Читать книгу: «Первое апреля в Тридевятом уезде»

Глава 1. День, когда слово лучше держать при себе

Первое апреля в Заворотино началось с того, что скалка Агафьи Ладиной сама перекатилась по столу к двери. Не упала и не стукнула, а именно перекатилась — деловито, как сторож, который занял пост раньше хозяйки. Агафья стояла у печи, держала ухватом чугунок с кашей и поняла: день будет такой, что лучше бы ему вообще не начинаться.

На подоконнике сидела Марфа-Полночница и смотрела на календарь. Обычно кошка смотрела на людей так, словно заранее знала все их глупости и только ждала подтверждения. Теперь она не сводила глаз с крупной цифры «1», под которой кто-то с вечера пририсовал карандашом кривой хвостик.

— Это кто тут художеством занимался? — спросила Агафья.

Марфа моргнула медленно и сердито. Самовар на полке булькнул, хотя был пустой с вечера. Полотенце на гвоздике шевельнулось, будто хотело прикрыть календарь, а скалка еще на палец придвинулась к двери. Агафья поставила чугунок на лавку, взяла скалку и вернула ее на середину стола.

— Лежи, где положено. Нечего мне с утра командовать.

Скалка выждала два вдоха и снова покатилась к краю. Марфа спрыгнула с подоконника, подошла к календарю, поднялась на задние лапы и ударила по листку. Над цифрой вспыхнула крошечная искра, похожая на светящуюся запятую. Кошка зашипела не на бумагу, а на эту запятую.

Агафья прищурилась. После трех прошлых заворотинских бед ее трудно было удивить. Она видела, как слух о пришельцах открыл настоящий проход на Чертовом Пятачке; как Архипов мини-трактор Бурчик решил, что он боевой конь; как старая стиральная машинка начала стирать не пятна, а обиды и прошлое. Но когда по избе с утра начинают летать знаки препинания, хозяйке лучше держать под рукой не только скалку, но и здравый смысл.

На крыльце скрипнула ступенька. Та самая, которую Агафья вчера вечером мысленно велела Архипу починить, хотя вслух ничего не говорила. Скрипнула раз, потом второй, с укором.

— Кто там? — крикнула Агафья.

— Свои, — отозвался Архип Чудин. — Хотя нынче слово «свои» лучше бы уточнять.

Агафья открыла. На пороге стоял Архип в телогрейке, с ящиком инструментов в одной руке и связкой дров под другой. В усах застряла стружка, на шапке сидел сухой листик, а лицо было такое серьезное, будто он пришел не калитку чинить, а деревню от суда спасать.

— Просто так шел? — спросила Агафья.

— Просто так мужчины с инструментами не ходят. Это подозрительно.

— Вот именно.

— Калитка у тебя скрипела.

— У меня весь дом скрипит, если прислушиваться.

— Дом старый, ему можно. А калитке рано голос подавать.

Он поставил ящик у порога, дрова сложил в угол так аккуратно, будто делал это каждый день, и только потом прошел к окну. Агафья заметила и дрова, и аккуратность, и то, что он не спросил, можно ли войти, пока она сама не отступила на шаг. Снаружи за огородами тянулся голубой пар — там, где начиналась тропа к Чертовому Пятачку.

— Ночью на Пятачке было неспокойно, — сказал Архип.

— Когда там спокойно было? У нас этот Пятачок спокойный только на словах, и то если рядом не произносить.

Марфа шипнула. Не на Агафью, а на слово «словах». Над столом мелькнула еще одна искра.

Архип поднял палец, но вовремя опустил.

— Вот про это я и пришел. Генерал Громыхало ночью три раза кричал. Не «кукареку», не «подъем», не «враг у сарая», а по-человечески: «Караул речевой!»

— Речевой? — Агафья поставила чайник на плиту и обернулась.

— Сам слышал. Я к Бурчику вышел, думал, опять во сне копытом землю роет, а там петух на заборе стоит, грудь колесом, и орет: «Слово сказал — сам и паси!» Потом крылом на Пятачок показывает.

