Читать книгу: «Быть. Монография»

© Курабцев В. Л., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Изображение на обложке: «Гегель в своем кабинете», Ф. Ю. Л. Зебберс, 1828 г.

Предисловие

Есть люди «движения к бытию, причастности к бытию, поступательного шага к тому, чтобы быть

(выделено мной. – В. К.)». Платон (Диалоги, М.: Мысль, 1986. С. 427)

Мы дрянь, так и все пусть дрянь. Почему же мы дрянь? Великого нет ничего, а стало быть, захотеть и можно стать великим

(выделено мной. – В. К.). Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 24, с. 219

«Мы дрянь, так и все пусть дрянь», – говорит Ф. М. Достоевский. Как это понять? Может быть, так, как об этом мыслит И. А. Ильин? Он говорит, что эгоистический инстинкт человека толкает его к корысти, себялюбию, успеху. И приходится соревноваться с другими, бороться «за существование»¹. И тот же эгоизм способствует упрочнению греховного расклада: «Люди слабы в добре и беспомощны в духе»².

На самом деле люди слабы несравненно шире – в семейных отношениях, профессиональных, финансовых, нравственных, социальных, религиозных, культурных и так далее. То есть – их надо бы пожалеть. Не могут многие свою жизнь сделать полнее, лучше, успешнее.

Но Достоевский их провоцирует: «Захотеть и можно стать великим». Неужели прав Федор Михайлович? Может быть, и на самом деле нельзя соглашаться на то, что в жизни человека (или страны) «великого нет ничего»? Или для большинства дерзнувших на это великое все обернется беспощадным поражением? Сколько лопнувших судеб и проигранных «сражений»? Сколько не сумевших реализовать себя людей и стран? Сколько согласившихся на второстепенный и третьестепенный статус?

В журнале «Начало» № 26 2012 года сказано: «Неисполненность Божьего замысла о человеке – ситуация абсолютного большинства. К нему принадлежат и те, кто кажется избранником… Великая и страшная, банальная и привычная вещь: человек с собой не совпадает – по вялости, невнимательности к замысленному о нем, а чаще – в полном неведении о том, что чему-то надо внимать». Речь о метафизической неисполненности.

И это при том, что битва за великое касается все-таки только небольшого количества стран и людей. Причем те, кто не побоялся и дерзнул, чаще всего приходят к пониманию: не по Сеньке шапка. Даже тех, кто хочет подняться хотя бы в заметной степени, не так уж много. Их активность В. А. Кувакин назвал «попыткой-к-человеку». Но и эта «попытка» не всегда успешна.

Кроме того, диалектика такова, что сегодняшняя великая страна (или человек) завтра оказывается слабой и карикатурной. Могучая империя Португалия, положившая начало Бразилии в Южной Америке и осваивавшая в XV–XVI веках Индию, Африку, Китай, Японию, в последующие столетия становилась все менее значительной, вплоть до незаметности. Великий человек в первой половине ХХ века, например, И. В. Сталин, после смерти оценивался уже иначе. Где она, «Великая Испания» или «Великая Румыния»? Где «великий» Третий рейх? Где хорошие поэты, которые известны сегодня лишь узкому кругу профессиональных филологов? Где вершители судеб, «великие инквизиторы» спецслужб СССР? Состоялось их «быть» или нет?

И только весьма немногие «быть» состоялись с абсолютной очевидностью. В их число попали мои экзистенциальные герои, которые шли (и пришли!) к самому высшему «быть». Это, едва ли не по случайному моему выбору, – один немец, один австрийский еврей и двое русских.

Они дерзнули (а это всегда дерзость, порой смертельно опасная) стать великими. При этом немца его талантливые товарищи Шеллинг и Гельдерлин упорно принимали за прозаического юношу. И он, наверное, мог сломаться, но не сломался. А еврея нацисты Германии и Австрии упорно считали недочеловеком, только одной из многочисленных жертв холокоста, подлежащей уничтожению. А первого русского подростком и в молодости нередко избивали, а чекисты упорно хотели сделать своим «клиентом», жертвой ГУЛАГа или даже, возможно, «ликвидировать». А второму русскому родные люди и сверстники, а потом и советские власти не хотели и не могли позволить «ненормальную» личную самореализацию, напрочь закрывая путь к большим путешествиям и покорениям.

Но почему выбраны именно эти четверо? С одной стороны, случайно. С другой стороны, это личный выбор, исходя из опыта и знаний, а также любви. С третьей стороны, они – очень известные и близкие нам по времени личности.

И тем не менее – какая может быть связь между Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем (1770–1831), Виктором Франклом (1905–1997), Георгием Константиновичем Жуковым (1896–1974) и Федором Конюховым (р. 1951), судьбы и деяния которых рассматриваются в данной книге? Между философом-диалектиком, «выживателем» в холокосте, военным профессионалом и путешественником-экстремалом? Но связь для меня очевидна: они, вопреки всему, полновесно реализовали свое исходное «быть».

К тому же все они – борцы за невозможное. От борца за невозможное в философии (Гегеля) до борца за невозможное в выживании (Франкла), до борца за невозможное на большой войне (Жукова) и до борца за невозможное в экстремальных путешествиях (Конюхова).

К тому же книга оказалась связанной с немецким национализмом и нацизмом: она разворачивается от немецкого националиста Гегеля до еврейского страдальца от этого национализма Франкла, до победителя демонического немецкого нацизма русского маршала Жукова и до как бы русского «всечеловека», великого экстремала и православного священника Федора Конюхова.

К тому же это книга об экзистенциальных героях: философе Гегеле, который решился на тяжкий экзистенциальный теоретический путь к труднейшему – открыть трансцендентальные законы движения и развития, категориальные оппозиции и диалектические связи материального и идеального миров. И экзистенциально победил. О «выживателе» Франкле, который в предельно экзистенциальной среде, среде крайней бесчеловечности и смерти, сумел победить, да еще и других профессионально научить выживанию. Он тоже экзистенциально победил. О гениальном военном профессионале, полководце Жукове, который сумел даже в 1941 году без боязни анализировать побеждающего противника и решать вопросы победы над этим чудовищно сильным врагом. И он экзистенциально победил. О слишком экстремальном и слишком непонятном сверхпутешественнике Конюхове, который постоянно делал то, что для обычного путешественника почти смерть или просто смерть. И там тоже обилие экзистенции: экзистенция как основное содержание экстремальной жизнедеятельности. Обычное Конюхов почти ненавидит.

Кроме того, все избранные герои – это люди духа. Философ Г. В. Ф. Гегель говорит: человек – это дух. «Подлинная жизнь духа, взятого сам по себе, есть сознание абсолютности и свободы самого „я“» [24, 144, цит. Гегеля]. Абсолютность и свобода «я» Гегеля были реализованы.

Психолог В. Франкл утверждает: «Человек – это больше, чем психика: человек – это дух». Дух Франкла победил в четырех немецких концлагерях и после войны. А часть узников, освободившись из концлагерей, завершала жизнь самоубийством.

Полководец маршал Г. К. Жуков в трагическом 1941 году, когда немцы стояли уже у стен Москвы, твердо отвечает Сталину на вопрос «Удастся ли удержать Москву?»: «Москву, безусловно, удержим» [27, 215–217]. Гений Жукова справился с большинством задач великой войны.

А путешественник Ф. Ф. Конюхов признается: «Я объездил и исходил все континенты и все океаны. Но до сих пор меня завораживают дальние странствия, необыкновенные приключения. Я мечтаю о фантастических мирах!» [33, 308]. Дух путешественника сделал в его жизни почти невозможное.

Таким образом, человек – это прежде всего сильный дух. Как написал И. А. Ильин, «человек есть дух, т. е. нетелесная творческая энергия со своими особенными ценностями и целями, с особыми критериями». Критерии – это свобода, достоинство, ответственность, очищение, любовь, бессмертие [29, 249–250]. И, конечно, хочется добавить: творчество и вера в Бога.

И моя книга – о духе и Величии человека. О чудовищном стремлении быть. Быть отважным первооткрывателем в философии, быть победителем в схватке с личной, как бы неизбежной гибелью, быть победителем в великой войне с почти непобедимым врагом, быть победителем все-таки немощного самого себя, а главное – могучих стихий океанов, гор, полюсов и воздушных масс.

Это почти безумие. Это достижение своего личного «быть». Это достижение своих высших результатов. И таков Гегель в сверхсложной философской теории, таков Франкл в сверхсложном выживании в нацистских концлагерях, таков Жуков в сверхсложной и сверхнапряженной военной работе на большой войне, таков Конюхов в тяжелейших испытаниях в океанах, на высочайших горах, на полюсах и в воздушной среде.

