи верхушки терялись где-то в серой мгле.

Я лежала на земле. Мокрой, холодной земле у самой кромки воды небольшого лесного озера или болота — не разобрать. Тело била крупная дрожь. Я была абсолютно голой.

«Какого черта?!» — паника ударила в голову с новой силой, мгновенно вытесняя мысли о смерти и послесмертии.

Я резко села, обхватив себя руками за плечи в тщетной попытке согреться и прикрыться одновременно. Кожа покрылась мурашками не только от холода, но и от шока. Где я? Что происходит? Это какой-то бредовый сон? Кома? Последняя агония умирающего мозга?

Я опустила взгляд на свои руки и застыла.

Это были не мои руки.

Мои руки были руками взрослой женщины тридцати восьми лет: кожа сухая от постоянного мытья с антисептиками, на костяшках пальцев едва заметные следы от уколов (я всегда колола себе витамины сама), а на левом запястье — маленький шрам от ожога утюгом десятилетней давности.

Руки, которые я сейчас видела перед собой... Они были юными. Гладкая кожа без единой морщинки или пигментного пятна. Тонкие запястья. Ногти аккуратные, коротко остриженные, но без следа въевшейся грязи под ними. Я провела ладонью по предплечью — кожа была нежной и упругой.

Сердце заколотилось где-то в горле с бешеной скоростью.

— Мамочки... — прошептала я непослушными губами.

Мой голос! Он был другим! Он был звонким, молодым! Не тот чуть хрипловатый голос уставшей женщины средних лет, а голос юной девушки!

Дрожа всем телом уже не только от холода, но и от первобытного ужаса перед неизвестностью, я поднялась на ноги. Голова немного кружилась, но слабость после инсульта исчезла бесследно. Я чувствовала себя... полной сил? Нет, это было не то слово. Я чувствовала себя живой так остро, как никогда раньше. Каждый нерв был натянут как струна.

Я сделала несколько шагов по направлению к лесу, ища укрытие от пронизывающего ветра и хоть что-то из одежды. Ноги утопали во влажном мху. Под босыми ступнями хрустели сухие ветки и шишки.

— Эй! — крикнула я в пустоту леса. Мой голос прозвучал жалко и одиноко. — Есть тут кто-нибудь? Помогите!

Тишина была мне ответом. Только ветер шумел в кронах деревьев да где-то вдали каркнула ворона.

И тут я услышала это.

— Мр-р-ряу! — раздалось откуда-то сверху недовольное басовитое мяуканье.

Я резко вскинула голову и увидела его. На толстой ветке старой ели сидел огромный черный кот. Просто гигантский котяра размером с хорошую собаку. Его шерсть лоснилась даже в этом тусклом свете, а желтые глаза смотрели на меня с нескрываемым высокомерием и легким презрением.

— О нет... — выдохнула я, отступая на шаг назад и инстинктивно прикрываясь руками еще ниже.

Кот фыркнул так громко, что это больше походило на чих гиппопотама.

— Мадам изволила проснуться в непотребном виде? Как... оригинально с вашей стороны заявиться на мою территорию голышом. Вы всегда так приветствуете незнакомцев?

Я моргнула. Раз. Другой.

— Ты... ты говоришь? — мой голос сорвался на писк.

Кот закатил глаза так выразительно, что это было бы смешно в любой другой ситуации.

— Нет, я мяукаю на чистейшем французском диалекте восемнадцатого века исключительно для глухих попаданок из другого мира! Конечно я говорю! И прекратите уже наконец пялиться на мои усы! У меня безупречная родословная!

Я потрясла головой. Такого просто не могло быть. Говорящие коты? Попаданки? Восемнадцатый век? Мой мозг отказывался это обрабатывать.

— Я... мне холодно... — слова вырвались сами собой, жалкие и беспомощные.

Кот прищурился и окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног (и обратно).

— Действительно... Смотреть на вас сейчас — одно расстройство для кошачьих глаз моей утонченной натуры. Хотя... фигура у вас для вашего возраста весьма неплоха... для человеческого существа.

— Для моего возраста?! — возмущение пересилило страх и холод. — Мне тридцать восемь!

Кот издал звук, похожий на смешок человека.

— Тридцать восемь человеческих лет? О боги... Бедное дитя... В этом теле вам едва ли больше восемнадцати весен по местному летоисчислению. И судя по тому безобразию, которое вы устроили своим появлением...

Он спрыгнул с ветки с грацией хищника и приземлился на землю в паре метров от меня.

— ...вы заняли место моей бывшей хозяйки Розы. Которая имела дурную привычку умирать не вовремя и весьма драматично прямо здесь же.

У меня подкосились ноги, и я снова опустилась на землю прямо в мокрый мох. Холод наконец пробрал до костей окончательно.

— Роза... умерла? А я... я кто тогда?

В этот момент кусты неподалеку затрещали еще громче кошачьего фырканья. Из зарослей орешника выкатилось нечто... маленькое, круглое и очень сердитое.

Это была женщина... наверное... ростом мне по колено. Она была одета в какую-то домотканую рубаху до пят и старый платок на голове. Лицо круглое, румяное, а глаза сверкают гневом из-под кустистых бровей.

— Ишь ты! Распугали всю дичь! Разорались тут! А ну брысь отсюда! — она замахнулась на кота маленькой сухонькой ручкой с узловатыми пальцами. Кот лишь лениво отмахнулся хвостом от её атаки как от назойливой мухи.

Затем её взгляд упал на меня — голую, дрожащую на земле у болота — и гнев сменился глубоким сочувствием вперемешку с профессиональным интересом сельского знахаря к тяжелому случаю помешательства.

— Батюшки-светы! Да ты ж совсем синяя! Замерзнешь ведь насмерть-то! А ну-ка!

Она проворно подбежала ко мне (насколько это слово применимо к существу её комплекции) и принялась суетиться вокруг меня как курица-наседка над цыпленком.

— Давай-ка вставай-вставай! Неча тут рассиживаться! Вон ветер какой лютый! Застудишь всё самое дорогое!

Она ухватила меня за руку своей неожиданно сильной ручонкой и потянула вверх.

— Да ты ж как ледышка вся! Пойдем-пойдем скорее!

Я позволила ей тащить меня за собой по едва заметной тропинке вглубь леса. Кот Бэрон (я решила называть его так про себя) бесшумной черной тенью скользил рядом с нами по подлеску.

Мы вышли к небольшой поляне, посреди которой стоял дом. Он был словно сошел со страниц старых сказок: деревянный сруб почернел от времени и дождей, крыша поросла мхом до самых труб, а маленькие окошки-бойницы смотрели на мир настороженно и хмуро. Дом стоял прямо у кромки леса, словно прячась от большой деревни за его спиной.

Кузьминична (так звали мою новую маленькую спутницу) втолкнула меня сначала на крыльцо, а затем через низкую дверь в темные сени. Здесь пахло сушеными травами (я узнала запах ромашки и мяты), печеным хлебом и чем-то еще... чем-то древним и уютным одновременно — запахом самого дома-старожила.

В самой избе было тепло от огромной русской печи, занимавшей половину комнаты. Кузьминична тут же начала суетиться еще активнее:

— Садись-садись к печи-то! Грейся! Сейчас чаю заварю тебе с малиной да медом!

Она метнулась к лавке у стены и схватила оттуда ворох одежды: длинную льняную рубаху из грубого полотна и что-то вроде сарафана поверх неё.

— На вот пока! Надевай скорее! Роза-то наша... царствие ей небесное... одежку-то оставила добрую!

Я механически взяла одежду дрожащими руками. Ткань была жесткой после стирки в ледяной воде реки или озера (в доме не было водопровода), но это было неважно. Главное — тепло и прикрытие наготы.

Пока я неловко натягивала через голову рубаху (она доходила мне почти до пят), Кузьминична уже гремела глиняными горшками у печи и бормотала себе под нос:

— Вот ведь беда какая... Опять сирота одна осталась... И как же так вышло-то? Ведьма-то она была слабенькая была наша Роза-то... Кому ж она помешала?

Слово «ведьма» резануло слух даже сквозь шум крови в ушах после горячего чая (который действительно пах малиной). Я села на широкую лавку у печи, завернувшись в старый шерстяной платок поверх рубахи-доспеха (такая одежда казалась мне сейчас самой надежной защитой).

Кот Бэрон запрыгнул ко мне на лавку с другой стороны от печи (с его стороны было теплее) и улегся тяжелым меховым мешком рядом со мной, обдавая жаром своего тела.

— Ну-с... Полагаю, нам стоит представиться друг другу должным образом? — промурлыкал он мне прямо в ухо так громко, что я вздрогнула. Кузьминична лишь цыкнула на него:

— Цыц ты! Не пугай девку-то больше чем есть! Она ж не в себе совсем!

Бэрон проигнорировал её замечание с истинно аристократическим высокомерием:

— Как я уже имел честь сообщить вам ранее при нашей первой встрече под елью...

Он сделал паузу и облизнул лапу самым невозмутимым образом.

— ...меня зовут Бэрон фон Мяучерингтон Третий (в этом теле). А эту суетливую особу домовую величают Кузьминичной...

— Да какая ж я домовая-то? Я ж при лесе живу! Лесная я дух-хранительница этого места! — возмутилась Кузьминична из своего угла у печи.

Бэрон дернул ухом:

— Какая разница? Суть одна: мелкая деревенская магия на побегушках у смертных...

Кузьминична запустила в него деревянной ложкой для помешивания варенья:

— Ах ты ж паразит усатый! Магия она везде магия! И не тебе чета её хаять!

Я смотрела то на них двоих — говорящего кота-франта и сердитую лесную бабку размером с куклу — то на убранство избы: прялку в углу (настоящую!), рушники с вышивкой по краям полок (отгоняющей нечисть?), пучки трав под потолком...

Это не сон. Это не кома моего умирающего мозга после инсульта там, в больнице сорокалетней медсестры Алисы Петровны Кузнецовой (в девичестве Сидоровой). Это реальность. Жестокая или сказочная — пока непонятно, но реальность иного мира.

Горячий чай наконец начал действовать: дрожь отступила, сменяясь болезненным теплом во всем теле и тяжестью век после пережитого шока.

Бэрон внимательно наблюдал за мной своими желтыми глазами-лампами:

— Итак... Вы здесь застряли надолго... если не навсегда. Тело Розы приняло вас как новую хозяйку души...

Он потянулся всем телом и зевнул во всю пасть:

— ...что само по себе удивительно при вашем-то возрасте души...

Я проигнорировала его шпильку про возраст души (которая задела больнее всего). У меня был вопрос поважнее:

— Кто убил Розу?

В избе повисла тяжелая тишина. Даже Кузьминична перестала греметь посудой у печи и обернулась ко мне со странным выражением лица: смесь страха и жалости к неразумному дитяте, которое влезло во взрослые игры со смертью.

Бэрон перестал вылизывать лапу и посмотрел на меня очень серьезно:

— Вот мы и подошли к самому интересному вопросу нашего вечера... Видите ли... Мы не знаем точно *кто*. Мы знаем только *как*.

