Читать книгу: «Первое апреля в Тридевятом уезде»

Глава 1. День, когда слово лучше держать при себе

Первое апреля в Заворотино началось с того, что скалка Агафьи Ладиной сама перекатилась по столу к двери. Не упала и не стукнула, а именно перекатилась — деловито, как сторож, который занял пост раньше хозяйки. Агафья стояла у печи, держала ухватом чугунок с кашей и поняла: день будет такой, что лучше бы ему вообще не начинаться.

На подоконнике сидела Марфа-Полночница и смотрела на календарь. Обычно кошка смотрела на людей так, словно заранее знала все их глупости и только ждала подтверждения. Теперь она не сводила глаз с крупной цифры «1», под которой кто-то с вечера пририсовал карандашом кривой хвостик.

— Это кто тут художеством занимался? — спросила Агафья.

Марфа моргнула медленно и сердито. Самовар на полке булькнул, хотя был пустой с вечера. Полотенце на гвоздике шевельнулось, будто хотело прикрыть календарь, а скалка еще на палец придвинулась к двери. Агафья поставила чугунок на лавку, взяла скалку и вернула ее на середину стола.

— Лежи, где положено. Нечего мне с утра командовать.

Скалка выждала два вдоха и снова покатилась к краю. Марфа спрыгнула с подоконника, подошла к календарю, поднялась на задние лапы и ударила по листку. Над цифрой вспыхнула крошечная искра, похожая на светящуюся запятую. Кошка зашипела не на бумагу, а на эту запятую.

Агафья прищурилась. После трех прошлых заворотинских бед ее трудно было удивить. Она видела, как слух о пришельцах открыл настоящий проход на Чертовом Пятачке; как Архипов мини-трактор Бурчик решил, что он боевой конь; как старая стиральная машинка начала стирать не пятна, а обиды и прошлое. Но когда по избе с утра начинают летать знаки препинания, хозяйке лучше держать под рукой не только скалку, но и здравый смысл.

На крыльце скрипнула ступенька. Та самая, которую Агафья вчера вечером мысленно велела Архипу починить, хотя вслух ничего не говорила. Скрипнула раз, потом второй, с укором.

— Кто там? — крикнула Агафья.

— Свои, — отозвался Архип Чудин. — Хотя нынче слово «свои» лучше бы уточнять.

Агафья открыла. На пороге стоял Архип в телогрейке, с ящиком инструментов в одной руке и связкой дров под другой. В усах застряла стружка, на шапке сидел сухой листик, а лицо было такое серьезное, будто он пришел не калитку чинить, а деревню от суда спасать.

— Просто так шел? — спросила Агафья.

— Просто так мужчины с инструментами не ходят. Это подозрительно.

— Вот именно.

— Калитка у тебя скрипела.

— У меня весь дом скрипит, если прислушиваться.

— Дом старый, ему можно. А калитке рано голос подавать.

Он поставил ящик у порога, дрова сложил в угол так аккуратно, будто делал это каждый день, и только потом прошел к окну. Агафья заметила и дрова, и аккуратность, и то, что он не спросил, можно ли войти, пока она сама не отступила на шаг. Снаружи за огородами тянулся голубой пар — там, где начиналась тропа к Чертовому Пятачку.

— Ночью на Пятачке было неспокойно, — сказал Архип.

— Когда там спокойно было? У нас этот Пятачок спокойный только на словах, и то если рядом не произносить.

Марфа шипнула. Не на Агафью, а на слово «словах». Над столом мелькнула еще одна искра.

Архип поднял палец, но вовремя опустил.

— Вот про это я и пришел. Генерал Громыхало ночью три раза кричал. Не «кукареку», не «подъем», не «враг у сарая», а по-человечески: «Караул речевой!»

— Речевой? — Агафья поставила чайник на плиту и обернулась.

— Сам слышал. Я к Бурчику вышел, думал, опять во сне копытом землю роет, а там петух на заборе стоит, грудь колесом, и орет: «Слово сказал — сам и паси!» Потом крылом на Пятачок показывает.

Чайник еле слышно пискнул, хотя вода еще не нагрелась. Агафья посмотрела на календарь. Первое апреля таращилось со стены с такой невинностью, какой обычно прикрываются самые пакостные дни.

— Не нравится мне это, — сказала она.

— Мне тоже. Сегодня лучше говорить коротко.

— Это ты себе скажи.

— Я себе с ночи говорю.

— И как?

— Плохо, — признался Архип. — Мысль у меня без размаха не выходит.

Агафья сняла с полки две чашки. Одну поставила ближе к нему, вторую к себе. Архип на чашку посмотрел, будто ему орден выдали, но промолчал. Только сел на табурет, придвинув его так, чтобы не задеть треснувшую половицу. Она заметила и это. Он знал, где у нее треснула половица. Она знала, что он знает. Половица, кажется, тоже знала и поэтому скрипнула скромно, почти семейно.

— Сахар будешь?

— Один кусок. Как обычно.

— Я знаю, как обычно.

— Я знаю, что знаешь.

— Тогда чего говоришь?

— Разговор поддерживаю. Пока разрешено.

Марфа снова зашипела, на этот раз на слово «разговор». Над сахарницей вспыхнули две крошечные кавычки. Агафья смахнула их полотенцем, но кавычки не исчезли, а прилипли к стеклу.

— Видал?

— Видал. Плохой признак.

— Хороший какой?

— Когда скалка лежит, петух молчит, трактор не ревнует, а Прасковья ничего не знает.

С соседнего двора тут же донеслось:

— А я, между прочим, не глухая!

За окном у забора стояла Прасковья Шептунова с пустым ведром и торжеством человека, который вместо воды нашел новость на весь день. Ведро болталось в руке без дела. Сама Прасковья явно забыла, что собиралась к колодцу.

— Прасковья! — крикнула Агафья. — Ты что под окнами ходишь?

— Я по общественной тропе! А что у вас там про петуха, трактор и мою осведомленность?

Архип поморщился.

— Вот поэтому и говорю: язык бы кому-нибудь завязать.

Сказал он негромко, почти себе под нос, но дом услышал. Двор услышал. Первое апреля услышало лучше всех.

Прасковья ахнула. Ее цветастый платок сам затянулся под подбородком в аккуратный узел. Следом во второй. А затем попытался сделать третий, морской.

— Ой! — Прасковья схватилась за концы. — Это что за самоуправство на голове?

Агафья резко повернулась к Архипу.

— Договорился?

— Я образно!

— В Заворотино теперь образно нельзя. Сколько раз говорено?

Архип выбежал на крыльцо, придерживая усы, потому что Прасковья открывала рот для ответного проклятия.

— Не говори ничего! — крикнул он. — Сейчас развяжем.

