Читать книгу: «Кайкейи»

Vaishnavi Patel

Kaikeyi

Печатается с разрешения Nova Littera SIA

Copyright © 2022 by Vaishnavi Patel

© Полей О. В., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Посвящается Аджи, Аай и Ананье – трем поколениям сильных женщин

От автора

Семена «Кайкейи» были посеяны семнадцать лет назад в беседе моей мамы и бабушки. Каждое лето бабушка рассказывала нам с сестрой разные истории: передавала следующему поколению мифы и легенды об индуистских богах и героях, на которых выросла сама. Однажды летом она говорила о благородном принце Раме, изгнанном своей ревнивой мачехой Кайкейи, которую убедила прогнать его злобная служанка Мантхара. И тут моя мама вмешалась и добавила, что Кайкейи на самом деле помогла Раме. Если бы не Кайкейи, Рама никогда не исполнил бы своего предназначения, не убил царя демонов Равану, своего главного противника в «Рамаяне». Бабушка не согласилась: она заявила, что изгонять своего ребенка жестоко, как бы ни складывались обстоятельства.

А потом мы стали слушать дальше. Но этот маленький спор остался со мной на долгие годы, и время от времени я принималась искать истории, рассказанные с точки зрения Кайкейи или исследующие ее, чтобы разобраться в этом противоречии. Но так и не нашла и в конце концов решила написать свою историю. Мне хотелось дать Кайкейи шанс объяснить свои поступки и выяснить, что могло заставить прославленную воительницу и всеми любимую царицу разрушить свою семью. Я надеюсь, что в «Кайкейи» звучит голос не только главной героини, но и многих женщин, населяющих мир «Рамаяны» и проживших богатую и достойную жизнь.

В качестве основы я использовала английский перевод «Рамаяны» Вальмики, выполненный Ральфом Т. Х. Гриффитом и доступный в интернете на портале Project Gutenberg. Хотя существует множество санскритских версий «Рамаяны», именно «Рамаяна» Вальмики считается оригинальным текстом. Но даже эпос Вальмики родился из нескольких предшествующих историй. Помимо санскритских эпосов, существует множество других версий на множестве языков Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии.

Каждая из сохранившихся версий «Рамаяны» имеет несколько иную направленность и приписывается другому автору. Читатели, знакомые с «Рамаяной» Вальмики, могут заметить в «Кайкейи» непривычные вариации сюжета – некоторые из них были навеяны именно этими альтернативными историями. Например, в некоторых версиях, включая «Адбхута Рамаяну» и «Джайнскую Рамаяну», Равана предстает родным отцом Ситы. Идея Раваны, как трагической или непонятой фигуры, которую, в сущности, нельзя считать абсолютным злом, присутствует во многих историях Юго-Восточной Азии. А некоторые элементы, которые могут показаться новыми, например, обещание Дашаратха, что сын Кайкейи станет царем, в действительности появляются в «Рамаяне» Вальмики, но нечасто включаются в популярные адаптации или упоминаются в пересказах за обеденным столом.

Конечно, есть в «Кайкейи» и отступления от Рамаяны, придуманные лично мной. Их слишком много, чтобы кратко перечислить, но среди наиболее важных – роль мужа Ахальи, как наставника Рамы, и согласие Бхараты занять трон во время изгнания Рамы. А колдовство Кайкейи и некоторые моменты ее истории, включая путешествие в Джанастхану и противостояние с Бхандасурой, – плоды моего воображения, поскольку в оригинальном эпосе большая часть ее жизни – просто белое пятно. Эта книга не претендует на то, чтобы стать точным пересказом той или иной версии «Рамаяны», – это история Кайкейи, то есть отдельная, самостоятельная история.

«Кайкейи» также не попытка описать мир, технологии или обычаи какого-то конкретного периода или цивилизации Южной Азии. Она опирается на культурные и научные аспекты тысячелетней истории Древней Индии, в основном до I века до н. э. В качестве примера можно привести заимствование элементов политической структуры и управления из перевода Патрика Оливелла «Артхашастры» Каутильи, древнего политологического текста, предположительно, написанного учителем Чандрагупты Маурьи. Хотя перечислить все источники, к которым я обращалась за информацией, например, о конструкции колесниц, типе окон или видах придворных развлечений в Древней Индии, невозможно, я в большом долгу перед учеными, изучающими эту древнюю цивилизацию. Разумеется, при создании мира Кайкейи применялся и творческий подход – так, например, бумага не была широко распространена в Древней Индии, но в повествовании она присутствует.

Для тех, кто хочет узнать больше об эволюции и широте охвата Рамаяны в ее многочисленных пересказах, я нашла статью А. К. Рамануджана «Триста Рамаян: Пять примеров и три мысли о переводе» (A. K. Ramanujan, Three Hundred Ramayanas: Five Examples and Three Thoughts on Translation), эссе в «Собрании сочинений» А. К. Рамануджана под редакцией Виная Дхарвадкера, совершенно бесценное. Эссе Рамануджана также можно найти в книге «Множество Рамаян: Разнообразие повествовательной традиции в Южной Азии», сборнике эссе под редакцией Полы Ричман (Paula Richman, Many Ramayanas: The Diversity of a Narrative Tradition in South Asia). Очень рекомендую этот сборник в целом, в частности, я сама черпала вдохновение в историях, рассказанных в эссе Велчеру Нараяны Рао «Их собственная Рамаяна: женская устная традиция на языке телугу» (Velcheru Narayana Rao, A Ramayana of Their Own: Women's Oral Tradition in Telugu). «Возвращение к Рамаяне», сборник эссе под редакцией Мандакранты Бозе (Mandakranta Bose, The Ramayana Revisited), также оказался чрезвычайно полезным для меня, когда я размышляла об отражении гендера и этики в «Рамаяне».

«Рамаяна» не статичная история. Как и любой другой миф, она развивается и меняется с каждым пересказом. Даже сегодня «Рамаяна» существует как санскритский эпос, как сотни различных переводов, как истории, рассказанные за обеденным столом, как эпизоды телевизионных шоу, как фильмы и пьесы, комиксы и книги. Каждая версия рассказывает об этих знакомых персонажах что-то свое, новое. Вот и я со своей «Кайкейи» вплетаю новый голос в эту давнюю традицию. Спасибо тем, кто прочитал.

Главные персонажи:

АГНИ: Бог огня. Передает подношения богам

АША: служанка Каушальи и Кайкейи

АШВИН: принц Кекайи, младший брат Кайкейи

АШВАПАТИ: царь Кекайи, отец Кайкейи

БХАНДАСУРА: демон огня

БХАРАТА: принц Косалы, сын Кайкейи и Дашаратха

ДАШАРАТХ: царь Косалы, муж Кайкейи, Каушальи и Сумитры, отец Рамы, Бхараты, Лакшманы и Шатругны

ДХАНТЕРИ: служанка Кекайи

КАЙКЕЙИ: принцесса Кекайи, царица Косалы, жена Дашаратха и мать Бхараты

КАУШАЛЬЯ: царица Косалы, мать Рамы

КЕКАЙЯ: царица Кекайи, жена Ашвапати и мать Кайкейи

ЛАКШМАНА: принц Косалы, сын Сумитры и Дашаратха

МАНТХАРА: доверенная служанка Кайкейи

НИДРА: богиня сна

РАМА: принц Косалы, сын Каушальи и Дашаратха

РАВАНА: царь Ланки

САРАСВАТИ: богиня мудрости и науки

ШАТРУГНА: принц Косалы, сын Сумитры и Дашаратха

СИТА: принцесса Видехи, жена Рамы

СУМИТРА: царица Косалы, мать Лакшманы и Шатругны

ВАМАДЕВА: мудрец, благословленный богами, наставник принцев Косалы

ВИРЕНДРА: военный министр Косалы, советник Дашаратха

ЮДХАДЖИТ: принц Кекайи, сын Ашвапати и Кекайи, брат-близнец Кайкейи

Часть I

Глава 1

Я родилась в полнолуние, под благоприятным созвездием, в самом святом из всех святых мест… Много же пользы это мне принесло!

В Бхарате, где боги исправно откликались на молитвы и вмешивались в дела смертных, обстоятельства моего рождения сулили большие надежды. Моему отцу это было безразлично: его заботило лишь то, что несколькими минутами позже под теми же счастливыми звездами появился на свет мой брат Юдхаджит. Поскольку Юдхаджит был мальчиком, он, независимо от порядка рождения, становился наследником царства Кекайя. Я же была всего лишь будущим приданым в полсотни прекрасных лошадей. При каждой последующей беременности моей матери отец приносил жертвы богам, прося сыновей. В ответ он получил еще шестерых здоровых мальчиков – залог будущего процветания.

Жители Бхарата часто винили отца в моих грехах, как будто женщина не может сама отвечать за свои поступки. Он не был безупречен, это я охотно признаю, но при всех своих недостатках горячо любил сыновей, играл с ними в тронном зале, нанимал им лучших во всем царстве наставников и дарил пони, чтобы мальчики выросли искусными наездниками.

Если на нем и лежит какая-то вина за мои действия, то она только в бездействии.

Я почти не помню случаев, когда мы с ним обменивались хоть парой слов, и уж тем более – когда он сам изъявлял желание поговорить со мной… за одним-единственным исключением.

Мы с братьями играли в прятки в широком поле за дворцом, и была моя очередь искать. Я стояла зажмурившись, пока смех братьев не затих, и открыла глаза только тогда, когда досчитала до двадцати. И тут же заметила какое-то шевеление возле конюшен.

Я стала медленно подкрадываться к тому, кто там спрятался, зная, что с каждой секундой он будет нервничать все больше, и обдумывая, как бы ловчее его схватить. Вряд ли это был Мохан, который на три года младше меня. Он был маленького роста, не очень-то проворный и знал, что мне его поймать нетрудно. Шантану, что постарше, рос быстроногим, как олень, но ему я могла попытаться подстроить ловушку, загнав к дворцовой стене. Если же это Юдхаджит, то его догнать почти немыслимо, разве что…

Шантану выскочил из-за конюшни. Я с воплем кинулась в погоню, чувствуя, как бурлит в жилах кровь. Но, уже пролетев вслед за ним мимо здания, остановилась. Кажется, я только что заметила какое-то движение? Обернувшись, увидела Юдхаджита, прижавшегося к дереву, и мое лицо расплылось в широченной ухмылке. Должно быть, это он вытолкнул Шантану из их общего укрытия, чтобы меня отвлечь.

Я развернулась и погналась за Юдхаджитом вокруг конюшни, понимая, что по прямой мне его ни за что не догнать. Он свернул за угол, скрылся из виду, и тут же из-за стены донесся придушенный крик. Еще секунда – и моя нога запнулась о чью-то худосочную лодыжку, я повалилась на кучу сплетенных тел, и Юдхаджит оказался прямо подо мной.

– Попался! – крикнула я, задыхаясь. Кто-то, кажется, Шантану, застонал. Я скатилась на твердую землю, спросила со смехом, не знают ли они, где Мохан, и тут увидела, что ко мне приближаются чьи-то ноги.

Я села, искоса глядя на стражника. Знала, что моя белая курта вся перепачкана грязью и травой и коса растрепалась, но это меня не слишком смущало.

– Юдхаджит, вставай, – прошипела я.