Так что книга о человеке в его пределе и даже больше. Хотя пределов-то, в общем, нет.

Герои представлены как бы независимо друг от друга. Но вместе они дают представление о высших успехах человека, предпосылках и путях к великим достижениям. В теории, в смертельной опасности, на войне и в экстремальных путешествиях.

Дерзайте!

Быть Гегелем (особенности биографии и философии)

Задача философии – постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум.

Г. В. Ф. Гегель (Философия права. М.: Мир книги, Литература, 2007. С. 42)

So stehe ich, ich kann nicht anders, Gott helfe mir, amen (нем.) – я здесь, я не могу иначе, и да поможет мне Господь.

Цит. Мартина Лютера (Ильин И. А. Собр. соч. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Т. II. М.: Русская Книга, 2003. С. 522)

Биография Гегеля

Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 года в Южной Германии, в г. Штутгарт. Родился величайший гений мировой философии, как бы перечеркнувший прежний рационализм, эмпиризм, диалектическую мысль. Родился творец системы диалектического панлогизма, который опирался на классическую философию, науку, логику, лютеранское христианство и классическое искусство. И его Абсолютный Дух включил в себя религию, искусство и философию.

Он сумел поднять на качественно иной, высочайший уровень классический рационализм и диалектику. Этот уровень достоин трепетного удивления и восхищения. Он – сверхфилософ и творец сверхфилософии. По-гречески – υπερ-φιλόσοφος και δημιουργός της υπερ-φιλοσοφίας (yper-filósofos kai dimiourgós tis yper-filosofías).

Он был из тех, кто, как писал И. А. Ильин, видел теоретически (умозрительно) «священную глубину явлений» [30, 187]. Но при этом слова Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14.6) христианин и лютеранский пастор Гегель понимал не по-христиански. У него это «путь» как развертывание мощи человеческого разума с его преобладающим прогрессивным Veränderung (нем. изменением). Это «истина» как то, что тождественно не Христу, а Абсолютной Идее (то есть развивающемуся мировому разуму). И это развитие – судьба Западной цивилизации!

Это «жизнь» – как служение Абсолютной Идее (а не Пресвятой Троице). О христианских ценностях и спасении – ни слова. «Спасает» человека только разум, социально полезная деятельность, мировой разум и прогресс. В этом смысле Гегель – плоть от плоти Нового времени и эпохи Просвещения. Дитя Западного мира и западной миссии.

Гегель крайне принизил метафизическое (в смысле – религиозное) разумно-логическим. По аналогии – как-то связанный с гегельянством большевизм, согласно О. Шпенглеру, крайне принизил «метафизическое социальным» [56, 201].

Он развертывал диалектико-логическое метазнание о реальности. Необходимые универсальные закономерности изменчивого мироздания, систематизированные в диалектике понятий и категорий, были его песней и целью, и частично эта цель была достигнута. «Понятие истинной диалектики состоит в обнаружении необходимого движения чистых понятий» [24, 154, цит. Гегеля].

Парадоксально, Гегель был и явлением христианской философии. Он писал: «Философия нашего времени» «возникла внутри христианства и не может иметь другого содержания, чем то, которое имеет сам мировой дух» [12, 131]. Разумеется, «дух» у Гегеля едва ли не отождествлялся с Богом. Он пишет: «Бог есть всеобщий, абсолютный, существенный дух» [12, 125]. Это Дух Святой? Что-то не так. А как же быть с Богом-Отцом? Как быть с Богом-Сыном, Иисусом Христом? Это не похоже на Пресвятую Троицу.

И действительно, «мировой дух» Гегеля оказался почти абсолютно противоположным Духу Святому. В этом духе не сыщешь ни добра, ни любви, ни милосердия, ни смирения. Скорее, это дух немецкого Фауста. Он именно так и мыслил: истинный дух человека, согласно Гегелю, не соответствует христианскому духу, например, духу св. Франциска Ассизского. Можно сказать, что метафизический и трансцендентальный мир Гегеля был в высшей степени научным, но противоречиво опирающимся на христианское знание и отчасти ценности, философскую метафизику, науку и логику.

Его современниками были гениальные люди: поэт и сосед по комнате в Тюбингенской лютеранской семинарии Ф. Гельдерлин (1770–1844), философ и тоже сосед по комнате Ф. В. Й. Шеллинг (1775–1854); поэт и товарищ (или друг?) И. В. фон Гëте (1749–1832), философ И. Г. Фихте (1762–1814), композитор Людвиг ван Бетховен (1770–1827); где-то в России – русский поэт А. С. Пушкин (1779–1837); французский император и полководец Наполеон Бонапарт (1769–1821) («душа мира», в оценке Гегеля) и др. Он жил в блистательное время и многих (мыслителей) знал лично и превзошел в уровне гениальности.

Согласно французскому гегелеведу Жаку Д'Онту его отец был «потомственным ремесленником», «скромным жестянщиком, убежденным лютеранином». «Он предпочел покинуть свою родную Каринтию» [24, 35] в Австрии, чем обратиться в католицизм; переехал в Швабию, в Штутгарт. В «Православной энциклопедии» сказано о том, что его «прадед, Карл Гегель, „жестяных дел мастер“». В «Википедии» и других источниках говорится о том, что отец Гегеля был «высокопоставленным чиновником», «секретарем казначейства при дворе герцога Вюртембергского Карла Евгения» (по-немецки – Ойгена). Называют также отца Гегеля «секретарем счетной палаты, а потом советником экспедиции». Отец был аккуратным, добросовестным и консервативным человеком, сохранявшим семейные и социальные устои. Он поддерживал условия семейной жизни на уровне «необходимых, но недостаточных» [24, 31]. Скорее всего, Жак Д'Онт допустил неточность, называя отца Гегеля «скромным жестянщиком».

Мать его, Мария Магдалина, урожденная Фромме, была «неплохо образованной, она первая начала формировать детский ум Гегеля, очень рано озаботившись его будущим» [24, 33]. Гегель в одной из работ назвал мать как таковую «гением ребенка», формирующим «концентрированную индивидуальность». Не она ли внушила одаренному мальчику следующую мысль, которую сын повторял в разных ситуациях и трудах: «Человек должен уважать самого себя и признать себя достойным наивысочайшего»? [18, 83]. И уже поэтому он склонен был почитать таких людей, как Наполеон Бонапарт.

Мать умерла от эпидемии дизентерии в 1783 году, когда Гегелю было 13 лет. Сам Гегель выжил в эпидемии, но «всю жизнь страдал от последствий этой болезни» [24, 33]. Есть неподтвержденное предположение, что он и скончался от проблем, связанных с желудочно-кишечным трактом. В 1825 году Гегель написал: «Сегодня годовщина смерти нашей матери, день, о котором я всегда помню» [24, 33].

Брат и сестра Гегеля согласно Жаку Д'Онту были убежденными «сторонниками безбрачия». «Брат Гегеля, Людвиг… пошел в военные, принял участие в наполеоновском походе в Россию и был убит в 1812 г.» [24, 33]. Сестра – Кристина Луиза – незаурядная личность, по отношению к которой у Гегеля была «глубокая симпатия» [24, 35]. Она служила гувернанткой в знатной семье Берлихингенов. Была отвергнута (вероятно, своим избранником) и мучилась от «патологической ревности». Д'Онт пишет так: «У нее было странное расстройство рассудка»; в другом месте он говорит – «считавшаяся сумасшедшей» [24, 15]. «В 1815 г. она помешается умом, и ее придется запереть в специализированном учреждении». «Положит конец печальной жизни, утопившись в 1832 г. в реке Нагольд» [24, 34–35].

Отец же не просто обучал юного Гегеля в «превосходном учебном заведении» (согласно Ж. Д'Онту) – Штутгартской гимназии, но и дополнительно приглашал учителей на дом. «Обучение в гимназии проходило в атмосфере спокойного доверия, благожелательности, приветливости. Учителя охотно шли навстречу ученикам, в первую очередь, конечно, лучшим из них» [24, 39]. А Гегель был «первым учеником в классе» (выделено мной. – В. К.) [24, 47].

Ж. Д'Онт называет его «энциклопедическим умом», жаждущим актуализации. Действительно, у мальчика был «живой интерес ко всем формам познания», жадность к новостям, методическое штудирование разных книг «с большими выписками из прочитанного (Exzerpten) с точными ссылками на источник» [24, 36]. Он вел наблюдение природы, ставил опыты. Читал Софокла, Лессинга; переводил Тацита, Цицерона, Эпиктета; любил популярные романы, сочинения по истории. Сожалел, что «еще не изучил историю достаточно глубоко и по-философски» [24, 37]. В 12 лет выучил понятия Вольфа; в 14 лет «освоил все фигуры и правила силлогизмов» [24, 37].