— Это ты мне язык хотел завязать? — возмутилась Прасковья. — Архип Чудин, я тебе сейчас такое скажу, что у тебя усы в косичку...

— Не надо! — хором сказали Агафья и Архип.

Усы Архипа дрогнули и потянулись друг к другу. Он схватил их обеими руками. Агафья вышла на крыльцо со скалкой, прижала ею воздух возле Прасковьиного узла, и воздух тихо пискнул. Узлы ослабли. Прасковья дернула концы платка, освободилась и сразу набрала воздуха.

Агафья наставила на нее скалку.

— Даже не начинай.

— Я только хотела сказать...

— Вот именно.

На забор взлетел Генерал Громыхало. Рыжий, важный, с черным хвостом, он стоял так, словно сам себя назначил председателем всего утра. Петух хлопнул крыльями и объявил:

— Слово сказал — сам и паси!

— Да ты-то помолчи, пернатый начальник, — буркнула Прасковья.

Генерал надулся.

— Начальник не молчит. Начальник предупреждает.

— Предупредил бы до того, как у людей платки в узлы пошли, — сказала Агафья.

Марфа вышла на крыльцо, лапой прижала к доске маленькую светящуюся искру и держала ее, как мышь. Прасковья наклонилась.

— Это что?

— Огрызок слова, — сказал Архип.

— Откуда?

— Оттуда, откуда все наши радости. Изо рта.

Прасковья быстро прикрыла губы ладонью. В этот момент со стороны Чертового Пятачка донесся низкий гул. У Агафьи в шкафу звякнули банки с вареньем, у Архипа в ящике перекатились гвозди, а голубой пар над огородами стал шире.

— Пойдем, — сказал Архип.

— Куда?

— Сама знаешь.

— У меня каша.

— Каша подождет.

Чугунок в избе сердито бухнул крышкой.

Архип кашлянул.

— Или не подождет. Но Пятачок ждать точно не будет.

Агафья вернулась в избу, сняла чайник с плиты, накрыла чугунок полотенцем и взяла скалку. Скалка легла в руку привычно, будто только этого и добивалась. Архип поднял ящик с инструментами. Прасковья двинулась следом.

Агафья остановилась у калитки.

— А ты куда?

— Я как свидетель. Вдруг потом кто неправильно расскажет?

— Вот поэтому ты остаешься.

— Но население должно знать!

Генерал Громыхало спрыгнул с забора и прошел между ними.

— Население узнает по команде. Самовольное кудахтанье запрещено.

— Я не курица, — обиделась Прасковья.

— Вопрос спорный, — сказал петух и предусмотрительно отступил за Агафьину ногу.

До Чертового Пятачка Агафья и Архип пошли огородами, чтобы не поднимать деревню раньше времени. Марфа бежала впереди, хвост трубой. Роса висела на прошлогодней траве, куры провожали их с видом свидетелей, которые все видели, но показаний пока не дают. Архип шел чуть сзади и отводил ветки, чтобы не хлестнули Агафью по плечу. Один раз протянул руку к ее локтю, когда она перешагивала через борозду, но сразу убрал. Она заметила и промолчала. Сегодня молчание впервые казалось не упрямством, а осторожностью.

— Ступеньку потом починю, — сказал Архип.

— Какую?

— У крыльца. Скрипит.

— Я не просила.

— Я не жду.

— Чего?

— Просьбы.

Агафья хотела ответить колко, но Марфа оглянулась так строго, будто напомнила: сегодня каждая колкость может вырасти в отдельную беду. Агафья прикусила язык. Архип тоже понял и больше не продолжал.

На краю Чертового Пятачка их ждал Генерал Громыхало. Как он успел раньше, никто спрашивать не стал. Петух стоял на старом пне, грудь выпятил, крылья отставил. За его спиной лысая земля Пятачка мерцала голубыми прожилками. В обычные дни там ничего не росло. Сегодня казалось, земля подслушивает.

Посреди Пятачка торчала табличка. Вчера ее не было. Белая, ровная, с аккуратными буквами, она держалась не на колышке, а прямо на светящемся воздухе.

На табличке значилось:

«Первое апреля. Словесная нагрузка повышена».

Ниже было приписано мельче:

«Самовольные метафоры, преувеличения и шутки подлежат последствиям».

А в самом низу, будто кто-то дописал без разрешения:

«За базар отвечает говорящий».

Архип беззвучно присвистнул, одними губами. Агафья тронула табличку скалкой. Та звякнула, как крышка от кастрюли.

— Канцелярщина, — сказала она. — Даже беда у них с объявлениями.

— Пахнет Тридевятым уездом, — сказал Архип.

— Ты уезд по запаху различаешь?

— После первого дела с уездными чиновниками — да. У них бумага пахнет важностью и пылью.

Генерал Громыхало клюнул землю у таблички.

— Приказ дня: слово держать при себе. Выпустил — паси. Не поймал — отвечай.

— Ты это откуда взял? — спросила Агафья.

— С рассветом пришло. В клюв постучало.

Архип присел, достал отвертку и осторожно ткнул в землю. Голубая прожилка отползла от металла, как живой корешок.

— Слуховой слой поднялся.

— Говори по-человечески.

— По-человечески: сегодня деревня слышит лучше, чем надо. И верит быстрее, чем думает.

Агафья оглянулась на Заворотино. Там хлопали двери, тянулись дымки, у колодца звякало ведро. Деревня просыпалась и собиралась делать то, что умела лучше всего: разговаривать. Не от злости, а от жизни. В Заворотино молчал только тот, кто спал, обижался или задумал что-нибудь нехорошее.

— Надо людей предупредить, — сказала она.

— Предупредить, чтобы не говорили?

— Да.

— В нашей деревне?

— Не начинай.

— Я оцениваю вероятность.

Генерал Громыхало хлопнул крыльями.

— Вероятность низкая. Шумность высокая. Караул сложный.

Марфа подошла к табличке и лапой прижала еще одну искру. Эта была похожа на маленькую букву «о» и пыталась вывернуться из-под когтей.

— Они в воздухе, — сказала Агафья.

Архип кивнул.

— Каждое слово след оставляет. Обычно растает, а сегодня подхватит.

— Кто подхватит?

— Люди, слух, Пятачок. Может, эта табличка, чтоб ей пусто было.

Табличка чуть наклонилась к Архипу. На белой поверхности проступила новая строчка:

«Пожелания пустоты не принимаются без формы 9-Б».

Агафья глянула на него.

— Сказал?

— Тихо же.

— Ей все равно.

Он убрал отвертку и поднялся.

— Значит, правило простое: сегодня меньше слов. Особенно тем, кто не умеет коротко.

— Это ты сейчас про кого?

— Про всех.

— Про себя?

— Я как человек ответственный...

Агафья подняла скалку. Архип остановился.

— Молчу.