– Вы двое, – сказал стражник, ткнув подбородком в нашу сторону. – Раджа желает поговорить с вами немедленно.

Я поднялась на ноги.

– Потом доиграем, – сказала братьям. – Вы идите, а я пока поищу Мохана.

И уже повернулась, чтобы уйти, но стражник меня окликнул.

– Юврани Кайкейи, раджа хочет видеть тебя.

Я обернулась и изумленно посмотрела на Юдхаджита. Тот лишь плечами пожал.

Мы за стражником шли ко дворцу, и каждый шаг казался мне тяжелее предыдущего. Наверняка что-то случилось, если отец зовет меня к себе. Но если я чем-то прогневала его, то зачем ему понадобился Юдхаджит?

Мы приближались к тронному залу, и я уже еле волочила ноги по камням, пока стражник с Юдхаджитом уходили все дальше и дальше вперед. В конце зала стражник повернулся и с сердитым видом дождался у закрытой двери, когда я подойду, а затем отточенным движением распахнул ее.

Юдхаджит вошел первым, а я замешкалась на несколько секунд, прежде чем шагнуть за ним в мерцающий свет коридора. Брат чуть повернул голову, когда я подошла ближе. Свет факела отбрасывал причудливые тени на его широкий лоб и узкий нос. В его темно-карих глазах мелькала тревога, а губы были сжаты в тонкую линию, и не оставалось сомнений в том, что это жутковатая копия моего собственного лица.

Я двинулась дальше на шаг позади и украдкой, боясь привлечь внимание, разглядывала помещение. Во время пиров этот зал с высокими потолками заполнялся рядами столов и толпами людей, и тогда его пещерная глубина вовсе не казалась такой давящей. Сейчас, без этих приготовлений, вокруг лежали длинные тени деревянных колонн, а резные изображения быков, змей и длинноклювых птиц, которые всегда так забавляли моих младших братьев, растворились во мраке. При виде огромных потрескивающих чаш с огнем, установленных отчасти для того, чтобы обогревать весь зал в зимнюю непогоду, а отчасти, подозреваю, для устрашения гостей, я почувствовала себя еще меньше, чем обычно.

Отцовский трон был вырезан из темного дерева – в строгих линиях, без всяких украшений, как и человек, восседавший на нем. Поглаживая бороду одной рукой, отец неподвижно смотрел в ближайшую чашу, тяжело нахмурив густые брови. Несмотря на жар пламени, по коже у меня бегали мурашки, и я старалась не дрожать.

Через несколько минут Юдхаджит, терпеливый ровно настолько, насколько может быть терпеливым двенадцатилетний мальчишка, выпалил:

– Зачем ты позвал нас сюда, если собираешься сидеть и молчать?

Раджа Ашвапати поднял на него глаза, словно до сих пор не замечал, что мы здесь. Меня, прячущуюся за спиной брата, он не удостоил и взглядом.

– Ваша мать… – начал он. Я оглядела комнату в поисках мамы, но ее нигде не было. Она тоже не принесла бы с собой много тепла в эту комнату, но все же мама редко бывала такой холодной, как отец. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, а потом сказал:

– Вашей матери пришлось уйти. Она не вернется.

При этих словах Юдхаджит рассмеялся, а я вздрогнула. И пожалела о том, что мы не узнали эту новость от стражников, не на глазах отца – тогда я могла бы сказать брату, что это не розыгрыш. Разве он не видел, как отдалились друг от друга наши родители, как легко они срывались, как трещали по швам их отношения? Но мой брат, сиятельный наследник, сказал:

– Мы уже не маленькие, чтобы так шутить с нами, отец. Мама – рани. Царица не может так просто уйти.

– Кекайя больше не царица, – сказал отец и впервые отыскал меня взглядом.

– Почему?.. Что?.. – Плечи у Юдхаджита поникли. – А кто же будет?.. – Он запнулся, видимо, не в силах описать то, что делала наша мать.

Отец вздохнул.

– Кайкейи, как юврани, будет постепенно брать на себя часть обязанностей царицы, пока ты не подрастешь и не женишься.

Я прикусила язык. Рот наполнился металлическим привкусом крови, и мне пришлось сглотнуть, пока она не испачкала зубы. Я совершенно не представляла, как буду нести все обязанности матери, да и желания такого у меня не было.

Юдхаджит взял мою руку и сжал.

– Мама непременно вернется, – сказал он. – Она нас так просто не бросит.

Раджа покачал головой.

– Она сказала, что никогда не вернется. Кекайю здесь больше не ждут.

И с тем нам было велено идти.

В коридоре Юдхаджит пытался заговорить со мной, но я отмахнулась и стремглав бросилась в свою комнату, захлопнула за собой дверь и упала на колени. Я знала, что надо делать.

– Пожалуйста! – молилась я богам, оберегающим землю Бхарата. – Пожалуйста, помогите мне! – взывала я к Чандре, богу Луны, Насатье, богу Близнецов, и Кубере, богу Севера. – Пожалуйста, верните мою мать. Пожалуйста, даруйте мне знания, которые понадобятся, пока ее не будет рядом.

Ответа не было.

Боги всегда отвечают на молитвы принцесс, любили говорить мои наставники, ведь принцессы – самые набожные и святые из всех людей. Но о чем бы я ни молилась: о дожде или о солнце, о силе или о знаниях, о новых игрушках или одежде, – они никогда не отвечали. Как будто Юдхаджит забрал себе всю удачу, выпавшую нам при рождении, оставив меня без всякой помощи.

Но теперь-то они должны мне ответить. Они поймут, что девочке нужна мать! Кто еще подскажет мне, как пробивать дорогу в этом мире? Без нее я осталась совсем одна.

Кекайя вела себя с детьми не так, как другие знатные женщины при дворе. Она никогда не целовала мои ссадины и не обнимала меня, когда я плакала после ссоры с Юдхаджитом, не баюкала перед сном. Вместо этого она учила меня читать: рисовала знаки на песке и повторяла их со мной десять раз, и еще десять, пока я не затверживала их наизусть. И даже тогда она не хвалила меня. Зато давала свитки и слушала выбранные мной истории.

Больше всего мне нравилось читать про взбалтывание океана – чудесную легенду о том, как боги и асуры вместе взбалтывали Молочный океан, ища в его глубинах нектар бессмертия. Наверняка этот нектар был невообразимо вкусен, раз уж они заключили такой союз, и я могла их понять: я ведь тоже любила сладости. А пока океан взбалтывался, они делили между собой добычу, поднятую из его глубин. Дерево, скрученное, будто тигриные когти, с острыми красными цветами, которые могли вытягивать кровь и даровать благодеяния. Мудрых и могущественных богинь, включая Лакшми, восседающую на бледно-розовом лотосе, с волосами, с которых капало золото. Даже саму луну – светящуюся жемчужину, пойманную в волнах. И наконец они нашли то сокровище, которое искали.

Но боги не захотели делиться нектаром с асурами, потому что эта демоническая раса в своей жажде власти давно повергла в страх и землю, и небеса. Асуры были единственными существами, способными соперничать с богами, и часто враждовали с ними. И вот великий Вишну обманом лишил асур обещанной им доли.

«Но как же боги могут лгать, если они добрые?» – в недоумении спросила я маму.

«Боги делают то, что должны делать», – отвечала она, но улыбнулась так, что я почувствовала себя умной.

Когда я прочитала все легенды, она повела меня одну по лабиринту дворцовых коридоров, а потом – через полированную дверь из тикового дерева, вделанную в пол, с большой, сверкающей серебряной ручкой. Вместе мы спустились в подвал библиотеки, от пола до потолка заставленный драгоценными текстами и пыльными свитками. И это было самым большим подарком. Именно благодаря маме я полюбила читать и жадно глотала даже самые скучные трактаты, стремясь узнать как можно больше.

Я часто сомневалась, любит ли она меня, свою единственную дочь, хоть немножко. Но сейчас сердце у меня странно сжималось при мысли о том, что ее больше не будет рядом. Казалось, я не в силах даже вздохнуть как следует.

Я не плакала. Но продолжала умолять богов, даже когда в комнате стало темно, а колени затекли и болели от стояния на полу.

Наконец пришла Мантхара, чтобы расчесать мне волосы и уложить в постель. Я почувствовала облегчение при виде нее. Хоть она у меня осталась.

– Хочешь послушать сказку? – спросила она, улыбаясь мне в зеркале. – У меня есть для тебя новая.

Я покачала головой, скрестив руки на груди. Обычно я сама выпрашивала у нее песни и сказки, и она пела и рассказывала до тех пор, пока глаза мои не слипались и под веками не начинали мелькать картины великолепных подвигов. Но сегодня я не сказала ни слова.

– Кайкейи, я понимаю, ты, должно быть, расстроена, но…

Я соскользнула со стула, не доплетя косу, и бросилась на кровать. Мантхара не могла вернуть мне мать. Она не понимала, что я чувствую. Я испытала облегчение, увидев ее, но теперь хотела только одного – чтобы меня оставили в покое, пока я не найду Юдхаджита. Я не могла выносить ее сочувствия и надеялась, что, если буду грубить, она уйдет. Но Мантхара просто встала, подошла и села у моей кровати. Я отвернулась, но она только поцокала языком и принялась ласково гладить меня по спине.

– Все будет хорошо, – сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня в затылок. Глаза у меня наполнились слезами, и я зажмурилась, но головы не повернула. Наконец Мантхара поднялась, задула свечу и очень тихо закрыла за собой дверь.

Секунды сменялись минутами, а я все лежала, ожидая, когда опустится ночная тишина и можно будет выйти незамеченной.

Наконец, затаив дыхание, я медленно открыла дверь, огляделась по сторонам, а затем босиком двинулась по коридору. Факелов тут не было, темно-серый камень в этот час сделался почти черным, и лунный свет едва проникал сквозь несколько окошек, идущих вдоль коридора. Низкий потолок, казалось, давил на меня все сильнее с каждым шагом, но я была тверда в своей решимости.

– Кайкейи?

На одно мучительное мгновение сердце у меня замерло. Я вжалась в стену, и оно забилось с удвоенной быстротой. Это был всего лишь мой брат, которого я и отправилась искать.

– Юдхаджит?

Он был уже в нескольких шагах от меня, в хрустящем белом хлопковом ночном одеянии, в котором явно еще не спали. Его глаза ярко светились в темноте. Должно быть, он тоже дожидался этого тихого часа, чтобы выйти из комнаты.

– Ты почему не спишь? – спросил он.

– А ты почему не спишь? – ответила я тем же вопросом, не желая признаваться, что пришла за ним.

Он скорчил гримасу.

– Я первый спросил.

Я пожала плечами и пошла прочь, стараясь изобразить безразличие. Двор научил меня терпению, а Юдхаджита – порывистости. Только один из нас умел держать язык за зубами.

– Я не мог уснуть. Скучаю по маме. Она даже не попрощалась с нами. Я… не понимаю.

Голос у него дрогнул и оборвался, и я поняла, что тоже с трудом сдерживаю слезы.

Не желая признавать перед самой собой свое горе, я шагала дальше, а Юдхаджит с легкостью догнал меня и пошел рядом – как всегда.

Мы скользили по коридорам, словно призраки: нам еще не хотелось возвращаться в постель.