Он спрыгнул с лавки на пол и подошел ко мне вплотную, глядя снизу вверх своими огромными янтарными глазами:

— Её нашли здесь же... У кромки воды... С широко открытыми глазами... И абсолютно пустая внутри...

Он сделал паузу для драматического эффекта:

— Кто-то выпил её досуха до последней капли жизненной силы через прикосновение к амулету на её шее...

Кузьминична мелко перекрестилась дрожащей рукой:

— Охти мне... Бэрка прав... Демон это был... Злой дух лесной...

Бэрон фыркнул:

— Демон-шмемон... Какая разница как называть того монстра? Факт остается фактом: юная ведьма Роза мертва уже неделю по местному времени... А вы теперь занимаете её место со всеми вытекающими последствиями...

Он запрыгнул обратно ко мне на лавку:

— ...и обязанностями перед этим телом...

Я посмотрела на свои новые-старые руки поверх шерстяного платка Кузьминичны. Руки восемнадцатилетней сироты-ведьмы по имени Роза из дома у темного леса восемнадцатого века (или около того).

Тридцать восемь лет жизни Алисы Кузнецовой остались где-то там: за гранью смерти или между мирами... Там осталась моя квартира со старой мебелью из ИКЕА (которую я так долго копила), моя зарплата медсестры (которой вечно не хватало), мои планы посмотреть Эйфелеву башню...

А здесь была реальность: говорящий кот-аристократ по имени Бэрон (которого нужно кормить), ворчливая лесная дух-хранительница Кузьминична (которую нужно слушаться) и тайна убийства предыдущей хозяйки этого тела (которую нужно разгадать).

Потому что если этот «демон» или «злой дух» убил одну ведьму здесь... он может прийти за следующей прямо сейчас же ночью через то же самое окно-бойницу этого старого дома...

И судя по тому холодному озеру у кромки леса... возвращаться мне теперь совершенно некуда...

Глава 2. Омовение грехов и чужих воспоминаний

Сон не шел. Точнее, он навалился тяжелым, душным одеялом сразу же, как только я допила обжигающий чай с малиной и медом, который Кузьминична суетливо подливала мне в глиняную кружку. Я провалилась в черноту мгновенно, стоило моей голове коснуться тощей подушки, набитой сеном и чем-то еще, пахнущим полынью. Но этот сон не приносил отдыха. Он был вязким, липким кошмаром, где я снова и снова падала в процедурном кабинете, видя собственное отражение в стеклянной дверце шкафа — бледное лицо с остановившимся взглядом.

Я проснулась резко, рывком сев на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, а рубаха, которую дала мне лесная дух-хранительница, прилипла к спине от холодного пота. В избе было темно и тихо, лишь угли в огромной печи едва тлели багровым светом, да слышалось мерное посапывание Кузьминичны, свернувшейся клубочком на печной лежанке. Бэрона нигде не было видно — видимо, отправился на ночную охоту или просто счел ниже своего достоинства спать рядом со странной попаданкой.

Тело ломило. Не так, как после смены в больнице, когда гудят ноги от постоянного бега по коридорам. Здесь болела каждая мышца, словно меня накануне били палками. А еще... еще была жуткая, всепоглощающая грязь. Кожа зудела от лесной пыли, мха и той болотной жижи, в которой я очнулась. Запах собственного тела казался мне отвратительным — кислый запах страха и прелых листьев. Мне отчаянно хотелось смыть с себя всё: смерть Алисы, новое тело Розы, весь этот безумный день.

— Хозяйка? Ты чего шебуршишься? — раздался сверху сонный голосок Кузьминичны. Маленькая фигурка свесилась с края печи, щурясь в темноту. — Ночь на дворе. Спи давай.

— Не могу, — хрипло прошептала я в ответ. Голос звучал непривычно для моих старых ушей. — Мне нужно помыться. Очень нужно.

Кузьминична тяжело вздохнула, и этот звук эхом разнесся по тихой избе.

— Помыться ей приспичило... Ну что за мода пошла у нынешней молодежи! То голышом по лесу шастают, то среди ночи баню топить требуют...

Она завозилась на печи, спуская вниз свои короткие ножки, обутые в лапти (да-да, настоящие плетеные лапти!), и ловко спрыгнула на деревянный пол.

— Ладно уж, горе луковое. Пойдем. Баня у нас во дворе стоит, за сараем. Только тихо ступай, чтоб дом не разбудить.

Мы вышли через сени в прохладную ночь. Воздух здесь пах иначе — остро, свежо. Пахло мокрой землей, сосновой смолой и дымом. Над головой раскинулось небо, полное звезд, каких я никогда не видела в городе. Они висели низко и ярко, словно кто-то рассыпал горсть бриллиантов на черный бархат. Луны не было, но света хватало, чтобы различать силуэты построек.

Двор оказался небольшим, огороженным покосившимся забором. Сразу чувствовалось запустение. Сарай покосился набок, крыльцо скрипело под ногами, а тропинка к бане заросла высокой травой. Сама банька стояла чуть поодаль, темным приземистым кубиком выделяясь на фоне стены леса.

Кузьминична деловито засуетилась вокруг небольшого строения. Она откинула тяжелый полог, заменяющий дверь, и из проема пахнуло сухим жаром и березовым духом.

— Щас-с, погоди маленько, — бормотала она себе под нос, доставая откуда-то из-под лавки связку сухих дров и пучок бересты. — Угольки-то живые, только подтопить надо.

Через пять минут в небольшом предбаннике уже весело трещал огонь в каменке. Кузьминична споро таскала воду деревянными ведрами из кадушки, стоявшей снаружи, наполняя огромный котел, подвешенный над огнем.

— Вот тебе веник свежий, дубовый да березовый вперемешку, — она протянула мне пышный, ароматный букет веток. — Пар хороший дает, кости правит. Мыло щелочное, сама варила. Полотенце чистое возьми, там, на лавке лежит. И ты это... рубашку свою скидывай тут, нечего пар портить. Потом новую дам, чистую.

Я неловко взяла веник и мыло. Это было самое обычное хозяйственное мыло, серое и твердое, но пахло оно какими-то травами. Оставшись одна, я разделась догола. Рубашку Розы я сложила аккуратно, испытывая странное чувство вины перед её памятью. Казалось неправильным пачкать вещь, принадлежавшую умершей девушке.

Внутри самой бани было тесно. Низкий потолок заставлял пригибаться. Всё было сделано из дерева: темные от копоти бревенчатые стены, широкие полки-лавки вдоль одной стены, каменка в углу. На полу лежали деревянные решетки, чтобы не скользить. Жар уже начал наполнять помещение, сухой и густой.

Я плеснула ковш воды на раскаленные камни. Раздалось громкое шипение, и облако пара взметнулось вверх, окутывая меня теплом. Я закрыла глаза и выдохнула. Как хорошо... Наконец-то тепло по-настоящему. Тепло, которое проникает до костей.

Я начала мыть голову. Густые волосы Розы путались, были тяжелыми. Намыливая их едким мылом, я вдруг почувствовала резкую вспышку боли в затылке. Мир качнулся. Нет, не мир — мои воспоминания. Или чужие?

Перед глазами замелькали картинки, которых я знать не могла. Вот маленькая девочка бежит босиком по зеленой траве, смеется... Затем — холодные серые стены приюта. Жесткие ладони воспитательницы, больно дергающие за косу. «Ведьма! Отродье! Чтоб тебя черти забрали!» И потом — этот дом. Этот самый порог. Высокая фигура мужчины в плаще, который молча передает узелок с вещами испуганной девочке и уходит, не обернувшись.

«Роза...» — имя прозвучало в моей голове чужим, обиженным шепотом. Я схватилась за край деревянного ушата, чтобы не упасть. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не заметила. Это были её эмоции. Боль сироты, страх одиночества, глухая обида брошенного ребенка. Тело помнило то, что разум новой души пытался вытеснить. Магия этого мира, магия крови, хранила отпечаток прежней владелицы.

Стиснув зубы, я принялась остервенело тереть кожу мочалом. Я терла плечи, руки, живот, пока кожа не покраснела, пытаясь физически соскрести с себя эти чужие, болезненные чувства. Я должна быть сильной. Я взрослая женщина. У меня есть опыт. Я видела смерть, я держала за руку умирающих, я знаю цену жизни. Я не позволю этому телу диктовать мне свои правила.

Когда первый приступ чужой памяти отступил, оставив лишь тупую тяжесть в висках, я решила париться. Забралась на верхнюю полку, где жар был самым сильным, и легла, вытянувшись во весь рост. Дерево приятно грело спину сквозь тонкую ткань простыни, которую я подстелила.

— Эх, хороша жизнь... — пробормотала я вслух, расслабляясь.

И тут же получила подтверждение своим мыслям самым неожиданным образом. Дверь в парную со скрипом приоткрылась, и внутрь вальяжно вошел Бэрон.

— Я так и думал, что найду вас именно здесь, — промурлыкал кот, запрыгивая на нижнюю полку прямо подо мной. Его желтые глаза блеснули в полумраке. — Вы производите слишком много шума своими душевными метаниями. Даже мертвого поднимете, не то что чуткого кота.

— Бэрон! — возмущенно пискнула я, инстинктивно натягивая простыню выше. — Выйди немедленно! Я... я голая!

Кот издал низкий, утробный смех, похожий на рычание маленького тигра.

— Мадам, вы находитесь в бане. Логично предположить, что одежды на вас нет. Кроме того, анатомия человеческого тела не представляет для меня никакого эстетического или научного интереса. Я видел коровьи туши, освежеванные мясником, и они вызывали у меня больше аппетита, чем ваш розовый скелет под кожей. Так что давайте оставим ложную стыдливость и перейдем к делу.

Он демонстративно почесал за ухом задней лапой.

— Я пришел сообщить вам пренеприятнейшее известие. Пока вы тут предаетесь водным процедурам и сентиментальным переживаниям о судьбе бедной Розы, реальность не дремлет. Завтра утром сюда явится староста деревни, господин Пафнутий.

Имя прозвучало так комично, что я невольно фыркнула, несмотря на серьезность момента.

— Зачем?

— Чтобы выразить соболезнования, конечно, — Бэрон зевнул, показав внушительный набор клыков. — Официальная версия гласит, что Роза скончалась от грудной жабы. Сердечный приступ, знаете ли. Никто в деревне не должен знать правду о том, что её выпили досуха. Паника нам ни к чему. Староста принесет стандартный продуктовый набор для вдовы/сироты: мешок картошки, крынку молока, пару яиц. Возможно, краюху хлеба, если урожай был удачным.

— Но я не вдова и не сирота... в том смысле... — я запуталась.

— Вы — Роза. Для них вы — юная ведьма-отшельница, живущая на отшибе. Ваша репутация оставляет желать лучшего. Вас боятся, вас сторонятся, но ваша смерть обязывает их проявить формальное уважение к традициям. Завтра вы должны сыграть роль убитой горем сироты. Скромно опущенные глазки, дрожащий подбородок, тихий голос. Справитесь?

Я задумалась. Играть роль? После стольких лет честного труда, где каждое лекарство должно быть выдано строго по назначению, а каждый укол сделан точно в срок? Обманывать? Но... разве у меня есть выбор? Правда о демоне напугает их до смерти, и тогда помощи ждать будет неоткуда.