Тем не менее никогда «Гегель не желал признавать решающей роли семейной и школьной подготовки» в его философской судьбе [24, 40]. Скорее всего, так оно и было.

Одно из откровений Гегеля в «Науке логики» кое-что существенное объясняет: «Кто хочет достигнуть великого, тот должен, как говорит Гете, уметь ограничивать себя. Напротив, тот, кто хочет всего, на самом деле ничего не хочет и ничего не достигнет. Существует масса интересных вещей на свете: испанская поэзия, химия, политика, музыка; все это очень интересно, и нельзя ничего иметь против человека, который ими интересуется, однако, чтобы создать что-нибудь определенное, данный индивид в данной ситуации должен держаться чего-либо одного и не разбрасывать свои силы в различных направлениях» [18, 203].

Гегель возжелал «создать что-нибудь определенное» (и, несомненно, великое) и определился с единственно правильным путем к этому – путем напряженного, упорного труда и самоограничения. Его единственный выбор – не пастор и не чиновник, что, скорее, предполагалось после окончания Тюбингенской лютеранской семинарии, а философ.

Этому могли способствовать, хотя бы пропедевтически, учителя гимназии. На это косвенно указывает гегелевское определение педагогики: «Педагогика – это искусство делать людей нравственными: она рассматривает человека как природное существо и указывает путь, следуя которому он может вновь родиться, превратить свою первую природу во вторую, духовную (выделено мной. – В. К.), таким образом, что это духовное станет для него привычкой» [17, 228]. Педагог создает из природного человека духовного человека, человека духа (в широком смысле понятия). Вплоть до гениальности. Если исходить из понятия абсолютного духа Гегеля, то «дух» человека – это, прежде всего, способности, потребности и активность в сферах философии, науки, искусства и религии.

Он и сам, вероятно, начал рано понимать, что «человек не обладает инстинктивно тем, чем он должен быть, ему надлежит это обрести» [17, 246]. То есть надо напряженно заниматься, исходя из своей главной способности, заниматься «магистральным» самостроительством, отбросив все свои второстепенные увлечения и способности!

Можно сказать, что Гегель – яркая фаустовская личность. Прасимвол фаустовской души О. Шпенглер описал следующим образом: ему (прасимволу) присущи «западноевропейские… структуры мифа души: „воля“, „сила“ и „действие“» [55, 524]. Понимание Шпенглера несовершенно, однако не будем здесь заниматься его критикой.

Из Штутгартской гимназии, после ее окончания в 1788 году, был прямой путь «в протестантскую семинарию Тюбингена, знаменитый Stift… благодаря герцогской стипендии» [24, 32]. Что и сделал юный Гегель.

Германия при Гегеле представляла собой территорию, на которой располагалось более «трех сотен независимых государств», «без точных границ» [24, 49]. Лютеранская Швабия управлялась герцогом, о котором Д'Онт пишет очень негативно: тиран с «безудержным самоуправством, неумеренной роскошью, бесстыдными оргиями» [24, 50]. Выбирал любовниц из семей чиновников. Продавал полки швабских солдат, и те погибали на чужбине. Но он же серьезно заботился о подготовке пасторов в Stiftе.

Непонятным образом случилось так, что три будущих немецких гения – философ Гегель, поэт Гельдерлин и философ Шеллинг – проживали в 1790 году в «одной комнате» [24, 70]. У Гегеля было свое прозвище – «Старик» [24, 72].

В лютеранской семинарии к библейским чудесам «относились с иронией» [24, 73]. Это говорит о потенциальном или актуальном атеизме будущих пасторов, служителей христианского культа.

В католической философии (схоластике) лично Гегель видел несвободное мышление, то есть слишком прочно связанное с библейской верой и догматами. Д'Онт пишет, что в основном «в душе штифтлера перевешивало христианство, но иногда… язычество», например, Вакх или Сократ [24, 65]. То есть это ситуация двоеверия, весьма частого во все времена христианства и во всех христианских странах.

В конце концов даже Бог Гегеля оказался созвучным философу Сократу: Абсолютная Идея, она у Гегеля перекликается с «Богом-Отцом» [47, 7] и «творит мир и человека в целях самопознания (выделено мной – В.К.)», причем с чудовищными затратами человеческих индивидуальностей, поколений и сил [47, 16]. Вот это самопознание! Сократ не мог подняться до такого понимания своих абсолютных сущностей! Как это сочетать с идеей всезнающего Бога и Премудрости Божией? Как сочетать с милосердием и человеколюбием Божиим?

Возможно, что Гегель еще гимназистом «безмерно» обрадовался «своему второму рождению, „обращению“ в философию», в «чистое мышление» [24, 32–33]. Об этом говорит его знание формальной логики и желание постичь историю «по-философски». Во всяком случае, уже обозначился философский акцент в его мышлении.

Но, скорее всего, только в семинарии он оценил и полюбил философию по-настоящему и стал осознавать ее истинную, причем глубокую, прежде всего научную суть: «Философия по своей сущности являет собой нечто эзотерическое, она создана не для толпы и не обязана быть ей доступной; философия, она только тогда философия, когда именно противопоставляет себя рассудку (Verstand), и тем самым еще больше здравому смыслу […]; мир философии есть мир в себе и для себя, мир перевернутый (verkehrte Welt)… Фактически философия должна оставить народу возможность подняться до себя, но она не должна опускаться до его уровня» [24, 208, цит. Гегеля.]. И еще, снова с акцентом на науке: «Философия есть объективная наука об истине, наука о ее необходимости, познание посредством понятий, а не мнение и не тканье паутины мнений» [12, 78]. Это уже ясно говорит не столько метафизик (а Гегель был им), сколько ученый.

А между тем в Европе шел процесс секуляризации, назревала революция во Франции, и штифтлеры не оставались в стороне. Увлекались Руссо и Монтескье; симпатизировали идеям «свободы, равенства и братства» [24, 78]. Хорошо известно, что Гегель восхищался Наполеоном и всю жизнь «отмечал годовщину взятия Бастилии» [24, 73]. Жак Д'Онт уверяет, что Гегель встречался с кровавым французским генералом Карно и назвал его «приятным стариком». А Карно известен как «цареубийца, один из самых беспощадных „террористов“» [24, 90].

Не было ли это реальное событие в жизни Гегеля знаком особого «немецкого» духа Гегеля, о котором Герман Гессе написал так: «Горячечный сон того состояния духа, из которого выходят войны, расовые преследования и братоубийственные сражения между людьми» [19, 274, ст. 1946 г.]. Можно предположить, что в душе Гегеля прятался революционер, борец за свободу, социальную и философскую. Не об этом ли его высказывание об остром желании «внести в Философию идею абсолютной свободы»? [24, 212, цит. Гегеля]. Вероятно, «свободы от» – от католической религиозности, от статичности познания, от утоптанного поля современной Гегелю мысли.

Не отсюда ли и восторженное восприятие революционной Франции и Наполеона? Он писал: «Я видел, как император – душа мира – выезжает из города… Озирает весь мир и повелевает им». Это – «необычайный человек, которым нельзя не восхищаться» [24, 221–222, цит. Гегеля]. Кроме того, Франция после революции достигла настоящего национального единства, которым не обладала Германия.

Гегель в этом стремлении к свободе не был чужд искренней экзальтации и энтузиазма – говорил об «омоложении» абсолютной идеи (французские события, открытия Канта) [24, 80]. Верил, что «революционная и наполеоновская Франция – пример и наука. <…> Германия, благодаря глубинам своего духа, добьется большего, чем учитель» [24, 244]. И тут можно предположить, что Гегель угадал национально-патриотические чаяния немецкого народа еще в первой половине XIX века. Это националистическая жажда расцвета немецкой нации, всемирного взлета Германии, явления немецкого «Наполеона». Есть перекличка и с иудейским ожиданием Мешуаха. С тем только исключением, что в ХХ веке «Наполеон» Германии, к несчастью для Германии, Франции, России, Англии, США и почти всего мира, явился.

Этот взлет Германии (а Гегель ее называет единственной достойной преемницей античной и всей постантичной философии) требовал от немецких философов и ученых «дерзновения в поисках истины» и «веры в могущество разума» как «первого условия философских занятий» [18, 83]. Первый шаг, в понимании Гегеля, был сделан Иммануилом Кантом. Одного из своих законных сыновей Гегель назвал «Иммануилом».