По молчаливому согласию направились к двери на кухню, и наши желудки заурчали в унисон.

Юдхаджит шагнул вперед, чтобы открыть дверь. Я отвлеклась на размышления о том, какими сладостями удастся перекусить, и не заметила, что брат остановился, пока не налетела на него. Он чуть пошатнулся, но не издал ни звука, только указал подбородком в сторону входа. Через мгновение я услышала то же, что и он: слабый шелест голосов. Мы на цыпочках подходили все ближе, ближе, ближе, пока из шелеста не начали складываться слова.

– Пока правда никому не известна, она не имеет значения.

Я не могла узнать этот низкий голос, звучавший в маленькой комнатке, как удары барабана из звериной шкуры.

Юдхаджит, лучше меня знавший всех людей во дворце, произнес одними губами: «Прасад». Советник, которого я видела во время официальных придворных церемоний, но никогда с ним не разговаривала. Он сидел рядом с царем – значит, мой отец высоко ценил его.

Второй голос я узнала сразу. Он принадлежал бывшей придворной даме моей матери, Дхантери.

– Для меня имеет, – резко сказала она.

– Не должна иметь, – ответил Прасад.

– Я знаю. Мантхара знает. Зачем держать это в секрете? Дети имеют право знать.

– Ни один из вас не должен рассказывать об этом ни единой живой душе, иначе вы оба больше не сможете работать.

Дхантери рассмеялась, и в этом звуке не было ни тени веселья.

– Я и так осталась без работы. Раджа лишил меня ее, когда изгнал рани Кекайю.

Если бы наши тела не слились почти воедино, я бы не расслышала, как тихонько охнул Юдхаджит.

«Изгнал!»

Я вслушивалась, напряженно ожидая ответа, словно только усилием воли могла заставить этих взрослых рассказать то, что жаждала узнать.

– Женщина, она больше не твоя рани. Ты не проронишь больше ни слова, или я позабочусь о том, чтобы ты стала последней носительницей своего имени, – прошипел Прасад. Его тон испугал меня.

Я украдкой взглянула на Юдхаджита – может быть, он понял, что означает эта угроза? Но брат пребывал, казалось, в таком же недоумении, как и я.

– Если ты будешь держать язык за зубами, – добавил Прасад, – я позабочусь о том, чтобы тебя оставили распорядительницей среди женщин при дворе.

На мгновение воцарилось молчание.

– Как скажете, арья Прасад. – Из-за двери донесся слабый шорох ткани. – Я поговорю с Мантхарой.

– Смотри же, не забудь. Пока все верят, что рани Кекайя ушла по своей воле, неважно, что произошло на самом деле.

Мы с Юдхаджитом разом попятились от двери, медленно и осторожно отходя за угол. Но когда убедились, что нас не услышат, бросились бежать, оставляя на прохладном камне быстро тающие мокрые отпечатки босых ног. Только добравшись до своих комнат, остановились, глядя друг на друга и тяжело дыша.

– Что же нам делать? – спросил Юдхаджит. – Не может быть, чтобы они говорили правду.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала я.

– Мы можем поговорить с отцом…

– Нет! – перебила я. – Пожалуйста. Нельзя никому рассказывать. Ты же слышал, что сказал Прасад. Если ты кому-нибудь расскажешь, Мантхаре придется уйти.

Я не могла смириться с этой мыслью.

– Тебе больше не нужна няня, Кайкейи. Нам уже по двенадцать лет, мы почти взрослые, – насмешливо хмыкнул Юдхаджит. Он только недавно вытянулся и стал больше меня. Я ненавидела его новый рост и то, что он теперь мог смотреть на меня свысока, но еще сильнее меня злило то, что он был прав. И все же мне не хотелось расставаться с Мантхарой.

– Пожалуйста, – попросила я.

Брат на мгновение задержал на мне взгляд, потом вздохнул и кивнул.

– Мы можем помолиться богам, чтобы они переубедили отца, – сказал он.

Я покачала головой.

– Боги не могут заставить кого-то передумать. Ты же знаешь, какой отец. Он так решил, и это окончательно.

Плечи у Юдхаджита поникли.

– Да, наверное.

Мы еще несколько мгновений стояли молча, пока я не начала зевать: энергия, поднявшая меня с постели и погнавшая по коридорам, наконец иссякла. Юдхаджит заразился моей зевотой, и мы улыбнулись друг другу.

Однако, когда я вернулась в комнату и забралась в постель, сон пропал. Я смотрела неподвижным взглядом в потолок, размышляя о том, каким богам могла так не угодить моя семья, что с ней случилось подобное несчастье.

Глава 2

Наутро я проснулась с чувством, что еще не все сделала, чтобы вернуть маму. Я молилась великим богам, тем, кого знала, но мама ведь всегда говорила, что мне еще многому нужно учиться. Она показала мне подвал, полный свитков, и где же еще, как не там, искать какого-нибудь малоизвестного бога? Может быть, такому богу не приходится без конца отвечать на молитвы других и у него найдется время для меня? Скорее всего, боги не изменят решение отца, но вдруг они смогут тайно похитить маму и вернуть ее мне. Или так преобразить ее лицо, чтобы отец не мог ее узнать. В сказках, во всяком случае, такие вещи случались.

В то утро у меня не было никаких дел, и я в одиночестве отправилась в подвал, расположенный в дальнем углу дворца. Золотистый свет утреннего солнца, проникающий сквозь маленькие окошки, не слишком смягчал неприветливость узких коридоров. Дворец был выстроен в виде тесного запутанного лабиринта, и, так как мамы со мной не было, по пути в библиотеку я успела дважды заблудиться. Деревянная дверь, вделанная в пол, оказалась тяжелее, чем я помнила, – без маминой-то помощи, – но в конце концов я распахнула ее, а потом, встав на цыпочки, сняла со стены факел и стала спускаться по ступеням.

В нос сразу же ударил запах земли. Я глубоко вдохнула его, вспоминая, как совсем недавно мама объясняла, где можно найти все, что мне захочется прочитать.

– Вот здесь, Кайкейи, хранятся старинные сказки, – говорила она. – А здесь – истории древних царей. На этой полке – свитки с молитвами и ритуалами, а там – несколько старых религиозных текстов. Это не очень интересное чтение, но можешь попробовать, если захочешь. Ты можешь узнать все, что есть в этой комнате.

Тогда я ее почти не слушала, только разворачивала и сворачивала свитки, как малыш на празднике, не в силах поверить в то, что видела перед собой. Мама только рассмеялась и не мешала мне рассмотреть все, пока я не остановилась на географии Кекайи и прилегающих к ней земель. Я выбрала этот свиток просто потому, что знала: Юдхаджит сейчас изучает ту же самую географию, – и мне хотелось произвести на него впечатление, но маме об этом знать было не обязательно.

Она взяла свиток и знаком подозвала меня сесть рядом в углу. Какое-то время мы читали вместе, и я, хотя вскоре и пожалела о том, что выбрала такой скучный трактат, наслаждалась маминой близостью.

Я вникала в мельчайшие подробности описания бурных вод реки Чандрабагха на северной границе Кекайи: она брала исток на высоких вершинах гор Индра, где каменные пики пронзают облака, и текла, пока не встречала более мягкие волны бурливой Сарасвати. Эта река обозначала юго-восточную границу Кекайи и была самым святым местом во всем царстве. Других уроков из того свитка я не запомнила, но во мне все еще жила память о спокойном присутствии мамы рядом и о чувстве, что у нас с ней есть что-то общее.

Теперь, бродя среди полок, я пыталась припомнить ее объяснения, пока не отыскала ряды, посвященные молитвам и ритуалам. Уже через несколько минут я поняла, что они мне не помогут: там не было ничего такого, чего бы я не знала. И тогда я перешла к более старым свиткам.

В первом из них рассказывалось о богине, о которой мне слышать не доводилось. Во втором были слова молитвы богу, чье имя я даже не смогла расшифровать. Это было то, что нужно. Я сгребла столько свитков, сколько могло уместиться у меня под мышкой, затем поднялась обратно по лестнице, с грохотом закрыла дверь и вернула на место факел. Тихонько прокралась в свои покои, стараясь не привлекать внимания: не хотелось отвечать на расспросы о том, зачем я взяла эти свитки и кто мне показал, где их найти.

Весь день я провела за чтением. Узнала о богине слонов – менее известном воплощении Ганеши – и вознесла ей горячую молитву, хотя и не надеялась, что она сможет помочь. Я молилась богу путешественников Пушане – это показалось мне более надежным, ведь он был одним из многих братьев, оставшихся в тени Сурьи, чья огненно-красная колесница возит солнце по небу, и Индры, владеющего пятиконечным копьем с молниями и повелевающего другими богами. Если кто-то и мог посочувствовать мне, то только он.

Были и другие свитки, рассказывающие о том, какие покаяния помогают получить благословение богов. Но все они оказались бесполезны, потому что сначала нужно было, чтобы боги откликнулись.

Наконец я осторожно развернула еще один свиток, такой тонкий и потрепанный, что казалось, он написан больше ста лет назад. Края обмахрились, и символы было трудно расшифровать. Я старательно вглядывалась в аккуратные ряды текста и пыталась вспомнить уроки наставников, обводя пальцем каждое слово.

Примерно на полпути я поняла, что в этом тексте боги не упоминаются вовсе. Это было просто упражнение для медитации.

Раздосадованная, я отбросила свиток. Через какое-то время достала из-под кровати коробочку конфет и съела одну, потом еще и еще. Постепенно мой гнев испарился: сахар размягчил твердый комок в груди. Я дочиста облизала пальцы.

Успокоившись, я перечитала название свитка: «Как призвать силу богов при помощи одной лишь концентрации». Может быть, это ритуал медитации, способный привлечь внимание богов? Я положила бумагу перед собой и стала выполнять инструкции шаг за шагом: замедлила дыхание, сосредоточила взгляд на точке на расстоянии вытянутой руки от солнечного сплетения, сконцентрировала энергию и…

Должно быть, я что-то неправильно перевела, потому что следующий шаг, насколько я понимала, гласил: «Опусти взгляд в Плоскость Связи. Если не можешь ее найти, отыщи нити, связывающие вас, и произнеси слова концентрации, которые найдешь ниже».

Звучало все это как бред. Однако мне не оставалось ничего другого, кроме как попробовать. Я затвердила слова наизусть.

Когда дыхание замедлилось, я уставилась в точку перед собой, сосредоточившись изо всех сил, а затем произнесла эти слоги.

Ничего не произошло.

Я попробовала еще раз и еще. Ничего. Свиток не давал никаких дополнительных сведений: в последних строчках говорилось, что этим искусством способны овладеть не все, а лишь немногие избранные.

Я отложила свиток. Слезы щипали глаза. Еще один день, еще одна неудача. Я не смогла вернуть мать. Мне вспомнились слова Прасада о том, почему мама ушла, и во мне поднялся гнев при мысли о том, что во всем виноват отец. Неважно, что сделала мама. Как он мог так поступить со мной? Братья тоже нуждаются в ней, но я-то что буду делать без ее наставлений? По щеке скатилась слеза, потом еще одна и еще… Я сгребла все свитки как попало, ворохом, и затолкала их под кровать. Свернулась калачиком под одеялом и так пролежала до самого ужина. Тогда я умылась и вышла к братьям. Все мы были молчаливые и бледные.