Чайник еле слышно пискнул, хотя вода еще не нагрелась. Агафья посмотрела на календарь. Первое апреля таращилось со стены с такой невинностью, какой обычно прикрываются самые пакостные дни.

— Не нравится мне это, — сказала она.

— Мне тоже. Сегодня лучше говорить коротко.

— Это ты себе скажи.

— Я себе с ночи говорю.

— И как?

— Плохо, — признался Архип. — Мысль у меня без размаха не выходит.

Агафья сняла с полки две чашки. Одну поставила ближе к нему, вторую к себе. Архип на чашку посмотрел, будто ему орден выдали, но промолчал. Только сел на табурет, придвинув его так, чтобы не задеть треснувшую половицу. Она заметила и это. Он знал, где у нее треснула половица. Она знала, что он знает. Половица, кажется, тоже знала и поэтому скрипнула скромно, почти семейно.

— Сахар будешь?

— Один кусок. Как обычно.

— Я знаю, как обычно.

— Я знаю, что знаешь.

— Тогда чего говоришь?

— Разговор поддерживаю. Пока разрешено.

Марфа снова зашипела, на этот раз на слово «разговор». Над сахарницей вспыхнули две крошечные кавычки. Агафья смахнула их полотенцем, но кавычки не исчезли, а прилипли к стеклу.

— Видал?

— Видал. Плохой признак.

— Хороший какой?

— Когда скалка лежит, петух молчит, трактор не ревнует, а Прасковья ничего не знает.

С соседнего двора тут же донеслось:

— А я, между прочим, не глухая!

За окном у забора стояла Прасковья Шептунова с пустым ведром и торжеством человека, который вместо воды нашел новость на весь день. Ведро болталось в руке без дела. Сама Прасковья явно забыла, что собиралась к колодцу.

— Прасковья! — крикнула Агафья. — Ты что под окнами ходишь?

— Я по общественной тропе! А что у вас там про петуха, трактор и мою осведомленность?

Архип поморщился.

— Вот поэтому и говорю: язык бы кому-нибудь завязать.

Сказал он негромко, почти себе под нос, но дом услышал. Двор услышал. Первое апреля услышало лучше всех.

Прасковья ахнула. Ее цветастый платок сам затянулся под подбородком в аккуратный узел. Следом во второй. А затем попытался сделать третий, морской.

— Ой! — Прасковья схватилась за концы. — Это что за самоуправство на голове?

Агафья резко повернулась к Архипу.

— Договорился?

— Я образно!

— В Заворотино теперь образно нельзя. Сколько раз говорено?

Архип выбежал на крыльцо, придерживая усы, потому что Прасковья открывала рот для ответного проклятия.

— Не говори ничего! — крикнул он. — Сейчас развяжем.

— Это ты мне язык хотел завязать? — возмутилась Прасковья. — Архип Чудин, я тебе сейчас такое скажу, что у тебя усы в косичку...

— Не надо! — хором сказали Агафья и Архип.

Усы Архипа дрогнули и потянулись друг к другу. Он схватил их обеими руками. Агафья вышла на крыльцо со скалкой, прижала ею воздух возле Прасковьиного узла, и воздух тихо пискнул. Узлы ослабли. Прасковья дернула концы платка, освободилась и сразу набрала воздуха.

Агафья наставила на нее скалку.

— Даже не начинай.

— Я только хотела сказать...

— Вот именно.

На забор взлетел Генерал Громыхало. Рыжий, важный, с черным хвостом, он стоял так, словно сам себя назначил председателем всего утра. Петух хлопнул крыльями и объявил:

— Слово сказал — сам и паси!

— Да ты-то помолчи, пернатый начальник, — буркнула Прасковья.

Генерал надулся.

— Начальник не молчит. Начальник предупреждает.

— Предупредил бы до того, как у людей платки в узлы пошли, — сказала Агафья.

Марфа вышла на крыльцо, лапой прижала к доске маленькую светящуюся искру и держала ее, как мышь. Прасковья наклонилась.