Обратно они пошли быстрее. У колодца стояли Пелагея с бидоном, Семен Кривой с ведром и Прасковья, которая не удержалась и вышла «не рассказывать». Все трое шептались так громко, что даже колодезный журавль, казалось, прислушивался.

— Агафья идет, — сказала Пелагея.

— С Архипом, — добавила Прасковья.

— Мы слышим, — сказал Архип.

— А мы не скрываем. Мы за общественную безопасность.

Агафья поставила скалку вертикально, как посох.

— Слушайте сюда. Сегодня первое апреля. На Пятачке табличка. Словесная нагрузка повышена. Поэтому весь день говорим коротко, точно и без выдумок.

Семен Кривой почесал затылок.

— А если правда длинная?

— Режь пополам.

— А если шутка маленькая?

— В карман положи.

Прасковья подняла руку.

— А если надо предупредить дальних, что шутить нельзя?

— Напиши.

— У меня почерк страшный.

— Вот и хорошо. Не все прочтут.

Пелагея перекрестилась.

— Значит, слова сбываться будут?

Агафья открыла рот, чтобы сказать «не обязательно», но Архип быстро кашлянул. Она поняла: даже утешение сегодня может стать обещанием.

— Лучше не проверять, — сказала она.

Генерал Громыхало взлетел на край колодца.

— Объявление для населения! Рот открывать по необходимости. Необходимость подтверждать совестью. Шутки пасти самостоятельно.

Прасковья восхищенно подняла брови.

— Вот это надо всем передать.

— Нет! — хором сказали Агафья и Архип.

Прасковья обиженно поджала губы, но Агафья видела: новость толкалась у нее за зубами. Еще чуть-чуть — и побежит по деревне быстрее воды по канаве.

— Прасковья, — сказала Агафья мягче. — Сегодня от тебя больше всего зависит.

— Правда?

— Правда. Если ты промолчишь лишнее, деревня проживет день спокойнее.

На слове «правда» воздух у колодца чуть потеплел. Марфа перестала шипеть и моргнула. Прасковья расправила плечи.

— Я могу. Я женщина выдержанная.

Семен кашлянул в кулак. Пелагея уронила крышку от бидона. Архип очень внимательно посмотрел на ворот колодца.

— Что? — подозрительно спросила Прасковья.

— Ничего, — сказала Агафья. — Вот это сегодня самое безопасное слово.

По деревне прокатился обычный утренний звук: хлопнула дверь магазина. За ним послышался другой — Филимон Балагуров прочистил горло. Не кашлянул, а прочистил горло широко, театрально, с разогревом.

Агафья замерла. Архип тоже. Прасковья перестала крутить ведро. Филимона еще не было видно за домами, но его бодрый голос летел по улице, веселый и страшно довольный собой.

— Граждане Заворотино! Просьба не расходиться, не пугаться и заранее не благодарить! Начинаем праздник честного вранья!

У колодца стало так тихо, что слышно было, как Марфа-Полночница втянула когти. Агафья крепче сжала скалку и поняла: день только начался, а слово сорвалось с привязи.

Глава 2. Праздник честного вранья

Филимон Балагуров проснулся еще затемно, хотя будильник у него давно не звонил: с тех пор как младшая дочка увезла в город последний хороший будильник, чтобы «папа не дергался по утрам», Филимон вставал по внутреннему петуху. Внутренний петух сегодня орал особенно торжественно. Первое апреля само стучало ему в ребра, как мальчишка в окно: вставай, дед, без тебя праздник начнется скучно.

Он сел на кровати, нашарил ногами тапки и сказал в темноту:

— Ну что, артисты, сегодня ваш выход.

Дом молчал. Молчание в доме у Филимона было отдельным жильцом: сидело по углам, лежало на второй подушке, звенело в пустой кружке у кровати. Филимон с ним не церемонился. Он щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась сразу, а мигнула два раза, будто подмигнула. Старик хмыкнул, поднялся и пошел к печке, прихрамывая лишь настолько, чтобы самому себе казаться не старым, а бывалым.

На столе с вечера лежала его первоапрельская тетрадь. Обложка была синяя, затертая, с надписью крупными буквами: «Лучшие розыгрыши. Проверено на людях». Ниже мелко стояло: «Не давать Прасковье до обеда». Филимон бережно открыл тетрадь, разгладил ладонью первый лист и улыбнулся. Почерк прыгал по строчкам, как веселый воробей: магазин, автобус, аптека, рынок, машина Семена, площадь.

— Порядок, — сказал он. — Сначала народ разогреть, потом дать культуру.

С печной полки он снял старую фуражку с треснувшим козырьком. Когда-то она изображала милицейскую, затем пожарную, а после — «уездного проверяющего по куриной дисциплине». Филимон поставил фуражку на стол перед собой и погрозил ей пальцем.

— Ты, фуражка, сегодня играешь власть. Не подведи. Смотри строго, но с душой.

Фуражка лежала строго. Или Филимону так показалось. Он достал из-под лавки коробку, перевязанную бельевой веревкой, и начал раскладывать реквизит. Табличка «Ревизия воздуха» пошла налево. Фальшивая справка о вреде уныния — направо. Пузырьки без этикеток, наполненные подкрашенной водой, заняли место возле старого аптечного пакета. Веревочка с узлами, которую он собирался использовать на автобусной остановке, легла рядом с игрушечным свистком. В самом низу коробки нашлась деревянная дощечка с надписью «Не входить: идет учет невидимого имущества».

Филимон поднес дощечку к глазам и довольно прищурился.

— А ты у нас сегодня, голубушка, пойдешь на площадь. Народ любит, когда невидимое имущество считают. Сразу каждый свое вспоминает.

Он говорил громко, чтобы не слышать, как за стеной постукивает остывшая печь. На гвозде возле буфета висела фотография: дочка, зять, двое внуков, все в городских куртках, все улыбаются так, словно фотограф сказал что-то положенное. Филимон туда не смотрел, но фотография все равно попадалась боковым зрением. В прошлом году обещали приехать в мае. Затем в июле. А после — «как только разгребемся». Разгребались до сих пор.

Он налил воды в чайник, поставил на плиту и машинально достал одну чашку. Рука сама потянулась к второй, но Филимон остановил ее на полпути, похлопал себя по пальцам и сказал:

— Куда? Артистам чай после представления. Пока один директор труппы.

Радио на подоконнике зашипело, поймало обрывок песни, потеряло его и заговорило чужим голосом про погоду в районе. Филимон сделал громче. Не потому, что погода его интересовала, а потому что голос в доме был нужен. Человеческий голос, пусть даже из коробки, лучше, чем тишина, которая смотрит в спину.

— Облачно, местами осадки, — сообщил диктор.

— Осадки у них, — сказал Филимон. — У нас сегодня выпадет смех. Местами громкий, местами до слез.