На кухне, должно быть, пытались нас развеселить: стол был заставлен подносами с горячими роти, блестящими от топленого масла, искусно приправленными овощами, от которых исходил восхитительный аромат, и свежим йогуртом, усеянным яркими гранатами. В обычное время такое пиршество было бы просто наслаждением, и мы все старались бы выторговать себе порцию побольше, но сегодня это лишь подкрепляло мысль о том, что нас есть за что жалеть: у нас ведь больше нет матери.

Вечером, когда Мантхара долгими ласковыми движениями расчесывала мне волосы, я спросила:

– Что мама сделала?

Если кто и знал, так это Мантхара. Она была маминой ровесницей и служила мне, сколько я себя помнила, а до этого помогала моей матери. Она была для меня самым дорогим человеком на свете после Юдхаджита: это она ухаживала за мной, когда я болела, сидела рядом ночью, оберегая от чудовищ, вытирала слезы, когда братья толкали меня на землю.

Мантхара вздрогнула.

– Почему ты думаешь, что она что-то сделала?

– Я…

Я знала, что солгать Мантхаре не смогу, и после секундного раздумья сказала правду:

– Подслушала один разговор.

Мантхара вздохнула, прервав свою работу. Я обернулась, чтобы посмотреть на нее. Ее почти черные глаза были мягкими и печальными, а дупатта, которую она обычно носила на голове, сползла вниз, к пучку волос.

– Кекайя никогда не оставила бы тебя, будь на то ее воля, дитя.

– Тогда почему она вынудила отца…

– Она ни к чему не вынуждала раджу, – сказала Мантхара. – Не думаю, что это вообще кому-то по силам.

Она вновь принялась расчесывать мои волосы, прохладные пальцы коснулись шеи, даря некоторое облегчение от гнетущей жары. Я молчала, хорошо ее зная и подозревая, что она хочет сказать что-то еще.

Прошло какое-то время, и наконец Мантхара спросила:

– Ты знаешь о благословении своего отца?

Этот вопрос удивил меня. Благословения были могущественными дарами: боги отдали их тем смертным, что заслужили их благосклонность своей набожностью, добротой или храбростью, после того как молились, постились и выполняли сложные ритуалы. Люди, получившие благословение, редко говорили о нем: им не хотелось лишиться этого дара из-за заносчивости или неосторожности.

Но о даре моего отца я знала: он удостоился его много лет назад за свою непоколебимую преданность богу Вишну. Этот дар казался мне странной причудой богов, если знать моего холодного и прагматичного отца. Я кивнула и тут же зашипела от боли: расческа зацепилась за какой-то особенно упрямый колтун в волосах.

– Да. Он понимает язык птиц.

Я надеялась тоже когда-нибудь заслужить благословение, но хотела бы попросить что-нибудь получше, что-нибудь более практичное, чем дар понимать болтовню глупых майн или сварливых павлинов, которых часто можно было увидеть в нашем саду. Я бы попросила сделать меня правительницей великого царства. Или дать мне силу исцелять всех больных. Возможно, я бы пожелала обрести способность находить тех, кого пожелаю, или, что еще лучше, не отпускать от себя тех, кого люблю.

Голос Мантхары вернул меня к действительности.

– Верно. Но за благословение приходится платить. Под страхом смерти он никогда не должен разглашать то, что услышит. Никому. – Мантхара стала распутывать узел пальцами, неторопливо разделяя пряди сбившихся волос. – Он говорит, что во время прогулки услышал разговор двух лебедей, и ваша мать умоляла его рассказать, о чем они беседовали.

Я развернулась, и мои волосы выскользнули из рук Мантхары.

– Зачем она так сделала? Она же не хотела, чтобы отец умер!

– Кто знает? – ответила Мантхара, снова разворачивая меня к себе спиной. Она держалась очень фамильярно для служанки, но я любила ее и не протестовала. – Кекайя рассказала мне другую историю, но я не хочу перечить нашему царю.

Мы обе замолчали. Мантхара встала передо мной и стала втирать мне масло в голову. Ее пальцы надавливали на кожу, это расслабляло. Я подумала о том, как прижималась к маме в тишине библиотеки, как витал вокруг нас аромат свитков и скрытых в них тайн. Подумала о текстах, описывающих богов и их благословения, о том, что никто из них не предупредил о том пути, по которому пошла моя семья. Внезапно в голове всплыли слова мантры для медитации, которую я читала перед этим.

Произнесла их про себя, в полусне, прижимаясь головой к ловким рукам Мантхары.

И тут откуда ни возьмись появился красный шнур: начало его было чуть выше моего живота и конец у живота Мантхары. Я едва не вскрикнула. Моргнула, уверенная, что мне померещилось, но он не исчез. Рот у меня приоткрылся, и я медленно подняла руку, чтобы пощупать шнур. Но пальцы прошли насквозь.

– Кайкейи? Ты что, муху увидела? – спросила Мантхара, обводя взглядом комнату. Ее руки замерли. Шнур растворился в воздухе. В недоумении я все смотрела на то место, где он только что был.

– Кайкейи!

– Д-да, – солгала я, заикаясь. – Но она уже улетела.

Я потерла глаза и увидела пляшущий след шнура.

– Хм… – Мантхара возобновила свои ласковые прикосновения. Я осторожно повторила про себя слова еще раз.

Шнур появился. Я чуть не упала со стула, и Мантхара нечаянно дернула меня за волосы.

– Что такое? – спросила она встревоженно. – Что с тобой?

– Я… – Шнур был все тот же, только теперь он вибрировал в медленном ритме. Невозможно было объяснить кому-то, что я вижу. Я выпрямилась. – Наверное, просто устала.

Я не сводила глаз со шнура.

Мантхара вздохнула.

– Ты еще ребенок, – сказала она. – Уверена, тебе сейчас очень тяжело. Но хочу, чтобы ты знала: я разговаривала с твоей матерью перед ее уходом. Она была вне себя от горя. И не хотела оставлять тебя.

Я никогда не видела, чтобы мать проявляла какие-то чувства ко мне, и этой несуразицы было достаточно, чтобы ненадолго отвлечься от шнура.

– Почему отец не сказал нам, что изгнал ее? – спросила я. Когда я заговорила, по шнуру словно прошла какая-то волна, начавшаяся у моей груди и перетекающая в грудь Мантхары.

– Я не знаю, что творится в голове у раджи, – сказала Мантхара. – И не мне об этом гадать. – Она перевязала кончик моей косы и поцеловала меня в макушку. – Вот ты и готова ко сну. Будь хорошей девочкой и сразу же засыпай.

Она ушла, и мерцающая нить между нами вытянулась, но не истончилась, когда за ней закрылась дверь. Я забралась в кровать и уставилась на то место, где шнур словно проходил сквозь дерево. Настоящий он или нет? Сердце у меня бешено колотилось при мысли о том, что это может значить.

Пока я разглядывала красный шнур, случилось нечто еще более странное. Я заметила в воздухе еще какое-то мерцание. Когда я перевела взгляд туда, из воздуха соткалось еще несколько шнуров и ниток – все они вели к моему солнечному сплетению и тянулись куда-то через дверь. Там были золотые нити, широкая тесьма разной толщины и цветов, пестрая шерстяная пряжа и шелковая ниточка-паутинка, такая тоненькая, что я едва могла ее разглядеть. Казалось невероятным, что я смогла соткать силой воображения такой богатый гобелен, но как еще можно было это объяснить?

Или, может, мамин уход свел меня с ума. Я закрыла глаза от этой пестроты.

А когда снова открыла их, паутина света исчезла. Из груди вырвался вздох облегчения. Мне так хотелось заслужить одобрение богов, что я убедила себя, будто глупая медитация из старого свитка обладает какой-то силой. Вот и все. Ничего больше быть не может.

И все же я лежала в постели, опять не в силах заснуть: реальность, какой я ее знала, боролась с интересом к этому странному миру, пусть и созданному мной самой. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти такое положение, чтобы получилось расслабиться, но не могла выбросить из головы мысль о том, что все это существует на самом деле. Вся кожа у меня зудела, руки и ноги беспокойно подергивались.

Наконец я решила проверить еще раз и торопливо прошептала мантру, почти надеясь, что она не сработает. Но нити вновь появились. Я сразу увидела красную, которую с самого начала связала с Мантхарой – она была ярче остальных и сильнее светилась.

Затаив дыхание, я провела дрожащими пальцами по нитям, но они снова замерцали вокруг моей кожи, и рука прошла сквозь них.

Тогда я сосредоточилась на нити Мантхары и представила, как дергаю ее, словно струну на ви́не. Она дернулась и завибрировала, как будто я и правда дотронулась до нее.

Меня потряхивало от волнения. Я встала с кровати, зажгла маленькую лампу и достала из-под кровати свиток о Плоскости Связи. «Ищи нити, которые связывают», – гласил текст. Я задумалась. Может быть, благодаря этим словам – «нить» и «связь» – я сама убедила себя, что эта мантра показывает связи между мной и другими людьми?

Вдруг дверь распахнулась. Струны исчезли, я выронила свиток и спрятала его за спину: в комнату торопливо вошла Мантхара.

– С тобой все хорошо? – спросила она.

Я поспешно задула свечу.

– Да. – И через мгновение решилась спросить: – А с тобой?

Мантхара никогда раньше не входила ко мне в комнату так поздно, но сейчас она стояла передо мной в простой одежде, с длинной косой, спускавшейся по спине, и тяжело дышала.

– Прости, что потревожила. Я лежала у себя в комнате и вдруг так забеспокоилась о тебе. Мне просто нужно было проверить… – Она словно только что заметила, что я не лежу в кровати, а стою с лампой в руке. – Ты что это не спишь? – подозрительно спросила она.

Я помолчала, обдумывая ее слова. Несколько минут назад я потянула за шнур, который, как мне казалось, связывал нас с Мантхарой, и вот она здесь, передо мной. Может ли такое быть, что эти нити вовсе не воображаемые – что я каким-то образом вызвала ее сюда?

Я проговорила про себя мантру и мысленно слегка дотронулась до красного шнура.

Мантхара шагнула вперед и обняла меня.

– Ты уверена, что с тобой все хорошо? – прошептала она, уткнувшись лицом мне в волосы. От нее пахло листьями мяты и хрустящим хлопком, теплым и успокаивающим.

Я обняла ее в ответ.

– Да, конечно, – сказала я. Но мысли у меня в голове так и метались. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, отстраняясь от Мантхары. – Просто искала сладости, – солгала я. В эту минуту я решила, что никогда не скажу Мантхаре правду о своем открытии. Она подумает, что я сошла с ума, а я не могу ее потерять.

Даже в темноте было заметно, как Мантхара сощурилась.

– У тебя лампа горела. Ты что, хотела улизнуть?

– Нет! – запротестовала я, пытаясь найти какое-нибудь объяснение, исключающее признание в краже свитков. Ничего не приходило на ум. – Я правда просто проголодалась.

Нить между нами в Плоскости Связи дрогнула сама собой. Почуяла, что я лгу? Или что Мантхара не убеждена? Я мысленно протянула к нити руку, чтобы успокоить ее. Пожалуйста, пусть она поверит мне! И каким-то образом, словно по волшебству, нить замерла.

