Читать книгу: «Грехи Северной бухты»

Глава 1.Полярная ночь

Самолёт тряхнуло при посадке.

Я вцепилась в подлокотник и выругалась сквозь зубы. Сосед слева покосился. Плевать. Семь лет не летала в эту дыру — и вот пожалуйста, первый же рейс пытается меня убить.

За иллюминатором была чернота.

Ни огней. Ни взлётки. Только редкие жёлтые пятна далеко внизу. Полярная ночь — в декабре здесь темнеет к обеду, и темнота висит до февраля. Я забыла, каково это. В Москве даже зимой есть иллюминация, витрины, вечный белый шум.

Здесь тишина.

Самолёт затормозил, и по спине побежал холод. Не от погоды — от мысли, что я снова здесь.

Аэропорт Северной бухты напоминал автовокзал образца девяностых. Одноэтажное здание из серого бетона, вывеска с перегоревшими буквами, очередь из двух такси. Я шла по трапу, ветер бил в лицо — слёзы наворачивались сами.

— Не реви, — сказала себе вслух.

Поправила шарф и втянулась внутрь.

Зал прилёта пустовал. Три скамейки, стойка с надписью «Информация» (никого), автомат с кофе, который, судя по ржавчине, работал ещё при царе Горохе. И запах — рыба, солярка, дешёвая сигаретная вонь. Тот самый, от которого хотелось бежать в семь лет, в пятнадцать, в восемнадцать.

И сейчас.

Я направилась к выходу, доставая телефон. Водитель написал, что ждёт. Серый «Хёндэ», номера такие-то. Хорошо. Сразу на такси — в дом над фьордом, забрать документы, и через два дня обратно в Москву.

Простая схема.

Я почти дошла до двери, когда меня перехватили.

— Аля Панфилова?

Голос низкий, холодный. Я замерла, не оборачиваясь. Знакомый голос. Слишком знакомый.

— К вашим вопросам есть вопросы? — ответила я, не поворачиваясь.

— Повернись.

Приказ. Без «пожалуйста». Без вариантов.

Я медленно обернулась.

Тимур стоял в трёх метрах. Чёрное пальто, серый шарф, под ним — тёмный костюм. Он выглядел старше. Семь лет прошло. Лицо жёстче, скулы острее, под глазами тени. И эта его родинка над губой — прищурилась, и я всё равно её вижу.

Его взгляд прошёлся по мне сверху вниз. Оценил. И, судя по тому, как дёрнулась челюсть, оценка его не устроила.

— Та же куртка? — спросил он.

— Та же фигура, — ответила я. И тут же пожалела — прозвучало как… неважно. — Ты мэр? Поздравляю. Вода в кране всё так же пахнет ржавчиной?

Рядом с ним стояли двое. Мужчина в форме — полиция. И женщина с планшетом — ассистентка. Я её не знала.

— Обыск, — сказал Тимур и кивнул полицейскому. — Проверьте багаж.

— Что? — я сделала шаг назад. — На каком основании?

— Есть информация, что вы везёте запрещённые вещества.

— Это ложь.

— Возможно, — он пожал плечами. — Но проверка займёт время. Часа два-три.

Я посмотрела на полицейского. Тот стоял с каменным лицом. Ждал команды. От Тимура.

— Ты не можешь так просто… — начала я.

— Могу, — перебил он. — Я мэр. А ты — дочь человека, который довёл этот город до ручки. У меня полно оснований тебя проверить.

Он шагнул ближе. Я почувствовала запах его одеколона — хвоя и море. Тот же, что семь лет назад.

Даже парфюм не сменил.

— Что тебе нужно? — спросила я тихо.

— Чтобы ты ответила на один вопрос.

— Какой?

— Зачем вернулась?

Я сжала лямку сумки. Пластиковый зажим хрустнул. Не здесь. Не при нём. Не сейчас.

— Продать дом, — сказала ровно. — Бабушка умерла. Я наследница. Всё по закону.

— Дом не продаётся без подписи мэра. Участок в прибрежной зоне.

— Я знаю. Поэтому я здесь, чтобы получить эту подпись.

Тимур усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Получишь. Но не так быстро.

Он махнул полицейскому. Тот взял мою сумку с плеча. Я хотела вырвать, но Тимур перехватил мою руку.

Хватка жёсткая — пальцы впиваются сквозь перчатку, сдавливают запястье до хруста. И горячие. Даже через ткань я чувствую этот жар.

— Не дёргайся, — сказал он тихо. — Или я оформлю сопротивление при задержании.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Я посмотрела в его глаза. Тёмные, почти чёрные в тусклом свете аэропорта. В них не было ненависти. Было что-то другое. Что-то, от чего внутри всё сжалось.

Он не забыл. Он не простил.

И он не отпустит меня просто так.

— Отпусти, — сказала я.

Он отпустил. Но остался стоять вплотную. Так близко, что я видела, как бьётся жилка на его шее.

— Я подготовил контракт, — сказал он. — Месяц работы в моей администрации. В обмен — подпись на продажу.

— Ты псих.

— Возможно. Но это единственный способ.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на полицейского. Тот кивнул и ушёл с моей суммой в служебное помещение.

— Тогда твои вещи пробудут здесь трое суток, — сказал Тимур. — Пока идёт проверка. А ты — в гостинице, если найдёшь свободный номер. Сезон, знаешь ли, туристы едут на полярную ночь.

— В декабре?

— У нас теперь белые ночи круглый год. Для туристов, — он криво усмехнулся. — Не знала?

Я ничего не знала. Я вычеркнула этот город из памяти. А он, оказывается, жил. И этот человек управлял им.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Мстить?

— Я не мщу.

— Лжёшь.

— Я восстанавливаю справедливость, — он наклонился ближе. — Ты уехала, когда я нуждался в тебе. Ты дала показания против меня, хотя знала, что это ложь. Ты разбила мою карьеру — и карьеру моего отца. А теперь приезжаешь, как ни в чём не бывало, и хочешь продать дом, который твоя бабушка завещала городу по духу, если не по букве закона.

— Не завещала.

— Она хотела, чтобы дом остался в Бухте. Не для того, чтобы какой-то московский инвестор превратил его в отель.

— Откуда ты знаешь про инвестора?

Тимур выпрямился. И тут я поняла. Он не просто так меня встретил. Он знал, что я прилечу. Знал про Соболева — того самого, который уже позвонил два раза с предложением на 10 миллионов. Знал всё.

— В Бухте нет секретов, Аля, — сказал он. — Ты должна была помнить.

Я молчала. Что сказать? Что я помню каждую сплетню, каждую улыбку, каждую ночь, когда он ждал меня у крыльца? Что я помню, как он впервые поцеловал меня в наказание — за то, что я убежала с его другом?

Нет. Это останется там. В прошлом.

— Покажи контракт, — сказала я.

Тимур достал из внутреннего кармана пальто плотный лист. Протянул. Я взяла — и сразу увидела пункт 4.3: «В случае досрочного расторжения договора по инициативе работника, объект недвижимости (дом 12 по ул. Фьордовой) переходит в собственность муниципалитета по оценке 500 000 рублей».

— Полмиллиона, — сказала я. — Дом стоит восемь.

— Если ты отработаешь месяц — я подпишу разрешение на продажу любому, кроме Соболева. Если нет — дом отходит городу. Прозрачная схема.

— Ты хочешь, чтобы я провалилась.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он.

И замолчал. Слишком резко. Слишком поздно понял, что сказал вслух.

Я подняла глаза.

Он отвёл взгляд.

Вот это новость. Мэр Северной бухты, который только что угрожал полицией и держал за руку, как конвоир, — он не хочет, чтобы я уезжала.

Или хочет. И сам не понимает.

— У меня нет выбора, — сказала я.

— Нет, — согласился он.

Он протянул ручку. Я взяла. Секундное колебание — чёрточка застыла над бумагой.

— Боишься? — спросил Тимур.

— Ненавижу тебя, — вернула ручку и бумагу, — всё завтра.

Тимур забрал контракт, сложил и убрал в карман.

— Первый рабочий день завтра, девять утра. Администрация, второй этаж. Опоздаешь — штрафные часы.

— Какие штрафные?

— Узнаешь.

Он свистнул полицейскому. Тот вышел с моей сумкой. Поставил у ног.

Я хотела что-то сказать. Спасибо? Иди к чёрту? Не знаю.

Тимур развернулся и пошёл к выходу. Полицейский за ним. Ассистентка осталась стоять.

— Он всегда такой? — спросила я у неё.

Она взглянула на меня с любопытством.

— Добро пожаловать обратно, Панфилова, — сказала она и вышла следом.

Я осталась одна в пустом зале.

Автомат с кофе зашипел и выплюнул струю кипятка. В окно билась муха — откуда она здесь зимой? За стеклом темнота.

Я наклонилась за сумкой. Потянула лямку. И замерла.

На руке — шрам.

Тонкая белая линия на левом запястье. Я уж и забыла про него. А теперь смотрела и вспоминала: тот день, разбитое стекло, кровь на снегу. Мне было восемнадцать. Я уезжала навсегда. И поклялась, что никогда не вернусь.

Прошло семь лет.

Я вернулась.

Телефон завибрировал. Сообщение от водителя: «Жду у выхода, номер 564».

Я натянула перчатку — закрыла шрам. Взяла сумку. Толкнула дверь.

Холод ударил в лицо. Запах моря и сосен. И где-то далеко, за чертой города, — свет в окне дома над фьордом.

Бабушка смотрела оттуда всю жизнь. Даже мёртвая — смотрела.

Я села в машину. Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти — кивнул и завёл двигатель.

— В Панфиловку? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Какое дурацкое название.

Мы выехали со стоянки. Фары выхватили из темноты табличку: «Северная бухта, 12 км». Знак проржавел, буквы стёрлись.

Но дорогу я помнила.

Каждый поворот. Каждый столб. Каждую секунду того лета.

Телефон пиликнул.

«Не опаздывай. Я терпеть не могу ждать»

Я убрала телефон. Оглянулась в заднее окно.

Там, на крыльце аэропорта, стояла фигура в чёрном пальто. Тимур смотрел вслед машине.