Но возвратимся к Stiftу. Молодые штифтлеры «вместе пили и пели в трактирах, заигрывали с барышнями, устраивали мальчишеские забавы» [24, 71]. Девизами лета у Гегеля были то «вино», то «любовь». Но и отлично учились – изучали Св. Писание, различные науки, древние языки – «еврейский, греческий, латинский» [24, 64]. Д'Онт пишет, что Гегелю «запаса цитат из Писания …хватит на все случаи жизни» [24, 64].

После двух лет обучения в Штифте Гегель стал магистром философии; а после трех лет – «кандидатом по теологии» [24, 90].

Е. Аменицкая в предисловии к «Феноменологии духа» (1913) приводит девиз Гегеля: «Стремитесь к солнцу, друзья, чтобы быстро созрело счастье человеческого рода. Если вы, прорываясь к солнцу, утомились, и то хорошо! Тем лучше будете спать!» (из Hippel, 1781) [2, V]. То есть это зов к прогрессу, к разуму, счастью всего человечества. Маркс и российские большевики с очевидностью тоже жили этой идеей.

Идейно-духовная революционность молодого Гегеля контрастировала с внешней прозаичностью, причем в такой степени, что даже близкие люди оставались обманутыми или хотели быть обманутыми. В гимназии он слыл истинно «благоразумным юношей». А его товарищи по Штифту видели его прежде всего середнячком. Гельдерлин вспоминал о нем так: «Человек со спокойным прозаическим рассудком». Шеллинг тоже отзывался аналогично: «Чистый образец внутренней и внешней прозы» [2, XIII]. То есть дух Гегеля, величие его мыслей и личности «было скрыто от глаз современников» [2, XIII]. И можно предположить, что Гельдерлин и Шеллинг по каким-то причинам не слишком любили и уважали своего гениального товарища. И хотели, чтобы он был именно середнячком.

Впрочем, заурядность философа была не совсем надуманной: это просто другая сторона его личности и жизни (его «обыденка» и частично «социалка»). Она проявилась даже в его творчестве – предназначенном почти для всех и понятном для всех, например, в работе «Кто мыслит абстрактно». В общем-то, любой человек имеет отношение к обыденности.

Заурядную сторону своей личности и жизни Гегель открывал порой слишком очевидно: «Я достиг… цели моего земного существования, ибо, если у тебя есть работа и хорошая жена, у тебя есть все, что нужно иметь в этом мире. Эти две вещи – главное из того, что следует стараться заполучить» [24, 259–260]. Это – главы жизни (работа и хорошая жена), а параграфы дальше дописываются. И ни слова про веру в Бога, жажду спасения, любовь, творчество, милосердие и другое! Здесь к тому же Гегель – анти-Платон, или Платон позднего периода творчества.

После пяти лет отличной учебы в Тюбингенской духовной семинарии он стал пастором. Но служить пастором не пожелал (потому что реальная церковь «предает „божественное начало“» [24, 92]. В письме к Шеллингу он написал: «Да приидет царствие Божие, и да приложим мы к этому руку. <…> Разум и свобода – по-прежнему наш девиз, и Невидимая церковь остается для нас общим домом» [24, 120]. Согласно Жаку Д'Онту, «Невидимая церковь – это франкмасонство» [24, 121]. Однако тот же биограф неоднократно высказывал сомнения во франкмасонстве Гегеля.

Впрочем, вероятность того, что Гегель, как и доподлинно Фихте, был франкмасоном, не опровергнута. А Жак Д'Онт позволял себе шутить по этому поводу: Гегель – «сомнительный христианин, разоблаченный франкмасон» [24, 29]. Но, с другой стороны, Д'Онт не сомневался, что «религиозные вопросы казались ему наиважнейшими» [24, 320].

Отказ от пасторского служения лишал философа определенного заработка и стабильности. Ему пришлось зарабатывать в разных местах Европы в качестве домашнего учителя. Гегель долгие годы существовал в явной бедности, «постоянно сидел без гроша в кармане» [24, 255]. А когда он нашел в Нюрнберге невесту и получил королевское разрешение на женитьбу, то с горечью написал: «Ведь у меня нет главного, а именно, денег» [24, 260]. Возможно, что эти материальные трудности тоже стимулировали его великое творчество.

Кроме того, он, будучи домашним учителем, часто испытывал неприятные чувства. «Жил среди слуг» невысокого ранга и ощущал это «как одну из форм рабства» [24, 96]. К тому же лакеи, замечая его необычность, скорее всего, его унижали. Он «всегда видел у лакеев одно лишь неоправданное „самомнение“» [24, 103].

А после успешного, казалось бы, переезда в Йену, город Гете, Шиллера, немецких романтиков, он тоже не ощутил вкуса свободы и не поправил своего материального положения. Здесь он столкнулся с университетским «звериным царством духа» [24, 194, цит. Гегеля]. Таким было соперничество йенских преподавателей. В Йенском университете ему пришлось, вероятно, ради ученой степени, защитить несовершенную, с «незнанием и легкомыслием» [24, 196], докторскую диссертацию о планетах. В ней Гегель поддается неуважаемым им «философам-эмпиристам», но становится доктором земной мудрости – Doctor des Weltweisheit.

Впрочем, он давно уже привык к чувству несвободы и несправедливости. В родном Штутгарте герцог-тиран отличался самоуправством, распущенностью и оргиями. А в Швейцарии, в Бернском кантоне, Гегель увидел нечто более ужасное: «Ни в одной другой стране не вешают, не колесуют, не обезглавливают, не сжигают на медленном огне столько народу, сколько в этом кантоне» [24, 107, цит. Гегеля].

В Йене Гегель трудился под покровительством своего друга и соперника Шеллинга. И только в 1803 году, когда Шеллинг покинул Йену, Гегель почувствовал свободу. Он сблизился с великим поэтом Гете. Начал преподавать «Систему спекулятивной философии» и разрабатывать «непостижимые понятия» [24, 193, цит. Гегеля] своей диалектики. В 1805 году Гегель стал «экстраординарным профессором» в Йенском университете, но без официальной зарплаты, а всего лишь за вознаграждение от студентов [24, 215]. Только с 1806 года, благодаря заботам Гете, он начинает получать небольшой, но стабильный доход – сто талеров в год. И в это же время оканчивает свою великую книгу «Феноменология духа», Phänomenologie des Geistes (1807). Феноменология Гегеля – это «Одиссея духа» теоретического человека. От сознания к самосознанию и к философскому разуму. Согласно Е. Аменицкой феноменология оказалась «философской автобиографией» Гегеля [2, XIII].

В это время к Йене подошли войска наступающего Наполеона – армия Ланна. Жилище Гегеля было разграблено, деньги закончились, а квартирная хозяйка и сожительница Гегеля оказалась беременной. У женщины к тому же были и свои дети. Гегель, вероятно, ее не любил и называл «матерью моего ребенка» [24, 227]. В 1807 году у Гегеля появляется внебрачный сын Луи (Людвиг), о котором Гете написал так:

Дитя, я видел, как ты идешь Доверчиво навстречу миру. И что бы ни сулило грядущее, Утешься, взгляд друга тебя благословил [24, 223].

К тому же Гегель проиграл в борьбе за преподавательское место в Йенском университете. Лекции преподавателя Фриза были признаны более понятными и легче усваиваемыми. Гегелю помог добрый друг, тоже выпускник Тюбингенской семинарии, крупный чиновник Нитхаммер. Он раздобыл для Гегеля место в Бамберге – должность редактора «Бамбергской газеты», die Bamberger Zeitung, где Гегель и работал в 1807–1808 годах [24, 241].

Однако вскоре, уже в 1808 году, Нитхаммер возвратил своего протеже к философии: он выхлопотал для Гегеля «место преподавателя „подготовительных к философии дисциплин“ и… „ректора“ Нюрнбергской гимназии (лицея)» [24, 250]. А Гегель, вероятно, в том числе в знак благодарности, написал Нитхаммеру в 1816 году: «Наша церковь – это наши школы и университеты» [24, 253].

Вкус свободы и явной жизненной победы стал для Гегеля гораздо ощутимее только после получения некоторого наследства от отца, удачной женитьбы в 1811 году на бедной аристократке Марии фон Тухер из Нюрнберга и выхода на должность профессора в Берлинском университете (1818) с высоким доходом в две тысячи талеров.

Девушка была «молода, красива и знатна» [24, 257]. Гегель был старше примерно на двадцать лет. К Марии он испытывал согласно Д'Онту «привязанность, глубокую, спокойную, осознанную, отнюдь не исключавшую искренней нежности» [24, 259]. «Супруги были счастливы до конца, насколько нам известно» [24, 259]. У них родились два сына. А в трудах Гегеля можно встретить такую мысль: «Супружество по существу своему есть религиозный союз» [24, 259].