Зачем я это сделала? А вдруг я причинила Мантхаре вред? Это вышло совершенно безотчетно.

Я с тревогой взглянула на Мантхару, но, кажется, с ней ничего не случилось. Она только вздохнула и сказала:

– Наверное, у тебя не было аппетита за ужином, раз так вышло. Но тебе нужно отдохнуть. Я посижу здесь, пока ты не заснешь.

Я думала, что не смогу уснуть, после того как узнала о существовании этих нитей – о том, что я каким-то образом вызвала их к жизни своими словами и мыслями. И не ожидала, что рука Мантхары, гладящая меня по волосам, прогонит душевную смуту этого дня и сердечную боль, охватывающую меня при мысли о матери. Сон затянул меня под свой покров раньше, чем я успела воспротивиться.

Глава 3

Назавтра Юдхаджит пришел в мою комнату рано утром, надеясь уговорить меня снова сыграть в прятки. Но я была усталой и раздосадованной, и, когда вышла с ним во двор, бегать мне уже не хотелось. День был прекрасный, небо безоблачное, ярко-голубое. Я уселась на траву и взяла в руки камешек, надеясь на другую игру: мы иногда соревновались, подбрасывая камень в воздух и стараясь успеть как можно больше раз хлопнуть в ладоши, пока он падает.

Юдхаджит застонал.

– Ну нет, Кайкейи. Это такая скучная игра.

– А по-моему, это твоя скучная, – возразила я. Он упрямо стоял передо мной, скрестив руки на груди.

Я нахмурилась. Обычно брат начинал канючить и ныл, пока не добьется своего. Но сегодня я вспомнила о прошлой ночи и о том, как вызвала Мантхару.

Я беззвучно повторила слова из свитка и увидела перед собой яркую сапфировую нить, более плотную, чем та, что связывала меня с Мантхарой.

– Ну, – жалобно протянул Юдхаджит. – Идем же!

Я мысленно ткнула пальцем в нить и проговорила про себя: «Может, лучше сыграем в мою игру?»

Вслух же сказала:

– Пожалуйста, Юдхаджит.

Пульсация от моего прикосновения пошла по нити и не достигла груди брата. Он опять застонал, но, к моему изумлению, сел и взял в руку камешек.

– Ну ладно, ладно. Давай сначала в твою игру сыграем.

Я так и засияла, когда он подбросил камень в воздух.

Один раз может быть и случайностью, но два? Так не бывает.

Я внимательно наблюдала за Юдхаджитом – не догадался ли? Но он весело захлопал в ладоши, а затем с улыбкой бросил камень мне.

– Шесть! Спорим, у тебя семь не получится?

Я могла бы хлопнуть и семь раз: правду сказать, я тренировалась в этой игре сама с собой, чтобы когда-нибудь выиграть у Юдхаджита. Но сейчас наблюдала за ним, и к тому же меня отвлекало распирающее изнутри чувство (магия! я владею магической силой!), так что успела сделать всего четыре хлопка, прежде чем поймала камень, едва не уронив его. Юдхаджит рассмеялся, и через несколько секунд я уже смеялась вместе с братом. Я проиграла – но все равно выиграла, когда заставила его играть. Мне самой с трудом в это верилось.

Когда время развлечений кончилось и Юдхаджит отправился на урок стрельбы из лука, я еще несколько часов бродила по дворцу, следуя за разными нитями и изучая свои связи с другими людьми.

Нити между мной и братьями выделялись среди прочих: они были яркие и прочные. Слуги и другие обитатели дворца были связаны со мной в разной степени. Проявилось множество уз между мной и другими людьми, и, когда я увидела их перед собой воочию, у меня слезы навернулись на глаза. Я часто чувствовала себя одинокой: рядом была лишь мама с ее спокойной холодностью и братья, которые не могли понять меня по-настоящему. Но теперь передо мной было доказательство того, что я не одинока. Я пыталась выяснить, где же та нить, что связывает меня с матерью. Может, получится ей что-то передать? Ведь я открыла эту магию в попытке вернуть ее. Но никак не могла обнаружить среди этого переплетения нитей ту, что должна была привести меня к ней.

К заходу солнца у меня болели все мышцы, и я, с трудом ковыляя на дрожащих ногах, вернулась в свою комнату, чувствуя, как напряжение Плоскости Связи измотало тело. Но ум мой не знал покоя даже тогда, когда я уже лежала в постели.

В обычные ночи я молилась Нидре, богине сна, о спокойном отдыхе и приятных сновидениях. Она была одной из моих любимых богинь – Мантхара не раз рассказывала мне ее историю, когда я не хотела ложиться спать. Однажды Вишну погрузился в глубокий, таинственный сон, и никто из богов не мог его разбудить. Пока он спал, прямо из его ушей родились два асура и увидели, что Брахма остался без защиты. Они сговорились отнять силу Брахмы, и Брахма был не в силах противостоять их могуществу. Он всеми силами пытался разбудить Вишну, но тот не просыпался. Отчаявшись, Брахма призвал Нидру, богиню сна. Она вошла в сознание Вишну и пробудила его изнутри. Так Нидра спасла богов от асур.

Но при этом я не знала ни одного обряда, посвященного Нидре, ни одной молитвы или праздника в ее честь. Она была забыта, совсем как я. И еще по одной причине она была моей любимицей: иногда, если сны приносили утешение или мне удавалось заснуть глубоко и спокойно, проснувшись, я воображала, что это Нидра благоволит ко мне.

И тут меня осенило: а вдруг это правда? Боги столько лет подряд не удостаивали меня своим вниманием, но ведь вот он, великий дар, разве нет? Может, эта сила исходит от богов? Может, они даровали мне ее за терпение? Щеки у меня раскраснелись от волнения. Нужно будет поискать в подвале, не найдется ли там свитков, рассказывающих об этой странной магии. А пока я сложила ладони вместе и прошептала молитву Нидре.

На следующий вечер отец пригласил на трапезу почетного гостя – какого-то военачальника, визит которого не мог отложить даже после ухода моей матери. Мантхара была занята приготовлениями, и помогать мне одеваться прислали Нити. После Мантхары Нити была моей любимой служанкой. Она была всего на два года старше меня и жила во дворце с тех пор, когда мы обе были совсем маленькими. В раннем детстве мы вместе играли в куклы – мастерили им из лоскутков ткани, которые давала нам Мантхара, разноцветные сари, которые нам самим еще рано было носить, искали камешки и ленточки, из которых сооружали для них позолоченные троны. Даже сейчас, когда Нити приходила одевать меня, мы старались побыстрее покончить с приготовлениями, чтобы выкроить несколько минут, а потом садились на пол у меня в комнате и вместе ели сладости, пока Нити рассказывала истории о своей жизни за пределами дворца.

– Ты не поверишь, что сделал мой сосед, – сказала Нити, расправляя перед моей жесткой шелковой юбки. – У него теперь есть коза. Представляешь?

Но сегодня мне не хотелось слушать ее рассказы, потому что я не собиралась идти на пир. Просто не смогла бы смотреть, как отец будет делать вид, что ничего не случилось, что он не изгонял мою мать. При одной мысли об этом у меня сжимались кулаки.

– Нити! – Я схватила ее за запястье, когда она пыталась застегнуть на мне кофточку. – Передай отцу, что я заболела и не могу идти на пир.

– Ты заболела? – переспросила Нити, и ее густые брови тревожно нахмурились. Она была меньше меня ростом, и одна ее рука теребила косу, а другая потянулась к моему лбу. Я уклонилась.

– Нет, – сказала я. – Но пожалуйста, сделай это для меня, ладно?

Нити заколебалась.

– У меня могут быть большие неприятности, – сказала она. – Пожалуйста, юврани, просто иди к нему, ладно?

Я вошла в Плоскость Связи, повторив по себя мантру. С каждым разом это становилось все легче. «Это же совсем маленькая ложь, – сказала я темно-оранжевой тесемке, связывающей нас. – Ты можешь это сделать».

– Ты же знаешь, что случилось, – сказала я уже самой Нити, стараясь казаться как можно меньше. – Мне просто нужно немного времени.

При этих словах широкий рот Нити сочувственно дрогнул.

– Должно быть, это очень тяжело, – сказала она. – Мне очень жаль. Пожалуй, ничего страшного. Да, я сделаю это, юврани. Не волнуйся.

На сердце у меня потеплело от ее ласки, и я подумала – может, и ни к чему было прибегать к Плоскости Связи. В конце концов, Нити – моя подруга.

Служанка повернулась, чтобы уйти, и, только когда она была уже у двери, я сообразила, что даже не поблагодарила ее.

– Погоди! – окликнула я. Запустила руку в свой тайник со сладостями и протянула ей горсть. – Спасибо, – сказала я. – Может, в следующий раз про козу расскажешь?

Она тут же засунула в рот угощение, и на щеках у нее заиграли веселые ямочки.

– Конечно, юврани. – Она сделала маленький шажок ко мне. – Ты… ты всегда можешь прийти ко мне, если захочешь. Если тебе будет одиноко.

Она поклонилась и вышла.

Я осталась стоять на том же месте, глаза у меня щипало. Никто больше не задумывался о том, что мне может быть одиноко – девочке в мужской семье.

Я вытерла глаза. Меня ждало важное дело.

Коридоры были пустынны и темны от лежавших в них теней. Я быстро добралась до библиотеки и стала разворачивать свиток за свитком, ища хоть какие-нибудь упоминания о Плоскости Связи или о странных мерцающих нитях.

Каких только историй мне не попадалось: рассказы о том, как боги даровали смертным чудесные силы и даже приводили их на грань бессмертия, но всегда ценой великой жертвы. Чем больше я читала, тем сильнее сжималось у меня сердце: казалось маловероятным, что боги решили одарить меня своим благословением, когда я не совершила ничего подобного. Но в то же время я не могла припомнить ни одного случая, чтобы кто-то открыл в себе такую магию во время медитации, без посторонней помощи.

В конце концов я прихватила еще несколько руководств по практике медитации, надеясь найти там упражнения, содержащие еще какие-нибудь секреты.

* * *

В том, что касается секретов, меня ждало разочарование, однако инструкции по медитации сослужили мне другую службу: они научили меня концентрировать сознание. Мне становилось все легче и легче пользоваться Плоскостью Связи, чтобы добиться желаемого. После тренировок я могла уже не только легче входить в Плоскость, но и дольше в ней оставаться.

Все мы, дети, проводили утро в маленькой комнате, сидя на плоских подушечках перед низкими деревянными столиками, где наставники обучали нас чтению, письму и основам математики, что мне, в общем, нравилось. Вот только меня заставляли еженедельно заниматься искусствами и рукоделиями. Принцам не полагалось учиться столь нежным ремеслам – вышиванию, ткачеству, живописи и так далее. За моим обучением следили женщины из мелкой знати – дамы, которые ухаживали за моей матерью и когда-нибудь потом будут ухаживать за новыми рани. У меня никогда не складывалось впечатления, что я им нравлюсь, а теперь, когда не стало мамы, я чувствовала себя среди них еще более неуютно. Я была для них бесполезна: слишком маленькая и недостаточно важная персона, чтобы иметь прислугу их статуса, и они едва терпели мои неуклюжие попытки заниматься искусствами, которые меня мало интересовали.