Я закрыла глаза.

Первый день завтра.

Первый день из тридцати.

А потом — свобода.

Машина выехала на трассу. Скудные огни аэропорта исчезли. Осталась только темнота, дорога и его сообщение.

Я не ответила.

Глава 2.Условия мэра

Часы на стене тикают. Громко. Я смотрю на них. Потом на дверь. Потом снова на часы.

За окном — ни одного просвета. Полярная ночь. Фонари горят впустую. Администрация на центральной площади, но в декабре темно даже в полдень. Я вижу своё отражение в стекле — бледное, с тёмными провалами глаз.

— Кофе, — говорю в интерком.

Зоя появляется через пятнадцать секунд. Чашка, пар, печенье. Я не просил печенье. От старых кресел пахнет кофе и пылью. Мой пиджак — кожей и морозом.

— Она придёт? — спрашивает Зоя.

— Кто?

— Панфилова.

Делаю глоток. Кипяток обжигает язык. Так надо. Ставлю чашку — на блюдце остаётся коричневый след.

— Ты ни о чём не хочешь меня спросить? — Зоя не уходит. — Семь лет прошло. Встречаешь её в аэропорту с ментами, подписываешь какой-то контракт. Люди звонят.

— Пусть звонят.

— Тимур…

— Уйди.

Она уходит. Я смотрю на печенье. Беру — надкусываю. Пресное. Кладу обратно.

Девять ноль-ноль.

Открываю ноутбук. Почта — пусто. Соболев прислал очередное предложение — в спам. Отец Али написал жалобу — туда же. Трижды проверяю телефон. Звонков нет.

В коридоре шаги.

Быстрые. Злые.

Стук по косяку — металл задевает дерево.

Поднимаю голову.

Стоит в дверях. Вчерашняя куртка, джинсы, свитер. Волосы мокрые — снег тает, капли падают на плечи. Щёки красные от мороза. Глаза злые. Воротник натянут до подбородка — дышит в ткань.

— Ты опоздала на три минуты.

Смотрю на часы. Тикают. Она смотрит туда же.

— Три минуты — не опоздание.

— У меня свои правила.

Закатывает глаза. Входит. Под её ботинками скрипят половицы. Садится без приглашения — напротив. Сумка с глухим стуком падает на пол.

— Где контракт?

Достаю из сейфа. Кладу на стол. Бумага шелестит.

— Читай. Пункт 7.2.

Читает. Брови лезут вверх. Ногти — короткие, без лака — оставляют следы на уголке листа.

— Штрафные часы? Ты серьёзно?

— Каждая минута опоздания — плюс час работы. Сегодня до девяти вечера.

— Это незаконно.

— Это условия. И тебе их придётся принчть.

Берёт ручку. И вдруг — резко — рвёт контракт пополам. С хрустом, волокна бумаги расходятся неохотно. Клочья летят на пол.

— Теперь нет никаких условий. Я уезжаю.

Встаёт. Поднимает сумку, выпрямляется.

Я делаю два шага из-за стола — перегораживаю проход. Она упирается взглядом в мою грудь, поднимает глаза.

— Сядь.

— Не сяду.

— Сядь, Аля.

Смотрит в упор. Зрачки расширены — почти чёрные. Я помню этот взгляд. Твёрдый, холодный. Внутри — паника.

— Ты не сможешь меня удержать.

— Уже удерживаю.

Протягиваю руку — медленно — достаю из папки на столе второй экземпляр. Она следит за движением.

— Ты распечатал копию?

— Три копии. Четвёртая в облаке.

— Ты псих. Лечись.

— Садись.

Секунду стоит. Я чувствую запах её мокрой куртки — прелый мех и снег. И под ним — яблоки и корица.

Пальцы впиваются в лямку. Она садится.

Кладу перед ней новый контракт. Придвигаю ручку — та катится по столу, стукается о край папки.

— Сегодня первый рабочий день. Должность — специалист по связям с общественностью. По факту — моя помощница. Звонки, отчёты, встречи.

— Звучит как ад.

— Так и есть. Подписывай.

Смотрит на ручку. Потом на меня.

— Если подпишу — отдашь мне дом?

— Если отработаешь месяц — да.

— Слово мэра?

Наклоняюсь. Наши лица в сантиметре. Её дыхание — тёплое — касается моей шеи. Пахнет яблоками.

— Слово человека, которого ты предала. Оно чего-то стоит?

Бледнеет. Берёт ручку. Подписывает. Грифель скрипит по бумаге.

Прячу контракт в сейф. Закрываю. Замок щёлкает.

— Зоя! Покажи ей рабочее место.

Дверь открывается. Зоя заглядывает.

— Идёмте.

Аля встаёт. У двери останавливается. Не оборачивается.

— Ты не изменился.

— Ты тоже.

Уходит. Я слышу её шаги — по коридору, потом в приёмную.

Через десять минут Зоя возвращается.

— Она рвёт документы в приёмной.

— Какие?

— Заявления от жителей. Говорит, ошибок много. Перепечатывает.

Уголок губ дёрнулся — одёргиваю себя.

— Пусть рвёт. К обеду папка на подпись.

— Ты издеваешься?

— Нет. Проверяю границы.

— Чьи? Её или свои?

Зоя уходит. Я не отвечаю. Смотрю в окно — в черноту. Там ничего нет.

В двенадцать она приносит папку.

Аля идёт следом. Бледная, губы в нитку. Я замечаю — у неё дрожат пальцы, когда она поправляет рукав блузки. Прячет шрам.

— Восемнадцать заявлений, — Зоя кладёт папку на стол. — Перепечатала все.

Открываю. Первый лист. Второй. Третий.

Без ошибок. Идеальные формулировки. Даже подписи жителей. Она перерисовывала их вручную — я вижу нажим.

— Хорошо.

— Это всё? — Аля смотрит на меня.

— Нет. В три едем к Соболеву. Будешь вести протокол.

— Я не секретарша.

— Помощница. Делаешь то, что скажу.

Хочет что-то сказать — открывает рот. Зоя качает головой — незаметно, одними глазами. Аля замечает. Замолкает.

Уходит. Я слышу — не сразу идёт к себе. Останавливается у двери. Стоит. Потом шаги удаляются.

Зоя задерживается.

— Ты её сломаешь.

— Не сломаю.

— Сидела в туалете полчаса. Вернулась красная. Плакала.

Сжимаю челюсть до хруста.

— Не мои проблемы.

— Твои. Сам притащил.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Телефон пиликнул — напоминание. Три часа. Я уже готов.

В половине третьего выхожу в приёмную.

Сидит у окна. Волосы собраны, белая блузка, юбка. Чёрная, узкая. Берёт планшет, диктофон, блокнот. Грузит в сумку.

— Всегда столько таскаешь?

— Хочу всё записать.

— Соболев не терпит записи. Слушай и запоминай.

Замирает. Диктофон так и остаётся в руке.

— Это невозможно. Он говорит быстро.

— Твои проблемы.

Выходим. Мороз щиплет щёки. Она натягивает воротник до подбородка, дышит в ткань. Пуховик — тот самый. Я помню.

Сажусь за руль. Дворники скребут по замёрзшему стеклу. Она садится рядом. Хлопает дверью — тяжело.

— Поехали.

— Не могу. Ремень.

Поворачиваюсь. Её пальцы — голые, без перчаток — пытаются защёлкнуть замок. Дрожат. Не от холода — от напряжения. Боится Соболева. Или меня.

— Дай сюда.

— Что?

— Ремень.

Наклоняюсь. Пальцы натыкаются на её — ледяные. Она дёргается, отводит руки. Я застёгиваю. Медленно. Тяну ремень, слышу, как она выдыхает.

— Ты издеваешься.

— Нет. Работаю.

Выпрямляюсь. Завожу. Двигатель рычит.

Едем по набережной. Справа море — чёрное, в белых шапках волн. Слева дома. Те же. Пекарня, магазин, бар. Ветер свистит в щель окна.

— Ты часто сюда ходил? — спрашивает. Смотрит не на меня — на тёмное стекло.

— Куда?

— В «Морж». Мы встречались.

— Не помню.

— Врёшь.

Сжимаю руль.

— С чего ты взяла, что буду с тобой откровенничать?

Пауза. Она перебирает пальцами край сумки.

Молчу.

— И машину не сменил. И паспорт в левом кармане. Видела, когда наклонялся.

— Ты слишком наблюдательная для той, кто семь лет делала вид, что меня не существует.

В салоне тихо. Только дворники. Она замолкает.

Отель «Северный» — бывший санаторий. Снаружи серая коробка, внутри мрамор и тишина. Ковры глушат шаги.

Заходим. Портье кланяется. Аля идёт следом. Я слышу её дыхание — частое.

— Не глазей. Здесь везде камеры.

Опускает взгляд. В лифте — ни слова. Я чувствую запах дорогого кондиционера — приторно-сладкий.

Поднимаемся на третий этаж. Стучу. Открывает помощник — рыжий парень в очках.

— Проходите. Константин Борисович ждёт.

Соболев сидит в кресле у окна. Пятьдесят, костюм, часы. От него пахнет табаком и кожей. Улыбается.

— Тимур! А это Аля Панфилова. Наслышан.

Встаёт. Протягивает руку. Аля медлит секунду — смотрит на меня. Я отвожу взгляд. Она жмёт. Рукопожатие короткое.

— Приятно.

— Взаимно. Жаль, что ваш дом стоит заброшенным.

— Я его восстановлю.

— Продадите, — поправляю.

Соболев переводит взгляд. Усмехается.

— У вас разные планы?

— Контракт. Месяц работы — и подпись.

— В качестве кого?

— Помощницы.

— Оригинально. Садитесь.

Садимся. Кресло скрипит подо мной. Аля достаёт блокнот. Смотрит на меня.

— Записывать?

— Нет.

— Пусть запишет, — Соболев машет рукой. — Мне нечего скрывать.

Час переговоров. Цифры, планы, сроки. Отельный комплекс на месте верфей. Соболев говорит быстро — глотает окончания. Аля пишет. Не отрываясь.

— Ваше мнение? — вдруг спрашивает её.