— Это что?

— Огрызок слова, — сказал Архип.

— Откуда?

— Оттуда, откуда все наши радости. Изо рта.

Прасковья быстро прикрыла губы ладонью. В этот момент со стороны Чертового Пятачка донесся низкий гул. У Агафьи в шкафу звякнули банки с вареньем, у Архипа в ящике перекатились гвозди, а голубой пар над огородами стал шире.

— Пойдем, — сказал Архип.

— Куда?

— Сама знаешь.

— У меня каша.

— Каша подождет.

Чугунок в избе сердито бухнул крышкой.

Архип кашлянул.

— Или не подождет. Но Пятачок ждать точно не будет.

Агафья вернулась в избу, сняла чайник с плиты, накрыла чугунок полотенцем и взяла скалку. Скалка легла в руку привычно, будто только этого и добивалась. Архип поднял ящик с инструментами. Прасковья двинулась следом.

Агафья остановилась у калитки.

— А ты куда?

— Я как свидетель. Вдруг потом кто неправильно расскажет?

— Вот поэтому ты остаешься.

— Но население должно знать!

Генерал Громыхало спрыгнул с забора и прошел между ними.

— Население узнает по команде. Самовольное кудахтанье запрещено.

— Я не курица, — обиделась Прасковья.

— Вопрос спорный, — сказал петух и предусмотрительно отступил за Агафьину ногу.

До Чертового Пятачка Агафья и Архип пошли огородами, чтобы не поднимать деревню раньше времени. Марфа бежала впереди, хвост трубой. Роса висела на прошлогодней траве, куры провожали их с видом свидетелей, которые все видели, но показаний пока не дают. Архип шел чуть сзади и отводил ветки, чтобы не хлестнули Агафью по плечу. Один раз протянул руку к ее локтю, когда она перешагивала через борозду, но сразу убрал. Она заметила и промолчала. Сегодня молчание впервые казалось не упрямством, а осторожностью.

— Ступеньку потом починю, — сказал Архип.

— Какую?

— У крыльца. Скрипит.

— Я не просила.

— Я не жду.

— Чего?

— Просьбы.

Агафья хотела ответить колко, но Марфа оглянулась так строго, будто напомнила: сегодня каждая колкость может вырасти в отдельную беду. Агафья прикусила язык. Архип тоже понял и больше не продолжал.

На краю Чертового Пятачка их ждал Генерал Громыхало. Как он успел раньше, никто спрашивать не стал. Петух стоял на старом пне, грудь выпятил, крылья отставил. За его спиной лысая земля Пятачка мерцала голубыми прожилками. В обычные дни там ничего не росло. Сегодня казалось, земля подслушивает.

Посреди Пятачка торчала табличка. Вчера ее не было. Белая, ровная, с аккуратными буквами, она держалась не на колышке, а прямо на светящемся воздухе.

На табличке значилось:

«Первое апреля. Словесная нагрузка повышена».

Ниже было приписано мельче:

«Самовольные метафоры, преувеличения и шутки подлежат последствиям».

А в самом низу, будто кто-то дописал без разрешения:

«За базар отвечает говорящий».

Архип беззвучно присвистнул, одними губами. Агафья тронула табличку скалкой. Та звякнула, как крышка от кастрюли.

— Канцелярщина, — сказала она. — Даже беда у них с объявлениями.

— Пахнет Тридевятым уездом, — сказал Архип.

— Ты уезд по запаху различаешь?

— После первого дела с уездными чиновниками — да. У них бумага пахнет важностью и пылью.

Генерал Громыхало клюнул землю у таблички.

— Приказ дня: слово держать при себе. Выпустил — паси. Не поймал — отвечай.

— Ты это откуда взял? — спросила Агафья.

— С рассветом пришло. В клюв постучало.

Архип присел, достал отвертку и осторожно ткнул в землю. Голубая прожилка отползла от металла, как живой корешок.

— Слуховой слой поднялся.

— Говори по-человечески.

— По-человечески: сегодня деревня слышит лучше, чем надо. И верит быстрее, чем думает.