Нельзя ли и тут извлечь какую-то пользу из Плоскости Связи? Если бы мама была здесь, я бы ни за что не стала пробовать, зная, насколько важными она считала эти умения. Она сама была прекрасной художницей, ее рисунки, радостные и свободные, радовали яркими вкраплениями цвета даже мой неискушенный глаз. Хотя я считала ее работы прекрасными, у меня не было никакого желания идти по ее стопам, однако я сомневалась, что какие-то магические манипуляции могли бы поколебать ее решимость.

Но если бы она была здесь, я бы вообще не открыла Плоскость. Теперь же мне приходилось как-то пробивать себе путь в мире без нее.

– Не хочу сегодня рисовать, – сказала я, откладывая кисть.

Женщина – Медха или Мегха, я никак не могла запомнить ее имя – даже глаз не подняла от шитья.

– Твой отец сказал, что ты должна, значит, будешь.

– Мой отец даже не знает, прихожу я сюда или нет, – сказала я, отыскивая в Плоскости Связи тонкий серый шнурок между нами и передавая ту же мысль по нему.

Теперь женщина подняла на меня глаза, не переставая двигать иглой.

– Это неважно: я знаю, и мне не все равно. А теперь сядь. Если не хочешь рисовать, займись вышиванием.

Поскольку я была всего лишь юной принцессой, знать позволяла себе говорить со мной в подобном тоне. Но от этого я только сильнее возненавидела эту женщину.

– Почему тебя так заботит, умею ли я нарисовать дерево или вышить ровную линию? Найдутся и другие для такой работы.

Я вошла в Плоскость Связи и сделала еще одну попытку. «Тебе не по душе это занятие. Не проще ли уйти?»

– Это правда, – согласилась она. – Но тебе не кажется, что это важное умение? Оно поможет тебе найти хорошего мужа.

– А по-твоему, мой отец не сможет найти мне хорошего мужа? – грубовато ответила я. Женщина протяжно выдохнула, а затем пожала плечами – изящно, как подобает знатной даме.

– Если тебе это не кажется чем-то ценным, то ты, наверное, все равно не станешь учиться, сколько тебя тут ни держи.

– Можно идти? – пролепетала я, удивленная ее уступчивостью.

– Если так хочешь.

Она больше не поднимала глаз от своей работы, и я вышла из комнаты, почти не веря, что у меня получилось.

Все новые свободные часы я проводила, бродя по дворцу и играя с Плоскостью Связи. Так продолжалось дня три, пока однажды вечером Мантхара не вошла ко мне в комнату с весьма недовольным видом.

– Ты, должно быть, считаешь себя очень хитрой. Но я знаю, что ты прогуливаешь уроки. Поэтому завтра днем будешь заниматься со мной.

Я знала, что Мантхара не потерпит никаких споров и, вероятнее всего, никаких уловок. К тому же мне было любопытно, что это будут за уроки: она-то уж наверняка не заставит меня изнывать от скуки с кисточкой или иголкой в руках.

На следующий день она повела меня знакомиться с другими слугами и смотреть, чем они занимаются. Я запоминала их имена и имена их детей и наблюдала, как постепенно крепнут наши узы на Плоскости Связи.

Кроме того, Мантхара стала брать меня с собой, когда ходила прислуживать самым знатным дамам во время их еженедельных собраний. Все они были женами мужчин из Мантри Паришада – совета моего отца. Раньше, при маме, они почти не разговаривали со мной. Складки их сари ниспадали идеально ровно, даже когда они сидели на стульях, и ни один волос не выбивался из высоких пучков. Меня пугало их безупречное совершенство. Но Мантхара усаживала меня за стол запросто, словно там и было мое место.

Когда я пришла в первый раз, дамы осыпали меня комплиментами, хвалили прическу и платье, расспрашивали о моей учебе. Я с хмурым видом перебирала нити на Плоскости Связи, добиваясь, чтобы они оставили меня в покое, и в конце концов получила желаемое.

Потом, когда мы остались в моей комнате наедине, Мантхара отчитала меня за это.

– Почему ты так себя вела? – спросила она, резко одергивая на мне одежду, чтобы я поняла, как она сердита. – Был случай завоевать их расположение. Подумай, чему ты могла бы у них научиться.

Я не знала, что сказать, сгорая от стыда за то, что разочаровала Мантхару.

На следующий день после обеда, когда дамы снова стали спрашивать о моей учебе, я сказала им правду: что почти все искусства и рукоделия наводят на меня невыносимую скуку. Мантхара в дальнем конце комнаты поджала губы. Выходит, честной быть тоже нельзя?

Я торопливо и неловко рассмеялась и сказала:

– Я шучу, конечно. – Что они хотели бы услышать? – Мне нравятся уроки. Надеюсь, отец будет доволен моими успехами. – Я заставила себя улыбнуться и добавила: – Может быть, когда-нибудь я стану такой же искусной рукодельницей, как мама.

Ответом на это было сочувственное цоканье языками.

Но вскоре мне наскучили их разговоры, их витиеватая манера выражаться и необходимость давать вежливые, принужденные ответы на их вопросы. Моя мать была не из тех, кто станет терпеть подобную болтовню, но, с другой стороны, я никогда не видела ее в подобных ситуациях. А потому последовала совету Мантхары и решила посмотреть, не удастся ли мне узнать что-то новое – не о самих знатных дамах, а о Плоскости Связи.

Поначалу я просто говорила им: «Кайкейи такая добрая и умная!» – и наблюдала, как они начинают проявлять ко мне все больше теплоты, хвалить за взрослость и разумность. Через несколько встреч, когда наши связи укрепились, я начала задавать вопросы. «Почему мой отец недоволен твоим мужем?» – спрашивала я, пощипывая струну, и женщина вздыхала и начинала рассказывать, как ее муж немножко обсчитался при уплате дани и как она теперь беспокоится за него. При этом взгляд ее подведенных углем глаз, полных тревоги, был устремлен на меня, как будто ее беспокоила собственная откровенность. Но я невинно улыбалась и говорила мысленно: «Кайкейи еще слишком мала, она ничего не поймет».

Под конец каждой встречи я уставала от манипуляций с Плоскостью Связи, и меня начинало клонить в сон. Но узы становились все крепче, и я сама тоже. С каждой неделей моя уверенность росла. Со временем у меня все получится. Я смогу занять мамино место.

Утро и день полостью посвящались совершенствованию моих умений, но бывали вечера, когда я, подтянув юбку, мчалась к конюшням, где меня ждал Юдхаджит, и скакала вместе с ним верхом по широким полям за дворцом. В сумеречном свете высокие травы словно светились, а когда вокруг свистел ветер, мне казалось, что мы летим сквозь звезды. Мы уезжали за много миль, пока дворец не превращался в игрушечный домик вдали. В тихой долине между двумя холмами мы усаживались на грубое одеяло, подаренное мне Мантхарой, и устраивали пир: ели лакомства, утащенные на кухне, и смеялись сколько хотели, не оглядываясь на бдительные взоры придворных.

Иногда мне даже удавалось убедить Юдхаджита поучить меня военному искусству.

– Зачем тебе это? – спросил он, когда я впервые обратился к нему с такой просьбой.

– Ты никогда не спрашиваешь, зачем тебя учат таким вещам, – возразила я.

– Мне когда-нибудь придется возглавить армию Кекайи, – ответил он. – А женщинам не позволено выходить на поле боя.

На это я мало что могла возразить. Мудрецы выражались ясно: женщины, по воле богов, должны заниматься более подходящими для них делами – это необходимо, чтобы уберечь наши хрупкие тела и тонкие души. Внешне мудрецы оставались в стороне от управления царствами, обретались у себя в храмах и посвящали жизнь толкованию воли богов. Они приносили покаяния, изучали священные тексты, и за это боги посылали им видения и наставления. Одни странствовали по разным землям, переходя из одного царства в другое и делясь полученными знаниями, другие жили и работали в одном-единственном царстве.

Но, хоть они и держались в стороне от совета моего отца, то, что провозглашалось мудрецами Кекайи, часто становилось законом нашего царства – совет прислушивался к их словам и превращал их в указы. Я не могла представить, что в других царствах дело обстоит иначе. У кого же хватит глупости рискнуть лишиться помощи богов или, что еще хуже, навлечь на себя их гнев, пренебрегая их пожеланиями?

С самого детства нам внушали, что боги требуют молитв и жертв, жизни в соответствии с дхармой и моральными добродетелями. Правители должны заботиться о своих подданных. Богатые – о бедных. Родители – о детях. А мужчины – о женщинах. Мудрецы не ограничивались этим: они рассказывали, какого именно поведения боги ждут от нас в соответствии с этим порядком. По словам моих наставниц, своими правилами, поддерживающими эти добродетели, мудрецы оберегали от гибели все человечество.

И если я спрашивала, почему женщинам нельзя появляться на людях без сопровождения или почему они должны позволять своим родственникам-мужчинам говорить за них, то получала от наставниц суровые указания склонить голову в молитве и просить прощения за свою дерзость. Однако даже мудрецы не могли предвидеть, что я в сестринской досаде буду теребить нити на Плоскости Связи и бесстыдно пользоваться безграничной привязанностью Юдхаджита.

Он показал мне, как стрелять из лука и как держать меч. Но после первой же моей ошибки он плюхался на землю и жаловался, как трудно учить девчонку таким вещам. И тогда я сдавалась, устав от этого коротенького урока и от того, что приходилось пускать в ход Плоскость Связи, чтобы убедить Юдхаджита делать то, чего он не хотел.

По крайней мере, верховой ездой я, как принцесса Кекайи, могла заниматься свободно.

Даже многие простые жители Кекайи умели ездить верхом, и это было предметом гордости. Наши лошади пользовались спросом в других царствах – им не было равных. Поговаривали, что они сродни крылатым коням, скакавшим по небесам. Давным-давно, когда люди еще не умели ездить верхом, Индра подрезал крылья нескольким своим драгоценным лошадям, чтобы они могли нести его колесницу в войне с асурами. Но когда битва была выиграна, лошади уже не смогли вернуться в свою бессмертную обитель. Люди глядели на них испуганно и растерянно: они ведь никогда раньше не видели лошадей. Эти гордые создания бродили по долинам, пока их не нашел юноша, который построил для них конюшню, почистил им шерсть и дал согреться. В ответ на эту доброту боги даровали ему свое благословение. Никто не мог состязаться с ним в быстроте и мастерстве верховой езды. Вскоре он объединил соседние племена и основал царство Кекайя.

Когда наши лошади вихрем летели по полю, их копыта взбивали пыль на нагретой солнцем земле, а дыхание рассеивалось в прохладном воздухе, я часто думала: помнят ли они, откуда пришли? Не жаждут ли они чего-то большего – бескрайних небесных просторов? Пожалуй, мы с ними были родственными душами, тоскующими по чему-то безымянному, по тому месту, где можно расправить крылья и чувствовать себя дома.

Глава 4

Вот так мы с Юдхаджитом и провели первые месяцы после ухода матери, в странном промежутке между детством и взрослостью. Я пыталась доказать придворным, что тоже являюсь женщиной, хотя и не чувствовала себя таковой и вела себя несоответственно, а Юдхаджит хотел завоевать доверие отца, хотя слабо представлял, чем же заняты мужчины во дворце, когда не воюют.