Аля поднимает глаза. Смотрит на меня. Я качаю головой — нет. Она отводит взгляд. Кусок пластиковой ручки зажат в пальцах.

— Моё?

— Просто скажите. Я не кусаюсь.

Пауза. Она облизывает губы. Медлит. Потом говорит — тихо, но чётко:

— Верфи не работают десять лет. Снести — потерять историю. Не снести — будут гнить. Можно один цех под музей. Остальное — отели.

Соболев молчит. Потом наклоняется.

— А вы смелее, чем о вас говорят.

— Что говорят? — голос ровный. Но я вижу, как её пальцы сжимают ручку.

— Что вы избегаете сложных решений.

Аля бледнеет. Я подаюсь вперёд — спиной перекрываю ей обзор.

— Хватит.

— Констатирую факты, — улыбается Соболев. — Переходите ко мне. Плачу в пять раз больше.

— Она по контракту.

— Контракты рвут.

— Не этот.

Встаю. Аля тоже — быстро. Слышу, как блокнот падает на пол. Она поднимает.

— Уезжаем.

У двери Соболев догоняет — бесшумно, ковры не выдают.

— Передайте привет отцу. Слышал, вернулся.

Аля замирает. Я хватаю её за локоть — под пальцами тонкая кость, напряжённые мышцы.

— Не слушай. Провоцирует.

В машине молчит. Я тоже. Дворники шуршат. Она смотрит в окно — на чёрную воду.

Поворачиваю ключ.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Учись отличать.

Давно умею. Правда — её руки дрожат на коленях. Она их сжала в замок. Спрятала.

— Аля.

— Что?

— Отец правда в городе?

Смотрит в окно. Молчит. Я жду.

— Не знаю. Не общалась семь лет.

— Звонил мне. Требовал встречи.

— И что ответил?

— Что ему не рады.

Поворачивается. В глазах удивление. Настоящее — не игра.

— Почему?

— Потому что он тебя использовал. Я не простил ему.

Тишина. Только дворники шуршат. И её дыхание — медленное, глубокое.

— А мне? — тихо. — Ты мне простил?

Смотрю на дорогу — белую, пустую.

Не отвечаю.

Потому что если честно — нет.

Она сама знает.

Глава 3. Дом над фьордом

Калитка заедает.

Дёргаю — раз, второй. Ржавчина осыпается. Снег под ногами хрустит, но не белый. Серый, перемешанный с песком.

Улица пуста. Раннее утро, полярная ночь, но здесь даже фонарей нет. Только море внизу — чёрное, тяжёлое, с белыми барашками волн. И ветер. Такой ветер, что слёзы текут сами.

Толкаю калитку. Захожу во двор.

Дом стоит на скале. Сосны вокруг, снег на крыше. Бабушка любила этот дом. Я любила. Сейчас он похож на труп.

Окна целы — чудо. Но дверь открыта. Не взломана — просто открыта. Кто-то аккуратно подобрал ключ, вошёл и похозяйничал.

Поднимаюсь на крыльцо. Третья ступенька прогнила — нога проваливается по щиколотку. Матерюсь сквозь зубы.

Толкаю дверь. Запах. Плесень, сырость, холод. И что-то сладковатое — гнилые доски? Мыши?

Внутри темно. Нащупываю выключатель — света нет. Отключили. Достаю телефон, включаю фонарик. Луч скользит по стенам.

Следы. Грязь на полу, раздавленные окурки, пустые бутылки. Кто-то жил здесь. Недавно.

Прохожу на кухню. Печь разбита. Кирпичи валяются на полу, сажа на стенах. Провожу пальцем по одному — палец чернеет, печёт. Раковина сорвана, трубы торчат ржавыми пальцами. Шкафчики открыты — внутри пусто.

Бабушкины тарелки. Её чайник. Её ложки с потёртыми ручками. Всё исчезло. Замираю посреди кухни. Фонарик дрожит в руке.

Не реви.

Гостиная. Диван порван, пружины торчат наружу. Ковёр исчез — на полу голые доски, покрытые чем-то чёрным. Телевизора нет. Книжного шкафа нет. Даже штор нет — голые карнизы.

Спальня бабушки. Не хочу туда заходить. Но иду. Кровать на месте — слишком большая, чтобы вытащить. Матрас исчез. Остался деревянный каркас с резными спинками. Кто-то нацарапал на изголовье ножом: «Здесь была Аня».

Выдыхаю. Сжимаю телефон так, что пластик скрипит.

Выхожу на крыльцо. Вдыхаю морозный воздух. Дрожу — от холода или от злости, не пойму.

Набираю 112.

— Служба спасения.

— Мне нужна полиция. Взлом, кража, вандализм.

— Адрес?

— Северная бухта, улица Панфиловка, дом двенадцать.

— Минуту.

Гудки. Переключения. Музыка ожидания. Жду. Снег падает на волосы, тает, стекает за шиворот.

— Дежурный старшина Семёнов. Что случилось?

Объясняю. Коротко, чётко. Семь лет юриста на нервах — хоть что-то полезное.

— Дом разграблен, — говорю в конце. — Следы присутствия, повреждения, пропажа имущества.

— Ваша собственность?

— Я наследница.

— Документы?

— В машине.

— Приезжайте в отделение. Напишете заявление. Выезд на место — через неделю, не раньше.

— Неделю? Там всё сожгут.

— Приоритетность, гражданочка. У нас два трупа за неделю. Не до вашей дачи.

— Это не дача. Это дом.

Пауза. Он что-то жуёт — слышно хруст.

— Я понял. Через неделю.

Кладут трубку.

Смотрю на экран. Звоню обратно — занято. Ещё раз — сброс.

— Да чтоб тебя.

Убираю телефон в карман. Огибаю дом. Газовый баллон на месте — не утащили. Крыша не просела. Стены целы.

Самое дорогое — не стены. Самое дорогое — внутри.

А внутри пусто.

Сажусь на ступеньки. Ветер хлещет по лицу. Где-то внизу, за обрывом, море шумит. Волны бьют в скалы, шипят, откатываются.

Здесь мы строили шалаш. Здесь он впервые меня поцеловал.

Закрываю глаза.

Вспоминать — больно. Не вспоминать — не получается.

Телефон пищит. Водитель: «Жду у калитки, долго ещё?»

Пишу: «Иду».

Встаю. Отряхиваю снег. И замечаю — на перилах крыльца синяя лента.

Полицейская? С цифрами, с печатью.

Дёргаю — не отвязывается, висит глухо. Кто-то из полиции был здесь. И не просто был — опечатал.

Но дом не опечатан. Дверь открыта.

Набираю другой номер. Помню наизусть.

Тимур не берёт. Гудки, автоответчик.

— Вы дозвонились до приёмной мэра. Оставьте сообщение.

— Это Аля. Дом разграбили. Я звонила в полицию — они дали неделю. Ты говорил, что это зона твоей ответственности. Приезжай. Посмотри, во что превратили бабушкин дом.

Отбой.

Минута. Две. Тишина.

Не перезванивает.

Иду к такси. Водитель дремлет за рулём. Стучу в окно — вздрагивает.

— В гостиницу?

— В администрацию.

Едем. Смотрю в боковое зеркало. Дом становится маленьким, потом точкой, потом исчезает за поворотом.

Главная площадь. День, а темно, как ночью. Ёлку поставили — гирлянды мигают красным и зелёным. Дети катаются с горки. Обычная жизнь.

У меня внутри всё кипит.

Захожу в администрацию. Зоя на ресепшене, пьёт кофе.

— О, Панфилова. Вы сегодня не в форме.

— Где он?

— На совещании. Через час.

— Подожду.

— Он не велел пускать.

Сажусь напротив. Зоя смотрит поверх чашки.

— В доме была?

— Была. Разграблен.

— Знаю. Соболев подсылал людей.

Замираю.

— Что?

— Менты нашли следы, но дело закрыли. Тимур сам сказал.

— Сам сказал закрыть?

Зоя поджимает губы. Отводит взгляд.

— Не должна этого говорить.

— Зоя.

— Он сказал: «Пусть она увидит, что без меня ничего не решить».

Встаю.

— Подождите, — Зоя хватает за руку. — Не сейчас. Он в бешенстве. Соболев прислал новое предложение, совет депутатов против него. Вечером приходите в «Морж». В восемь. Он там будет один.

Выдыхаю. Киваю.

— Спасибо.

— Не за что. И будьте осторожнее.

Выхожу.

До вечера — валяюсь в гостинице. Телевизор не работает. Интернет ловит через раз. Листаю фото в телефоне — бабушка, её улыбка, её руки.

В семь выхожу. Джинсы, свитер, та же куртка. В лифте зеркало показывает бледное лицо, растрёпанные волосы, шрам на запястье.

Натягиваю перчатку.

«Морж» — место для своих. Дерево, кожа, запах жареной рыбы и дешёвого виски. Вхожу — несколько голов поворачиваются.

Знакомые лица? Семь лет — большой срок.

Тимур в углу. Один. Перед ним — недопитый стакан.

Подхожу.

— Можно?

— Нет.

— А я всё равно сяду.

Сажусь напротив. Бармен подходит — заказываю двойную.

— Не пей, — говорит Тимур.

— Тебе какая разница?

— Если напьёшься, завтра не выйдешь на работу.

— Я не пить пришла. Спросить.

— Спрашивай.

Наклоняюсь. Низко, чтобы никто не слышал.

— Ты знал про вандалов. Зоя сказала, ты приказал закрыть дело.

Он не отводит взгляд.

— Не врёт.

— Зачем?

— Чтобы ты поняла.

— Что?

— Что я здесь главный. Что дом не продашь без меня. Что не выберешься, пока не разрешу.

Кладу ладонь на стол. Между нами — пустой стакан и его пальцы.

— Ты хуже моего отца, — говорю тихо.

— Возможно.

— Ты используешь меня.

— Да.

— И тебе не стыдно?

Молчит. Смотрит. В полумраке бара глаза кажутся чёрными.

— Семь лет назад ты использовала меня, — говорит. — Дала показания, знала, что это ложь. Меня могли посадить.

— Но не посадили.