Наконец-то де-юре стало полновесно де-факто, и не только в философском мышлении: я «знаю себя в конечности бесконечным, всеобщим и свободным». Примечание. Личность начинается только здесь [24, 94]. Личность Гегеля, получается, вышла из полутьмы лишь после сорока лет, достигнув акмэ в пятьдесят-шестьдесят лет.

Особое место в судьбе Гегеля сыграл его внебрачный сын Луи (Людвиг). Мальчик прожил несчастную жизнь, хотя отец, согласно Д'Онту, заботился о нем и хотел ему счастья. После смерти матери он попал в детдом. В десять лет он был принят в семью Гегеля, но законные сыновья – Карл и Иммануил – его не признавали. Мальчик тянулся к медицине, а отец принуждал его учиться на торгового служащего. Он «не преуспевал» ни в чем. Луи к тому же, по мнению Д'Онта, всегда «недоставало теплого отношения» [24, 230]. Думал ли и заботился ли о нем Гегель, как полагает Д'Онт? Некоторые исследователи говорят о Луи, как о «глубокой занозе в сердце» Гегеля. Что это означает? Скорее всего, мальчик не пришелся ни ко «двору» Гегеля, ни ко двору его семьи.

Некоторые гегелеведы, например, Хоффмейстер, полагают, что у Луи была плохая наследственность от матери, с которой Гегель не мог справиться.

Однажды, когда Луи уличили в незначительной краже – 60 пфеннигов, «Гегель впал в ярость». «Он отобрал у Луи свою фамилию», и мальчик получил «девическую фамилию матери: Фишер» [24, 228]. «Мальчик воспринял это как крайнюю несправедливость» [24, 231]. «В конце концов, Луи был исключен из семейства» [24, 228].

Когда Луи исполнилось 24 года, Гегель купил ему офицерскую должность в голландской армии. Он отправился служить в Индонезию, в Батавию (ныне Джакарта) и вскоре там умер (написали: от «воспалительной лихорадки») [24, 230].

В 1816 году Гегелю «пришел „вызов“ (Ruf, как было принято у немцев) в университет Гейдельберга» [24, 257]. «Пребывание в Гейдельберге – счастливый просвет в жизни Гегеля» [24, 273]. Наконец-то, в сорок шесть лет (с 1816 года), он становится профессором. А должность профессора, в его понимании, – «непременное условие интеллектуального роста» [24, 274]. На Гегеля спрос с разных сторон, от разных университетов Германии.

Ускоряется грандиозный взлет философа: обосновывается его философская система, и в 1817 году выходит «Энциклопедия философских наук». Вскоре, в 1818 году, после смерти философа Фихте, министр образования и культов Пруссии Альтенштейн предложил Гегелю кафедру философии в столице Пруссии Берлине (тогда центре Германии). Гегель «на вершине, выше некуда», плюс высокая оплата труда [24, 305]. В 1829–1830 годах Гегель уже ректор Берлинского университета. Но парабола его жизни подходила к концу.

Как преподаватель Гегель «слыл нерасторопным, не блистал красноречием, бывал темен» [24, 275]. «На лекции Гегеля приходило немного народа»; иногда всего четыре-пять студентов [24, 278]. По мнению В. С. Соловьева, «он был вообще посредственный писатель и совсем плохой лектор, говорил с трудом и без одушевления, часто искал слова и не всегда доканчивал фразы. В наружности и личной жизни своей он был заурядный немецкий бюргер, умеренный и аккуратный» [17, 7–8, вступ. статья В. С. Соловьева «Гегель»].

Однако ученики Гегеля, например, Густав Хото (Hotho), говорят иначе: «Каждое слово… с первозданной весомостью – все это металлическим голосом на безнадежно швабском диалекте» [24, 286]. Он же о «Феноменологии духа»: «Самые мощные мысли из самой глубочайшей основы вещей». А Х. Э. Кэрд о «Феноменологии» сказал так: «Единая мысль, воспламеняющаяся от быстроты и напряжения собственного движения» [2, Х]. Но по-настоящему постичь Гегеля, причем в любое время и в любом обществе, – задача, мягко говоря, затруднительная. Слова Соловьева, конечно же, ошибочны.

И сам Гегель, зная о высоте своего элитарного труда, говаривал: «Возможно, только один человек меня понял, да и тот меня не понял» [24, 294]. Существует то ли воспоминание, то ли байка по поводу просьбы Огюста Конта. Конт попросил Гегеля «изложить для него содержание философии диалектического идеализма вкратце, популярно и по-французски, Гегель обиженно ответил: „Мою философию нельзя изложить ни вкратце, ни популярно, ни по-французски“» [11, 5]. Вероятно, это и не шутка.

Потому что есть философы, подобные Конту, и есть философы, подобные Гегелю. Первые высказывают философские мнения, а последние совершают философский и научный подвиг. Они «из глубин духа извлекают то, что само по себе разумно, и переносят его в сознание, в знание»; это «подвиг» [12, 99–100].

Смерть настигла его в 1831 году, на 61-м году жизни. Причина – эпидемия холеры. Но есть и версия (более слабая), связанная с заболеванием желудочно-кишечного тракта. Провожало его в последний путь множество студентов его университета.

Причины гениальности

Каковы же причины гениального подвига Г. В. Ф. Гегеля? Они видятся так. Во-первых, Божий дар и дополнительно Божий промысел – и не только о Гегеле, но и о Германии, о немецкой и мировой философии, о всемирном философском и научно-техническом развитии. Конечно, Гегель был отличником, целеустремленным и очень трудолюбивым человеком. Однако всегда были и есть отличники в гимназиях и высших учебных заведениях, но что-то Гегелей среди них слишком мало. Много целеустремленных и трудолюбивых, но их результаты гораздо скромнее. Гегель же отличается тем, что целенаправленно делал из себя, и с необходимостью, именно нечто промыслительное, выжимая все до последних соков и, кажется, даже больше.

Возможно, кто-то из «целеустремленных» тоже ставил перед собой гегелевскую цель: «Чтобы воздать честь истинному смирению, следует не оставаться жалким человеком, а подняться выше своего ничтожного характера, ухватившись за божественное» [14, 497]. Но этот кто-то не достигал желаемого. И, как правило, и не мог достичь.

Поэтому в случае с Гегелем, безусловно, дар Божий и «Божья длань». И раннее осознание «высочайшего достоинства» человека. Он фундаментально утверждал: «Вещи в мире обладают прочностью единственно лишь через понятие, т. е. вещи, говоря языком религиозного представления, суть то, чтό они суть, лишь через пребывающие в них Божественные и поэтому творческие мысли» [18, 401]. То есть речь о Логосе вещей, особенно человека. Невнимание к своему Логосу принижает или уничтожает человека.

Гегель же с Божьей помощью сумел достаточно рано осознать свой Логос. Осознать свое Божественное имя, свою Божественную суть и творческие мысли Бога о себе. Скорее всего, он и не сомневался в том, что великое задуманное будет им реализовано.

При всем при этом личность философа, его жизнь и творчество оказались по-человечески противоречивыми, с ошибками, с сомнительными акцентами и греховностью (об этом – дальше).

Во-вторых, это его великая целеустремленность, с верой в невозможную истину, причем системно-диалектическую: «Идея есть истина и все истинное есть идея. Систематизация идеи, ее развертывание в мир должно быть доказано, как необходимое раскрытие и откровение» [14, 563]. Речь об Абсолютной Идее. Она – диалектическое откровение (Божие).

Эта идея оформлялась как научно-диалектическая система, с необходимостью выявленная в умственном развитии человека и самой Абсолютной Идеи; в развитии истории, человечества, природы, мироздания. «Как говорит Макс Ленц, тайна успеха Гегеля – это „его безграничная вера в возможность безупречной системы“» [24, 213]. Сам Гегель говорил о системе так: «Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее» [24, 308, цит. Гегеля]. То есть родоначальник системного подхода – Гегель.

Это можно расценивать как научно-философский «титанизм» (разумеется, неизбежно односторонний). Согласно И. А. Ильину, «„вся правда“ вообще нам не дана: действительность слишком сложна, глубока и изменчива для того, чтобы можно было за ней угнаться» [29, 126]. Да, не дана. Но тогда тем более будем восхищаться Гегелем, сумевшим столь существенно понять такую действительность.

Впрочем, Гегелем были недооценены многие стороны многокачественной реальности: нелинейность, вероятностность, случайность, релятивизм как бы вечных понятий и вещей, «живая жизнь» и душа вопреки всякой логике, глубинно-психологические и вершинно-психологические аспекты и многое другое, в том числе непознанное в настоящее время. Гегель сказал не все и не мог сказать всего, даже как бы самого главного. Его концепт – только один из ряда великих концептов, близких к истине.