— Попробую, — твердо сказала я, садясь на полке. — Я умею быть убедительной. Когда пациент боится укола, я умею его успокоить.

Бэрон презрительно дернул усами:

— Пациенты — это одно. А деревенский староста с лицом цвета переваренной свеклы — совсем другое. Впрочем, выбора у вас действительно нет. Главное правило: молчите. Говорить буду я. Ваше дело — кивать и выглядеть жалко.

С этими словами он грациозно спрыгнул с полки и направился к выходу.

— Эй! — окликнула я его. — Почему ты помогаешь мне? Ты же терпеть не можешь людей... то есть, человекообразных.

Бэрон замер в дверях, обернув ко мне массивную голову.

— Потому что, дорогуша, — его голос стал тише и серьезнее, — убийца Розы нарушил мой покой. Я жил здесь веками, наблюдая за сменой поколений этих смертных букашек. А теперь какой-то выскочка-демон решил, что может безнаказанно убивать тех, кто находится под защитой этого дома и моего проклятия. Это вызов. А я очень не люблю, когда мне бросают вызов.

Он исчез за дверью, оставив меня одну в облаке пара. Я снова легла на горячую полку, уставившись в закопченный потолок. Итак, завтра визит. Визит человека, который наверняка знал настоящую Розу. Что, если он заметит подмену? Что, если он сам причастен к её гибели?

Новая волна паники накрыла меня, но я подавила её усилием воли. Медсестра Кузнецова не имеет права на истерику. Нужно мыслить логически. Первое: визит старосты. Второе: поиск информации. Третье: выяснить природу магии этого тела. Кровь. Тот цветок в лесу вырос от капли моей крови. Значит, сила Розы напрямую связана с жизненной эссенцией. Именно поэтому демон смог её выпить. Он искал источник силы.

Я решительно встала. Хватит лежать. Время действовать. Я спустилась вниз и взяла в руки дубовый веник. Если это тело обладает магией, я должна научиться ею управлять. Хотя бы на базовом уровне. Я должна понять, как работает эта «бытовая химия», о которой говорила Кузьминична.

Я снова плеснула водой на камни, создавая густое, влажное облако пара. Глубоко вдохнула терпкий, древесный воздух. Закрыла глаза. Представила, как тепло проникает в мышцы, как энергия течет по венам вместе с кровью.

— Давай же, — прошептала я, сжимая рукоять веника так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Покажи мне. Покажи, на что способно это тело.

Я подняла веник и несильно ударила им по своей руке. Ничего. Просто прикосновение дубовых листьев. Я стукнула сильнее, вкладывая в движение раздражение и желание доказать самой себе, что это возможно.

Внезапно листья веника вспыхнули мягким, зеленоватым свечением. Всего на долю секунды. Я моргнула, думая, что мне показалось от жара. Но ощущение осталось — легкий электрический разряд, пробежавший от рук к плечу.

Я опустила взгляд на веник. Обычные ветки. Никаких следов магии. Может, это просто статическое электричество от сухого воздуха и шерстяной ткани? Я сделала глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце. Спокойно, Алиса. Без паники. Ты сейчас похожа на ту первокурсницу-медичку, которая впервые увидела вскрытие и упала в обморок. Соберись.

Решив, что на сегодня экспериментов достаточно, я быстро закончила мытье. Ополоснулась чистой водой из другого ушата, вытерлась жестким льняным полотенцем докрасна и надела чистую одежду, оставленную Кузьминичной — такую же простую рубаху, но пахнущую травами и солнцем, а не сыростью.

Вернувшись в избу, я обнаружила, что Бэрон уже вернулся и теперь величественно восседал на столе, наблюдая за спящей на печи Кузьминичной.

— Нагулялся? — спросила я, проходя к своей лавке и забираясь под теплое одеяло.

— Наблюдал, — поправил он, не отрывая взгляда от окна-бойницы, за которым начинал заниматься серый рассвет. — За лесом. За тропами. За тенями. Кто-то ходил ночью возле озера. Следы свежие. Размер обуви большой. Мужские сапоги.

Сон как рукой сняло. Я села на кровати.

— Демон?

— Возможно. Или тот, кто призвал демона. Или просто браконьер, которому не спится. В любом случае, мы больше не одни в этом лесу. Будьте осторожны, Алиса... или как вас там на самом деле зовут.

— Зови меня Алиса, — попросила я, кутаясь в одеяло. — Имя Роза... оно принадлежит другой. Той, чью боль я сегодня смывала с кожи.

Бэрон медленно повернул ко мне свою огромную голову. В его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо, Алиса. Пусть будет так. Но помните: для всего остального мира вы — Роза. Сирота. Ведьма. И завтрашний день станет вашим первым испытанием на прочность.

За окном светало. Начинался новый день. Мой второй день в этом мире. День, когда мне придется встретиться лицом к лицу с прошлым девушки, чье место я заняла, и сделать первый шаг навстречу разгадке тайны её смерти. Я легла обратно на подушку, чувствуя, как усталость берет свое. Но перед тем как окончательно провалиться в сон без сновидений, я успела подумать о главном.

Если кто-то убил Розу ради её силы... значит, скоро этот «кто-то» поймет, что сила вернулась. И тогда он придет за ней снова. Уже за мной.

А я, тридцативосьмилетняя медсестра из городской больницы, совершенно не готова к встрече с настоящим демоном. Но у меня нет выбора. Придется учиться. Быстро. Потому что следующий гость может оказаться не болтливым котом или ворчливой домовихой, а тем самым существом, что высасывает жизнь одним касанием амулета.

Глава 3. Кровь на пороге и руны защиты

Сон был рваным, как старая простыня. Мне снилась больница: бесконечный коридор, залитый мертвенным светом люминесцентных ламп, который отражался в идеально чистом линолеуме. Я бежала по нему босиком, пытаясь успеть в процедурную к пациенту, но ноги вязли, а дверь с номером «5» всё удалялась. Из-под неё сочилась темная, густая жидкость, похожая на смолу. Она растекалась лужей, и в ней я видела отражение своего нового лица — испуганные глаза Розы, обрамленные моими взрослыми морщинами у век.

Я проснулась от собственного сдавленного стона. В избе было тихо и сумрачно. Первые лучи рассвета едва пробивались сквозь мутное стекло маленького окна-бойницы, рисуя на полу пыльный прямоугольник света. Кузьминична еще спала на печи, свернувшись клубочком и тихонько посапывая. Бэрона нигде не было видно — видимо, он снова отправился патрулировать лес или просто презирал дневной свет за его отсутствие изящества.

Тело ломило после вчерашнего купания и бессонной ночи, но голова была пугающе ясной. Страх никуда не делся, он просто кристаллизовался внутри меня, превратившись в холодный, твердый комок решимости. Я больше не могла позволить себе паниковать. Алиса Кузнецова, медсестра со стажем, знала одно правило: если ты не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней и начни действовать методично.

Первым делом — безопасность. Если вчера ночью кто-то ходил вокруг озера, значит, наш дом перестал быть неприступной крепостью. Демон знает, что сила вернулась. Или тот, кто ему служит. Визит старосты сегодня утром теперь казался мне не просто формальностью, а разведкой боем. Проверкой: жива ли ведьма? Слаба ли она?

Я бесшумно поднялась с лавки, накинула на плечи шерстяной платок, чтобы защититься от утренней прохлады, и вышла в сени. Дверь скрипнула, выпуская меня во двор.

Утро встретило меня сыростью и запахом прелых листьев. Воздух пах озоном и грибами. Туман клочьями цеплялся за верхушки травы, скрывая очертания сарая и бани. Мир казался нереальным, нарисованным акварелью на мокрой бумаге. И эта тишина... Она давила на уши. Ни птиц, ни шелеста ветра. Только гул крови в висках.

Мой взгляд упал на крыльцо. На верхней ступеньке, прямо там, где начиналась тень от навеса крыши, темнело влажное пятно. Свежая грязь. Кто-то стоял здесь совсем недавно. Может быть, пока мы с Кузьминичной топили баню, этот «кто-то» наблюдал за нами через окно? Мурашки побежали по спине, заставив плотнее запахнуть платок.

— Проснулась уже, болезная? — раздался сверху голос Кузьминичны. Я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Лесная дух-хранительница свесилась с печной трубы, щурясь на меня сонными глазами. — Чего подхватилась в такую рань? Староста твой раньше полудня не явится, это ж тебе не фельдшер на вызов бежать.

— Он не мой, — буркнула я, кивком указывая на грязный след на крыльце. — А это чей? Ночью тут кто-то был.

Кузьминична мгновенно подобралась. Сонливость слетела с нее, как пух с одуванчика. Она ловко соскользнула вниз по трубе (как ей это удалось при её габаритах — загадка) и подбежала к пятну. Присев на корточки, она принюхалась, смешно шевеля носом-пуговкой.

— Охти ж мне... — прошептала она, крестясь. — Мужской сапог, кожа сыромятная. Смолой пахнет да табаком крепким. Не местный это. У нас в деревне так табак не курют, дорого больно.

— Это он? — мой голос дрогнул. — Тот, кто убил Розу?

Кузьминична выпрямилась, её круглое лицо стало серьезным и даже суровым.

— След свежий, до восхода оставлен. Как пить дать, приходил проверить, ушла ли душа. Значит, чует он тебя, Алиска. Почуял силу молодую, пустую оболочку. Опасно это.

Страх ледяной рукой сжал горло, но я подавила его. Медсестра не имеет права бояться. Медсестра должна наложить повязку, остановить кровь и найти причину болезни. Мой дом сейчас истекал кровью безопасности. Нужно было наложить жгут.

— Мы должны защитить дом, — твердо сказала я, глядя Кузьминичне прямо в глаза. — Срочно. До прихода старосты. Пока солнце не встало высоко.

Лесная дух-хранительница удивленно моргнула. Видимо, от забитой сироты-ведьмы она ожидала слез и истерики, а не командирского тона.

— Чем же мы его защитим-то? Магия твоя еще спит, не разбужена толком. Ты ж как младенец новорожденный — силы много, а управлять не умеешь.

— Зато я умею думать головой, — отрезала я. — Роза умерла потому, что была одна и слаба. Я не повторю её ошибок. Нам нужны барьеры. Физические и магические. Что может остановить зло? Огонь? Вода? Земля?

Кузьминична задумчиво почесала подбородок.

— От нечисти лесной соль помогает да железо холодное. А от демонов высших... Тут хитрее надо. Дом сам себя защищает, стены заговоренные старой хозяйкой, которая первой здесь поселилась. Но порог — самое слабое место. Через него любой войти может, коли приглашения ждет или силу имеет.

— Порог... — эхом повторила я, опускаясь на колени перед ступенями. Взгляд упал на мои руки. Тонкие пальцы, гладкая кожа. Руки восемнадцатилетней девушки. Но внутри них текла моя кровь. Кровь Алисы. И, судя по цветку в лесу, кровь Розы тоже.

Решение пришло внезапно, простое и страшное одновременно.

— Мне нужна миска, — приказным тоном сказала я. — Глиняная. Глубокая. И нож. Острый кухонный нож.