Чайник начал шуметь. На столе тихо дрогнула табличка «Ревизия воздуха». Филимон заметил краем глаза и довольно кивнул.

— Во, даже реквизит волнуется. Правильно. День ответственный.

Табличка дрогнула еще раз. Фуражка рядом чуть сдвинулась к краю стола. Филимон не насторожился. После всего, что случалось в Заворотино, когда скалки закрывали порталы, петухи рассуждали о карауле, а трактор требовал уважения, дрожащая фуражка не казалась бедой. Скорее наоборот: знак, что номер пойдет с огоньком.

Он сел, налил чай, отломил кусок черствого бублика и раскрыл тетрадь на свежей странице. Сегодня требовался не просто набор шуток. Сегодня требовалась программа. Филимон любил, когда все по порядку: сначала в магазине селедка выбирает покупателей, затем автобус якобы пойдет не в район, а в прошлый четверг, после — в аптеке появятся таблетки от совести, на рынке товар начнет сам себя продавать, у Семена старая машина станет «самоходной клячей», а вечером — общий финал на площади.

Он взял огрызок карандаша и написал сверху: «Праздник честного вранья».

Посмотрел на строчку и остался доволен. Вранье — слово плохое, но если вранье веселое, то оно почти лекарство. Главное — чтобы люди смеялись. Смеются — значит, живые. Смеются — значит, помнят, кто их развеселил. Не пройдут мимо, не кивнут одним подбородком, не скажут: «А, это Филимон, опять свое». Сегодня они будут ждать, что он еще выкинет.

Рука с карандашом задержалась над бумагой. Филимон посмотрел на фотографию у буфета и быстро отвернулся.

— А что, — сказал он, обращаясь к фуражке. — Если родня далеко, значит, публика рядом. Не пропадать же таланту.

Фуражка молчала. Табличка «Ревизия воздуха» снова дрогнула, но теперь на ее краю вспыхнула светлая ниточка. Филимон наклонился. Ниточка исчезла, будто ее и не было. Он потер глаза, хмыкнул и решил, что это от утреннего света.

— Вдохновение, — объяснил он сам себе. — Оно всегда сначала тоненькое, а потом как даст.

Умывался он быстро, по-военному, хотя в армии не служил из-за колена, которое в молодости повредил на лесопилке. Перед зеркалом причесал редкие волосы, пригладил усы и примерил фуражку. Вид получился значительный: не то проверяющий, не то артист районного масштаба, не то человек, которому нельзя не верить хотя бы из любопытства.

— Граждане, — сказал он зеркалу, — сохраняйте спокойствие. Сегодня все будет неправдой, но по-честному.

Зеркало ответило ему знакомым стариком в фуражке. Старик подмигнул. Филимон подмигнул в ответ и сразу почувствовал себя бодрее. Он сложил реквизит в холщовую сумку, табличку сунул под мышку, тетрадь — во внутренний карман телогрейки. У двери остановился, оглядел дом: кровать застелена, чашка одна, печь притихла, фотография на месте. Все как всегда. До тоски как всегда.

— До вечера не скучать, — сказал он дому. — Я быстро. Народ ждет.

На улице было сыро и свежо. Деревня только просыпалась: у Пелагеи хлопала заслонка, у Семена Кривого кашлянул во дворе мотор и сразу передумал заводиться, над трубами тянулся дым. Со стороны колодца донеслись голоса, но разобрать слов Филимон не успел. Он вдохнул полной грудью и поправил фуражку. Сегодняшний день был его сценой, а Заворотино — залом, где зрители могли ворчать, спорить и грозиться скалками, но все равно ждали представления.

Первой на пути попалась Прасковья Шептунова. Она вышла из-за угла с ведром и таким лицом, будто сама себя назначила хранительницей тайны, но тайна щекотала ей горло. Платок на ней был завязан неровно, один конец торчал в сторону, как уши у встревоженного зайца.

— Филимон, — сказала она шепотом, который слышали, наверное, даже куры у клуба. — Ты ничего сегодня не выдумывай. Агафья велела говорить коротко, точно и без этих твоих художеств.

Филимон остановился, поставил сумку на землю и внимательно посмотрел на Прасковью. Она вся дрожала от желания пересказать, почему именно так велела Агафья, но держалась. Это было даже трогательно.

— Прасковья, — сказал Филимон серьезно. — Ты когда-нибудь видела, чтобы я выдумывал?

— Постоянно.

— Неправда. Я не выдумываю. Я расширяю людям действительность.

— Вот ее сегодня расширять нельзя.

— Кто сказал?

— Все сказали. То есть не все, но главные. Архип с Агафьей с Пятачка пришли, а там табличка. Про словесную нагрузку.

Филимон приподнял брови. Табличка? Словесная нагрузка? Значит, день обещал быть еще лучше, чем он планировал. Если даже Пятачок вышел с объявлением, публика будет горячая. Он наклонился к Прасковье и понизил голос.

— Значит, ты еще не знаешь?

Прасковья сразу забыла про выдержку.

— Чего не знаю?

— Сегодня не просто первое апреля. Сегодня праздник честного вранья.

— Это как? — Прасковья придвинулась ближе. — Честное или вранье?

— Сегодня это вопрос очередности.

— Не поняла.

— Сначала человек врет, чтобы всем стало весело. Потом все честно признают, что им стало лучше. Польза для здоровья. Особенно от уныния, подозрительности и лишнего сахара в крови.

Прасковья нахмурилась, пытаясь отделить предупреждение от чепухи.

— А Агафья сказала без выдумок.

— Агафья хозяйственная женщина, ей по должности положено тревожиться. Но ты сама подумай: если в деревне все будут молчать, что случится?

— Тихо будет.

— Вот именно. А тишина в Заворотино вреднее сквозняка. В тишине люди начинают думать, кто кому что не так сказал десять лет назад. Затем обижаются, перестают здороваться, а там уже и куры страдают.

Прасковья растерялась.

— Почему куры?

— Потому что хозяйки нервничают. Нервная хозяйка зерно бросает без души. Курица чувствует.

Аргумент был неожиданный, но звучал основательно. Прасковья посмотрела на свое ведро, на улицу, затем на Филимона. Новость в ней расправляла крылья.

— Значит, ты говоришь, сегодня вранье полезно?

— В малых дозах. Под наблюдением специалиста.

— А специалист кто?

Филимон расправил плечи и слегка тронул козырек фуражки.

— Деревенский мастер праздничного неправдоподобия. Сорок лет стажа, ни одной скучной смены.

Прасковья прыснула, но тут же зажала рот ладонью.

— Мне нельзя смеяться. Вдруг тоже сбудется.

— Смех, Прасковья, не сбывается. Смех случается.