Агафья оглянулась на Заворотино. Там хлопали двери, тянулись дымки, у колодца звякало ведро. Деревня просыпалась и собиралась делать то, что умела лучше всего: разговаривать. Не от злости, а от жизни. В Заворотино молчал только тот, кто спал, обижался или задумал что-нибудь нехорошее.

— Надо людей предупредить, — сказала она.

— Предупредить, чтобы не говорили?

— Да.

— В нашей деревне?

— Не начинай.

— Я оцениваю вероятность.

Генерал Громыхало хлопнул крыльями.

— Вероятность низкая. Шумность высокая. Караул сложный.

Марфа подошла к табличке и лапой прижала еще одну искру. Эта была похожа на маленькую букву «о» и пыталась вывернуться из-под когтей.

— Они в воздухе, — сказала Агафья.

Архип кивнул.

— Каждое слово след оставляет. Обычно растает, а сегодня подхватит.

— Кто подхватит?

— Люди, слух, Пятачок. Может, эта табличка, чтоб ей пусто было.

Табличка чуть наклонилась к Архипу. На белой поверхности проступила новая строчка:

«Пожелания пустоты не принимаются без формы 9-Б».

Агафья глянула на него.

— Сказал?

— Тихо же.

— Ей все равно.

Он убрал отвертку и поднялся.

— Значит, правило простое: сегодня меньше слов. Особенно тем, кто не умеет коротко.

— Это ты сейчас про кого?

— Про всех.

— Про себя?

— Я как человек ответственный...

Агафья подняла скалку. Архип остановился.

— Молчу.

Обратно они пошли быстрее. У колодца стояли Пелагея с бидоном, Семен Кривой с ведром и Прасковья, которая не удержалась и вышла «не рассказывать». Все трое шептались так громко, что даже колодезный журавль, казалось, прислушивался.

— Агафья идет, — сказала Пелагея.

— С Архипом, — добавила Прасковья.

— Мы слышим, — сказал Архип.

— А мы не скрываем. Мы за общественную безопасность.

Агафья поставила скалку вертикально, как посох.

— Слушайте сюда. Сегодня первое апреля. На Пятачке табличка. Словесная нагрузка повышена. Поэтому весь день говорим коротко, точно и без выдумок.

Семен Кривой почесал затылок.

— А если правда длинная?

— Режь пополам.

— А если шутка маленькая?

— В карман положи.

Прасковья подняла руку.

— А если надо предупредить дальних, что шутить нельзя?

— Напиши.

— У меня почерк страшный.

— Вот и хорошо. Не все прочтут.

Пелагея перекрестилась.

— Значит, слова сбываться будут?

Агафья открыла рот, чтобы сказать «не обязательно», но Архип быстро кашлянул. Она поняла: даже утешение сегодня может стать обещанием.

— Лучше не проверять, — сказала она.

Генерал Громыхало взлетел на край колодца.

— Объявление для населения! Рот открывать по необходимости. Необходимость подтверждать совестью. Шутки пасти самостоятельно.

Прасковья восхищенно подняла брови.

— Вот это надо всем передать.

— Нет! — хором сказали Агафья и Архип.

Прасковья обиженно поджала губы, но Агафья видела: новость толкалась у нее за зубами. Еще чуть-чуть — и побежит по деревне быстрее воды по канаве.

— Прасковья, — сказала Агафья мягче. — Сегодня от тебя больше всего зависит.

— Правда?

— Правда. Если ты промолчишь лишнее, деревня проживет день спокойнее.

На слове «правда» воздух у колодца чуть потеплел. Марфа перестала шипеть и моргнула. Прасковья расправила плечи.

— Я могу. Я женщина выдержанная.

Семен кашлянул в кулак. Пелагея уронила крышку от бидона. Архип очень внимательно посмотрел на ворот колодца.

— Что? — подозрительно спросила Прасковья.

— Ничего, — сказала Агафья. — Вот это сегодня самое безопасное слово.