— Отец нашёл деньги на адвокатов. А ты уехала. Даже не попрощалась.

Сжимаю пальцы.

— Я сейчас не об этом.

— А я об этом.

Пауза. Внутри всё сжимается.

— Признаю.

Тишина.

— Что? — он замирает.

— Признаю. Мне стыдно. Я была дура. Боялась отца. Боялась, что выгонит, оставит без денег, без дома. Выбрала безопасность.

— И как безопасность?

— Отстойно.

Он почти смеётся. Сдерживается.

— Ты не изменилась.

— Изменилась. Раньше бы не призналась.

Поднимает стакан. Пьёт. Ставит с глухим стуком.

— Дом восстановят. За счёт города.

— Почему?

— Потому что я так решил.

— А если не хочу твоей помощи?

— Тогда сгниёт. Выбирай.

Смотрю на него. Родинка над губой темнее обычного. Он зол. Но не на меня. На себя.

— Хорошо. Восстанавливай.

— Условие.

— Какое?

— Будешь жить в доме, пока идёт ремонт. Сама. Смотреть за рабочими.

— Чтобы ты имел надо мной ещё больше власти?

— Чтобы ты была в безопасности. — Замолкает. Поправляется: — Чтобы я знал, где ты.

Встаю.

— Ты псих.

— Уже слышал.

— Рабочих завтра в семь утра. Опоздают — уезжаю.

Кивает.

Разворачиваюсь.

— Аля.

Останавливаюсь.

— Твой отец в городе. Не встречайся с ним одна.

Ухожу. За спиной — музыка, голоса, звон стаканов. Выхожу на улицу. Холод бьёт в лицо, и запах виски остаётся на губах.

Телефон пиликает. Неизвестный номер.

«Привет, дочка. Я скучал. Давай встретимся. Ответь папе».

Смотрю на экран. Пять секунд. Десять. Не удаляю. Переименовываю контакт в «Не брать».

Отец вернулся.

Это хуже, чем Тимур. Потому что Тимур хотя бы честен в своей ненависти. А этот будет улыбаться и резать ножом.

Иду по набережной. Огни гирлянд отражаются в снегу. Фейерверк — зелёные искры падают в чёрную воду. Останавливаюсь у перил.

Он заплатит. За каждый день, что я здесь.

Глава 4. Поставить наместо

Зоя ставит чашку кофе на край стола.

— Она пришла.

Поднимаю голову от отчёта. В окно — серая полярная темнота. На часах почти девять.

— Во что одета?

— В джинсы. Свитер.

— Без пиджака?

— Без.

Выдыхаю. Беру с вешалки свой запасной.

— Пусть зайдёт.

Зоя открывает дверь. Аля входит.

Худые запястья. Острые скулы. Волосы узлом. Глаза — холодные, оценивающие. Как у отца. Но отца я боюсь. Её — нет.

— Ты не по форме.

— Я не в армии.

Кидаю пиджак на стол. Он распахивается, пахнет мной. Она смотрит на него. Секунду. Другую.

— Надень.

— …

— Или иди домой переодеваться — получишь штрафные часы.

— Ты серьёзно?

— Попробуй опоздать на десять минут.

Берёт. Надевает — движения резкие, злые. Плечи тонут. Рукава длинные — закатывает. Пальцы замирают на манжете.

Не выворачивает. В прошлый раз вывернула. Не хотела моего запаха. Сейчас оставляет. Замечаю. Она знает, что я заметил. И молчит.

— Что делать?

— Иди в приёмную. Разберёшь почту. Ответишь на звонки.

— Я юрист.

— А теперь секретарь.

Сжимает челюсть. Жёлваки ходят. Разворачивается. Дверь остаётся открытой. Через час звоню Зое.

— Что делает?

— Сидит, смотрит в телефон. На звонки не отвечает.

— Соедини со мной.

Щелчок. Тишина. Потом её голос:

— Слушаю.

— Почему не отвечаешь?

— Ты не сказал отвечать.

— Сказал.

— Ты сказал «разберёшь почту, ответишь на звонки». Это два действия. Я разобрала почту. Теперь отвечаю.

Слышу, как она жуёт. Яблоко? Конфету?

— На звонки не отвечают так.

— А как?

— Берут трубку.

— Хорошо. — Хруст. — Возьму.

— Почта разобрана?

— Да.

— Как?

— По алфавиту. Там одни счета.

— Принеси.

Заходит без стука. Кладёт стопку на край стола.

Всё разложено. По датам, по суммам. Цветные стикеры — красные для просроченных, зелёные для оплаты сегодня.

Провожу пальцем по стикеру. Наклеен ровно, без пузырей.

— Откуда стикеры?

— Купила в канцелярском. Двести рублей. Чек — к авансовому отчёту.

— У нас нет авансовых отчётов.

— Теперь есть.

Смотрю на неё. Стоит, скрестив руки. Пиджак висит мешком, рукава закатаны. Воротник не опустила. Уткнулась носом в ткань, когда я не вижу. Вдыхает.

Думает, я не замечаю.

— Хочешь конфликт?

— Хочу, чтобы ты понял: я не идиотка.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Что?

Она делает шаг вперёд.

— Унижать меня. Сделать уборщицей. Заставить сидеть в приёмной, когда у меня два высших образования.

Встаю. Подхожу вплотную. Она не отступает. Пахнет снегом и мятой.

— Ты предала меня, — говорю тихо. — И теперь я хочу смотреть на тебя каждый день. Каждый день видеть, что ты здесь. Что ты зависишь от меня.

— Это больно?

— Очень.

Молчит. Моргает. Часто. Пальцы сжаты в кулаки — ногти впиваются в ладони.

— Ты стал жестоким.

— Ты сделала меня таким.

Поворачивается. Выходит.

—

В три часа Зоя просит выйти в приёмную.

Аля сидит за столом, заваленным бумагами. Плечи напряжены. Перед ней — планшет, телефон, чашка. Чай остыл.

— Что случилось?

— С ней поговори, — Зоя поднимает руки и уходит.

— В чём дело? — сажусь на край Зоиного стола.

— Я не буду этим заниматься.

— Чем?

Она кидает лист мне на колени. Заявление о приватизации причала. От Соболева.

— Ты хочешь, чтобы я подготовила ответ. Но я не могу. Это незаконно.

— Почему?

— Причал — муниципальная собственность. Соболев хочет выкупить по заниженной цене. Если напишу отказ — он подаст в суд. Если согласие — ты теряешь контроль.

— Это мои проблемы.

— А я подпишусь под ответом. Моя фамилия. Моя подпись. И если мой отец узнает, что я работаю на тебя…

Закусывает губу. Пальцы комкают край свитера.

— Твой отец уже знает. Он в городе.

— Тем более.

— Ты боишься его.

— Я боюсь, что он сделает с тобой.

Смотрю на неё. Впервые за день — без брони.

— Я не боюсь твоего отца.

— А зря.

— Ты не юрист здесь. Ты секретарь.

— Я отказываюсь.

— Не имеешь права. Пункт три, параграф два.

Замирает. Листает свой экземпляр. Пальцы дрожат — я вижу.

— Ты предусмотрел и это.

— Всё.

— Ты — монстр.

— Я — мэр.

Встаёт. Отходит к окну.

За стеклом — снег. Фонари. Бесконечная темнота.

— Почему ты не уехал?

— Это мой дом.

— Это дыра.

— Тогда почему ты вернулась?

Молчит. Лицо в стекле — серое, под глазами тени. Касается лбом холодного стекла.

— Думала, смогу продать дом и забыть.

— Забыть что?

— Тебя.

В приёмной тихо. Где-то в коридоре смеётся уборщица. Лифт пикает на первом.

— Не получилось?

Подходит к стеклу вплотную. Лбом вжимается сильнее. Оставляет пятно.

— Нет.

Встаю. Иду к ней. Останавливаюсь в шаге. Слышу её дыхание — прерывистое.

— Я тоже пытался забыть. Переехал в Архангельск, открыл бизнес. Встречался с другими.

— И?

— Смотрел на них и видел тебя.

Поворачивается. Мои глаза — её глаза. В них нет ненависти. Только усталость. И что-то ещё. То, что она прячет.

— Ты не должен был меня прощать.

— Я и не простил.

— Тогда что?

— Не знаю.

Тянется к пиджаку. Поправляет воротник. Пальцы холодные, касаются шеи. Замираю. Кровь приливает к коже там, где она дотронулась.

— Твой запах, — говорит тихо. — Я помнила его семь лет.

— И как?

— Бесит.

Убирает руку. Отходит. Лицо застывает. Берёт себя в руки — секунда, две.

— Я подготовлю ответ для Соболева. Но ты проверишь. Подпишешь. Своей фамилией.

— Хорошо. Сегодня поеду в дом. Посмотрю рабочих.

— Я отвезу.

— Не надо.

— Я отвезу.

Смотрит. Кивает. Идёт к двери, не оглядываясь. Но перед порогом задерживается на секунду. Вдыхает. Потом выходит.

—

В шесть выходим из администрации.

В машине молчим. Она смотрит в окно. Снег, дома, дети играют в хоккей на замёрзшей луже. Клюшка стучит по льду — через стекло слышно глухо.

— Здесь ничего не изменилось.

— Ты изменилась.

— В какую сторону?

— Не знаю.

У дома три машины. Рабочие курят у калитки. Один смеётся, другой бросает окурок в снег.

— Они хорошо работают?

— Лучшие в городе.

Выходим. Мороз щиплет лицо. Снег скрипит под ногами — противный, сухой скрип. Она идёт вперёд. Я за ней. Смотрю на её спину, на то, как пиджак обтягивает плечи.

В доме тепло. Обогреватели гудят — низко, монотонно. Пахнет деревом и краской. Растворитель ударяет в нос. Печь сложили — новые кирпичи, белый раствор.

Аля обводит взглядом стены.

— Здесь был шкаф.

— Поставят новый.

— Здесь висела икона.

— Найдём такую же.

Подходит к окну. Смотрит на море — оно чёрное, с белыми барашками. Ветер гонит волны, и они бьются в скалы внизу.

— Бабушка говорила — вода лечит.

— Лечит?

— Не знаю. Не пробовала.