Тем не менее гениальная система состоялась, пусть и не безупречная, с перекосами и ошибками, особенно «по краям».

Критику можно продолжить: менее ли важно «существование» (в системе Гегеля это совокупность всех явлений вещи), нежели «действительность» (как самые разумные и необходимые явления вещи)? Разве экзистенциальное (связанное с существованием) должно как бы всегда уступать эссенциальному (связанному с сущностью)? Разве индивидуальное должно полностью отдавать себя всеобщему? Разве допустимо принижать человечность? Принижать мораль, религию, искусство, мифологию и другие сферы духовной культуры ради возвышения развивающегося мирового интеллекта? А Гегель пошел именно этим путем, близким к сциентистскому.

В-третьих, Гегель всегда стремился к самому высокому качеству своего познания и своего творчества. Его цель была только максималистская – высочайший уровень работы.

Гегель изначально полагал, что получать знания нужно по-настоящему мощно! Об этом его принципе ясно говорит уничижительная оценка трудов Теннемана: последний из Платона «набрал… лишь кое-что в форме скудных онтологических определений, собрал именно то, что ему подходило. Но если историк философии, излагая один из ее великих образов, думает лишь о том, не перепадет ли чего-нибудь на его долю, то это свидетельствует о величайшем недостатке ума» [13, 157]. И еще о Теннемане: он «слишком мало одарен философским чутьем, чтобы быть в состоянии понимать философское учение Аристотеля» [13, 220]. Об исследователях истории философии: их «можно сравнить с животными, прослушавшими все звуки музыкального произведения, но до чувства которых не дошло только одно – гармония этих звуков» [12, 67]. То есть для некоторых историков философии не доходит симфоническое единство исследуемого учения, самое главное.

О «философах-эмпириках» Гегель высказывался еще хлеще: идея приобретения знания извне, через воспитание и образование, присуща «совершенно абстрактным, грубым философам-эмпирикам» [24, 150]. И возмущенно, с обидой, добавлял: «И дух, следовательно, есть совершенно неопределенная возможность» [24, 150]. Правда, он произносил и лишние слова, не понимая и не чувствуя Бога: «Наиболее крайнюю форму этого воззрения представляет собою учение об откровении, согласно которому все дано извне» [24, 150]. В протестантизме, говорит он с гордостью, этого нет.

По сути, это речь Гегеля об очень многих философских учениях, включая марксизм и советскую философию.

Он постоянно преодолевал «несвободное резонирование» («а не постижение» истины) [12, 132]. Он глубочайше осознал, что творчество и свобода невозможны без «неба», без преодоления «конечных отношений» в философии и без могучего полета совы Минервы, символа философского творчества.

«Из всех наук одна только философия есть свободная наука, потому что одна лишь она существует ради самой себя, одна лишь она есть знание для знания» [13, 224]. То есть метазнание. Напротив, «рационализм противоположен философии как по своему содержанию, так и по своей форме»: он «опустошил небо и низвел все на степень конечных отношений; форма же его представляет собою несвободное резонирование, а не постижение» [12, 132]. Так Гегель клеймит, по сути, французских просветителей, Конта и Маркса, Ленина и Сталина, Мао Цзэдуна и Гитлера. Разум односторонний, пыжащийся и научно мимикрирующий, как показала историческая практика, – может быть чудовищно страшен и бесчеловечен. Как орудие сатаны.

Я могу провести как бы недопустимую аналогию творчества Гегеля с экстремальными подвигами Федора Конюхова. Когда Федор готовился к одиночному походу к Южному полюсу, то признался о своих смыслах: «И тогда можно будет спокойно умереть, зная, что в этом мире, на этой прекрасной Земле, где мне пришлось жить, я сделал то, что должен сделать каждый – поднять планку способностей человека еще выше (выделено мной. – В. К.), чем она была поднята моими предшественниками» [33, 85–86].

В-четвертых, это острое желание перемен, освобождения и свободного развития. В порыве самой эпохи Просвещения к прогрессу, царству разума, науки и свободы. А научно-объективно по-другому, в его понимании, и быть не может! Он увидел свое Veränderung (нем. изменение), «омоложение (выделено мной. – В. К.) мирового духа» в конце XVIII и начале XIX веков. «Омоложение» – это и «революция во Франции» (кровь как бы оправдана), и освежающая мир борьба Наполеона (гибель государств и людей как бы не замечена), и «революция» в философии Иммануила Канта, и другое [24, 80]. Veränderung, действительно, – инвариантная реальность объективного мира. И Гегель как раз сумел это вечное изменение теоретически описать. Он верил, что после освобождения Франции будет еще более успешное освобождение Германии, будет новый, блестящий период истории и торжество нового исторического деятеля, а также мыслителя, художника, правоведа и т. д.

Уже не существующее (вся совокупность явлений) влачит жалкое существование, а взыгрывает, встает на дыбы сама действительность (то есть необходимая и разумная реальность абсолютной идеи): «Во Франции это было вторжением в самое действительность» [24, 81].

При этом Гегель, вероятно, прятал в себе (даже от Гельдерлина и Шеллинга) революционера-романтика. Но студенты это чувствовали. И Маркс, в том числе от него, этим как бы «заразился». А исторический опыт ясно показал, что такая революционность – не только светлая надежда и добрый поворот, но и вещь трагическая, порой ужасающая. Но действительность для Гегеля, проступающая из застойного существования, – все равно первостепенна. Прав ли Гегель? Не слишком ли много гуманистического активизма вопреки Божьему промыслу о человеке и мире?

Гессе в работе 1932 года написал в отношении «ребячливого, но все же глубоко опасного самодовольства „массового человека“, …с его заносчивостью, с его недостатком смирения, сомнений, ответственности» [19, 223, ст. 1932 г.]. Но и у немассового Гегеля можно тоже обнаружить нечто подобное. Гегель стал своеобразным апологетом революции, войны, кровавых жертв, отходя от «христианства и человечности» [19, 241, письмо В. Гундерту, Токио, 1934 г]. Его абсолютная идея оправдывала необходимость жертв, причем как бы в любых количествах.

В-пятых, это, вероятно, обида на мир. То есть слишком длительная униженность и несвобода «великого философа» (которым Гегель себя, скорее всего, считал). Уже в Тюбингене Шеллинг и Гельдерлин как-то слишком прозаически понимали его труды и его личность. Нередко он находился в сильной зависимости от недостойных личностей; в вероятных оскорблениях (например, от прислуги, будучи домашним учителем); в существенной бедности; в предпочтениях в учебных заведениях более слабых интеллектуалов (например, история предпочтения Фриза в Йенском университете). И отсюда – желание доказать себя, победить с несомненностью! Так сказать, комплекс сверхкомпенсации.

В-шестых, это, вероятно, связанные со смыслом жизни честолюбие и тщеславие мыслителя. Допустимо рассмотреть по аналогии исповедь Федора Конюхова: «Меня часто упрекают в том, что я честолюбив, тщеславен. Я и не стесняюсь признаться в этом. Ведь большинство людей также тщеславны и честолюбивы, но почему-то скрывают это под маской таинственности, а в результате остаются всегда на задворках жизни, не стремясь достичь своих собственных высот. Или стесняясь сделать это» [33, 303–304]. Гегель меньше всего хотел остаться «на задворках жизни».

Разумеется, причины названы не все и отобраны в том числе под влиянием личности автора данной книги.

Гегель как преемник научно-теоретической мысли Платона и Аристотеля

Гегель опирался практически на всю предшествующую европейскую философию. Логико-теоретическую значимость учений Древнего Востока он оценивал крайне низко (недостаток логики, рационально-логического постижения вещей, бессистемность и др.). Об учениях святых отцов христианской церкви он высказывался благосклоннее, находя у них элементы философии.

Но безусловное значение в становлении его системы имели, прежде всего, научные и метафизические аспекты учений Платона и Аристотеля. У Гегеля оказалась аналогичная древним гениям, «озаряющая» теоретическая способность, о которой Освальд Шпенглер сказал так: «„Теория“ требует дара созерцания, которым обладают не все, и лишь немногие – с озаряющей проницательностью» [56, 276].

Влияние Платона сказалось, во-первых, в том, что его гнозис был устремлен к первичному знанию – предельно обобщенному и вневременному. Идея Платона – субстанциально данная, порождающая модель – как явлений, так и всего космоса. Ее сверхъестественность Гегель не признавал. Вероятно, потому, что не придавал особого значения и высшей идее блага Платона, и ненаучным идеям красоты, справедливости и другим. Он к тому же признал непознаваемую сущность вещи (Ding-an-sich – нем. вещь-сама-по-себе) Иммануила Канта познаваемой. Он признал более рассудочную философию Аристотеля высшей по сравнению с возвышенной философией Платона.