Кузьминична всплеснула руками:

— Да ты никак порезать себя удумала?! Совсем ума лишилась от страха! Нельзя кровь свою попусту лить!

— Можно, — жестко возразила я. Голос звучал уверенно, хотя внутри все сжималось от предстоящей боли. — Я читала... то есть, слышала легенды. Кровь — самый сильный проводник жизни. Источник магии для этого тела. Если я окроплю ею порог, вплету в защиту дома частицу своей сути, связь станет неразрывной. Демон почувствует не просто ведьму, он почувствует хозяйку, укорененную в этом месте. Это будет предупреждением.

Несколько секунд Кузьминична смотрела на меня тяжелым, оценивающим взглядом, словно видела впервые. Затем молча развернулась и скрылась в избе. Вернулась она быстро, протягивая мне глубокую глиняную плошку и старый, но острый нож для резки хлеба. Лезвие тускло блеснуло в сером свете утра.

— Делай, — коротко кивнула она. — Только не переусердствуй. Помрешь тут на пороге — кто ж дом защищать будет?

Я взяла нож. Ладони вспотели. Одно дело — делать укол пациенту, стерильной иглой в вену, зная, что это поможет. Другое — резать саму себя ради непонятной магии. Я глубоко вздохнула, собираясь с духом.

Резкий выдох. Быстрый, уверенный надрез на ладони левой руки. Боль оказалась острой и чистой, как вспышка фотоаппарата. Я невольно зашипела сквозь зубы, но руку над миской держала крепко. Темно-красные капли тяжело падали на дно, глухо ударяясь о керамику. Десять капель. Достаточно.

Я сжала кулак, останавливая кровь. Кузьминична уже стояла рядом с пучком какой-то сухой травы.

— Подорожник приложи, — деловито сказала она, разрывая лист и передавая его мне. — Он тут особый, заговоренный. Мигом затянет.

Я прижала прохладный, шершавый лист к ране. Действительно, боль почти сразу утихла.

Теперь самое главное. Я опустилась на колени перед нижней ступенькой крыльца. Плошку с моей кровью я поставила на землю перед собой. Сердце билось где-то в горле.

— Что делать дальше? — спросила я Кузьминичну, чувствуя, как дрожат руки.

— Рисуй, — шепотом ответила та, отступая на шаг назад. — Представь, что кровь — это чернила. А земля — пергамент. Нарисуй то, что закроет путь злу.

Я макнула палец правой руки в теплую, еще не загустевшую кровь. Палец окрасился алым. Закрыв глаза, я попыталась вспомнить всё, что знала о защитных символах. Звезда? Круг? Нет, слишком просто. Нужна древняя мощь. Нужна суть.

Я открыла глаза и начала рисовать. Линия шла легко, будто рука сама знала, что делать. Сначала — ромб в основании крыльца, символизирующий стабильность и землю. Внутри ромба — спираль, уходящая вглубь, отсекающая внешнее от внутреннего. По углам ромба я добавила трискелионы — древние символы движения и защиты. Последним штрихом я обвела весь рисунок замкнутой петлей, не имеющей ни начала, ни конца.

Когда последний элемент был завершен, произошло нечто невероятное.

Рисунок вспыхнул. Не огнем, нет. Мягким, пульсирующим багровым светом, который исходил прямо из линий на земле. Свет поднимался вверх, впитываясь в нижние бревна крыльца, в доски ступеней, в камень фундамента. Весь дом словно сделал глубокий вдох. Я физически ощутила волну тепла, прошедшую от земли через мое тело. Это было похоже на подключение к мощному источнику питания. Защита активировалась.

Я поднялась на ноги, пошатываясь от нахлынувшей слабости. Потеря крови давала о себе знать.

— Получилось... — выдохнула я, глядя на результат своих трудов. Теперь любая попытка пересечь эту линию без моего разрешения должна была причинить незваному гостю сильную боль.

Но защита периметра — это только половина дела. Окна. Они были маленькими, но они были. Стекло хрупкое. Демону оно, конечно, не помеха, но обычный человек или мелкая нечисть могут попытаться заглянуть внутрь.

— Кузьминична, — позвала я. — Мне нужно закрыть окна изнутри чем-то... материальным. Есть у нас ставни?

Дух-хранительница хмыкнула:

— Ставни-то есть, да гнилые все. Давно их никто не открывал. Роза-то днем спала, а ночами шастала где-то... А вот глина у меня есть. Хорошая, жирная глина с речного обрыва. Замажем щели, как делали предки, когда лихо в деревню приходило. Никакой сквозняк не продует, никакой глаз дурной не заглянет.

Мы работали споро. Я принесла воды из кадушки, развела глину в старом корыте до состояния густой сметаны. Кузьминична руководила процессом, ворчливо поправляя мои неумелые мазки.

— Не мажь так тонко, дуреха! Щель должна быть забита намертво! Вот так, с нажимом! Чтобы воздух не проходил!

Я послушно шлепала глину на стыки рам и стен, заделывала каждую щелочку. Работа была тяжелой, грязной, но приносила странное удовлетворение. Каждый замазанный сантиметр окна давал +100 к чувству безопасности. Закончив с окнами, мы перешли к двери. Её мы укрепили толстым засовом из цельного дубового бруса, который нашли в сарае. Подперли дверь массивной скамьей.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда мы закончили. Изба превратилась в настоящую крепость. Ни лучика света не проникало снаружи. Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым огоньком лучины, которую зажгла Кузьминична.

Я устало прислонилась спиной к стене, вытирая перепачканные в глине руки о подол рубахи. Сил не осталось совсем. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и головокружение.

— Ну вот, — удовлетворенно проговорила Кузьминична, оглядывая плоды наших трудов. — Теперь сюда и мышь без спроса не проскочит. Пусть только сунется твой демон...

Внезапно она осеклась и замерла, прислушиваясь. Я тоже напрягла слух. Со стороны леса, оттуда, где проходила единственная тропинка к дому, доносился звук. Тихий хруст веток под ногами. Шелест одежды.

Кто-то шел. И этот кто-то был уже близко.

Мы с Кузьминичной переглянулись. Лицо духа-хранительницы побледнело, став почти прозрачным.

— Рано... — одними губами произнесла она. — Сказала же, после полудня...

Звук шагов приближался. Человек шел не таясь, громко, грузно. Сапоги. Те самые, что оставили след на крыльце? Нет, эти шаги были тяжелее, увереннее. Это был хозяин положения.

Раздался громкий, властный стук в дверь.

Три удара. Пауза. Еще два.

Наступившая тишина показалась оглушительной. Мы обе замерли, боясь дышать. Стук повторился.

— Хозяйка! Открывай! Староста деревни пришел! По делу государеву!

Голос был низкий, басовитый, с нотками плохо скрытого раздражения. Говоривший явно не привык ждать.

Мои инстинкты медсестры, привыкшей подчиняться начальству, чуть было не толкнули меня к двери. Но я вовремя остановилась. Вспомнила слова Бэрона: *«Ваше дело — кивать и выглядеть жалко»*. И вспомнила кровавый узор на пороге.

Я посмотрела на Кузьминичну. Та отчаянно жестикулировала, показывая на дверь, потом на меня, потом делая вид, что плачет.

— Иду-у! — крикнула я, стараясь придать голосу максимум дрожи и слабости. — Одеваюсь я! Минуту погодите!

Затем я быстро подошла к двери, перешагнув через невидимую теперь для чужих глаз линию защиты. Приоткрыла крошечную щелочку, придерживая засов.

На крыльце стоял огромный мужчина. Настоящий медведь в человеческом обличье. Ростом под два метра, косая сажень в плечах. Одет он был в добротный кафтан темно-зеленого сукна, подпоясанный широким кушаком. На ногах действительно были высокие кожаные сапоги. Седая борода лопатой закрывала половину груди, а маленькие, глубоко посаженные глазки буравили меня из-под кустистых бровей с нескрываемым подозрением.

— Здравствуй, хозяюшка, — пророкотал он, окидывая меня цепким взглядом с головы до ног. Его взгляд задержался на моих перепачканных глиной руках и подоле. — Что ж гостей дорогих на пороге держишь? Али не рада старосте деревенскому, Пафнутию?

— Рады-рады, батюшка, — пролепетала я, опуская глаза в пол и изо всех сил изображая забитую сироту. — Так ведь не ждали вас... В такой час ранний... Я это... полы мыла. Грязная вся.

Пафнутий хмыкнул, но в его глазах промелькнуло одобрение. Похоже, образ неуклюжей деревенской девки сработал.

— Полы — дело хорошее, — прогудел он. — Чистота — залог здоровья. Государственная служба не ждет. Велено передать тебе, Роза, соболезнования от всей общины по поводу кончины твоей безвременной. Скончалась ты, говорят, от грудной жабы. Сердечко подвело.

Он говорил это таким будничным тоном, словно сообщал прогноз погоды. Я внутренне похолодела. Он говорит *«скончалась ты»*, обращаясь ко мне напрямую. Он знает? Или это просто оговорка, принятая форма речи?

— Спасибо на добром слове, дяденька Пафнутий, — всхлипнула я, украдкой вытирая несуществующую слезу. — Сироте и ласковое слово — помощь великая.

Староста довольно кивнул. Ему нравилась эта роль благодетеля.

— То-то же. Держи вот. Паек положенный за прошлый месяц и за этот вперед. Чтоб не голодала.

Он протянул через щель увесистый холщовый мешок. Я приняла его, отметив тяжесть. Картошка, зерно... жить можно.

— Благодарствую, — поклонилась я еще ниже.

— Ну, бывай здорова, Роза. Ты это... — он вдруг понизил голос до доверительного баса. — ...дверь-то зря нараспашку не держи. Времена нынче неспокойные. Лихие людишки по дорогам шастают. Да и зверье из лесу выходить начало. Запирайся.

Сказав это, он грузно развернулся и начал спускаться с крыльца. Я закрыла дверь, задвинула тяжелый засов и привалилась к ней спиной, прижимая к груди мешок с продуктами. Сердце колотилось как бешеное.

Ушел. Кажется, пронесло. Он ничего не заподозрил. Или очень хорошо скрыл свои подозрения.

— Фу-у-ух, — Кузьминична сползла по стенке печи и села на пол. — Напугал, бугай этакий. Думала, сердце выскочит.

— Он сказал «скончалась ты», — прошептала я, все еще стоя у двери. — Прямо мне в лицо.

— Обычай у них такой, — махнула рукой Кузьминична. — Для них ты — Роза. Была, есть и будешь, пока имя носишь. А то, что он про лихих людей говорил... Думаю, это он про того, кто ночью следы оставил. Предупреждение это было. Мол, знаем мы, что беда ходит рядом.

Я медленно прошла к столу и вытряхнула содержимое мешка. Мешок картошки, небольшой куль муки, крынка со сметаной, десяток яиц в тряпице, связка сушеных грибов и... большой кусок соленого сала, завернутый в чистую холстину. Жизнь налаживалась материально, но угроза оставалась.

Я выглянула в одно из окон, которое мы так тщательно замазывали. Староста Пафнутий уже отошел далеко, его широкая спина маячила среди деревьев на тропинке. Он не оглядывался.