Сажусь на подоконник. Она рядом. Плечи почти касаются. Пиджак нагрелся от её плеча. Чувствую тепло через ткань.

— Я скучал по тебе.

Не поворачивается.

— Не надо.

— Что — не надо?

— Говорить это. Я не выдержу.

— Чего?

— Если поверю — будет больно. Если нет — тоже.

Беру за руку. Не вырывается. Пальцы холодные, тонкие. Шрам на запястье — белый рубец, неровный. Провожу большим пальцем по рубцу. Кожа там гладкая, блестящая.

— Я не враг тебе.

— Ты — то, от чего я не могу убежать.

— Тогда не беги.

Смотрит на меня. В полумраке глаза — серые. Как море перед штормом. Что-то в них меняется. Горло дёргается.

— Ты подпишешь разрешение на продажу?

— Нет.

— Тогда мы враги.

Выдёргивает руку. Идёт к двери. Шаги громкие на деревянном полу.

— Завтра в девять. И приготовь нормальный пиджак. Этот воняет рыбой.

Калитка — хлоп. Снег из-под ног летит в стороны.

Смотрю в окно. Она идёт по тропинке к калитке. Быстро, не оглядываясь. Куртка чёрная, снег белый — видно далеко.

Десять километров. Ночь. Мороз минус двадцать.

Выхожу на крыльцо.

— Аля! Стой!

Останавливается. Оборачивается.

— Садись в машину.

— Я пешком.

— Не дури. Замёрзнешь.

— А тебе какое дело?

— По контракту — забота о здоровье сотрудника.

— Завтра буду здоровой. А сейчас — иди к чёрту.

Разворачивается. Идёт дальше.

Спускаюсь с крыльца. Догоняю в два шага. Беру за локоть — она дёргается, но не вырывает.

— Сядешь. Добром или силой — решай сама.

— Ты не посмеешь.

— Посмею.

Открываю пассажирскую дверь. Стою, жду.

Ветер треплет её волосы. Снег бьёт в лицо.

— Ты — гад, — говорит.

— Слышал уже.

Садится. Хлопает дверью — так, что стёкла дрожат.

Огибаю машину. Завожу. Выезжаю со двора.

В зеркале заднего вида вдруг замечаю — у соседнего забора, в сугробе, припаркована машина.

Чёрный джип. Номеров не видно — снегом залепило.

Её здесь не было, когда мы приехали.

Сжимаю руль. Смотрю в зеркало. Джип не двигается. Фары не горят.

— Ты чего? — Аля поворачивается.

— Ничего. Пристегнись.

— Пристегнута.

Едем молча. Я смотрю на дорогу, иногда бросаю взгляд в зеркало. Джип сворачивает в другую сторону. Тонет в темноте.

Может, показалось. Может, сосед.

А может, нет.

—

У гостиницы останавливаюсь. Она открывает дверь, но не выходит.

— Завтра в девять, — говорит. И замирает.

— Что?

— Ты… — мнётся. — Ты не ответил. Там, в доме. Когда я спросила про пиджак. Ты сказал, что скучал.

— Да.

— Это правда?

Смотрю на неё. В полумраке салона лицо белое, глаза большие.

— Правда.

— Тогда зачем ты так со мной?

— Как?

— Командуешь. Унижаешь. Заставляешь подчиняться.

— Чтобы ты не ушла снова.

Молчит. Потом выходит. Не закрывает дверь. Наклоняется в проём.

— Ты псих, — шепчет.

— Знаю.

— И я псих, раз вернулась.

Закрывает дверь. Идёт к входу в гостиницу, не оглядываясь.

Жду, пока скроется за дверью. Потом разворачиваюсь.

Еду не к дому — к участку.

—

Через десять минут паркуюсь у двухэтажного серого здания. Захожу в тёплый коридор, пахнущий перегаром и мастикой для пола.

Участковый Семёнов дремлет за столом. Газета разложена, чашка остывшего чая.

— Егорыч.

Поднимает голову. Щурится, трёт лицо.

— Тимур Палыч? Поздновато.

— Мне нужно проверить одну машину. Чёрный джип. Номера залеплены. У дома Панфиловой. Стоял у соседнего забора.

Семёнов садится ровнее. Убирает газету.

Он достаёт рацию. Нажимает кнопку.

— Дежурный, приём. Проверь по камерам улицу Прибрежную. Промежуток с семи до девяти вечера. Чёрный джип. Номера залеплены.

— Принял, — хрипит динамик.

Семёнов откидывается на спинку стула. Смотрит на меня.

— Это связано с её отцом?

— Думаю, да.

— Он вчера приехал. Я видел. На такси.

— И не доложили?

— А чего докладывать? Приехал человек. Не нарушал.

— Он нарушал. Семь лет назад.

— То было семь лет. Сейчас чист.

Встаю. Беру со стола его чашку. Подношу к носу — чай, давно остывший, с бергамотом.

— Егорыч. Ты помнишь, что он сделал с моим бизнесом? Помнишь, как я пять лет не мог в политику вернуться?

Семёнов вздыхает. Забирает чашку.

— Помню.

— Тогда помоги.

— Чем?

— Проверь дом. Завтра утром. Пока она на работе. Возьми понятых, посмотри.

— А если там никого нет?

— Значит, никого нет.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Ладно. Завтра съезжу. А ты не лезь. Не твоя это война.

Выхожу на улицу. Снег идёт. Крупный, липкий, валится с неба сплошной стеной.

Сажусь в машину. Смотрю на тёмное небо — ни звёзд, ничего.

Отец Али вернулся. И он не один — с Соболевым. Или с кем-то похуже.

Я не знаю, кто был в доме. Но знаю другое.

Они не получат этот дом.

И её — тоже.

Сжимаю ключи. Металл впивается в ладонь. Больно.

Хорошо.

Глава 5.Разговор в лифте

Просыпаюсь от запаха.

Табак. Кожа. Море.

Пиджак висит на спинке стула. Рукава закатаны, воротник торчит. Я не вывернула их. Не отнесла в химчистку. Просто сбросила и легла спать.

Встаю. Вода в кране ледяная. Умываюсь, смотрю в зеркало. Под глазами тени, губы треснутые.

— Дура, — говорю себе. — Полная дура.

Одеваюсь. Джинсы, тонкий свитер, сверху куртка. Пиджак оставляю висеть. Пусть забирает сам.

—

В администрации тихо. Горит лампа на столе Зои. Слышно, как часы тикают на стене.

Зоя пьёт кофе. Смотрит на меня поверх чашки.

— Вы сегодня без мундира?

— Я вчера была в нём.

— И как?

— Бесит.

Усмехается. Кивает в сторону коридора.

— Он ещё не пришёл.

Сажусь за стол. Вчерашние бумаги разобраны, стикеры на месте. Провожу пальцем по красному — край ровный, не отклеился. Компьютер включён, вентилятор гудит.

Открываю папку «Отчёты». Пусто. Закрываю.

Жду. Тишина, только часы да гул за окнами.

—

Лифт пикает — высокий звук, как в больнице. Я не поднимаю головы.

Шаги приближаются. Останавливаются напротив стола. Слышу, как пальцы постукивают по дереву.

— Доброе утро.

Голос Тимура — низкий, с хрипотцой. Не выспался.

— Доброе.

— Где пиджак?

— В гостинице.

— Принеси.

— Нет.

Пауза. Выдыхает — воздух сквозь зубы, свист.

— В моём кабинете дресс-код.

— Я не в твоём кабинете. Я в приёмной.

— Решение.

Поднимаю голову. Тёмная рубашка, рукава закатаны до локтя. Под глазами синяки. Родинка над губой тёмная, резкая.

— Плохо спал? — спрашиваю.

— А ты?

— Нормально.

— Не верю.

— Твоё дело.

Проходит в кабинет, не закрывая дверь — слышу, как скрипнуло кресло, как упала папка на стол. Через минуту выходит.

— Это на подпись. Перепроверь расчёты.

Кладёт передо мной. Отчёт по порту — тридцать страниц, мелкий шрифт. Пахнет типографской краской.

— Мне нужен кофе.

— Зоя принесёт.

— Я хочу из того автомата внизу.

— Он сломан.

— Почини.

Смотрит на меня. Глаза сузились. В лице ничего не меняется, но скулы напряглись.

— Ты издеваешься?

— А ты?

Забирает папку. Идёт к себе. Дверь не захлопывается — остаётся щель в палец. Слышу, как говорит по телефону: «Пришлите мастера в автомат на первом».

—

Через час иду в лифт.

В кабинете душно. Голова гудит. Нужно вниз, за водой, в магазин через дорогу.

Нажимаю кнопку вызова. Двери разъезжаются с тихим шипением.

Внутри — Тимур. Прислонился к стене, руки в карманах.

— Заходи.

— Подожду другой.

— Не работает. Только этот.

Врёт. Я знаю — второй исправен. Но он стоит так, что не пройти. Смотрит прямо, не моргая.

Захожу. Встаю в угол, прижимаюсь спиной к пластику. Холодно, даже через куртку. Он нажимает «стоп» — лифт дёргается, тросы лязгают где-то сверху.

— Зачем ты это делаешь?

— Поговорить.

— Не о чем.

— Есть.

Подходит ближе. Пол кабины вибрирует. Слышу, как шуршит его одежда.

Останавливается в полуметре. Пахнет кофе и металлом — смазка, кабели, нагретый пластик. И его запах, тот же, что на пиджаке.

— Чего ты хочешь? — голос срывается.

— Правды.

— Какой?

— Почему ты вернулась?

— Ты знаешь. Дом. Бабушка.

— Врёшь.

Отворачиваюсь. Смотрю на дверь.

— Не смотри туда. Смотри на меня.

— Ты не мой начальник здесь.

— Твой начальник везде. По контракту.

Зажмуриваюсь. Вдох. Выдох. В горле сухо.

— Я вернулась, потому что бабушка умерла. Потому что нужны деньги. Потому что в Москве я никому не нужна.

— А здесь?

— Здесь тем более.

Молчит. Дыхание ровное, но тяжёлое.

— Ты врёшь. Я вижу.

— Что ты видишь?