Гегель стремился, прежде всего, к подлинной научности, то есть объективности и истинности всеобщих и общих понятий философии и науки. Саму истину он понимал сциентистски: «Наука не ищет истины, но существует в истине и есть сама истина» [11, 98]. То есть нет истины религиозной, истины моральной, истины художественной и т. д. А есть только научная истина. Тем удивительнее успех немецкого гения.

Во-вторых, диалектико-научный взгляд Платона подчеркивал беспрерывное движение вещей и «захватывание… такого порыва, поскольку все сущее как бы несется (выделено мной. – В. К.)» (Кратил 412 bc). Причем душа философа должна стоять и «стоит (ίστησιζ) подле (έπί) вещей» (Кратил 437 a), «не отставая от них и их не опережая» (Кратил 412 a). Сам метод Платона А. Ф. Лосев определил как «феноменолого-трансцендентально-диалектический» [36, 740].

А ключом ко всей философии Гегеля можно полагать именно развертывание «необходимого движения чистых понятий», как бы перекликающегося с бесконечным движением вещей [24, 154, цит. Гегеля]. И это – одно из главных открытий Г. В. Ф. Гегеля.

В-третьих, Платон подчеркивал «беременность» духа человека, или потенциальность духа. Отсюда – и теоретическая суть духа у Гегеля, и «творчество из ничего» (пустой мысли) в понимании Гегеля, и презрение Гегеля к тем философам-эмпирикам, которые опираются на знания извне, и поэтому дух у них – «совершенно неопределенная возможность» [24, 150]. Гегелю понравилась бы мысль Н. Я. Грота о том, что есть потенции «мысли и духа, которые пробуждаются, а не вновь создаются опытом и процессом мышления» [20, 184].

В-четвертых, Гегель оказался полностью солидарен с антиэкзистенциальным выбором Платона. Он пишет: «Платон… кладет в основание субстанциальное, всеобщее, и именно так, что отдельный человек, как таковой, имеет своей целью как раз это всеобщее, и субъект стремится, действует, живет и наслаждается для государства, так что последнее есть его вторая природа, привычка и обычай» [13, 190]. В это трудно поверить, но Гегель не лицемерит. Он действительно «наслаждался для государства» и «наслаждался» для Абсолютной Идеи. Это и на человеческое не слишком похоже. Но ближе к искусственному интеллекту, который «лучше» живого человека.

В-пятых, Гегель субстанциализирует всеобщее в такой степени, что защищает «истину» тоталитарного идеального государства Платона! И это способно вызвать негодование любого свободного и живого человека. И как же сочетать тогда свободную французскую революционность Гегеля с его апологией раннего коммунистического проекта Платона? Почему Гегель оказался не в одной компании с высокочтимым Аристотелем, который не согласился с истиной «идеального государства»?

Гегель говорит: идеал государства Платона – не химера. Пусть другие говорят: поскольку «нужно брать людей такими, какими они являются на самом деле, то из-за их дурной природы нельзя осуществить этот идеал, и поэтому выставление такого идеала является праздным делом» [13, 190]. Я тоже говорю: да, химера, явная утопия и опасный обман.

Но у Гегеля как апологета идеального государства Платона свои аргументы. «Если известный идеал вообще обладает внутренней истиной через посредство понятия, то, именно потому, что он истинен, он не является химерой. Такой идеал поэтому не есть нечто праздное и бессильное, а, наоборот, действительное, ибо истина не есть химера» [13, 191]. «Истинный идеал не должен быть действительным, а есть действительный, и единственно только он и действителен» [13, 191]. Похоже, что именно так и считали убежденные марксисты, русские революционеры и советские большевики, особенно В. И. Ленин, И. В. Сталин и другие, которые, несмотря на многочисленные практические неудачи и человеческие жертвы, продолжали величать учение Маркса и Энгельса «единственно научным».

И, как показал социально-исторический опыт, ошиблись (манихейски уничтожив при этом советскую генетику, кибернетику, многих талантливых ученых и сотни тысяч «уклонистов», инакомыслящих и инакоживущих). Вероятно, и Гегель поторопился в этом вопросе и высказался недопустимо категорично. Проблему представил как решенный вопрос.

Что же касается Аристотеля, то Гегель его научный подвиг ставил еще выше: «На самом деле Аристотель превосходит Платона в спекулятивной глубине» [13, 209]. «Аристотель излагал философию в духе Платона, но глубже и в более расширенном виде, так что он вместе с тем развил ее дальше» [13, 212]. Можно добавить: а Гегель пошел еще дальше и превзошел подвиг Аристотеля (в том числе и усилил ошибки великих греков).

Во-первых, Гегель воспринял, согласно его мнению, главный момент в философии Аристотеля, который явлен и у Платона (тождество мышления и бытия): «Энергия мышления и объективное мыслимое суть одно и то же. „Ибо то, что воспринимает мыслимое и сущность, есть мысль“» [13, 234, внутри – цит. Аристотеля].

Во-вторых, он воспринял более реалистический научный дух Аристотеля. У последнего нет «сладкоречивости» и «чириканья» Платона и «хватает терпения пройти подряд все представления и вопросы, и из исследования отдельных определений получается твердая, сведенная в единство определенность каждого предмета» [13, 222]. Недостатки этой «определенности» Гегель не видит.

В-третьих, Аристотель, согласно Гегелю, идет дальше Платона – конкретно определяет идею. «Так, разум, законы и т. д. абстрактны; но разумное, как осуществляющееся, мы познаем как необходимое» [13, 227]. Эта сущностная мысль полностью и концептуально воспринята Гегелем.

В-четвертых, Гегель по-своему интерпретировал и задействовал «абсолютную субстанцию» Аристотеля. Это возможность, деятельность и энтелехия вместе; «она есть в себе и для себя сущая (άίδιον), неподвижная, но вместе с тем движущая, и ее сущность есть чистая деятельность, есть то, что не обладает никакой материей» [13, 231]. Она есть форма форм.

Душа у Аристотеля (у Гегеля – дух) действенна двояким образом: «либо как наука (ἐπιστήμη), либо как рассмотрение (τὸ θεωρεῖν)» [13, 263]. «Сладкоболтливость» Платона (Гегель так и высказывается), то есть с элементами как бы христианского блага (Платон – предтеча христианства), художественной образности, моральной возвышенности, любовной выразительности, мифологической креативности – не нужна. Это возможно у гениального творческого ученого, каким столь ярко предстал сам Гегель.

Мог ли Гегель иначе увидеть учения великих греков? Ведь он все-таки выучился на лютеранского пастора, знал и переводил античную поэзию, придерживался моральных ценностей. Нет, не мог – он в главном своем качестве теоретического мыслителя должен был чем-то пренебречь. Как формулировал по этому поводу Платон, истина (теоретическая) дороже живого человека, даже если это великий поэт Гомер, на искусстве которого воспитывали юных эллинов и самого Платона.

А. Ф. Лосев парадоксально сказал о Платоне: «Платонику понятен только монастырь, и только монах для него ясный и последовательный человек. Все прочее темно и основано на компромиссе» [37, 828–829]. Для Гегеля учеба у Платона тоже не прошла мимо идей тоталитарной ясности и бескомпромиссности, чрезмерного логоцентризма в понимании человека и общества, принижения «темного» и вненаучного (в том числе «живой жизни» Достоевского).

Гегель как лютеранский философ

Гегель заявлял о себе: «У нас, лютеран, – я лютеранин и хочу остаться им, – есть лишь эта первоначальная вера» [12, 308].

А между тем лютеранство как упрощенное, по сути, выхолощенное христианство резко критиковали и католики, и православные. Потому что в нем победила «диалектика»: минимум христианства переходит в новое качество – едва ли не антихристианство.

Вдобавок Гегель – свободный философ. Он верил не в христианского Бога, а в нечто другое. «Но на самом деле мы понимаем под „Богом“ абсолютную сущность всех вещей, которая именно в своем простом понятии есть единство и движение этих чистых реальностей» [13, 163]. Это похоже на признание теоретика-атеиста. И. А. Ильин так выразил очевидное соотношение живого Бога и абсолюта Гегеля: «Сущность Божия превышает пути и судьбы Субстанции в мире» [31, 499]. К тому же Бог – един, согласно Ильину, а субстанция Гегеля – непрерывно внутренне раздваивается.