По деревне прокатился обычный утренний звук: хлопнула дверь магазина. За ним послышался другой — Филимон Балагуров прочистил горло. Не кашлянул, а прочистил горло широко, театрально, с разогревом.

Агафья замерла. Архип тоже. Прасковья перестала крутить ведро. Филимона еще не было видно за домами, но его бодрый голос летел по улице, веселый и страшно довольный собой.

— Граждане Заворотино! Просьба не расходиться, не пугаться и заранее не благодарить! Начинаем праздник честного вранья!

У колодца стало так тихо, что слышно было, как Марфа-Полночница втянула когти. Агафья крепче сжала скалку и поняла: день только начался, а слово сорвалось с привязи.

Глава 2. Праздник честного вранья

Филимон Балагуров проснулся еще затемно, хотя будильник у него давно не звонил: с тех пор как младшая дочка увезла в город последний хороший будильник, чтобы «папа не дергался по утрам», Филимон вставал по внутреннему петуху. Внутренний петух сегодня орал особенно торжественно. Первое апреля само стучало ему в ребра, как мальчишка в окно: вставай, дед, без тебя праздник начнется скучно.

Он сел на кровати, нашарил ногами тапки и сказал в темноту:

— Ну что, артисты, сегодня ваш выход.

Дом молчал. Молчание в доме у Филимона было отдельным жильцом: сидело по углам, лежало на второй подушке, звенело в пустой кружке у кровати. Филимон с ним не церемонился. Он щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась сразу, а мигнула два раза, будто подмигнула. Старик хмыкнул, поднялся и пошел к печке, прихрамывая лишь настолько, чтобы самому себе казаться не старым, а бывалым.

На столе с вечера лежала его первоапрельская тетрадь. Обложка была синяя, затертая, с надписью крупными буквами: «Лучшие розыгрыши. Проверено на людях». Ниже мелко стояло: «Не давать Прасковье до обеда». Филимон бережно открыл тетрадь, разгладил ладонью первый лист и улыбнулся. Почерк прыгал по строчкам, как веселый воробей: магазин, автобус, аптека, рынок, машина Семена, площадь.

— Порядок, — сказал он. — Сначала народ разогреть, потом дать культуру.

С печной полки он снял старую фуражку с треснувшим козырьком. Когда-то она изображала милицейскую, затем пожарную, а после — «уездного проверяющего по куриной дисциплине». Филимон поставил фуражку на стол перед собой и погрозил ей пальцем.

— Ты, фуражка, сегодня играешь власть. Не подведи. Смотри строго, но с душой.

Фуражка лежала строго. Или Филимону так показалось. Он достал из-под лавки коробку, перевязанную бельевой веревкой, и начал раскладывать реквизит. Табличка «Ревизия воздуха» пошла налево. Фальшивая справка о вреде уныния — направо. Пузырьки без этикеток, наполненные подкрашенной водой, заняли место возле старого аптечного пакета. Веревочка с узлами, которую он собирался использовать на автобусной остановке, легла рядом с игрушечным свистком. В самом низу коробки нашлась деревянная дощечка с надписью «Не входить: идет учет невидимого имущества».

Филимон поднес дощечку к глазам и довольно прищурился.

— А ты у нас сегодня, голубушка, пойдешь на площадь. Народ любит, когда невидимое имущество считают. Сразу каждый свое вспоминает.

Он говорил громко, чтобы не слышать, как за стеной постукивает остывшая печь. На гвозде возле буфета висела фотография: дочка, зять, двое внуков, все в городских куртках, все улыбаются так, словно фотограф сказал что-то положенное. Филимон туда не смотрел, но фотография все равно попадалась боковым зрением. В прошлом году обещали приехать в мае. Затем в июле. А после — «как только разгребемся». Разгребались до сих пор.

Он налил воды в чайник, поставил на плиту и машинально достал одну чашку. Рука сама потянулась к второй, но Филимон остановил ее на полпути, похлопал себя по пальцам и сказал:

— Куда? Артистам чай после представления. Пока один директор труппы.