Однажды вечером, примерно через год после маминого ухода, отец объявил нам, что через неделю мы отправимся с подношением к реке Сарасвати. Ходили слухи, что в северных предгорьях, где разбросаны по скалистым выступам редкие пастушьи деревеньки, скрываются ракшасы. Истории, доходившие до нашего двора, были одна фантастичнее другой: то ракшас жил в деревне и совершал набеги на соседей, то жители поклонялись ракшасу в обмен на защиту, то некоторые люди стали пить кровь жертв ракшаса, так же как он сам. Но бесспорным считалось то, что один из разведчиков моего отца видел безобразного демона своими глазами, и что любой ракшас, разгуливающий по нашим землям, представлял собой угрозу.

Ракшасы – это тоже демоны, хотя и не такие могущественные, как асуры. Они вымещают свою злобу не на богах, а на людях. Я знала о них только из свитков и сказок Мантхары – там ракшасы ели непослушных детей, убивали тех, кого оставили боги, – но все мы знали, что они и сейчас бродят по окраинам нашего мира. Поэтому отец считал, что, прежде чем рисковать встретиться с таким чудовищем, лучше получить благословение богини.

Сарасвати была источником многих благословений для нашего народа: женщины приходили к ней молиться и через девять месяцев получали в дар сыновей. Воины, стоявшие у Сарасвати и просившие у нее силы, возвращались живыми из битв, где погибали более искусные бойцы. Но в особенности эта река была известна тем, что посылала видения самым ученым мудрецам, которые использовали свои знания о грядущих событиях, чтобы предотвратить катастрофы. Они видели поднимающееся наводнение и молили богов изменить его течение или предсказывали неурожай и просили о том, чтобы сбор был богаче. Когда их недобрые предвидения не сбывались, все царство благодарило их за труды.

Сарасвати превыше всего ценила ум, и именно поэтому я ежедневно молилась ей, когда была маленькой. Именно благодаря этой реке Кекайя стала могущественным царством. Наши мудрецы использовали знания, дарованные богиней, чтобы народ оставался праведным, и в ответ мы получали ее благосклонность.

С тех пор, как мы в последний раз бывали на реке, прошло уже несколько лет: ведь путь с царской свитой туда и обратно мог занять не одну неделю. Мы с братьями встретили эту новость с большим воодушевлением: можно будет скакать верхом, играть и спать вместе в шатрах – и никаких тебе уроков и других обязанностей.

Но в прошлый раз мы ездили на Сарасвати еще с мамой, и, когда я подумала о том, что в этот раз путешествие пройдет без нее, на меня нахлынуло странное чувство одиночества. Мантхары тоже с нами не будет: она не любит ездить верхом. Поэтому однажды вечером, когда ко мне в комнату вошла Нити с маленьким серебряным блюдечком засахаренного миндаля и фисташек в руках и с готовой сказкой на устах, я спросила:

– А ты поедешь со мной к реке?

Лицо у нее тут же вытянулось.

– Прости, юврани. Меня никто не звал.

– Ничего страшного. Я могу это устроить, – уверенно заявила я.

Нити покачала головой.

– Даже если и так, я бы сама не поехала.

– Там будет весело, – стала я уговаривать, входя в Плоскость Связи. Наш оранжевый шнур был толщиной с большой палец, и я послала через него простое сообщение медленным, ровным импульсом. – Мы будем путешествовать с целой свитой.

Но, несмотря на мои манипуляции в Плоскости Связи, Нити только головой покачала.

– Ты уж прости меня, юврани. Может, у кто-нибудь другого получится сопровождать тебя? Я знаю одну девушку, Шрути, она работает на кухне. Она тебе понравится.

Разочарованная, я еще раз дернула за шнур. Он стал подскакивать вверх-вниз все быстрее, набирая скорость, пока я говорила:

– Нити, прошу тебя. Пожалуйста.

Теперь, когда идея уже возникла, меня было не так легко отговорить.

– Я очень хочу поехать, – тихо проговорила Нити, и я была уже уверена, что победа близка. Не могу же я проиграть, когда на моей стороне Плоскость Связи! Однако Нити снова покачала головой. – Но не могу.

Шнур между нами в Плоскости Связи расплылся оранжевым пятном. Я была уверена, что Нити вот-вот согласится.

– Прошу тебя, как твоя юврани, позаботиться обо мне.

Извиняющееся выражение на лице Нити сменилось гневным.

И в тот же миг шнур достиг пика в своих колебаниях и оборвался.

Я попятилась назад, на мгновение забыв, что эта связь существует не в реальном, а в воображаемом мире. Вокруг нас, словно оранжевый пепел, осыпались обрывки шнура, и сердце заколотилось у меня в горле. Что произошло? Нити шагнула ко мне и проговорила сердитым шепотом:

– Моя мама очень больна. Если твоя мать тебя бросила, это не значит, что у других людей все так же.

Ее добрые глаза вспыхнули яростью, она швырнула в меня сладости из тарелки и исчезла за дверью.

Я стояла, не в силах поверить в случившееся, вновь и вновь прокручивая в голове все, что только что произошло. Я видела ненависть в глазах Нити, когда она уходила. Перед моим мысленным взором стояло ее лицо, омраченное отвратительной злобой, и эта злоба была направлена на меня. У меня похолодело в животе, и я снова вошла в Плоскость Связи, надеясь, что все это было каким-то дурацким наваждением. Но нашего оранжевого шнура нигде не было. По лицу у меня скатилась слеза, зрение затуманилось, и Плоскость исчезла, но я упрямо тряхнула головой. Глупо плакать из-за служанки, которая так легко отвернулась от меня! Но Нити была не просто служанкой. Она была моей подругой, одной из немногих. И виновата в случившемся оказалсь я сама.

Просьба ведь была вполне обычная, и пусть даже Нити не хотела слушать, в обычных обстоятельствах это не должно было вызвать такой реакции. Единственное, что делало обстоятельства необычными, – это то, что я прибегла к Плоскости Связи. Как видно, я не просто разозлила Нити, а разорвала нашу связь. Значит ли это, что моя дружба с Нити кончена навсегда? Что нас больше ничто не связывает? Конечно, злоупотребление Плоскостью не должно произвести столь разрушительного действия, – однако же Нити, рискуя серьезными последствиями для себя, прошептала мне эти слова, полные ненависти. Годы дружбы испарились в одно мгновение, притом из-за такой малости.

Нужно быть крайне осторожной, используя Плоскость с теми, кто мне дорог. Что, если я нечаянно сделаю то же самое с отцом… или с Мантхарой, или с Юдхаджитом? От одной этой мысли во рту у меня появился привкус кислоты. Руки затряслись.

Как я могла сотворить такую глупость? Нужно же было догадаться, что нельзя использовать силу бездумно, не зная всех ее возможностей.

Теперь придется ехать на Сарасвати одной. Что ж, заслужила.

* * *

Первые несколько дней нашего путешествия я была в подавленном настроении. Юдхаджит все пытался втянуть меня в свои проказы, но я не могла думать ни о чем, кроме Нити. Каждый день проверяла, не появилась ли между нами связь, но ничего не находила. Однако мало-помалу потрясение сгладилось, и я вместе с Юдхаджитом, Шантану и Моханом начала носиться вечерами по лагерю. Мы гонялись друг за другом и визжали от смеха. Я радовалась такой свободе: ведь в последнее время возможность поиграть с братьями выпадала мне все реже и реже. Мы бегали по лесам неподалеку от лагеря, и воздух под листвой был прохладным и освежающим после потного дня верхом. Мы пытались ловить мелких зверушек: белок и маленьких серых кроликов – и карабкались на ветки небольших деревьев.

За день до того, как мы должны были выйти к реке, Юдхаджит пробрался ко мне в шатер и разбудил меня. Как единственная девочка из царской семьи, я спала одна. У входа в шатер стояла охрана, но, очевидно, за задней створкой никто проследить не догадался. Я металась в кошмарном сне, который, правда, уже рассеивался, и, возможно, все еще бурлившая кровь заставила меня выслушать брата, не дав сразу же заснуть снова.

– Солдаты сказали, что не так давно в этих лесах видели слона, – прошептал он. – Я хочу пойти поискать его. Пойдешь со мной?

Юдхаджит не хуже меня знал, что слоны в нашем царстве не водятся. Они обитают на юге Бхарата, вдали от нашего прохладного климата.

– Они, наверное, пошутили.

– Нет, они сказали, что это один из слонов богов. – Голос Юдхаджита становился все более взволнованным. – Белый слон.

У меня сами собой вытаращились глаза. Белые слоны были невероятной редкостью, и увидеть их хотя бы издали считалось великим благословением. Рассказывали, что первый белый слон появился, когда боги взбалтывали океан.

Но сейчас стояла глубокая ночь, а вокруг был незнакомый лес.

– Пойдем, Кайкейи, – упрашивал Юдхаджит. – Никто не узнает.

Я никогда не могла долго противиться его натиску. А потому вытолкала брата из шатра, тихонько натянула темную курту, а затем вышла к нему. До полнолуния оставалось всего несколько дней, так что света было достаточно, чтобы сориентироваться, но холодное серебристое сияние придавало лесу жутковатый оттенок. Я подавила дрожь и пошла следом за Юдхаджитом, когда он уверенно двинулся к деревьям.

– Откуда ты знаешь, куда идти?

– Слонам нужна вода, верно? Мы должны найти какой-нибудь водоем.

Насколько я знала, Юдхаджит мало интересовался географией.

– Это огромный лес. А мы ищем в нем одно-единственное животное. – Я оглянулась назад, на лагерь, уже почти скрывшийся за высокими деревьями. Их ветви слегка покачивались на ветру. – Ты уверен?

– Я молюсь о том, чтобы найти его, – ответил Юдхаджит. – И ты тоже должна молиться богу Ганеше. С его помощью мы наверняка получим благословение и увидим слона.

Какое-то время я молча смотрела Юдхаджиту в спину, завидуя его беспечной уверенности, а затем снова двинулась за ним.

Мы шли молча, опасаясь привлечь внимание хищников. А в какой-то момент взялись за руки и переплели пальцы, чтобы не потеряться в темноте под густым пологом листвы. Как раз в тот момент, когда ноги у меня начали уставать, и я уже хотела предложить повернуть назад, Юдхаджит тихонько охнул.

– Слышишь?

Я напрягла слух и через мгновение услышала журчание воды.

– Ручей!

Мы с новыми силами бросились вперед и вскоре увидели свет, отражающийся от бегущей воды.

– Тише, – прошептал Юдхаджит. – Если он там, главное, его не спугнуть.

Но, когда мы осторожно приблизились к линии деревьев, спину мне стало покалывать мурашками, и по всему телу пробежал холодок. Что-то было не так.

Я придвинулась ближе к Юдхаджиту, пытаясь убедить себя, что тревожусь на пустом месте, и выглянула в пространство между двух толстых стволов.

Тут же я сунула в рот большой палец и прикусила его, чтобы не закричать, а другой рукой схватила Юдхаджита, удерживая его на месте.

– Нужно уходить, – прошептала я.