— Что ты боишься.

Открываю глаза. Стоит в шаге. Смотрит не зло. Внимательно. Глаза бегают по моему лицу.

— Чего я боюсь?

— Остаться.

— Глупости.

— Тогда докажи.

— Как?

— Скажи правду. Один раз. Без сарказма. Без защиты.

Молчу. Губы слиплись.

— Я боялась, что ты меня ненавидишь. Боялась приехать и увидеть, что ты стал другим. Что женился. Что у тебя дети.

— Нет.

— А могло быть.

— Не могло.

— Почему?

Смотрит в мои глаза. Родинка над губой почти чёрная. Кадык дёргается.

— Потому что я ждал тебя.

В груди ёкает. Воздух застревает.

— Ты ненормальный, — шепчу.

— Возможно.

— Семь лет этого не ждут.

— А я ждал.

Отворачиваюсь. Смотрю на свои руки — пальцы трясутся, шрам на запястье белеет.

— Ты мстишь мне. Придумал контракт, заставил работать. Хочешь, чтобы я страдала.

— Хочу, чтобы ты осталась.

— Для чего?

— Чтобы я понял, живой ли я ещё.

Смотрю на него. Лицо уставшее, серое, с прядью волос на лбу. Под глазами тени — как пеплом натёрли.

Но глаза те же. Горячие. Голодные.

— Ты не должен был меня прощать.

— Я не простил.

— Тогда что?

— Не знаю.

Делает шаг. В полуметре. Слышу его дыхание — носом, тихо. Чувствую жар от тела.

— Ты издевался надо мной. Заставил надеть твою одежду. Чтобы я помнила.

— Помнила что?

— Что я твоя.

Смотрит, не моргая. Зрачки расширены. Пальцы сжаты в кулаки — побелели суставы.

— Повтори, — голос низкий.

— Нет.

— Аля.

— Я не твоя. Я ничья.

— Тогда зачем вернулась?

— Я уже сказала.

— Ты сказала про деньги. А на самом деле?

Пауза. Лифт гудит. Где-то в шахте лязгает трос.

— На самом деле я хотела увидеть, что ты счастлив без меня.

— И?

— Увидела. Ты мэр, власть, город уважает.

— А счастье?

— А счастье — при чём?

Усмехается. Горько, зло.

— Семь лет, Аля. Семь лет я просыпался и думал: может, сегодня она приедет. Может, напишет. Может, объяснит.

— Объяснить что?

— Почему ты так поступила.

Желудок сжимается. Ноет под рёбрами.

— Ты дала показания. Ложные. Знала, что мой бизнес рухнет. Знала, что меня посадят.

— Не посадили же.

— Отца деньги спасли. А меня — никто.

Бьёт ладонью по стене. Лифт качается. Зеркала дрожат.

— Не смей бить рядом со мной.

— А что мне делать? Обнять? Простить? Сделать вид, что ничего не было?

— Сделай вид, что я умерла.

— Ты и умерла. Для меня. В тот день, когда уехала.

Смотрю на него. Щёки мокрые. Не помню, когда начало течь.

— Тогда зачем ты вчера сказал, что скучал?

— Потому что я слабый.

— Ты — мэр. Ты не можешь быть слабым.

— С тобой — могу.

Протягивает руку. Пальцы на плече. Горячие, жёсткие.

— Не трогай.

— Боишься?

— Боюсь, что не смогу уйти.

— Так и не уходи.

Сбрасываю его руку. Со всей силы.

— Я не твоя игрушка. Приехала продать дом и уехать. Через месяц меня здесь не будет.

— Будешь.

— Откуда уверенность?

— Потому что я не подпишу бумаги.

— Подпишешь. Я заставлю.

— Как?

— Я юрист. Найду лазейку.

— А я найду способ тебя задержать.

— Как — посадишь?

— Лучше.

Наклоняется. Ближе — дыхание на губах. Горькое, кофейное. Смотрит на мой рот.

— Поцелуешь?

— Хочешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Да. Вру.

Тишина. Гул лифта. Сердце в ушах.

— Ты не изменилась, — говорит он.

— Ты тоже.

— Я стал хуже.

— Я заметила.

— И тебе всё равно?

— Мне не всё равно. Но я не могу это исправить.

— Можешь.

— Как?

— Останься.

— Нет.

Отходит. Нажимает кнопку. Лифт дёргается, едет вниз. Пневматика шипит.

Двери открываются. Вестибюль, охранник, белый свет.

—

Стеклянные двери, холодный воздух. Снег. Серая темнота.

На углу бар — синяя вывеска, тусклый свет.

Захожу. Никого. Бармен протирает стаканы — стекло звякает.

— Двойную.

Смотрит на моё лицо. Мокрое, опухшее.

— Вам плохо?

— Мне отлично. Просто налейте.

Ставит стакан. Коньяк. Тёмный, янтарный. Пахнет дубом и спиртом.

Пью залпом. Жжёт.

— Ещё.

— Может, кофе?

— Я сказала — ещё.

На второй стакан слёзы высыхают. На третьем — ничего не чувствую.

Четвёртый не дают.

— Выходите.

— Я заплачу.

— Идите. Выпейте воды.

Выхожу. Снег идёт. Белый, мокрый, липнет к лицу.

Достаю телефон.

Отец: «Привет, дочка. Я скучал. Давай встретимся. Ответь папе».

Нажимаю «удалить». Не удаляется.

Набираю мамин номер.

— Алло? — голос сонный.

— Привет, мам.

— Аля? Что случилось?

— Всё нормально. Как ты?

— Я в Москве. Ты в бухте?

— Да.

— Нашла Тимура?

— Нашла.

— И?

— Он козёл.

Мама смеётся. Тихо, грустно.

— Он всегда был козлом. Но ты его любила.

— Любила.

— А сейчас?

Смотрю на снег. На фонари. На тёмное небо.

— Сейчас тоже.

— Тогда зачем ты пьёшь?

— Откуда ты знаешь?

— Я мать. Всё знаю.

Закрываю глаза. Снег тает на лице.

— Он не подпишет разрешение. Пока я не отработаю месяц.

— Отработаешь.

— А если я хочу уехать раньше?

— Тогда уезжай.

— Не могу. Дом. И операция.

— Деньги?

— Да. Восемь миллионов. У Соболева — десять. Но Тимур запретил продавать ему.

— Почему?

— Соболев — враг. Хочет скупить весь берег.

— А тебе какое дело?

— Никакого.

Молчу. Долго.

— Мам, я боюсь.

— Чего?

— Что не смогу уехать.

— А что страшного?

— Если останусь — он меня уничтожит. Или я его.

— Или вы оба выживете. Ты сильная. Но не смей разрушать себя из-за него. Если он не простил — его проблема.

— А если я не простила себя?

— Тогда к психологу.

— В бухте нет психолога.

— Тогда к бабушке на могилу. Поговори.

Обещаю позвонить завтра. Сбрасываю.

—

Иду вдоль набережной. Ветер с моря, холодный, солёный. Огни гирлянд мигают — красный, зелёный.

Останавливаюсь у причала. Сваи чёрные, обледенелые. Внизу вода — маслянистая, бьётся о дерево.

В телефоне сообщение: «Завтра в девять. Без опозданий. А пиджак выбрось».

Отправляю.

«Оставлю. Пахнет тобой».

Сжимаю телефон.

«Псих».

Выдыхаю. Пар облаком.

«До завтра».

«До завтра».

Убираю телефон. Смотрю на чёрное море. Волны бьются о сваи — глухо, ритмично.

Бабушка говорила — вода лечит.

Не пробовала.

Может, зря.

Глава 6.Публичное унижение

В зале заседаний пахнет кофе.

Сотрудники рассаживаются. Шуршат бумаги, звякают ложки. Я стою у окна, смотрю на серую полярную темноту.

В дверях появляется Аля.

Куртка нараспашку, джинсы, свитер. Без пиджака. Под глазами — тени.

Она садится в дальний угол. Не смотрит на меня.

— Начинаем.

Сажусь во главе стола. Зоя раздаёт повестки.

— Первое — отчёт по вандализму в доме Панфиловой.

Аля поднимает голову.

— Докладывай.

— Отчёт не готов.

— Почему?

— Не успела.

— У тебя был вчерашний день.

— Я была занята.

— Чем?

Молчит. Смотрит в сторону.

— Отчёт должен быть сегодня утром. Где он?

— Я пришлю к обеду.

— К обеду он нужен был вчера.

Она сжимает челюсть. Я чувствую, как она закипает. Но при людях сдерживается — только смотрит.

Сотрудники замерли. Зоя делает вид, что записывает.

— Отчёт сдашь к вечеру, — говорю. — И принесёшь объяснительную.

— За что?

— За срыв сроков и некачественную работу.

Она открывает рот. Закрывает.

Люди смотрят. Она это чувствует.

— Хорошо.

Встаю. Обхожу стол.

— Ты думала, что раз ты из Москвы, с двумя образованиями, то здесь будет как в столице? Не будет. Здесь работают. А не ходят в бары в рабочее время.

Шёпот в зале. Аля бледнеет, но молчит.

Я не жду ответа. Выхожу из-за стола.

— Всем работать. А ты — ко мне.

Кабинет. Дверь закрыта.

Она стоит перед столом. Руки скрещены на груди. Глаза — лёд.

— Ты специально сделал это при всех.

— Сделал что? Сказал правду?

— Ты мог сказать мне лично.

— Я лично сказал. Но ты не слышишь.

— Я слышу. Ты хочешь, чтобы я сломалась.

— Я хочу, чтобы ты работала.

— Врёшь.

Сажусь. Кладу распечатку на стол.

— Смотри. Твои ошибки.

— Я вижу.

— «Дата взлома — 12.11». Взлом был 10.11. «Оценочный ущерб — 350 000». Оценщик дал 420 000. «Подозреваемые — неустановленные лица». Полиция указала — трое мужчин, у одного татуировка на шее. Ты даже не старалась.

— Не старалась.

— Почему?

— Потому что мне надоело. Твои игры, твои унижения. Ты не начальник, ты — тиран.

— Я — мэр.

— А ведёшь себя как обиженный мальчишка.