— Интересно, — задумчиво произнесла я, возвращаясь к столу. — Почему он принес пайки за два месяца? Обычно же раз в месяц приходят?

Кузьминична пожала плечами:

— Может, совесть замучила? Шутка ли, девчонка одна живет, помощи ниоткуда. А может... — она сделала паузу и понизила голос до шепота, — ...это плата. За молчание. За то, чтоб сидела тише воды, ниже травы и носа из лесу не казала.

Эта мысль поразила меня своей логичностью. Возможно, деревня просто откупается от потенциально опасной ведьмы-сироты, чтобы та не наводила порчу на урожай или скот. Удобный способ изоляции.

День тянулся бесконечно долго. Солнце медленно ползло по небосклону, освещая нашу импровизированную крепость изнутри через единственное незамазанным маленькое отверстие для дыма в потолке. Мы сидели в полутьме, слушая звуки леса. Кузьминична перебирала травы, я пыталась читать дневник Розы, найденный накануне, но буквы расплывались перед глазами от усталости.

Ближе к вечеру вернулся Бэрон. Он вошел через кошачий лаз под дверью, брезгливо отряхивая лапы.

— Вы устроили здесь филиал городской канализации, — недовольно проворчал он, принюхиваясь к запаху влажной глины. — Что за варварские методы ремонта?

— Мы защищались! — гордо заявила Кузьминична. — Укрепляли оборону! Алиска вон чего удумала — кровушкой порог расписала! Теперь никакая зараза не пролезет!

Бэрон застыл на полушаге и медленно перевел свой желтый взгляд на меня. В нем читалось неподдельное изумление, смешанное с уважением.

— Кровью? Сама? Без подготовки, без ритуала? Вы либо невероятно храбры, либо потрясающе глупы. Соединение жизненной эссенции с материей места дает сильнейший якорь. Теперь ваш дух привязан к этому дому так же прочно, как гвозди к доске. Умрет дом — умрете и вы.

— Прекрасно, — отрезала я, откладывая дневник. — Значит, у нас есть дополнительный стимул следить за его сохранностью. Кстати, утром был староста. Принес продукты за два месяца.

Бэрон запрыгнул на стол и грациозно потянулся.

— Пафнутий? Этот напыщенный индюк? Любопытно. И как он отреагировал на ваши строительные работы?

— Сделал вид, что ничего не заметил. Хотя... он посоветовал мне запираться от лихих людей. Думаю, он знает о ночном визитере.

— Или сам им является, — лениво протянул кот, начиная вылизывать лапу. — Люди часто используют демонов для достижения своих целей. Власть старосты велика, но всегда хочется большего. Здоровье, богатство, влияние...

— Завтра, — решительно прервала я его размышления, вставая, — завтра я выйду наружу. Я не могу сидеть в этой консервной банке вечно. Мне нужно понять, как работает моя магия. Мне нужно тренироваться. И мне нужно узнать, кто такой Комир. Если мы будем прятаться, он придет за нами сам, когда мы меньше всего будем готовы.

Кот прекратил умываться и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Наконец-то в вашем взгляде появилось что-то помимо животного ужаса, — констатировал он. — Вы начинаете мыслить стратегически. Хорошо. Завтра мы займемся вашей боевой подготовкой. Начнем с самого простого: научимся зажигать свечу силой мысли. Потому что, боюсь, против настоящего демона ваша глиняная баррикада долго не продержится.

Глава 4. Танец со свечой и тень в лесу

Утро четвертого дня (если считать с момента моего пробуждения) выдалось на удивление ясным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны вековых сосен, рисовали на земляном полу избы причудливые узоры. Воздух пах хвоей, влажной землей и дымом — запахом дома, который я теперь считала своим. После вчерашнего аврала с укреплением жилища тело ломило так, будто я разгружала вагоны, а не мазала глиной окна. Но эта физическая усталость странным образом успокаивала. Она была понятной, земной. В отличие от магического истощения, которое давило на плечи невидимым грузом после ритуала с кровью.

Бэрон дремал на подоконнике, подставив полосатый бок солнцу. Кузьминична гремела горшками у печи, готовя какую-то похлебку из принесенных Пафнутием продуктов. Атмосфера казалась обманчиво мирной, домашней. Словно мы были обычной семьей: бабушка-хозяйка, вредный кот-философ и я... кем же приходилась им я? Невесткой? Дальней родственницей? Попаданкой, занявшей чужое место?

— Подъем, лежебоки! — голос Бэрона прозвучал резко, разрушая идиллию. Он приоткрыл один янтарный глаз. — Солнце уже высоко, а наша новоявленная ведьма до сих пор не научилась отличать эфирную энергию от газов в кишечнике. Это непорядок.

Я села на лавке, потирая затекшую шею.

— Я готова, учитель, — сказала я с легкой иронией, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Идея «боевой подготовки» пугала меня до чертиков, но выбора не было. Демон Комир не будет ждать, пока я соберусь с духом.

Кот спрыгнул с подоконника с грацией, недоступной обычным дворовым мурзикам, и приземлился прямо передо мной.

— Для начала избавимся от этого, — он брезгливо дернул хвостом в сторону замазанных окон. — Нам нужен свет. Много света. И воздух. Иначе вы тут задохнетесь раньше, чем успеете произнести простейшее заклинание.

Мы с Кузьминичной переглянулись. Её лицо выражало крайнюю степень сомнения.

— А как же защита? Алиска ж вчера старалась...

— Защита на пороге никуда не денется, — отрезал Бэрон тоном, не терпящим возражений. — А сидеть в темнице, когда враг бродит снаружи — верх глупости. Открывайте.

Спорить с ним было бесполезно. Мы принялись за работу. Глина, еще не успевшая полностью высохнуть, отходила пластами. Мы складывали её обратно в корыто — пригодится для других нужд. С каждым открытым окном в избу врывался свежий лесной воздух, наполняя пространство запахами смолы и свободы. К полудню дом снова стал похож на жилище, а не на осажденную крепость.

— Так-то лучше, — удовлетворенно промурлыкал Бэрон, наблюдая, как я ставлю на стол старую оплывшую свечу в медном подсвечнике. Свеча была толстая, неровная, явно самодельная. Фитиль почернел от копоти.

— Ваша задача, — начал инструктаж кот, расхаживая вокруг свечи, словно профессор перед аудиторией, — заставить этот фитиль загореться. Без огнива. Без спичек. Одной лишь силой вашего намерения.

— Звучит просто, — буркнула я, скептически глядя на предмет урока.

— Ошибаетесь, — фыркнул Бэрон. — Магия крови, которой пропитано ваше новое тело, стихийна и первобытна. Она реагирует на эмоции, на инстинкты выживания. Когда вас хотели убить в лесу, она выплеснулась наружу, создав цветок. Сейчас вам нужно научиться вызывать эту силу по щелчку пальцев. Контролировать её. Направлять.

Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Закройте глаза. Почувствуйте тепло печи. Почувствуйте холодок сквозняка из окна на вашей коже. Почувствуйте биение сердца. А теперь... найдите источник силы внутри себя. Представьте его как тугую, горячую пружину где-то внизу живота.

Я послушно закрыла глаза. Тишина леса снаружи контрастировала с шумом крови в ушах. Тепло печи действительно ощущалось приятным жаром справа. Сквозняк холодил левую щеку. Сердце билось ровно, но чуть быстрее обычного. Я сосредоточилась на солнечном сплетении. Ничего. Пустота. Обычное человеческое нутро.

— Вы слишком напряжены, — голос Бэрона звучал откуда-то издалека. — Расслабьтесь. Не пытайтесь *создать* огонь. Позвольте ему проявиться через вас. Думайте о свече. Представьте пламя. Яркое, горячее, живое.

Я представила. Воображаемое пламя свечи плясало перед внутренним взором. Оно было теплым, оранжевым, обволакивающим. Я мысленно потянулась к нему своей волей, пытаясь ухватить это ощущение жара и жизни, чтобы перенести его на реальный объект.

Ничего не произошло.

Я открыла глаза. Фитиль оставался черным и мертвым.

— Попробуем иначе, — Бэрон обошел стол и встал сбоку. — Вспомните что-нибудь, что вызывает у вас сильный гнев. Или страх. Что-то настоящее. Глубинное.

Страх пришел мгновенно. Образ больничного коридора. Мой инсульт. Мое падение. Чернота, поглотившая сорок лет жизни Алисы Кузнецовой. Чувство беспомощности перед лицом смерти. Горечь от того, что моя мечта увидеть Париж так и останется мечтой. Ярость на того ублюдка, который убил Розу и бросил меня в это тело без инструкции по применению.

Эмоции вспыхнули внутри, обжигая внутренности кислотой. Эта боль была реальной. И горячей.

— Вот оно! — прошипел Бэрон, заметив перемену. — Держите это чувство! Не отпускайте!

Я стиснула зубы, концентрируясь на этой черной, кипящей ярости. Я направила весь этот эмоциональный поток вниз, в ту самую точку в животе, превращая боль в чистую энергию. А затем — толкнула её вперед, представляя, как она выходит через мои глаза или кончики пальцев и касается фитиля.

Раздался тихий треск, похожий на статический разряд. По комнате пронесся порыв ветра, хотя все окна были открыты настежь. Я распахнула глаза.

Свеча горела. Но это был не тот уютный огонек, который я представляла. Фитиль пылал высоким, почти бесцветным пламенем, похожим на газовое. Оно шипело и извивалось, отбрасывая на стены жуткие, искаженные тени. От него исходил ощутимый жар.

— Великолепно, — тихо произнес Бэрон, завороженно глядя на пламя. — Просто великолепно. Вы использовали негативную энергию. Страх и гнев — отличные катализаторы для сырой магии. Проблема в том, что это неконтролируемый выброс. Вы могли бы спалить дом дотла.

Пламя внезапно метнулось в сторону, лизнув край деревянной столешницы. Я вскрикнула и инстинктивно махнула рукой, желая его сбить. Огонь отреагировал мгновенно: он вытянулся тонкой струйкой вверх, следуя за движением моей ладони, а затем втянулся обратно в фитиль и погас, оставив после себя едкий запах озона и плавленого воска.

В избе повисла звенящая тишина.

— Вы только что... управляли огнем напрямую, — медленно проговорил кот, переводя взгляд с черного фитиля на мою руку. — Обычно новичкам требуются месяцы, чтобы просто зажечь свечу. А вы... вы приказали ему погаснуть. Телекинетически.

— Я испугалась, — честно призналась я, чувствуя, как коленки начинают подрагивать от отката адреналина. Руки тряслись. — Я не хотела, чтобы начался пожар.

— Именно поэтому вы смогли, — кивнул Бэрон. — Инстинкт самосохранения. Желание защитить свой дом. Это самая мощная мотивация. Запомните это состояние. То, как энергия текла по вашим венам перед самым толчком.