У него на рукаве телогрейки, возле самого манжета, на миг проступила светлая ниточка. Такая тонкая, будто кто-то вытянул из солнечного луча волосок и пришил к ткани. Филимон не заметил. Прасковья заметила, но решила, что это нитка от старой подкладки.

— А что будет? — спросила она. — Ну, по программе.

— Все сразу нельзя. Народ должен дозреть. Сначала магазин. Там нынче селедка важная. Затем автобус. После — аптека. На рынке будет культурная часть.

Прасковья ахнула от восторга.

— Культурная часть на рынке?

— А где еще? В клубе пыль, а на рынке публика платежеспособная.

Она пятясь отходила, ведро в одной руке, крышка от бидона в другой. Филимон видел: понесла. Сдержится? Не сдержится. Да и зачем ей сдерживаться? Празднику нужен глашатай. Прасковья была не сплетница, а природная труба с человеческим лицом.

— Только ты не говори всем подряд, — добавил он, чтобы новость побежала быстрее. — А то Агафья ругаться будет.

— Я? Всем подряд? — обиделась Прасковья. — Я только предупредить.

— Вот и предупреди осторожно. Скажи: Филимон просил не собираться у магазина.

Прасковья остановилась.

— Так ты же хочешь, чтобы собрались.

— Поэтому и прошу не собираться.

— Хитрый ты, дед.

— Не хитрый, а методический.

Прасковья ушла быстрым шагом, который у нее назывался «я никуда не тороплюсь». Уже через две калитки она шептала Пелагее, что Филимон запретил собираться у магазина, потому что там будет что-то такое, что лучше видеть своими глазами. У третьей калитки новость стала крепче: Филимон якобы получил тайное разрешение на полезное вранье. У четвертой — что вранье сегодня лечит от тоски. У пятой — что в магазине пройдет ревизия селедочного характера.

Филимон слушал отголоски и улыбался. Публика собиралась сама, как тесто подходит в тепле.

Он пошел к магазину не сразу, а сделал круг мимо автобусной остановки. На остановке висело старое расписание, где время рейсов было исправлено карандашом, затем ручкой, а после чьим-то злым ногтем. Филимон достал из сумки маленькую бумажку и прикрепил ее под расписанием: «Сегодня автобус следует по настроению». Бумажка чуть шевельнулась, будто обрадовалась месту. Старик прижал ее пальцем.

— Рано, — сказал он. — Твоя сцена после магазина.

Бумажка успокоилась. Или Филимону показалось. Он подмигнул ей и пошел дальше, к аптеке. У дверей аптеки никого не было, только на крыльце стояла пустая тара. Филимон сунул за наличник сложенный листок: «Спрашивайте таблетки от совести. Возможны побочные признания». Потом задумался и перевернул листок лицом к стене. Пока рано. Хорошая шутка, как огурец в банке, должна настояться.

У дома Семена Кривого, где под навесом стояла старая машина, Филимон остановился дольше. Машина была зеленая, облезлая, с одной фарой чуть ниже другой, будто она постоянно подмигивала миру и сама себе не верила. Семен называл ее «ласточкой», соседи — «ведро с амбициями», а Филимон давно берег для нее номер.

— Погоди, красавица, — сказал он машине. — До тебя очередь дойдет. Сегодня ты у нас будешь самоходная кляча.

Под капотом что-то тихо щелкнуло. Филимон поднял брови.

— Проснулась? Вот и молодец. Только не начинай без команды, артистка.

Машина молчала. На рукаве у Филимона светлая ниточка стала заметнее и протянулась на полвершка вверх. Он, поправляя сумку, потер рукав ладонью. Ниточка не стерлась, но он решил, что это старая ткань полезла.

К магазину он подошел в нужный момент. Прасковья поработала добросовестно. У крыльца толпились Пелагея, Семен Кривой, две бабки с корзинами, водитель автобуса Егор в ватнике, продавщица Нина за прилавком грозила всем половником через открытую дверь. Чуть в стороне стояли Агафья с Архипом. Агафья держала скалку так, как другие держат зонтик в ненастную погоду. Архип смотрел на Филимона с подозрением человека, который видел, как слово умеет отращивать ноги.

— Филимон, — строго сказала Агафья, — я тебя сейчас по-хорошему предупреждаю. Сегодня не тот день.

— Агафья, голубушка, — Филимон снял фуражку и поклонился. — Каждый день не тот, если смотреть с утра. А к обеду оказывается — самый тот.

— Не мудри.

— Я не мудрю. Я улучшаю настроение населения.

Архип шагнул ближе.

— Улучшай молча.

— Молча настроение улучшают только коты. И то не все.

Марфа-Полночница, сидевшая у ног Агафьи, прищурилась. Филимон поспешно поправился:

— Присутствующих котов не касается.

Из магазина пахло хлебом, керосином от старой тряпки, сушеными яблоками и бочковой селедкой. Нина-продавщица выставила у прилавка деревянную бочку и жалела, что вообще открыла магазин. Толпа смотрела на Филимона с той самой смесью недоверия и ожидания, ради которой он и жил первое апреля.

— Народ, — сказал он, надевая фуражку. — В связи с повышением качества обслуживания сегодня в магазине вводится новый порядок. Покупатель больше не выбирает селедку. Селедка выбирает покупателя.

Пелагея прыснула. Егор-водитель хмыкнул. Семен Кривой сказал:

— Это правильно. Может, хоть селедка разберется, кому тут что положено.

Нина уперла руки в бока.

— Филимон, я тебя этой селедкой сейчас выберу за порог.

— Нина, не мешай реформе торговли. Реформа давно просилась.

Агафья подняла скалку.

— Последний раз говорю: остановись.

Филимон видел тревогу у нее в глазах, но решил, что Агафья не любит, когда веселье начинается без ее разрешения. Она всегда была такая: сначала ворчит, а затем сама смеется краешком губ. Архип, правда, не смеялся. Даже Прасковья, выглядывая из-за Пелагеи, держала рот ладонью, но глаза у нее горели.

Филимон поставил сумку на крыльцо, достал деревянную указку — бывшую ручку от старого половника — и торжественно постучал по краю бочки.

— Итак, уважаемая селедочная комиссия, прошу приступить к отбору достойных граждан. Начнем с Семена Кривого. Семен, подойди. Не бойся, она не кусается. Она соленая, ей не до того.

Семен шагнул вперед, протянул пакет и ухмыльнулся.

Из бочки раздался хриплый, мокрый голос:

— Этого не обслуживать.

Толпа застыла. Нина выронила половник. Егор перестал жевать спичку. Филимон, приготовивший следующую реплику, тоже замолчал, но только на миг. Внутри у него подпрыгнула радость такая горячая, что он чуть не рассмеялся раньше всех. Вот это да. Вот это реквизит пошел. Такого он не планировал, но разве настоящий артист отказывается от подарка?

Семен отдернул пакет.

— Это кто сказал?