– Что такое? – спросил он и чуть отпихнул меня, чтобы посмотреть. Я закрыла ему рот рукой, чтобы он не издал ни звука, и почувствовала, как его тело напряглось и прижалось ко мне.

На другом берегу ручья стоял ракшас.

Ошибки быть не могло. Он был высокий, выше некоторых молодых деревьев, растущих у воды, и его оранжевая кожа неестественно блестела в лунном свете. В тон коже были и глаза: зрачки оранжевые, а белки не белые, а желтые. Сквозь череп пробивались рога, как у какого-то жуткого барана, и оттуда, где я стояла, можно было разглядеть крутой изгиб двух зловещих белых клыков, торчащих из его губ. У него было четыре руки, и каждая сжимала какое-то оружие, отбрасывающее на воду причудливые блики. А вместо ног у него были когтистые лапы – волосатые, нелепые, с острыми когтями.

Даже много лет спустя я не могла бы описать тот ничем не прикрытый ужас, который охватил меня тогда. Это чудовище могло разорвать меня на части и выпить мою кровь, ни на миг не задумавшись. Страшные сказки были, оказывается, еще не так страшны, как надо бы.

Но мгновенно возникший страх вдруг сменила ясная мысль. Нужно бежать! Я сделала осторожный шажок назад, потом еще один. Юдхаджит остался стоять, парализованный. Я потянула его за руку.

– Он переходит ручей, – прошептал брат.

Времени на разговоры не было. На этот раз я дернула его за руку так сильно, что Юдхаджит налетел на меня, хотя я и устояла на ногах. Этого, как видно, хватило, чтобы вывести его из транса: рука брата крепче сжала мою, и мы начали отступать назад шаг за шагом.

За спиной у нас раздался дикий рев, и мы бросились бежать. Казалось, сама земля содрогается под нами. Не знаю, слышало ли чудовище наш топот, но мы не осмелились бы обернуться ни за что на свете. В груди у меня кололо, легкие жаждали воздуха. Когда казалось, что я уже вот-вот рухну, Юдхаджит тянул меня за собой. Наконец – наконец! – мы выскочили на поляну, где был разбит лагерь, прямо за моим шатром. Несколько секунд мы стояли задыхаясь, глотая воздух, и только потом я сумела выговорить:

– Мы должны рассказать отцу. Если ракшас придет в лагерь…

Я не смогла закончить.

– У нас много солдат, – сказал Юдхаджит. – Если будут готовы, они смогут убить его.

– Но они не готовы.

Рот у Юдхаджита мрачно искривился, а затем он без единого слова направился к центру лагеря.

– Нам нужно немедленно увидеть раджу, – сказал Юдхаджит, встав с высоко поднятой головой у шатра отца.

На солдата-охранника это, кажется, не произвело впечатления.

– Сейчас глубокая ночь, ювраджа. Ты можешь поговорить с ним утром.

– Мы должны поговорить с ним сейчас, – сказал Юдхаджит. Раньше бы я вошла в Плоскость Связи и приказала солдату впустить нас. Но теперь просто ждала вместе с Юдхаджитом. Страшно было использовать Плоскость после того, что случилось со связью между мной и Нити.

Солдат еще мгновение смотрел на Юдхаджита, затем коротко кивнул и вошел в шатер. Брат повернулся ко мне, протянул руку к моим волосам и вытащил из них листок. Я слабо улыбнулась ему, когда солдат вернулся, чтобы позвать нас внутрь.

Отец стоял в ночном одеянии, и вид у него был весьма недовольный.

– Что вам нужно в такой час?

– К лагерю приближается ракшас, – уверенно сказал Юдхаджит.

Отец поднял брови.

– И откуда же тебе это известно?

Мне показалось, что его голос прозвучал слегка насмешливо.

Юдхаджит повернулся ко мне, и по его лицу было видно, в какой он панике. Мы не могли признаться, что сбежали тайком из лагеря, но нужно было предоставить отцу доказательства.

– Мне приснился сон, – пролепетала я.

– И ты разбудила меня из-за дурного сна?

В голосе отца слышался гнев.

– Мне он тоже приснился, – быстро ответил Юдхаджит. – Нам обоим приснился один и тот же сон – ракшас с оранжево-красной кожей и четырьмя руками. Он шел к нам. Это могло быть только послание богов.

Отец задумчиво потер подбородок. Я сжала кулаки. Конечно, Юдхаджиту отец сразу поверил, а над моими словами даже не задумался, когда я говорила то же самое.

– Ходили вести о каком-то ужасном чудовище, держащем в страхе близлежащие деревни. Я думал, это какой-нибудь дикий зверь, но…

Не договорив, отец отошел ко входу в шатер и о чем-то тихонько переговорил со стоявшим там солдатом. Затем он подошел к Юдхаджиту и похлопал его по плечу.

– Ты правильно сделал, что пришел ко мне. А боги показали тебе, где он?

– В лесу есть ручей, – сказал Юдхаджит. – На юге. Он идет оттуда.

– Молодчина, – сказал отец. – Оставайтесь здесь. Я поведу отряд, и мы покончим с этим чудовищем.

Тут вошел слуга и начал бесшумно помогать отцу облачаться в доспехи. Снаружи, несмотря на поздний час, доносились звуки разговоров. Шепот становился громче, и я представила, как весть распространяется от шатра к шатру, будто лесной пожар, и лагерь просыпается под звуки бряцающего оружия.

Когда отец ушел, я, внезапно обессилев, опустилась на земляной пол. Даже злость на отца прошла – он ведь сейчас идет сражаться с ракшасом. У меня защипало в глазах при мысли о том, в какой опасности мы были и в какой опасности скоро окажется наш отец. Юдхаджит сидел рядом, и вид у него был не менее испуганный. Так мы прождали, казалось, целую вечность и, должно быть, задремали, потому что в следующее мгновение по всему лагерю разнесся шум. Юдхаджит вскочил на ноги, бросился к выходу из шатра и столкнулся лицом к лицу с отцом.

– Ты был прав, Юдхаджит, – сказал тот. Лицо у него было пугающе мрачное. – В том лесу был ракшас, и он, очевидно, собирался напасть на наш лагерь. Мы сумели убить его, но заплатили за это немалую цену.

– Какую цену?

Юдхаджит был явно потрясен.

– Потеряли трех человек. – Голос у отца был усталый. – Мы развеем их прах над рекой Сарасвати. Нам повезло, что это был слабый ракшас, едва способный пользоваться разумом. Боги улыбнулись нам, прислав предупреждение: если бы демон добрался сюда, мы бы потеряли больше людей. Ты молодец, сын. Я подумаю, как тебя наградить.

Я взглянула на Юдхаджита, гадая, упомянет ли он меня хоть словом, но брат лишь склонил голову и сказал:

– Спасибо, отец.

Отец одарил его искренней улыбкой, от которой все его лицо преобразилось.

– Не за что. А теперь готовьтесь к отъезду. Нам сегодня еще ехать верхом.

Мы ушли вместе.

Выйдя из шатра, я повернулась к Юдхаджиту, не зная, что сказать. Он улыбнулся – устало, но с облегчением.

– Я так рад, что ты была со мной.

И ушел, даже не дожидаясь меня, а я осталась стоять, ошеломленная. Ни благодарности за спасение у ручья и за прикрытие нашего своеволия, ни даже извинений за невнимание отца.

Но таков был мир для Юдхаджита. И, стоя посреди лагеря, я понимала, что никогда не смогу к этому привыкнуть до конца.

На следующий день наша скорбная процессия вышла на берег реки. Как ни радовались мы тому, что спаслись, гибель людей давила на всех тяжким грузом.

Когда мы подошли к воде, над нашей группой повисла тишина и какое-то напряженное ожидание.

Я уже видела эту реку раньше, и все равно от одного ее вида у меня перехватило дыхание: прозрачная бело-голубая лента, извивающаяся среди холмов, течение, пляшущее на ветру – словно игривое, а на самом деле стремительное, вполне способное увлечь ничего не подозревающих путников к верной гибели.

Стоя босиком, вдавливая пальцы во влажную землю и слушая шум воды, я вновь ощутила желание помолиться. Люди вокруг стояли на коленях, набирали воду в ладони и лили себе на головы – каждый был поглощен своим ритуалом. Мудрецы готовились совершить погребальные обряды и попросить у реки благословения для моего отца.

Неуверенными шагами я подошла к кромке воды. В этот раз я знала, что никто не будет ругать меня за испачканное платье.

– Шри Сарасвати, молю тебя о мудрости, – прошептала я и оглянулась по сторонам, но рядом не было никого, кто мог бы услышать мои тихие слова. – Я прошу у тебя знания о моем даре. Откуда он у меня? Что мне с ним делать?

Я зажмурила глаза так крепко, что не видела даже красного солнечного света за веками. Во мне все еще жила крохотная надежда, что теперь, после того как я помогла спасти наш лагерь, богиня решит благословить меня. Я ждала видения, искры, но ничего не приходило.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я всегда молилась и изо всех сил старалась быть хорошей. Пожалуйста, дай мне знак. Помоги мне понять, как пользоваться этим даром.

Даже теперь я не переставала думать о Нити, о ее лице и о том, что сделала.

Но Сарасвати, судя по всему, не была настроена помогать мне чинить то, что я сломала. Стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и бормотанием молящихся. С реки дул ветерок, холодивший мне кожу. Я разжала руки и потерла ладони, оставив последнюю надежду на то, что богиня меня выслушает. Мудрецы зазвонили в свои колокольчики, и я поднялась на ноги, вытирая заслезившиеся глаза. Медленными шагами я пошла обратно к лошадям, зная, что отец этого не заметит.

– Что с тобой? – спросил Юдхаджит у меня за спиной.

Я обернулась.

– Ничего. – Откуда он взялся? Он должен был быть с отцом. – Тебе лучше вернуться.

– У тебя было грустное лицо, – сказал брат. – Я хотел спросить, как ты. Это из-за ракшаса?

– Нет, я же сказала, со мной все в порядке.

Я никак не могла объяснить Юдхаджиту, что случилось. Где ему понять, каково это – когда тебя не замечают.

Но Юдхаджит не уходил. Я чувствовала досаду на то, что он не дает мне побыть одной, пока он не сказал:

– Ты скучаешь по ней, да? По маме? Когда мы приезжали сюда в последний раз, она была с нами. Я тоже по ней скучаю.

Я моргнула, удивленная этим внезапным проявлением чувств.

– Наверное, – сказала я, хотя совсем не думала о матери.

Юдхаджит положил руку мне на плечо, и его теплое прикосновение смягчило мое чувство покинутости.

– Все будет хорошо.

– Знаю, – сказала я, отстраняясь и отталкивая его руку.

Он коротко рассмеялся, а затем стал серьезным.

– Ты хочешь идти к остальным?

Я покачала головой.

– Но ты иди.

– Может, я могу чем-нибудь помочь? – спросил он. Казалось, он говорит искренне, и внезапно я вспомнила, что мне и правда кое-что нужно.

– Можешь, – сказала я.

– Что бы это ни было, я сделаю, – тут же ответил брат.

Я подняла взгляд. Церемония уже давно началась.

– Сейчас тебе нужно идти. Но когда мы вернемся во дворец, если ты не забудешь о своем обещании, я тебе расскажу.