До самого вечера мы повторяли упражнение. Десятки раз. Каждый раз результат был разным. Иногда фитиль загорался сразу, стоило мне вспомнить злость. Иногда не загорался вовсе, если я пыталась быть спокойной. Постепенно я училась дозировать силу. Вместо всепоглощающего гнева я вызывала легкое раздражение — например, вспоминая, как долго приходится стоять в очереди в поликлинике. Этого хватало, чтобы создать маленький, устойчивый огонек размером с ноготь.

К вечеру я вымоталась так, будто разгрузила целый состав угля. Голова раскалывалась, мышцы ныли от напряжения, а во рту пересохло. Но прогресс был налицо. Я могла зажечь свечу по желанию, пусть и ценой легкого головокружения.

Пока я отдыхала, попивая травяной отвар, заваренный Кузьминичной, Бэрон сидел у двери и пристально смотрел на порог.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — мы выйдем за пределы защиты. Вам нужно учиться применять магию в движении. И нам нужна информация. Деревня — единственный её источник.

— Ты хочешь пойти туда? — ужаснулась я. — После слов старосты о лихих людях?

— Староста сам может быть этим «лихим человеком», — парировал кот. — Сидеть здесь и ждать — значит проиграть инициативу. Демон знает, что вы живы. Теперь вопрос времени, когда он нанесет удар. Мы должны нанести его первыми.

Его логика была железной, пугающей и абсолютно верной. Я отставила кружку.

— Хорошо. Куда пойдем?

— На рынок. Там всегда полно слухов. Торговцы привозят новости из дальних краев. Крестьяне жалуются на пропавший скот. Ведьмы шепчутся о колебаниях эфира. Если в округе творится неладное, следы обязательно будут там.

Следующий день выдался пасмурным. Небо затянули низкие серые тучи, готовые в любой момент пролиться дождем. Лес выглядел мрачным и неприветливым. Пока я собиралась, натягивая поверх рубахи старый плащ Розы, найденный в сундуке, Кузьминична суетилась вокруг меня, как наседка.

— Ты это... по сторонам-то смотри, — ворчала она, поправляя воротник плаща. — Шапку надень, простынешь. Деньги-то взяла? У Розы в тайнике за печью мелочь была да пара серебряных монет.

— Взяла, — кивнула я, проверяя небольшой кожаный кошель на поясе. Монеты глухо звякнули. Странно было держать в руках деньги другого мира, такие грубые, неправильной формы.

— И главное, — она схватила меня за рукав узловатыми пальцами, заглядывая в глаза снизу вверх, — никому не говори, кто ты есть. Для них ты — Роза. Сирота. Немного блаженная. Тихая. Поняла?

— Поняла, бабуль, — мягко ответила я. — Буду немой как рыба.

Она наконец отпустила меня и перекрестила вслед.

— Храни тебя лесные духи.

Бэрон ждал меня снаружи, сидя на нижней ступеньке крыльца. Сегодня он решил идти пешком, отказавшись ехать на моем плече («Это вульгарно и мешает обзору»).

Тропа вела сначала через густой ельник, потом выходила на широкую просеку, которая, судя по всему, и являлась главной дорогой к деревне. Идти пришлось около часа. Чем ближе мы подходили к поселению, тем громче становились звуки: лай собак, мычание коров, далекие удары молота из кузницы и гул множества человеческих голосов.

Когда деревья расступились, моему взору открылась деревня. Она располагалась в низине у реки, окруженная частоколом. Вид был вполне типичным для восемнадцатого века: покосившиеся деревянные избы, крытые соломой или дранкой, огороды, плетни. Над крышами вился сизый дым из труб. В центре возвышалась небольшая деревянная церковь с голубыми куполами-луковками.

Но мое внимание привлекло другое. Прямо у околицы, возле распахнутых ворот, раскинулся рынок. Это было море людей, телег, скота и товаров. Шум стоял невыносимый.

— Держитесь рядом со мной, — приказал Бэрон, уверенно ступая на утоптанную землю дороги. — И ради всего святого, не смотрите никому в глаза дольше секунды. Здесь не любят излишнее любопытство.

Мы смешались с толпой. Я шла, опустив голову и стараясь выглядеть максимально незаметной. Плащ скрывал фигуру, капюшон бросал тень на лицо. Люди обходили нас стороной. Кто-то крестился, увидев кота, идущего на задних лапах (для них он был просто крупным зверем), кто-то просто недовольно ворчал, уступая дорогу.

Рынок поражал разнообразием. Справа торговали мясом — огромные туши висели на крюках, истекая кровью в специальные желоба. Запах стоял соответствующий. Слева визжали свиньи в деревянных загонах, которых покупатели придирчиво ощупывали. Дальше шли ряды с овощами, зерном, тканями, глиняной посудой...

— ...а говорят, мельникова дочь третьего дня слегла! Лежит белая как полотно, и ни один знахарь помочь не может!

Этот женский шепот заставил меня замереть на месте. Я стояла у прилавка с сушеными грибами, делая вид, что внимательно их изучаю, но всё моё внимание было приковано к группе женщин неподалеку. Они сгрудились вокруг одной, одетой побогаче остальных — видимо, жены кого-то из зажиточных крестьян.

— Порча это, как пить дать, — авторитетно заявила другая женщина, кутаясь в шаль. — Или упырь завелся. Кровь из девки пьет.

— Да какой упырь! — возразила первая. — Упырь бы всю деревню переполошил. Тут дело тоньше. Говорят, видели чужака в наших краях. Высокий такой, в плаще черном. Ходит, высматривает. У старой Марфы кур перевел, а следов волчьих нет. Ровно по воздуху улетел.

— Ой, страсти какие... — охнула третья. — А староста чего говорит?

— А староста молчит. Сказал, чтоб языками не чесали попусту. Дескать, мерещится вам от усталости.

Я почувствовала, как Бэрон дергает меня за край плаща. Он уже успел отойти на несколько шагов вперед и теперь нетерпеливо переминался с лапы на ногу.

— Идемте, — прошипел он едва слышно. — Мы узнали достаточно. Чужак. Высасывает жизнь. Следов нет. Это наш клиент.

Мы отошли подальше от болтливых кумушек. Я присела на корточки, делая вид, что завязываю шнурок на сапоге, чтобы оказаться на одном уровне с котом.

— Значит, демон ищет новых жертв, — констатировала я, чувствуя, как ледяная рука страха снова сжимает сердце. Мельникова дочь... Еще одна юная девушка. Как Роза.

— Или собирает силы для чего-то большего, — добавил Бэрон. Его желтые глаза блеснули недобрым огнем. — Нужно торопиться. Ваше обучение должно стать интенсивнее.

Мы решили возвращаться домой другой дорогой, более длинной, но проходящей вдоль кромки леса, чтобы избежать основной толпы. Тропа вилась между полем и стеной деревьев. Погода портилась: ветер усилился, раскачивая верхушки сосен, которые протяжно скрипели, словно жалуясь на судьбу.

Я шла, погруженная в невеселые мысли. Полученная информация не радовала. Демон активен, голоден и находится где-то поблизости. А я, несмотря на успехи со свечой, всё ещё оставалась неумехой, неспособной постоять за себя по-настоящему.

Внезапно Бэрон остановился как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом.

— Замрите, — выдохнул он одними губами. — Ни звука.

Я замерла, боясь даже дышать. Кот медленно повернул голову и уставился в густые заросли орешника слева от тропы. Его уши были прижаты к черепу, зрачки расширились, превратившись в черные щели.

И тогда я услышала это. Тот же звук, что снился мне в кошмарах. Негромкий хруст ветки. Совсем близко. Кто-то огромный продирался сквозь чащу параллельно нашей тропе, двигаясь с нами в одном направлении.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я повернула голову.

Сначала я увидела сапог. Огромный, заляпанный засохшей грязью и болотной тиной. Он стоял неподвижно за кустами, скрытый листвой. Затем показалась пола длинного темного плаща. Ткань была странной — казалось, она поглощает свет, а не отражает его. А потом... потом я увидела его руку. Она сжимала ветку дерева так сильно, что костяшки длинных бледных пальцев побелели. Рукав плаща задрался, обнажая запястье, и я заметила тусклый блеск металла на коже.

Амулет.

Тот самый, о котором говорил Бэрон. Через который демон пил жизнь.

Существо стояло совершенно неподвижно, словно статуя. Я не видела его лица — глубокий капюшон плаща скрывал всё в густой тени. Но я физически ощущала на себе тяжелый, липкий взгляд из этой тьмы. Взгляд охотника, который заметил добычу.

Время остановилось. Казалось, прошла вечность, прежде чем существо сделало шаг назад. Ветви качнулись, раздался тихий шелест листвы, и фигура растворилась в чаще леса так же беззвучно, как и появилась.

Только тогда я позволила себе сделать вдох. Легкие обожгло воздухом.

— Бегом, — коротко скомандовал Бэрон, срываясь с места.

Мы бежали так быстро, как только могли. Я неслась, не разбирая дороги, петляя между деревьями, ориентируясь лишь на серый хвост кота впереди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В голове пульсировала только одна мысль: «Он видел меня. Он знает, где я живу».

Лишь добежав до поляны, на которой стоял наш дом, и увидев знакомое крыльцо, я немного замедлила ход. Перепрыгнув через кровавую линию защиты (которая отозвалась легким теплом на коже), я ввалилась в сени и рухнула на колени, жадно хватая ртом воздух.

Бэрон вошел следом, невозмутимо отряхивая лапки.

— Ну что ж, — спокойно произнес он, глядя на меня сверху вниз. — Поздравляю. Первая встреча с врагом состоялась. Вы остались живы. Это хороший знак.

— Он... он был там, — прохрипела я, поднимая на него безумный взгляд. — Стоял и смотрел. Я видела амулет.

— Тогда у нас еще меньше времени, чем я думал, — кот подошел к миске с водой, которую оставила Кузьминична, и начал лакать. — Тренировка отменяется. Начинается война.

Вечером мы сидели за столом при свете лучины. Ужин прошел в гробовом молчании. Даже Кузьминична не ворчала, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Я смотрела на свои руки — молодые, сильные руки Розы. Сегодня они дрожали.

Демон знает обо мне. Он следит. Возможно, той ночью у озера был именно он, проверял, вернулась ли душа. А сегодня... сегодня он просто играл. Показывал свою силу. Давал понять, что от него не спрятаться в лесу.

— Мне страшно, — тихо призналась я, нарушая тишину. Голос прозвучал жалко.

— Правильно, — немедленно откликнулся Бэрон, отрываясь от умывания. — Страх — ваш союзник. Он обостряет чувства. Он делает вас живой. Но завтра... завтра вы должны превратить этот страх в оружие. Потому что следующий раз, когда вы встретитесь с ним лицом к лицу, бегство может не спасти.

Я легла спать далеко за полночь, укрывшись тяжелым овчинным тулупом. Сон не шел. Я лежала, глядя в темноту, и слушала привычные звуки старого дома: скрип половиц, вздохи ветра в трубе, тихое сопение Кузьминичны на печи.

А потом я услышала кое-что еще.

Тихий-тихий звук со стороны входной двери. Словно кто-то провел ногтями по дереву с наружной стороны. Едва уловимое царапанье.

«Проверяет защиту», — поняла я, покрываясь холодным потом. Демон знал, что я сделала с порогом. И сейчас он изучал барьер, созданный моей кровью.