— Я сказала, — ответила селедка из бочки. — Ты в прошлом году карася обсчитывал. За хвост взял, за глаза не извинился.

Пелагея перекрестилась и тут же спрятала руку за спину, чтобы не привлекать внимания. Прасковья издала тонкий счастливый звук, похожий на свист чайника. Нина медленно наклонилась над бочкой.

— У тебя санитарная книжка есть?

— У меня море за плечами, — сказала селедка. — А у вас в магазине пол криво помыт.

Филимон раскинул руки.

— Граждане! Прошу соблюдать очередь и уважать выбор морского продукта.

Агафья шагнула к нему.

— Филимон...

Но толпа зашумела. Одни отступали, другие тянули шеи, третьи лезли вперед, потому что всякий хотел узнать, достойный он покупатель или только так, посмотреть. Семен Кривой возмущался, что карась был мелкий и сам виноват. Нина требовала книгу жалоб. Селедка из бочки требовала сначала книгу благодарностей, потому что жаловаться она будет потом, когда оценит весь контингент.

Филимон стоял на крыльце, чувствовал, как на него смотрят, и расправлялся плечами. Смех еще не грянул по-настоящему, но набирался в людях, как вода в ведре. Его шутка не просто удалась. Она зажила. И Филимон, забыв про Агафьино предупреждение, про табличку на Пятачке и про светлую ниточку на рукаве, ударил указкой по бочке и объявил:

— Подходи честной народ! Сегодня селедка сама покупателей выбирать будет!

Глава 3. Рыба выбирает покупателей

У магазина стало тесно так быстро, будто Прасковья Шептунова не новость разнесла, а по дворам медом намазала. Еще пять минут назад у крыльца стояли только Нина-продавщица, Семен Кривой да Пелагея с корзиной. Теперь подтянулись Егор-водитель, две старушки с платками поверх шапок, мальчишка Витька с деревянным мечом, соседка Маня с бидоном и даже Федот Палыч, который в магазин ходил редко, потому что считал, что в приличном хозяйстве все должно быть свое, кроме соли и слухов.

Филимон стоял на крыльце с указкой в руке и чувствовал себя не стариком с больным коленом, а главным распорядителем районного праздника. Бочка с селедкой стояла у дверей, пахла морем, солью и Нининым недовольством. После первого голоса из бочки народ еще не решил, пугаться или смеяться. Это было самое вкусное мгновение: когда чудо случилось, а люди еще пытаются сделать вид, что оно могло не случиться.

— Значит так, — сказала Нина, уперев руки в бока. — Кто тут сейчас говорил? Филимон, если это ты под бочку залез, я тебя вместе с бочкой на улицу выставлю.

— Нина, — важно сказал Филимон, — я стою перед обществом, на виду, в фуражке. Под бочку я физически не помещаюсь, а морально вырос.

Из бочки раздалось мокрое фырканье.

— Это не он. Он только шумит. Я говорю.

Нина отшатнулась, но тут же наклонилась обратно, потому что продавщица в ней была сильнее испуга.

— Ты кто такая?

— Селедка атлантическая. Временно в рассоле. Постоянно при достоинстве.

Толпа выдохнула разом. Кто-то хихикнул, кто-то перекрестился, а Прасковья ахнула с таким счастьем, будто лично родила эту говорящую рыбу на благо деревни. Агафья, стоявшая чуть в стороне, только крепче сжала скалку. Архип рядом с ней молчал, но усы его смотрели на Филимона с явным подозрением.

Семен Кривой, которого селедка только что отказалась обслуживать за прошлогоднего карася, решил не сдавать позиции. Он подтянул штаны, сунул пакет обратно к бочке и сказал:

— Ты, рыбина, не путай. Карась был мой. Я его купил честно.

— Купил ты карася, — сказала селедка. — А уважение к карасю не купил. Взял за хвост, потряс, сказал: «Мелочь пузатая». Рыбное сообщество запомнило.

— Какое еще сообщество? — возмутился Семен. — Вы там в бочке что, собрание провели?

— Провели. Единогласно постановили: этому взвесить можно только рассол. Рыбу — смотреть издалека.

Егор-водитель хлопнул себя по колену и заржал. За ним рассмеялась Пелагея, за ним мальчишка Витька, а следом вся очередь, еще недавно готовая разбежаться. Смех покатился по крыльцу, задел оконную раму, вернулся к бочке и будто подлил в нее силы. Рассол внутри забулькал увереннее.

Филимон почувствовал, как у него по спине пошло тепло. Вот оно. Не шутка, не просто розыгрыш, а настоящее представление, где реквизит сам подхватывает роль. Он постучал указкой по краю бочки, стараясь не показать, что внутри у него самого все пляшет.

— Граждане, не толпимся. Селедочная комиссия работает по очереди. Семен временно отстранен за нарушение морского этикета.

— Какой еще этикет? — Семен обиделся по-настоящему. — Я всю жизнь рыбу ел, никто не жаловался.

— Может, потому что молчали, — сказала Агафья.

Эта фраза вышла у нее сухой, но народ снова зашевелился. Филимон заметил: Агафья не смеется. Архип тоже. Они оба смотрели не на рыбу, а на его рукав. Филимон машинально опустил глаза. Возле манжета телогрейки проступала светлая клякса, похожая на чернильный след, только чернила были не темные, а молочно-серые, будто кто-то капнул разбавленным лунным светом. Он потер кляксу большим пальцем. Не стерлась.

— Испачкался, — сказал он, больше себе, чем другим.

— Не похоже на грязь, — негромко сказал Архип.

— А на что похоже?

— На последствие.

Филимон не любил это слово. Чересчур длинное и по-взрослому тяжелое. Последствия бывают у тех, кто делает глупости без таланта. А он был человеком веселым, общественно полезным. Поэтому Филимон поднял голову, улыбнулся шире и обратился к толпе:

— Следующий покупатель! Пелагея, подходи. У тебя лицо честное, сумка крепкая, намерения, надеюсь, приличные.

Пелагея всполошилась, но шагнула. Бочка помолчала, будто рассматривала ее изнутри.

— Этой можно, — сказала селедка. — Она рыбу уважает. Только пусть пакет сменит. В таком пакете в прошлом месяце лежали гвозди, а мы к строительству отношения не имеем.

Пелагея заглянула в пакет и покраснела.

— И правда гвозди лежали. Откуда она знает?

— Рыба все знает, — объявил Филимон. — Особенно соленая. У нее память крепче.

Нина, оправившись, схватила весы.

— Хорошо. Раз уж говоришь, говори по делу. Пелагее сколько?

— Двести граммов и один хвостик для кота, — сказала селедка. — Кот у нее пожилой, но характер держит.

Пелагея расплылась в улыбке.

— Мурзе хвостик? Вот спасибо тебе, рыбонька.