Радио на подоконнике зашипело, поймало обрывок песни, потеряло его и заговорило чужим голосом про погоду в районе. Филимон сделал громче. Не потому, что погода его интересовала, а потому что голос в доме был нужен. Человеческий голос, пусть даже из коробки, лучше, чем тишина, которая смотрит в спину.

— Облачно, местами осадки, — сообщил диктор.

— Осадки у них, — сказал Филимон. — У нас сегодня выпадет смех. Местами громкий, местами до слез.

Чайник начал шуметь. На столе тихо дрогнула табличка «Ревизия воздуха». Филимон заметил краем глаза и довольно кивнул.

— Во, даже реквизит волнуется. Правильно. День ответственный.

Табличка дрогнула еще раз. Фуражка рядом чуть сдвинулась к краю стола. Филимон не насторожился. После всего, что случалось в Заворотино, когда скалки закрывали порталы, петухи рассуждали о карауле, а трактор требовал уважения, дрожащая фуражка не казалась бедой. Скорее наоборот: знак, что номер пойдет с огоньком.

Он сел, налил чай, отломил кусок черствого бублика и раскрыл тетрадь на свежей странице. Сегодня требовался не просто набор шуток. Сегодня требовалась программа. Филимон любил, когда все по порядку: сначала в магазине селедка выбирает покупателей, затем автобус якобы пойдет не в район, а в прошлый четверг, после — в аптеке появятся таблетки от совести, на рынке товар начнет сам себя продавать, у Семена старая машина станет «самоходной клячей», а вечером — общий финал на площади.

Он взял огрызок карандаша и написал сверху: «Праздник честного вранья».

Посмотрел на строчку и остался доволен. Вранье — слово плохое, но если вранье веселое, то оно почти лекарство. Главное — чтобы люди смеялись. Смеются — значит, живые. Смеются — значит, помнят, кто их развеселил. Не пройдут мимо, не кивнут одним подбородком, не скажут: «А, это Филимон, опять свое». Сегодня они будут ждать, что он еще выкинет.

Рука с карандашом задержалась над бумагой. Филимон посмотрел на фотографию у буфета и быстро отвернулся.

— А что, — сказал он, обращаясь к фуражке. — Если родня далеко, значит, публика рядом. Не пропадать же таланту.

Фуражка молчала. Табличка «Ревизия воздуха» снова дрогнула, но теперь на ее краю вспыхнула светлая ниточка. Филимон наклонился. Ниточка исчезла, будто ее и не было. Он потер глаза, хмыкнул и решил, что это от утреннего света.

— Вдохновение, — объяснил он сам себе. — Оно всегда сначала тоненькое, а потом как даст.

Умывался он быстро, по-военному, хотя в армии не служил из-за колена, которое в молодости повредил на лесопилке. Перед зеркалом причесал редкие волосы, пригладил усы и примерил фуражку. Вид получился значительный: не то проверяющий, не то артист районного масштаба, не то человек, которому нельзя не верить хотя бы из любопытства.

— Граждане, — сказал он зеркалу, — сохраняйте спокойствие. Сегодня все будет неправдой, но по-честному.

Зеркало ответило ему знакомым стариком в фуражке. Старик подмигнул. Филимон подмигнул в ответ и сразу почувствовал себя бодрее. Он сложил реквизит в холщовую сумку, табличку сунул под мышку, тетрадь — во внутренний карман телогрейки. У двери остановился, оглядел дом: кровать застелена, чашка одна, печь притихла, фотография на месте. Все как всегда. До тоски как всегда.

— До вечера не скучать, — сказал он дому. — Я быстро. Народ ждет.

На улице было сыро и свежо. Деревня только просыпалась: у Пелагеи хлопала заслонка, у Семена Кривого кашлянул во дворе мотор и сразу передумал заводиться, над трубами тянулся дым. Со стороны колодца донеслись голоса, но разобрать слов Филимон не успел. Он вдохнул полной грудью и поправил фуражку. Сегодняшний день был его сценой, а Заворотино — залом, где зрители могли ворчать, спорить и грозиться скалками, но все равно ждали представления.