Царапанье прекратилось. Наступила абсолютная, мертвая тишина. А затем раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Тихий, бархатистый смех. Он не был громким, он звучал прямо у меня в голове, проникая в сознание липкими щупальцами.

«Ты думаешь, маленькая ведьма, что капли твоей смертной крови могут остановить меня?» — голос был бесполым, шелестящим, как сухие листья. — «Я древнее этого леса. Древнее этих камней. Я пью саму суть бытия. Твоя защита для меня — паутинка на ветру».

Смех стих так же внезапно, как и начался. Я осталась лежать в темноте, парализованная ужасом. Дом снова погрузился в тишину, но теперь она казалась зловещей.

Комир нашел меня. И он дал понять, насколько ничтожны мои попытки защититься.

Завтра мне предстояло не просто тренироваться. Завтра мне предстояло выжить.

Глава 5. Лихорадка и шепот в темноте

Сон был подобен падению в ледяную прорубь. Тот самый бесплотный смех Комира, прозвучавший прямо у меня в голове, выдернул меня из дремы с хриплым криком, застрявшим в горле. Я резко села на лавке, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось так бешено, что отдавалось болью в ребрах. В избе было темно и тихо, лишь Кузьминична мирно посапывала на печи, да Бэрон, свернувшись клубком у меня в ногах, недовольно дернул ухом от моего резкого движения.

— Что... что это было? — прошептала я в пустоту, хотя ответ уже знала.

«Твоя защита для меня — паутинка на ветру», — эхом отозвались слова демона в моей памяти. Он не просто нашел меня. Он играл со мной, как кот с мышью, демонстрируя свое превосходство и безнаказанность. Моя вчерашняя бравада о «войне» теперь казалась жалкой и наивной. Как можно воевать с существом, которое древнее самого леса?

Я спустила ноги с лавки, нашаривая ими старые сапоги Розы. Тело било мелкой дрожью, но спать я больше не могла. Страх требовал выхода, превращаясь в лихорадочную жажду деятельности. Если я не могу победить его силой, нужно действовать умом. Информация. Нам нужна информация. И тренировка. Демон прав в одном: моя кровь на пороге — слабая преграда. Мне нужно стать сильнее. Намного сильнее.

Нащупав огниво, я высекла искру и зажгла лучину. Трепещущий огонек осветил избу, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Они напомнили мне пламя свечи, которым я училась управлять вчера. То пламя тоже было диким, неконтролируемым. Но сегодня всё будет иначе. Сегодня я буду учиться не вызывать огонь из ярости, а успокаивать саму себя до состояния абсолютной тишины. Контроль рождается не из взрыва, а из покоя.

Я поставила перед собой ту самую свечу. Фитиль был черным и мертвым после вчерашних экспериментов. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание. Представила не гнев, а холод лесного ручья. Не жар печи, а прохладу утреннего тумана. Источник силы внутри меня — не пружина, готовая распрямиться, а глубокое озеро подо льдом. Спокойное. Непоколебимое.

Медленно выдохнув, я открыла глаза и посмотрела на фитиль. Ничего. Пустота. Слишком много мыслей, слишком много страха. Свеча оставалась равнодушной к моим потугам.

— Вы пытаетесь погасить пожар ведром воды, когда нужен пожарный шланг, — раздался надменный голос Бэрона. Кот проснулся и теперь сидел рядом, щурясь на свет лучины. — Ваша вчерашняя вспышка была мощной именно потому, что она была искренней. Вы были настоящей. А сейчас вы играете роль спокойной ведьмы. Это фальшь. Магия чувствует ложь.

— Тогда скажи, как быть! — раздраженно прошипела я, чувствуя, как спокойствие тает, уступая место привычному раздражению. — Я не могу щелкнуть пальцами и перестать бояться!

— Можете, — спокойно возразил он, облизывая лапу. — Просто используйте другой рычаг. Не страх смерти, а страх *беспомощности*. Вспомните свою прошлую жизнь. Медсестра. Вы видели страдания. Вы знали, что делать. У вас были шприцы, бинты, протоколы. А здесь? Здесь вы снова чувствуете себя бессильной. Вас бросили в операционную без инструментов и сказали спасать пациента голыми руками. Вот что вас злит по-настоящему. Не смерть Алисы, а потеря контроля.

Его слова попали точно в цель. Ярость вспыхнула внутри мгновенно, но на этот раз она была холодной, острой, как скальпель. Да, черт возьми! Меня лишили всего: дома, возраста, будущего. Теперь пытаются лишить жизни, а я даже не знаю, чем защищаться! Эта мысль была настолько четкой и ясной, что энергия откликнулась тут же, без всякого внутреннего сопротивления.

Свеча загорелась мягким, ровным золотистым светом. Никакого шипения, никакого газового пламени. Обычный, теплый огонек.

— Уже лучше, — мурлыкнул Бэрон. — Гораздо лучше. Видите разницу? Когда вы злитесь на ситуацию, а не паникуете перед лицом врага, сила течет плавно.

Мы тренировались почти до рассвета. Я научилась зажигать и гасить пламя простым движением брови, представляя либо ледяной покой, либо холодное раздражение. Голова начала кружиться от магического истощения, но результат стоил того. К утру я чувствовала странную легкость во всем теле, словно мышцы наполнила звенящая энергия.

Именно этот звон заставил меня насторожиться, когда мы с Бэконом (Бэрон категорически отказался идти пешком и доехал до деревни на моем плече) подошли к околице. Воздух вибрировал. Нет, не физически — магически. Это было похоже на низкое гудение высоковольтных проводов или ультразвук, который чувствуют собаки перед землетрясением. Лесная магия, обычно тихая и уютная, пахнущая мхом и грибами, сегодня пахла тревогой и болезнью.

Деревня встретила нас непривычной тишиной. Обычно в такой час жизнь здесь уже кипела: скрипели колодезные журавли, мычали коровы, перекрикивались хозяйки. Сейчас же улицы казались вымершими. Ставни многих домов были плотно закрыты, несмотря на ранний час.

— Странно, — пробормотала я, плотнее запахивая плащ. — Будто мор прошел.

— Или начался, — мрачно добавил Бэрон, спрыгивая с моего плеча на землю. Его хвост нервно бил по бокам. — Чуешь запах? Гарь и сладковатая гниль. Так пахнет темная магия, замешанная на страдании.

Запах действительно присутствовал. Едва уловимый, он примешивался к аромату печного дыма, вызывая тошноту.

Мы вышли на центральную площадь перед церковью. Там собралась толпа. Люди стояли плотной стеной, молча, угрюмо. Никто не торговал, никто не спорил. Над площадью висел тяжелый саван коллективного горя. Мы протиснулись ближе, стараясь оставаться в тени.

В центре толпы, окруженная группой причитающих женщин, стояла староста. Та самая женщина, чей разговор про мельникову дочь я слышала вчера. Только сегодня ей было не до сплетен. Лицо её было серым, заплаканным, волосы выбились из-под платка. Она держала на руках маленький сверток — ребенка, завернутого в расшитое покрывало. Ребенок не плакал. Он лежал неподвижно, бледный как полотно, и только частое, поверхностное дыхание выдавало в нем жизнь.

— ...горит весь! — услышала я женский всхлип справа. — Ни травницы, ни знахарки помочь не могут! Жар так и пышет, а прикоснешься — кожа сухая, будто пергамент! Высасывает из него соки-то...

— Порча! Черный глаз! — заголосила другая баба.

— Тихо вы! — рявкнул Пафнутий, выходя вперед. Староста выглядел постаревшим лет на десять за одну ночь. — Замолчите! Панику разводите! Сказано ж вам: пришлют лекаря из города! Ждем!

— Дак пока тот лекарь доедет, все перемрем! — выкрикнул кто-то из задних рядов. Толпа заволновалась.

И тут взгляд Пафнутия упал на меня. Я инстинктивно отступила на шаг назад, прячась за широкую спину какого-то мужика, но было поздно. Маленькие глазки старосты сузились.

— Эй! Ты! Ведьма лесная! — его бас прогремел над площадью. — А ну иди сюда!

Толпа расступилась, образуя живой коридор. На меня уставились десятки глаз: испуганных, подозрительных, полных отчаянной надежды. Для них я была чужачкой, отшельницей, потенциально опасной. Но сейчас, перед лицом болезни детей, их страх перед ведьмой уступил место надежде на чудо.

У меня пересохло во рту. Я не врач. Я медсестра, которая умеет ставить капельницы и мерить давление. Я не лечу магические недуги, высасывающие жизненные силы! Но выбора не было. Я вышла вперед, гордо подняв голову, как учил Бэрон. Рядом со мной бесшумно ступал огромный черный кот, что вызвало новую волну перешептываний.

— Чего тебе, Пафнутий? — мой голос прозвучал неожиданно твердо.

Староста подошел вплотную. От него пахло потом и дешевым табаком.

— Говорят, ты силу имеешь, — процедил он сквозь зубы, кивая на ребенка на руках женщины. — Марфы сынок. Третий день в жару лежит. Личико осунулось. Поможешь? Заплатим щедро.

Он говорил жестко, приказным тоном, но в глубине его глаз плескалась такая бездна отчаяния, что мне стало не по себе. Передо мной стоял не чиновник, а отец и дед, готовый на всё ради спасения внука.

Я перевела взгляд на ребенка. Мальчик лет пяти. Щеки впалые, губы сухие и потрескавшиеся, вокруг глаз темные круги. И эта мертвенная бледность... Я видела такое раньше. Не в магии, а в реанимации. Крайняя степень обезвоживания и интоксикации. Организм сжигает сам себя изнутри. Симптомы один в один совпадали с тем, как описывали смерть Розы: «высосана досуха».

— Несите его в дом, — приказала я, сама удивляясь властности своего тона. — Быстро. И принесите чистую воду. Много воды. И тряпки прохладные.

Пафнутий кивнул и махнул рукой женщинам. Те засуетились. Через минуту процессия двинулась в сторону крайней избы. Я шла впереди, чувствуя спиной тяжелые взгляды всей деревни. Бэрон трусил сбоку.

Дом оказался добротным, двухэтажным, крытым новой дранкой. Нас провели в горницу. Женщины уложили мальчика на широкую лавку, укрытую овчинами. Я решительно сбросила верхнюю одежду, закатала рукава рубахи.

— Все вон отсюда, — скомандовала я. — Кроме матери. И пусть принесут то, что я велела.

Комната быстро опустела. Остались только я, бледная как мел мать ребенка, Бэрон и сам больной.

— Держись, малыш, — прошептала я, склоняясь над ним и кладя руку на горячий лоб. Кожа действительно была сухой и горячей, как раскаленный камень. — Мы тебя вытащим.

Первым делом — диагностика. Я проверила пульс: нитевидный, едва прощупываемый. Зрачки слабо реагируют на свет. Обезвоживание критическое. Если бы это был обычный грипп, я бы сказала, что шансов нет. Но это не болезнь. Это проклятие. Или работа демона, ищущего новые источники энергии. Дети — самые чистые и мощные проводники жизненной силы.