Кроме того, известны следующие факты из философской биографии Гегеля. В Швейцарии Гегель написал сочинение «Жизнь Иисуса» (1795), в котором, согласно Д'Онту, Христос представлен без своих сверхъестественных чудес и напоминает «учителя кантианской морали» [24, 110]. Аналогично пытался трактовать Евангелия Л. Н. Толстой.

В своих лекциях по философии религии Гегель «довольно грубо посмеялся над католической концепцией Евхаристии» [24, 320]. Согласно Генриху Бееру, Гегель «тщательно избегал упоминаний о бессмертии индивидуальной души, личном Боге, о какой-нибудь молитве» [24, 18]. Те, кто учился у Гегеля, оказывались атеистами – это «Фейербах, Штраус, Бауэр» [24, 43]. Атеизм же младогегельянца Карла Маркса и его последователей советских большевиков дошел до беспощадности и аннигиляции по отношению к верующим, священникам и религиозным святыням.

Даже целые цивилизации поддавались этому «научному» духу: Советская цивилизация сделала «воинствующий» «научный атеизм» базовой частью своей идеологии. И в том числе поэтому погибла. Возможно, истина в том, что народы и цивилизации оказываются недолговечными в силу их неверия или языческих верований.

А что касается лютеранства, то прислушаемся к словам великого богослова св. Иоанна Кронштадтского: «Лютеранство, прикрываясь именем христианской веры, есть в действительности отвержение веры (выделено мной. – В. К.), поблажка чувственности с отвержением постов, монашества или жизни девственной, посвященной исключительно на служение Богу, поблажка лжеименному человеческому разуму с его философскими бреднями (выделено мной. – В. К.) и его боготворение, отвержение Божественного авторитета Вселенских Соборов и святых отцов» [46, 90]. Насчет разума – это уже похоже и на прямой намек на философию Гегеля (но, вероятно, не на диалектику и не на многие важные теоретические идеи).

«Бредни» – это, скорее, вот такие сентенции немецкого мыслителя: «Философия нашего времени» «возникла внутри христианства и не может иметь другого содержания, чем то, которое имеет сам мировой дух» [12, 131]. Как можно «мировой дух» или Абсолютную Идею отождествлять с Господом Богом? Для этого надо быть не просто лютеранином, а особо, теоретически мыслящим лютеранином. Или еще: «Подлинную сущность мира составляет в себе и для себя сущее понятие, и мир, таким образом, сам есть идея» [18, 418]. Оказывается, сущность мира – не Бог, а логос, понятие, «идея»! Есть у Гегеля и как бы пантеистические выводы: «Вселенная есть реальность Бога» [47, 19].

Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский неоднократно и резко обличал веру лютеран: «У лютеран и англиканцев нет Церкви: ибо они не почитают святых и не молятся за умерших, которые суть также члены Церкви» [46, 409]. «Нет законного священства и… Таинств – Покаяния, Причащения, Миропомазания, Священства, Брака и Елеоосвящения. А где почитание ангелов у лютеран и англиканцев? И они суть члены Церкви: ибо Христом Богом составлена и возглавлена Им едина Церковь Ангелов и человеков» [46, 410]. «О, лютеране, утратившие благодать и истину Таинств! Как вы можете другим давать благодать, не имея духа Христова, истины и правды Христовой?» [46, 411].

Святой Иоанн утверждал: «Только одна истинная и спасительная в мире вера – вера православная (выделено мной – В.К.); она такова по истории, по своей истине, по самому существу, полному света и жизненной силы, чего о других вероисповеданиях сказать нельзя, ибо в них истина перемешана с ложными человеческими мудрованиями, установлениями и правилами, противными Откровению и сильно затрудняющими спасение душ» [46, 347].

Сам же Гегель хорошо отдавал себе отчет в идеях «свободного» лютеранства: «Причастие, согласно лютеранскому пониманию, есть нечто божественное лишь в вере, во вкушении, а не почитается как святые дары; точно так же образ святого есть для нас только камень или предмет» [12, 127].

Вкратце предпочтения Гегеля таковы: нравственность, а не святость; брак, а не святость безбрачия; «обладание имуществом и деятельностью», а не «святость бедности и ее праздности»; служба государству, а не «святость послушания, чуждого всяким обязанностям и правам, порабощения совести»; свобода духа, а не «религия несвободы» [16, 376].

Все это он называет «конкретной» мудростью. То есть, когда «Божественный дух» внутренне пронизывает все мирское. А можно сказать и по-другому: когда небо низводится на землю, и люди его пристраивают для своих земных целей.

Для монахов и других «благочестивых людей» у Гегеля находятся только такие слова: «жалкие создания», косвенно – «вши или паразитические растения», у них «овечья кротость», «паралитичная и трусливая кротость» [24, 190, цит. Гегеля]. У монахов нет никакой энергии и дел для всеобщего!

Как же далек от философа св. Франциск Ассизский! Св. Франциск с детства был прост и добр, «любил природу, любил животных, жалел бедных, понимал духовную опасность богатства и даже собственности» [53, 14]. «Святой Франциск действительно верил, что открыл тайну жизни, и она – в том, чтобы стать слугой, стать вторым, а не первым» [53, 45].

Тайна жизни святого Франциска – полная противоположность тайне жизни человека в понимании Гегеля. И в результате этого выбора у Гегеля получилось неполное, двусмысленное и сомнительное христианство. Может быть, даже антихристианство?

Попробуем также сравнить два понимания истины (высшей истины). Одно понимание – от Иисуса Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14.6). А второе – от Гегеля: «Идея есть истина и все истинное есть идея» [14, 563]. Истина Христа – это абсолютное добро и любовь. А истина Гегеля (Абсолютная Идея) – это абсолютный разум, прогрессивно развивающийся и освобождающий. Вне добра, абсолютно вне добра. Вне любви, абсолютно вне любви.

Это понятно уже потому, что согласно Гегелю в мировой истории войны – оздоравливают, а революции – «омолаживают». Отдельные расы и этносы величаются «варварами и неравноправными», а другие еще хуже – «самыми тупыми дикарями». Кровавого французского генерала Карно («террориста» согласно Д'Онту) Гегель после личной встречи назвал «приятным стариком». Жестоко обошелся со своим внебрачным сыном. И так далее.

После пяти лет отличной учебы в Тюбингенской духовной семинарии он стал пастором. Но служить пастором не пожелал и, возможно, имел какое-то недоказанное отношение к франкмасонству.

Есть и позитивные стороны философии религии и личной религиозности Гегеля. Так, в «Философии права» он пишет: «Религия есть интегрирующий момент глубочайших пластов умонастроения» [17, 343]. Или: религия – это «скорее, святилище самой истины, в котором рассеиваются и исчезают все обманы чувственного мира, конечных представлений и целей – этого царства мнения и произвола». Предмет философии и религии один: «всеобщее, в себе и для себя сущий разум» [12, 118]. В последнем выводе Гегель очень проблематичен. Но младогегельянец Маркс пошел гораздо дальше – вообще отказался от всех этих метафизических идей.

В итоге Гегель сам своим «быть» доказал, что Ding-an-sich Иммануила Канта – это реальность. Потому что невозможно до конца понять творчество вообще и, конечно же, творчество самого Г. В. Ф. Гегеля. Как невозможно до конца понять тайну человека и жизнь человека. Да и многое другое, особенно Бога и Божий мир.

Да, есть «поверхность» мира и жизни. Можно сказать в духе Гегеля: «Ничтожное и исчезающее составляют лишь поверхность мира, а не его подлинную сущность. Подлинную сущность мира составляет в себе и для себя сущее понятие, и мир, таким образом, сам есть идея» [18, 418]. Но это слишком неполный ответ. Это всего лишь небольшая толика знания, которую Господь Бог позволил открыть и озвучить великому человеку по имени Гегель. «Подлинная сущность» мира осталась бесконечно сокрытой. И не помогут человечеству большие адронные коллайдеры и несравненные искусственные разумы. Мир – не понятие и не идея.

Но не следует чрезмерно и принижать науку. Гегель должен остаться великим человеком и должен возвышенно, словами Мартина Лютера, говорить: «So stehe ich, ich kann nicht anders… (нем.) – я стою здесь, я не могу иначе» [29, 522, цит. Мартина Лютера].

«Бог есть всеобщий, абсолютный, существенный дух» [12, 125]. Пусть будет так. Дух человека – частица этого духа, воспламеняющаяся от Него. И это – чудо, в которое, казалось бы, не верил Гегель. Или верил?

«Дух как раз и есть подлинное чудо, идущее против природы» [12, 125]. Вот такое крайне противоречивое философско-теоретическое лютеранство великого мыслителя.