Первой на пути попалась Прасковья Шептунова. Она вышла из-за угла с ведром и таким лицом, будто сама себя назначила хранительницей тайны, но тайна щекотала ей горло. Платок на ней был завязан неровно, один конец торчал в сторону, как уши у встревоженного зайца.

— Филимон, — сказала она шепотом, который слышали, наверное, даже куры у клуба. — Ты ничего сегодня не выдумывай. Агафья велела говорить коротко, точно и без этих твоих художеств.

Филимон остановился, поставил сумку на землю и внимательно посмотрел на Прасковью. Она вся дрожала от желания пересказать, почему именно так велела Агафья, но держалась. Это было даже трогательно.

— Прасковья, — сказал Филимон серьезно. — Ты когда-нибудь видела, чтобы я выдумывал?

— Постоянно.

— Неправда. Я не выдумываю. Я расширяю людям действительность.

— Вот ее сегодня расширять нельзя.

— Кто сказал?

— Все сказали. То есть не все, но главные. Архип с Агафьей с Пятачка пришли, а там табличка. Про словесную нагрузку.

Филимон приподнял брови. Табличка? Словесная нагрузка? Значит, день обещал быть еще лучше, чем он планировал. Если даже Пятачок вышел с объявлением, публика будет горячая. Он наклонился к Прасковье и понизил голос.

— Значит, ты еще не знаешь?

Прасковья сразу забыла про выдержку.

— Чего не знаю?

— Сегодня не просто первое апреля. Сегодня праздник честного вранья.

— Это как? — Прасковья придвинулась ближе. — Честное или вранье?

— Сегодня это вопрос очередности.

— Не поняла.

— Сначала человек врет, чтобы всем стало весело. Потом все честно признают, что им стало лучше. Польза для здоровья. Особенно от уныния, подозрительности и лишнего сахара в крови.

Прасковья нахмурилась, пытаясь отделить предупреждение от чепухи.

— А Агафья сказала без выдумок.

— Агафья хозяйственная женщина, ей по должности положено тревожиться. Но ты сама подумай: если в деревне все будут молчать, что случится?

— Тихо будет.

— Вот именно. А тишина в Заворотино вреднее сквозняка. В тишине люди начинают думать, кто кому что не так сказал десять лет назад. Затем обижаются, перестают здороваться, а там уже и куры страдают.

Прасковья растерялась.

— Почему куры?

— Потому что хозяйки нервничают. Нервная хозяйка зерно бросает без души. Курица чувствует.

Аргумент был неожиданный, но звучал основательно. Прасковья посмотрела на свое ведро, на улицу, затем на Филимона. Новость в ней расправляла крылья.

— Значит, ты говоришь, сегодня вранье полезно?

— В малых дозах. Под наблюдением специалиста.

— А специалист кто?

Филимон расправил плечи и слегка тронул козырек фуражки.

— Деревенский мастер праздничного неправдоподобия. Сорок лет стажа, ни одной скучной смены.

Прасковья прыснула, но тут же зажала рот ладонью.

— Мне нельзя смеяться. Вдруг тоже сбудется.

— Смех, Прасковья, не сбывается. Смех случается.

У него на рукаве телогрейки, возле самого манжета, на миг проступила светлая ниточка. Такая тонкая, будто кто-то вытянул из солнечного луча волосок и пришил к ткани. Филимон не заметил. Прасковья заметила, но решила, что это нитка от старой подкладки.

— А что будет? — спросила она. — Ну, по программе.

— Все сразу нельзя. Народ должен дозреть. Сначала магазин. Там нынче селедка важная. Затем автобус. После — аптека. На рынке будет культурная часть.

Прасковья ахнула от восторга.

— Культурная часть на рынке?

— А где еще? В клубе пыль, а на рынке публика платежеспособная.

Она пятясь отходила, ведро в одной руке, крышка от бидона в другой. Филимон видел: понесла. Сдержится? Не сдержится. Да и зачем ей сдерживаться? Празднику нужен глашатай. Прасковья была не сплетница, а природная труба с человеческим лицом.