Встаю. Подхожу близко. Она не отступает.

— Повтори.

— Повторю. Лучше быть московской штучкой, чем мальчишкой с рыбацкого причала, который играет в мэра.

Тишина. Даже часы не тикают.

Смотрю на неё. Бледная, губы дрожат, но глаза горят.

— Ты перешла черту, — говорю.

— Ты первый перешёл.

— Я твой начальник по контракту.

— Ты — никто. Ты просто человек, который не может простить и не может отпустить.

— Дом — городу. Хочешь?

— Ты не сделаешь этого.

— Почему?

— Потому что тогда я уеду. А ты не хочешь, чтобы я уезжала.

Правда. Она сказала правду, и мы оба это знаем.

— Ты останешься, — говорю.

— Да. Ради денег. Не ради тебя.

— Врёшь.

— Проверь.

Отворачивается. Идёт к двери.

— Стоять.

Останавливается.

— Завтра ужин с Соболевым. Едешь со мной.

— Зачем?

— Мне нужен твой юридический опыт.

— Я не хочу с ним ужинать.

— А я хочу, чтобы ты была там. Пункт контракта о представительских функциях.

Она молчит. Потом выходит. Дверь закрывается.

Я остаюсь один.

Ручка в руке. Сжимаю. Пластик трещит.

Она сказала — деньги.

Врёт. Я видел её глаза. Там было не только про деньги.

Сжимаю сильнее. Пластик ломается. Острый край режет кожу.

Через час стук в дверь. Зоя.

— Отчёт. Принесла. Без ошибок.

— Пусть положит на стол.

— Сказала — вы должны проверить лично.

— Пусть зайдёт.

— Не хочет. Сказала — если нужно, идите сами.

Усмехаюсь.

— Передай — проверю завтра. И напомни про ужин. В семь.

Зоя кивает. Не уходит.

— Что ещё?

— Вы были жёстки при всех.

— Это работа.

— Вы могли не при всех.

— Я решаю, как и где.

— Вы унизили её.

— Она унизила меня. В этом кабинете.

— Вы начали.

Смотрю на Зою. Она смотрит в ответ.

— Ты на чьей стороне?

— Я на стороне правды. А правда — вы оба друг друга стоите.

Выходит.

Остаюсь один.

Смотрю в окно. Снег идёт.

Она там. В приёмной. За стеной.

Месяц контракта.

Я не отпущу. Даже если она меня ненавидит.

Глава 7.Поцелуй в наказание

Бланк заявления пахнет типографской краской. Пишу быстро, не глядя. «Прошу уволить меня по собственному желанию». Дата. Подпись.

Зоя смотрит из-за монитора. — Ты уверена? — Более чем. — Он не подпишет. — Подпишет. Ему же хуже, если я останусь. — Он не подпишет, — повторяет Зоя. — Упрямый.

Запихиваю заявление в конверт. Бумага скользит под пальцами — гладкая, чуть влажная. Иду к двери кабинета. Не стучу.

Тимур сидит за столом. Рука перевязана — белый бинт. Смотрит в ноутбук, даже голову не поднимает. — Ты не умеешь стучать? — Ты не умеешь быть человеком. Кладу конверт на стол. — Подпиши.

Берёт конверт. Достаёт лист. Читает. Медленно. Как будто там не заявление, а накладная на треску. — Нет. — Это не твоё решение. — Ты нанята по контракту. Расторжение — только по соглашению сторон. — Я не нанята. Я подрядчик. — Пункт 7.2. Прочти. — Не буду. — Ну и ладно.

Рвёт лист пополам. Шелест сухой, резкий. Потом ещё раз. Клочки летят в мусорку.

— Ты! — Я. Иди работай. — Ненавижу тебя. — Работать это не мешает.

Разворачиваюсь. Надо выйти. Хлопнуть дверью. Уехать в Москву первым поездом. Ноги не слушаются. Возвращаюсь к столу.

— Отдай мой экземпляр контракта. — Зачем? — Разорву. — У тебя нет права. — У тебя нет права меня удерживать. — Есть. Контракт. — Ты специально его составил, чтобы я не могла уйти? — Чтобы ты не могла сбежать. — Это одно и то же. — Нет. Сбежать — когда не хочешь оставаться, но остаёшься, потому что страшно. Уйти — когда решила и ушла. Ты не решила. Ты испугалась.

— Чего? — Себя. Меня. Того, что было вчера в лифте. — В лифте ничего не было. — Было. И ты знаешь.

Он встаёт. Стул скрипит по линолеуму — резко, как по нервам. Огибает стол. Делаю шаг назад — упираюсь в стеллаж. Папки упираются в лопатки. Шорох бумаги за спиной.

— Не подходи. — Боишься? — Ненавижу.

Он близко. Дерево, кофе, йод от пореза. Тот одеколон — синий флакон, я помню его семь лет. Половица скрипит под его шагом.

— Отойди. — Нет. — Я закричу. — Кричи. Зоя всё равно слышит.

Смотрю на дверь. Приоткрыта. Пять сантиметров.

— Ты специально? — шепчу. — Что? — Ломаешь меня. Чтобы сдалась. — Проверяю. — Что? — Осталось ли там что-то от той Али. Которая не боялась.

— Та Аля умерла. Ты убил. — Когда? — Когда поверил, что я тебя подставила. — А ты не подставила?

Молчу. Потому что подставила. Даже если заставили. Даже если отец угрожал. Я взяла телефон, набрала номер прокуратуры и сказала: «Тимур Алексеев брал взятки». Ложь. Чистая, холодная.

— Подставила, — говорю. — Да. — Тогда почему злишься? Ты сделала. Я наказываю. Всё честно. — Это не наказание. Это пытка. — Наказание было бы, если бы я тебя выгнал. И ты осталась без дома. А я даю шанс. — Какой? — Остаться и доказать, что ты не та, которая так поступила.

— А если та?

Его рука ложится на стеллаж рядом с моим плечом. Потом вторая — с другой стороны. Я в ловушке. Между его рук, между папок, между прошлым и настоящим.

— Отпусти. — Не могу. — Можешь. Убери руки. — Если уберу — уйдёшь. — И что? — Не хочу.

— Зачем я тебе? — Сам не знаю. — Тогда зачем всё это? Контракт, унижения, пиджак, лифт? Ты меня ненавидишь. Я тебя ненавижу. Иди к чёрту. — Пошла. — Что? — Иди к чёрту. Но останься.

Смотрю в его глаза. Серые. Светлые. Как вода в порту зимой — холодная, но если вглядеться, там есть что-то живое.

— Ты не изменился. — Ты тоже. — Я изменилась. Стала хуже. — Неправда. — Правда. Теперь вру. Манипулирую. Считаю деньги, чтобы выжить. Я как отец. — Ты не как он. — Откуда знаешь? — Он никогда не плакал. А ты плачешь.

Трогаю лицо. Щёки мокрые. Не заметила.

— Не смотри на меня. — Смотрю. — Отвернись. — Не могу.

Он убирает руку со стеллажа. Касается моего подбородка. Пальцы холодные даже через бинт. Запах мыла и холода. Поворачивает моё лицо к себе.

— Зачем уехала? — спрашивает. — Знаешь. — Хочу услышать. — Не могла смотреть на твои глаза. Там было «ты предатель». Каждый день. Каждую секунду. Я шла по улице — и видела твои глаза в каждом встречном. — А если бы я простил? — Ты не умеешь. — А ты? — Что я? — Умеешь прощать? — Нет. — Тогда нам обоим придётся научиться. — Чему? — Прощать друг друга. За то, что я не пришёл. Не позвонил. Поверил прокурору, а не тебе.

— Ты не виноват. — Виноват. Должен был знать, что твой отец — мразь. — Он мой отец. — Это не оправдание. — Знаю.

Он смотрит на мои губы. Долго. Я должна отвести взгляд. Или толкнуть. Или сказать что-то язвительное. Не могу.

— В наказание, — говорит тихо. — Что? — За каждый день, что молчала.

Наклоняется. Я не отворачиваюсь. Целует.

Не нежно. Не мягко. Требовательно. Жёстко. Рука на затылке — пальцы в волосах, тянут, чтобы не отстранилась. Я должна сопротивляться. Не сопротивляюсь.

Рот открывается сам. Язык встречается с его языком — мята, горечь кофе. Слишком много. Слишком быстро.

Руки сами поднимаются к его плечам. Сжимают ткань пиджака — шерсть колет пальцы. Тимур мычит — коротко, низко. Другой рукой сжимает мою талию, притягивает вплотную.

Отстраняется первым. Тяжело дышит. Лбом упирается в мой лоб.

— Господи, — выдыхает. — Что? — Не знаю.

Смотрю на его губы. Припухшие. На щеке — розовое пятно. Моя помада? Бальзам. Я намазала утром, потому что губы трескались.

— У тебя на лице, — показываю. Трёт щеку. Размазывает. — Плевать. — Иди умойся. — Иди ты. Ты меня поцеловала. — Ты первый начал. — Ты ответила.

Молчу. Потому что не могу сказать правду. Не сейчас.

— Я… — начинаю. Закусываю губу. — Что? — Ничего. — Скажи. — Не могу.

Он сжимает мою руку. — Аля.

— Я всё ещё, — выдыхаю. — После всего. Даже после ненависти. Даже после того, что сделала. Я…

Замолкаю. Горло сжало.

— Люблю? — спрашивает за меня. Киваю. Не поднимаю головы.

Тишина. Долгая. Считаю удары сердца.

— Я тоже, — говорит. — Хотя не должен. — Почему? — Ты меня предала. — Знаю. — И потому что я простил. Тогда. В тот день, когда ты уехала. И каждый раз, когда вижу тебя во сне.

— Зачем ты мучил меня? — Хотел, чтобы ты поняла. Каково это — когда предаёт тот, кого любишь. — Я поняла. В первый же день. — Тогда зачем вернулась? — За деньгами. — Врёшь. — И за тобой. Немножко. — На сколько процентов? — Дом — пятьдесят. Ты — пятьдесят. — Нечестно. Дом — тридцать. Я — семьдесят. — С чего вдруг? — Дом я могу купить. А тебя — нет.