— Бэрон, — позвала я кота, доставая нож, которым пользовалась для ритуала защиты. — Мне понадобится твоя помощь. И твоя мудрость.

Кот запрыгнул на стол, наблюдая за моими приготовлениями.

— Что вы задумали? Использовать магию крови напрямую? Опасно. Вы еще не готовы к такому выплеску.

— У нас нет времени готовиться, — отрезала я, делая небольшой надрез на ладони. Боль помогла сосредоточиться. Кровь закапала в подставленную глиняную миску. Совсем немного, буквально несколько капель. — Это тело связано с магией через жизненную эссенцию. Я должна поделиться своей жизнью, чтобы восполнить его потерю. Это базовая медицина, только вместо физраствора — моя кровь.

Я смочила палец в крови и начертила на лбу ребенка простой защитный символ — спираль, замкнутую в круг. Кровь впитывалась в кожу мгновенно, оставляя бледно-розовый след. Эффект последовал незамедлительно. Мальчик вздрогнул всем телом, выгнулся дугой, но не очнулся. По комнате прошла волна холодного воздуха, пламя лучины мигнуло.

— Работает, — констатировал Бэрон, принюхиваясь. — Темная аура истончается. Но этого мало. Проклятие сидит глубоко.

— Знаю, — я сжала кулак, останавливая кровь. — Нужен прямой контакт. Физический и энергетический одновременно.

Это был риск. Огромный риск. Я легла на лавку рядом с ребенком, положив его голову себе на грудь. Прижала ладонь к его спине, между лопатками. Закрыла глаза.

— Я не знаю, как это сделать правильно, — прошептала я скорее себе, чем коту. — Просто... доверься потоку.

Я расслабилась, отпуская контроль. Представила свой внутренний источник не как озеро, а как реку. Широкую, полноводную. И представила ребенка как пересохшее русло. Мне нужно было соединить эти русла, позволить воде течь туда, где царит засуха.

Сначала ничего не происходило. Затем я почувствовала тепло в районе солнечного сплетения. Оно начало нарастать, превращаясь в жар. Этот жар устремился вниз по позвоночнику, к руке, и дальше — в маленькое, хрупкое тело, лежащее на мне. Ощущение было странным, двойственным. Словно я передавала не просто энергию, а часть самой себя, своей души, своих воспоминаний.

Мальчик судорожно вздохнул. Его пальчики, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, вдруг цепко схватились за ткань моей рубахи. Я стиснула зубы от напряжения. Передача жизненных сил вытягивала из меня все соки. Перед глазами поплыли черные круги. Если я переборщу, упаду в обморок. Если остановлюсь слишком рано — ребенок погибнет.

«Держись, Алиса», — мысленно подбодрила я себя. «Ты справишься».

Жар становился невыносимым. Казалось, еще секунда — и я вспыхну, сгорю дотла вместе с этим домом. Я собрала остатки воли и резко оборвала поток.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Наступила звенящая тишина. Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Сил не осталось совсем. Я была выжата досуха, как лимон.

— Получилось? — хрипло спросила я, не открывая глаз.

Ответом мне стал громкий, заливистый детский плач.

Я с трудом приподняла веки. Мальчик сидел на лавке, растирая кулачками глаза и громко ревел. Мать, которую я не заметила ранее (она сидела в углу на полу), вскрикнула и бросилась к сыну, заключая его в объятия.

— Живой! Матушка-заступница, живой!

Ребенок был еще слаб, но цвет лица вернулся к нормальному, розовому. Жар исчез. Он жадно пил воду из ковша, который дрожащими руками поднесла ему мать.

Я попыталась сесть, но комната предательски качнулась. Бэрон тут же оказался рядом, поддерживая меня своим пушистым боком.

— Вы молодец, Алиса, — промурлыкал он. — Вы только что совершили невозможное. Вы отменили действие темной магии высшего порядка. Но цена... Цена высока. Вы полностью исчерпали резерв.

Я лишь слабо кивнула. Ноги отказывались держать. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Пафнутий, а за ним — половина деревни.

Картина, открывшаяся их взору, говорила сама за себя: живое, орущее дитя на руках у счастливой матери и бледная, еле стоящая на ногах ведьма у стены.

По толпе прокатился гул изумления, сменившийся благоговейным шепотом:

— Спасла... Исцелила...

— Чудо...

Кто-то бухнулся на колени, крестясь.

— Ну, будя, будя, — Пафнутий грубо растолкал людей, подходя ко мне. Его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось нечто похожее на уважение. — Спасибо, Роза. Долг платежом красен. Проси чего хочешь.

Я вымученно улыбнулась, опираясь на плечо Бэрона.

— Мне ничего не нужно. Лучше скажите... Сколько еще детей заболело?

Вопрос повис в воздухе, как топор палача. Радость на лице старосты померкла. Он нахмурился и отвел взгляд.

— Пятеро, — глухо ответил он. — В трех домах лежат. Остальные... вроде здоровы покуда.

— Пятеро... — повторила я, чувствуя, как новая волна ужаса накрывает меня. Это не случайность. Это эпидемия. Охота. Демон Комир перешел от одиночных убийств к массовому сбору урожая.

— Их нужно принести ко мне, — твердо сказала я, выпрямляясь во весь рост. Слабость никуда не делась, но решимость придавала сил. — Всех пятерых. Немедленно. Я не гарантирую успех, но попробовать обязана.

Пафнутий смотрел на меня долго, очень долго. Он взвешивал риски. Вызвать ненависть деревни, если я откажу, или вызвать гнев лесной ведьмы, если я соглашусь, но дети умрут. Наконец, он принял решение.

— Хорошо, — кивнул он. — Соберем всех. Но если хоть один... — он не договорил, но угроза была понятна.

— Сделаю всё, что смогу, — пообещала я.

Процессия обратно в лес напоминала исход. Матери несли на руках своих горячих, ослабевших детей. Мужчины шли рядом, угрюмо глядя под ноги. Деревня провожала нас молчанием.

Когда последний силуэт скрылся за деревьями, Бэрон повернулся ко мне. Его желтые глаза смотрели серьезно и строго.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил он. — Один раз — это подвиг. Пять раз подряд — это самоубийство. Ваш резерв пуст. Абсолютно. Чтобы спасти остальных, вам придется отдать столько жизненной силы, что вы сами превратитесь в высохшую мумию.

— Я знаю, — ответила я, глядя на удаляющуюся группу людей. — Но я не могу поступить иначе. Я давала клятву. Гиппократ не уточнял, касается ли она только пациентов из моего мира.

— Благородно и глупо, — фыркнул кот. — Впрочем, другого ответа я от вас и не ожидал. Ладно. Раз уж вы решили совершить профессиональное харакири, я помогу вам выжить. Есть один способ... крайне неприятный, но действенный.

— Какой?

— Вам нужно поесть. Плотно. Калории — это чистая энергия. Белки и углеводы преобразуются в глюкозу, которая питает мозг и мышцы. А ваше тело преобразует эту физическую энергию в магическую. Грубо говоря, еда станет топливом для вашего дара. Без неё вы свалитесь после второго исцеления.

— Логично, — согласилась я. — Значит, будем есть.

Вернувшись домой, мы устроили лазарет. Лавки сдвинули вместе, застелили чистыми простынями. Кузьминична металась между кухней и импровизированными койками, кипятя воду и заваривая общеукрепляющие травы. Я съела половину чугунка каши с салом, запила всё это литром молока и почувствовала, как по телу начинает разливаться тепло. Энергия возвращалась медленно, капля за камлей.

Первой принесли девочку лет трех. Самая тяжелая. Она уже не кричала, только тихо хныкала. Процедура повторилась. Капля крови на лоб для снятия проклятия. Затем — слияние. Я отдавала ей свою силу, чувствуя, как с каждой передачей собственное тело становится легче, воздушнее, словно из меня выпускают воздух. Девочка ожила. Вторая попытка далась сложнее. Резерв восстанавливался медленнее, чем расходовался.

После третьего ребенка я поняла, о чем предупреждал Бэрон. Мир начал терять краски. Звуки стали приглушенными, далекими. Перед глазами плавали серые мушки. Четвертый мальчик... Я смогла поднять его температуру и вернуть румянец, но сознание мутилось. Я уже не лежала рядом с ним, а просто сидела рядом, положив руки ему на грудь, и тратила последние крохи воли, чтобы не отключиться.

Пятого ребенка — младенца нескольких месяцев от роду — принесла сама мать. Она смотрела на меня с фанатичным ужасом и надеждой.

— Потрогайте его, матушка, — прошептала я, протягивая руки. — Сами. Почувствуйте тепло. Ваше прикосновение даст ему больше, чем мое.

Женщина колебалась секунду, затем осторожно коснулась щечки сына. Её собственная материнская любовь стала катализатором. Младенец порозовел и захныкал, требуя грудь.

Я откинулась к стене, понимая, что на этом всё. Больше я сегодня никого не подниму. Даже если меня будут резать на куски.

— Всё, — выдохнула я. — Забирайте. Пусть едят. Пусть пьют бульон.

Матери, рыдая от счастья, разобрали своих чад. Дом наполнился детским гомоном, запахом чистых пеленок и слезами радости. Это была победа. Пиррова, изматывающая, но настоящая победа.

Когда последняя семья ушла, поблагодарив и оставив на столе узелок с продуктами (гораздо богаче обычного пайка), в доме наступила звенящая тишина. Я лежала на полу посреди горницы, не имея сил даже доползти до лавки. Кузьминична охала надо мной, предлагая то отвар, то квашеную капусту («От ней силы прибывают!»).

Бэрон подошел и сел прямо мне на грудь. Весил он немало, но сейчас я даже не могла его сбросить.

— Вы превзошли мои ожидания, — произнес он. — Вы не просто использовали дар. Вы проявили сострадание. Настоящее. Это редкость для сильных магов. Обычно они циничны.

— Я просто делала свою работу, — прошептала я, закрывая глаза. Сон наваливался тяжелой, черной волной.

— Нет. Вы сделали больше. Вы привлекли внимание. И не только благодарных крестьян.

Я приоткрыла один глаз.

— О чем ты?

— Пока вы играли в доброго доктора Айболита, я проверял периметр. След у озера стал глубже. Кто-то ходил там, касался деревьев. А на западной опушке... я нашел это.

Он спрыгнул с моей груди и лапой подтолкнул ко мне какой-то предмет. Я с трудом сфокусировала зрение. Это была небольшая деревянная кукла. Примитивная, грубо вырезанная фигурка человека. Вместо волос — пучок сухой травы. Но самое страшное было не это. В грудь куколки был воткнут ржавый гвоздь. А на шее болталась тонкая бечевка с нанизанными косточками. Мелкими. Похожими на птичьи.

— Вольт, — выдохнула я, узнавая атрибут из книг по магии. Кукла-фигурка для наведения порчи или проклятия.

— Именно, — подтвердил Бэрон. — И нацарапанные на ней символы... Это не демон. Это сделал человек. Кто-то из деревни работает на Комира. Или пытается задобрить его, принося жертвы. Возможно, именно поэтому дети заболели. Это не случайная жатва, Алиса. Это ритуал. И мы находимся в самом его эпицентре.