— Только ты не говори всем подряд, — добавил он, чтобы новость побежала быстрее. — А то Агафья ругаться будет.

— Я? Всем подряд? — обиделась Прасковья. — Я только предупредить.

— Вот и предупреди осторожно. Скажи: Филимон просил не собираться у магазина.

Прасковья остановилась.

— Так ты же хочешь, чтобы собрались.

— Поэтому и прошу не собираться.

— Хитрый ты, дед.

— Не хитрый, а методический.

Прасковья ушла быстрым шагом, который у нее назывался «я никуда не тороплюсь». Уже через две калитки она шептала Пелагее, что Филимон запретил собираться у магазина, потому что там будет что-то такое, что лучше видеть своими глазами. У третьей калитки новость стала крепче: Филимон якобы получил тайное разрешение на полезное вранье. У четвертой — что вранье сегодня лечит от тоски. У пятой — что в магазине пройдет ревизия селедочного характера.

Филимон слушал отголоски и улыбался. Публика собиралась сама, как тесто подходит в тепле.

Он пошел к магазину не сразу, а сделал круг мимо автобусной остановки. На остановке висело старое расписание, где время рейсов было исправлено карандашом, затем ручкой, а после чьим-то злым ногтем. Филимон достал из сумки маленькую бумажку и прикрепил ее под расписанием: «Сегодня автобус следует по настроению». Бумажка чуть шевельнулась, будто обрадовалась месту. Старик прижал ее пальцем.

— Рано, — сказал он. — Твоя сцена после магазина.

Бумажка успокоилась. Или Филимону показалось. Он подмигнул ей и пошел дальше, к аптеке. У дверей аптеки никого не было, только на крыльце стояла пустая тара. Филимон сунул за наличник сложенный листок: «Спрашивайте таблетки от совести. Возможны побочные признания». Потом задумался и перевернул листок лицом к стене. Пока рано. Хорошая шутка, как огурец в банке, должна настояться.

У дома Семена Кривого, где под навесом стояла старая машина, Филимон остановился дольше. Машина была зеленая, облезлая, с одной фарой чуть ниже другой, будто она постоянно подмигивала миру и сама себе не верила. Семен называл ее «ласточкой», соседи — «ведро с амбициями», а Филимон давно берег для нее номер.

— Погоди, красавица, — сказал он машине. — До тебя очередь дойдет. Сегодня ты у нас будешь самоходная кляча.

Под капотом что-то тихо щелкнуло. Филимон поднял брови.

— Проснулась? Вот и молодец. Только не начинай без команды, артистка.

Машина молчала. На рукаве у Филимона светлая ниточка стала заметнее и протянулась на полвершка вверх. Он, поправляя сумку, потер рукав ладонью. Ниточка не стерлась, но он решил, что это старая ткань полезла.

К магазину он подошел в нужный момент. Прасковья поработала добросовестно. У крыльца толпились Пелагея, Семен Кривой, две бабки с корзинами, водитель автобуса Егор в ватнике, продавщица Нина за прилавком грозила всем половником через открытую дверь. Чуть в стороне стояли Агафья с Архипом. Агафья держала скалку так, как другие держат зонтик в ненастную погоду. Архип смотрел на Филимона с подозрением человека, который видел, как слово умеет отращивать ноги.

— Филимон, — строго сказала Агафья, — я тебя сейчас по-хорошему предупреждаю. Сегодня не тот день.

— Агафья, голубушка, — Филимон снял фуражку и поклонился. — Каждый день не тот, если смотреть с утра. А к обеду оказывается — самый тот.

— Не мудри.

— Я не мудрю. Я улучшаю настроение населения.

Архип шагнул ближе.

— Улучшай молча.

— Молча настроение улучшают только коты. И то не все.

Марфа-Полночница, сидевшая у ног Агафьи, прищурилась. Филимон поспешно поправился:

— Присутствующих котов не касается.