Улыбаюсь. Не саркастично. Не зло. Он замирает.

— Что? — Ты улыбнулась. — И что? — Не видел этого семь лет.

Подходит ближе. Поправляет мой воротник — свитер съехал на плечо. Пальцы задевают ключицу — коротко, горячо. — Завтра ужин с Соболевым. Ты едешь. — Зачем? — Будешь переводчиком. — Он говорит по-русски. — А я хочу, чтобы ты сидела рядом. — Чтобы ревновать? — Чтобы смотреть на тебя. — Ты ненормальный. — Знаю.

Беру его за воротник. Тяну на себя. Целую сама — быстро, в уголок губ. Он не успевает ответить.

— До завтра, мэр. — До завтра, Панфилова.

Выхожу. Зоя сидит за монитором. Уши красные.

— Я ничего не слышала. — Конечно. — Правда. — Зоя, у тебя наушники на шее. Они не включены.

Она краснеет. — Иди уже. Завтра тяжёлый день.

Иду по коридору. Пальцы — на губах. Горят.

Достаю телефон. Пропущенный — от отца. Семнадцать минут назад. «Ты ещё в этом городе? Я приеду. Поговорим».

Сжимаю телефон. Экран холодит ладонь. Выхожу на улицу. Ветер в лицо — солёный, колючий.

Свобода? Нет. Ловушка захлопнулась.

Глава 8.Ужин с врагом

Замок щёлкнул. Громко, сухо. Тимур постоял, глядя на закрытую дверь, потом вернулся к столу. На щеке остался след от её бальзама — розовое пятно. Он не стал стирать. Сегодня можно. Завтра он снова будет мэром.

Зоя вошла без стука и встала у двери, не уходя. Он ждал нотаций — не дождался.

— Работай, — бросил он, не поднимая головы.

— У неё отец приехал.

— Знаю.

— Откуда?

— Он звонил. Она не ответила. — Тимур открыл ноутбук, хотя экран остался тёмным. — Иди домой, Зоя. Поздно.

Она ушла, прикрыв дверь тише обычного. Он сидел в кресле, откинувшись, разглядывал трещину в штукатурке — старую, ещё с ремонта пять лет назад. Тогда он думал: всё будет новое. Новый кабинет, новая жизнь, новый он. Старое вернулось — в её лице, в том, как она выговорила «люблю», будто признание в преступлении. Он провёл пальцем по губам. Машинально. Потом отдёрнул руку и выругался вслух.

— Идиот.

Телефон загудел. Борис.

— Ужин с Соболевым завтра. В «Причале», в семь.

— Мне быть?

— Стоять у входа. Если что — заходишь.

— Что «что», Тимур?

— Всё, Боря. Всё.

Он сбросил, положил телефон экраном вниз. Завтра. Значит, сегодня надо спать. Встал, взял пиджак со спинки стула, вышел в коридор. Свет мигал — старая проводка, всё руки не доходят. На улице ветер хлестнул по щекам — соль, холод, запах водорослей. Он шёл пешком, хотя машина осталась у администрации. Десять минут — немного.

Дом молчал. Холодно, пусто — как в чужом. Он не стал включать свет, открыл холодильник, достал банку пива. Пил у окна, глядя на её дом через дорогу. Свет в окне горел. Вернулась. Не осталась в гостинице. Вернулась в пустой дом, где разграбили цветной металл и сняли двери с петель.

Пиво кончилось. Сон не шёл. Он лёг, не раздеваясь, долго смотрел на потолок. Здесь трещина другая — короткая, у окна. Он её не заделывал. Зачем-то оставил.

Задремал к утру. Проснулся от дождя — дробь по жестяному отливу. Серое небо, стёкла в разводах, телефон показывал восемь.

Аля не пришла. В девять пятнадцать её стул пустой. В девять двадцать Тимур отправил Зою узнать, где она. Зоя вернулась через минуту с телефоном в руке.

— Не отвечает. Дома нет. Соседка: ушла в шесть.

— Соболев?

— В гостинице. Один.

Тимур встал, снял пиджак со спинки, пошёл к двери. На ходу бросил через плечо:

— Планёрку ведёшь ты. Ничего не подписывать, никому не звонить. Я вернусь.

Дождь усилился. Дворники бились о стекло, скребли, не успевали. Он нашёл её телефон на столе в её доме. Экран с трещиной. Открыл переписку. Отец писал в шесть утра: «Я в Причале. Жду. Или я расскажу ему всё». Дальше — от Соболева: «Не заставляй меня ждать, Алевтина. У тебя есть время до полудня».

Он вышел. Телефон остался на столе. В доме пахло пылью и мокрой штукатуркой.

«Причал» стоял на берегу. Рыба, дым, мокрое дерево. Пусто. Бармен полировал стакан.

— Соболев?

— Ушли. Минут двадцать назад.

— С кем?

— С женщиной. Тёмные волосы, плащ серый.

— Куда?

— Ну, откуда ж я знаю.

Тимур вышел на пирс. Дождь хлестал по лицу, волны били в сваи — глухо, как в бочку. Брызги долетали до губ, солёные. Он смотрел на воду. Телефон завибрировал. Борис.

— Она у него в номере. Гостиница «Северная», второй этаж.

Ехал быстро. Гостиница старая, ковры на лестнице вытерты до основы. Стиральный порошок, синтетика — чужой запах, временный. На втором этаже постучал в дверь 207. Громко, три раза.

Открыл Соболев — в рубашке, без пиджака, уже с улыбкой.

— Мэр. Какая честь.

— Где она?

— Внутри. Чай пьёт.

Тимур отодвинул его плечом. Ладонь на дверной ручке одеревенела — он не сразу понял, что сжал её до хруста в суставе.

Аля сидела у окна. Руки на коленях, лицо бледное, глаза сухие. На столе — папка. Договор. Шелест страниц, когда она чуть повернулась, — резкий, как сухая кожа.

— Ты подписала?

— Нет. — Она не обернулась. Смотрела на дождь. — И не подпишу.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Разговариваю. — Она повернула голову. Смотрит — режет. — С человеком, который угрожает моей семье. Или ты думал, я буду сидеть и ждать, пока ты всё решишь?

Соболев закрыл дверь. Встал у подоконника, скрестил руки.

— Алевтина Сергеевна, вы забываетесь. Я не угрожаю. Я предлагаю.

— Это шантаж.

— Я информирую. Разница в формулировках.

Тимур шагнул к столу, взял папку. Не открыл. Родинка над губой потемнела — он почти не контролировал себя.

— Это ничего не меняет. Дом не продаётся.

— Дом — не главное. — Соболев улыбнулся. — Главное — правда. Ваша, Алевтина Сергеевна. И ваша, господин мэр. Хотите, я расскажу прессе, как мэр покрывает преступницу? Дочь бывшего мэра, которая дала ложные показания. Как думаете, избиратели оценят?

Тимур сжал папку. Бумага хрустнула под пальцами. Аля встала. Шагнула к нему, коснулась руки. Её пальцы — как речная галька, холодные и гладкие.

— Не надо. Он этого и хочет.

— Он врёт.

— Знаю. Плевать. — Она сжала его пальцы. — Я не подпишу. Никогда. Ни ему, никому.

Соболев усмехнулся, забрал папку и вышел. Дверь хлопнула. Одни.

Тимур снял пиджак, накинул ей на плечи. Она вздрогнула, когда ткань коснулась шеи. Пахло им — деревом, кофе, йодом.

— Поехали ко мне, — сказал он. — У тебя холодно. Печь надо топить.

— Я не поеду.

— Поедешь.

— Тимур, не надо.

— Аля. — Он назвал её по имени. Без злости. — Просто поехали.

Она молчала. Долго. Он слышал, как дождь скребёт по стеклу, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Потом она кивнула.

В машине она заснула. Голова на его плече. Он вёл одной рукой. Второй держал её ладонь, пока пальцы не согрелись. Большой палец кружил по левому запястью — там, где тонкий шрам. Она дышала ровно. Он боялся пошевелиться.

Дом старый, родительский. Печь он топил сам — привычка с детства. Берёзовые дрова щёлкали, стреляли искрами. Поставил чайник. Она сидела на диване, закутанная в плед. Смотрела на огонь. Он принёс чашку, сел рядом. Не касаясь. Ложка звякнула о край — единственный звук в комнате.

— Что он ещё сказал?

— Предложил деньги. Много. За дом и за молчание. Про отца. Что он вернулся.

— Ты не сломалась.

— Нет. — Она посмотрела на него. — Спасибо, что пришёл.

— Приеду. В любое время.

— Не всегда.

— Теперь — всегда.

Она потянулась и поцеловала его — медленно, без гнева. Он ответил. Рука легла на затылок, пальцы — в волосах. Дыхание сбилось на середине. Он отстранился.

— Спи. Я на диване.

— Останься.

— Уверена?

— Да.

Он лёг рядом. Не касаясь. Она повернулась, положила голову на плечо. Заснула быстро. Дышала ровно. Он смотрел на потолок. За окном смеркалось — день ушёл на это. Телефон мигнул. С незнакомого номера: «Соболев не единственный, кто знает правду. Хочешь узнать, кто ещё?»

Он не ответил, убрал телефон и закрыл глаза.

Утром её не было. Одеяло откинуто. На подушке — записка: «Ушла за хлебом. Скоро буду. Не скучай, мэр».

Он улыбнулся. Встал, поставил чайник. За окном её дом — тёмный. Телефон. Борис.

— Тут такое дело. Отца Али нашли на трассе. Машина в кювете. Живой, но…

— Что «но»?

— Говорит, не авария. Кто-то помог.

Тимур сжал телефон. Гудки в трубке — длинные, ровные. Он не сразу понял, что Борис уже закончил.

Он положил трубку и посмотрел на записку. Почерк ровный, спокойный. «Скоро буду». На столе — её телефон. Экран светится. От Соболева: «Ты сделала правильный выбор. Он ничего не узнает. Пока».

Тимур прочёл медленно, взял ключи и вышел. Дверь хлопнула.

Полярная ночь за окном. Небо низкое, тёмное. День будет долгим.