— Не рыбонька, а представительница товара с правом голоса.

Нина отмерила селедку, но рука у нее дрожала. Она была женщина практичная: если товар говорит, его все равно надо продать, иначе к обеду очередь разнесет магазин по бревнышку. Пелагея ушла довольная, прижимая пакет к груди так, словно несла не селедку, а грамоту.

За ней полезла Маня с бидоном.

— Мне тоже взвесь. Только без разговоров, у меня суп на плите.

Из бочки послышался строгий вздох.

— Этой взвесить можно, но предупредить: не называй селедку «вонючкой» при детях. Дети перенимают пренебрежение к морской судьбе.

— Да когда это я называла?

— В прошлую пятницу. Возле лука. Свидетели: две морковки и продавщица.

Нина поперхнулась.

— Я ничего не слышала!

— Потому что считала сдачу.

Очередь хохотала открыто. Смех становился гуще, горячее, и Филимон видел, как от него словно подрагивает воздух над бочкой. Марфа-Полночница, появившаяся возле Агафьиных ног, шипела на эти подрагивания, как на мошкару. Филимон решил не обращать внимания. В хорошем представлении всегда что-нибудь подрагивает: занавес, нервы, публика.

Старушка Матрена протиснулась вперед.

— А мне можно?

— Можно, — сказала селедка. — Но в долг не брать. Ты потом забываешь не потому, что старая, а потому что удобно.

Матрена открыла рот, закрыла, покосилась на соседку и отошла в сторону с таким видом, будто вспомнила срочное дело. Соседка тут же полезла вперед.

— А мне что скажешь?

— Сумку помой.

— Что?

— Сумку. В ней пахнет прошлогодним укропом, мокрой газетой и тайным недоверием к продавщице.

Нина уставилась на соседку.

— Это каким таким недоверием?

— А таким, — сказала селедка. — Она считает, что ты ей сахар недовешиваешь.

— Да я не считаю! — вспыхнула соседка. — Я только проверяю дома.

— На своих весах с кривой стрелкой, — добавила селедка.

Толпа ахнула и радостно зашумела. Нина вытащила из-под прилавка книгу жалоб.

— Значит так. Если товар у нас разговорчивый, пусть пишет официально. Кто недоволен магазином — сюда.

— Книгу жалоб мне, — потребовала селедка.

— Это еще почему?

— Потому что жалобы у меня. На покупателей, хранение, пакеты, разговоры возле бочки и отсутствие таблички «Рыбу не тыкать пальцем».

Филимон засмеялся первым. Он не выдержал. Вслед за ним расхохотались все, кроме Агафьи и Архипа. Даже Нина, прижимая книгу жалоб к груди, дернула уголком губ. Селедка в бочке довольно булькнула.

Клякса на рукаве Филимона расползлась чуть выше. Он это почувствовал как легкий холодок по коже, но списал на ветер. Разве можно было сейчас думать о рукаве, когда народ смотрел на него так, как давно уже не смотрел? Не как на надоедливого деда с вечными выдумками. Как на человека, который открыл дверцу в чудо и стоит рядом, принимает аплодисменты.

Агафья подошла к нему вплотную.

— Филимон, хватит. Ты видишь, что происходит?

— Вижу. Торговля оживилась.

— Не торговля, а рыба.

— Рыба тоже имеет право на труд.

— Это не твоя шутка уже. Она сама пошла.

— Вот! — Филимон поднял палец. — Значит, шутка удачная. Хорошая шутка всегда сама идет, ее только подтолкнуть надо.

Архип встал рядом с Агафьей и сказал тише, но тверже:

— На Пятачке предупреждение было. Слово сегодня не просто слово.

— Архип, — Филимон похлопал его по плечу, — ты после своих тракторов и машинок теперь в каждом чихе видишь межмировую угрозу. Расслабься. Народ смеется.

— Пока смеется, — ответил Архип.

Филимон хотел отмахнуться, но селедка из бочки вдруг сказала:

— Следующего.

Очередь сразу оживилась, будто ее дернули за нитку. Федот Палыч вышел вперед с видом ревизора, который пришел ревизовать ревизию.

— Мне полкило. Без личных замечаний.

— Этому можно только понюхать, — решила селедка.

— Это почему?

— Он рыбу ест с вареньем.

У магазина наступила тишина. Даже Филимон потерял реплику. Федот Палыч побагровел.

— Кто сказал?

— Банка черничного варенья из твоего погреба, — ответила селедка. — Она до сих пор не оправилась.

Смех сорвался с толпы так резко, что Витька с деревянным мечом сел прямо на ступеньку. Федот Палыч махнул рукой и ушел, бормоча, что в Заворотино уже и рыба непатриотичная пошла.

Филимон сиял. Он ходил перед бочкой, как ведущий перед сценой, подсказывал публике, кому подходить, кому готовиться, кому не прятаться за чужой спиной. Чем громче смеялись люди, тем увереннее говорила селедка. Она уже не просто выбирала покупателей, а вела прием граждан: одному советовала не заворачивать рыбу в газету с некрологами, другой напомнила вернуть Нине три копейки, третьего похвалила за чистый нож и уважение к рассолу.

— Так, граждане, — сказала Нина, которой торговля наконец начала нравиться. — Кто хочет купить молча, тот пусть берет крупу. Рыбный отдел сегодня с характером.

Прасковья протиснулась к Филимону.

— Я же говорила, полезное вранье! Люди как ожили.

— А ты сомневалась?

— Я нет. Агафья сомневалась.

— Агафья по должности.

Прасковья наклонилась к его рукаву.

— У тебя что это?

— Где?

— Вот. Пятно какое-то.

Филимон посмотрел. Клякса теперь была заметной, размером с фасолину, и от нее уходили светлые нити вверх по шву.

— Нина, у тебя мел есть? — спросил он громко. — У меня рукав от славы засветился.

Народ снова засмеялся. Клякса на мгновение ярче вспыхнула и будто впитала этот смех. Филимон почувствовал короткий укол под кожей. Не больно, но неприятно, как когда старую занозу случайно заденешь. Он сжал рукав ладонью, потом отпустил. Нельзя было показывать тревогу. Артист не чешет занозу перед публикой.

Агафья заметила.

— Болит?

— Совесть, — поспешно сказал Филимон. — От избытка ответственности.

— Не шути с этим.

— А с чем шутить? С погодой? Она и без меня смешная.

Архип наклонился к Агафье.

— Видишь? Растет.

— Вижу.

Филимон сделал вид, что не слышит. Ему не хотелось, чтобы праздник испортили раньше времени. Он на своем опыте знал, как быстро деревня умеет переходить от «ой, смешно» к «ну вот, опять натворил». Всего один шаг, и ты уже не главный весельчак, а старый дурак с сумкой фокусов. А сегодня он не собирался быть старым дураком. Сегодня он был нужен.

— Граждане! — громко объявил он. — Поскольку селедочная комиссия показала сознательность, предлагаю расширить программу.

— Куда расширить? — насторожилась Нина.

— Пока словесно. Не бойся, товар не тронем.

— После твоего «словесно» у меня бочка заговорила.

— Вот видишь, какой сервис.

Пелагея подняла пакет.

— Филимон, а это теперь всегда будет? Чтобы рыба сама говорила, кому можно?

— Конечно нет. Только в особые дни, при хорошей публике и правильном настроении.

— А сегодня особый?

Филимон выдержал паузу. Он знал цену паузе. Вся очередь наклонилась к нему, как подсолнухи к солнцу.

— Сегодня, граждане, у нас день такой, что и ревизор из Тридевятого уезда не удивится, если приедет.

Агафья резко подняла голову.

— Филимон.

Архип почти одновременно сказал:

— Не продолжай.

Но публика подхватила слово «ревизор». Оно пошло по рядам шорохом: ревизор, уезд, проверка, Тридевятый. Прасковья прижала ладони к щекам, но глаза у нее стали круглыми и блестящими. Нина машинально поправила фартук. Егор-водитель вытащил спичку изо рта.

— Какой еще ревизор? — спросил Семен Кривой, вернувшийся к краю толпы, потому что обида на селедку не победила любопытство.

Филимон почувствовал, как шутка сама просится дальше. Надо было остановиться. Где-то за спиной стояли Агафья со скалкой и Архип с серьезными усами. На рукаве холодила клякса. Но толпа смотрела, ждала, и в этом ожидании Филимон снова стал выше, моложе, громче.

— А такой, — сказал он доверительно. — С чемоданом, печатью и лицом, будто его в детстве инструкцией кормили. Приедет, значит, проверять, почему у нас рыба граждан воспитывает, петух команды раздает, трактор конем числится, а старики межмировую обстановку держат лучше всякой канцелярии.

Очередь взорвалась смехом. Даже селедка в бочке булькнула одобрительно.

— Ревизора бы сюда, — сказала она. — Я бы на покупателей официальную жалобу подала.

Нина хлопнула книгой жалоб по прилавку.

— Сначала мне подай, потом ревизору.

Агафья схватила Филимона за рукав. Он ощутил под ее пальцами ту самую холодную кляксу.

— Хватит, — сказала она так тихо, что услышал только он. — Ты уже не ведешь шутку. Она тебя ведет.

Филимон выдернул руку не грубо, но быстро.

— Агафья, не порти людям настроение. Первое апреля раз в году.

— В Заворотино одного раза хватает на три беды вперед.

— Значит, четвертая будет веселее.

Он сказал это почти на упрямстве. Не для шутки, а чтобы не уступить. На миг в глазах Агафьи мелькнуло не раздражение, а тревога, и от этой тревоги ему стало неловко. Неловкость он, как всегда, прикрыл голосом.

— Вот увидите, граждане! Ревизор будет не какой-нибудь районный, а настоящий, из Тридевятого уезда. Чемодан у него будет черный, печать красная, сапоги блестящие, а выражение лица такое, что даже наша селедка попросит у него справку о происхождении.

На дороге за магазином хлопнул воздух.

Не громко. Скорее так, словно невидимая ладонь ударила по туго натянутой клеенке. Но все услышали. Смех обрезало сразу. Куры у соседнего забора вытянули шеи. Марфа-Полночница выгнула спину. Селедка в бочке впервые замолчала.

Филимон неторопливо повернулся.

За дальним поворотом, где дорога уходила к Чертовому Пятачку, воздух собрался в круглую складку. Сначала складка была прозрачная, затем голубая, а в ее середине вспыхнула красная точка, похожая на сургучную печать. Точка разрослась, щелкнула, и над дорогой повис светящийся проем.

Филимон сглотнул. Толпа стояла недвижно. На рукаве у него клякса расползлась еще на палец, но он не мог отвести глаз от проема.

В это же самое мгновение, далеко не в Заворотино, в канцелярии Тридевятого уезда младший ревизор Мирон Перьев аккуратно ставил дату на плановом акте о неправильном хранении лунных лопат. День у него был расписан по минутам, чернила не расползались, бланки были разложены по категориям, а чай остыл до допустимой служебной температуры. Мирон любил порядок не потому, что был занудой, хотя многие так считали, а потому что порядок хотя бы иногда защищал мир от человеческой изобретательности.

На стене над его столом висел прибор внеплановых вызовов: латунная рамка, стекло и стрелка, которая обычно дремала на отметке «терпимо». Сейчас стрелка дернулась, перескочила через «сомнительно», «нежелательно», «вызывает вопросы» и уперлась в красный сектор: «публичное исполнение словесной аномалии».

Мирон поднял голову. Стекло в рамке запотело изнутри, и на нем проступила надпись:

«Заворотино. Первое апреля. Ложь перешла в режим массовой слышимости. Возможен самовольный ревизор».

— Самовольный ревизор? — Мирон снял очки и протер их салфеткой. — Ревизор не может быть самовольным. Ревизор либо назначен, либо не ревизор.

Прибор щелкнул и выдал вторую строку:

«Назначить срочно».

На стол упал командировочный бланк. За ним — дорожная печать, удостоверение, портальная квитанция и тонкий серый плащ с эмблемой Тридевятого уезда. Мирон посмотрел на свой остывший чай, на аккуратный акт о лунных лопатах, потом на бланк, где стоял пункт назначения: «деревня Заворотино, объект высокой слуховой плотности».

— Нарушение процедуры, — сказал он.

Печать сама хлопнула по бланку.

Мирон вздохнул, взял чемодан, сложил туда чистые протоколы, запасные перья, маленький справочник полевых аномалий и, после короткого колебания, второй блокнот. Внеплановые деревни редко укладывались в один. Портал открылся прямо у двери канцелярии, пахнул сырой дорогой, солью, куриным пером и чем-то очень похожим на чужую шутку.

— Младший ревизор Мирон Перьев, — сказал он в пустоту, потому что порядок требовал представляться даже порталу, — следую по вызову. Основание: словесная аномалия публичного типа.

Портал ответил звуком, похожим на смешок, и втянул его вместе с чемоданом.

В Заворотино проем над дорогой раскрылся шире. Изнутри показался край черного чемодана, затем рукав серого плаща и блестящий носок сапога, который на полпути вниз сразу попал в лужу. Следом из портала вышел молодой человек с аккуратным лицом, красной печатью на ремне и таким выражением, будто его действительно в детстве кормили инструкцией, причем без сахара.

Филимон почувствовал, как улыбка застывает у него на лице. Народ молчал. А селедка из бочки сухо сказала:

— Ну вот. Теперь можно жаловаться официально.