Читать книгу: «Тихая гавань»

Часть 1. Метаморфоза.

Глава 1.

Меня зовут Евгений. В подростковые годы, которые пришлись на «золотые» 70-е, я ничем не отличался от своих сверстников, даже наоборот – всегда был тихоней. От девчонок старался держаться подальше, никогда не тусовался: меня почему-то воротило от матерящихся, пьянствующих, гогочущих подростков. Их жизнь казалась мне пустой, бессмысленной, хотя вряд ли можно было бы сказать обратное обо мне самом. Я жил обычно, даже, пожалуй, слишком обычно. Почти всё время сидел дома и в основном читал книги. Любил научную фантастику и классику, особенно Достоевского. Мать у меня была строгая, хотя со стороны наши отношения выглядели вполне сносно. Она редко меня ругала, но всë-таки держала нас с сестрой в ежовых рукавицах: до восемнадцати лет моей сестре Лиле она запрещала гулять позже десяти вечера, контролировала её, знала всех её друзей и не разрешала иметь какие-либо отношения с мальчиками. Как мне кажется, несладкая у неё была жизнь, особо не разгуляешься. Со мной мать тоже была строга, хотя, думаю, не так, как с Лилей. Отец с матерью развелись, когда мне было девять, Лиле – двенадцать. Всё произошло по-тихому, мы даже не заметили, как они охладели друг к другу. Мама часто уезжала куда-то, отец вообще редко появлялся дома. Позже мы узнали, что она уезжала в суд по делу о разводе. У нас с сестрой было счастливое детство, однако в последние годы перед окончательным разрывом отец вёл себя как-то иначе, он изменился, всё меньше шутил с мамой и стал раздражительнее. Я правда благодарен родителям за безоблачное детство в полноценной семье, и если разлад между ними в то время уже происходил, то они всячески скрывали его от нас, и за это, конечно, тоже спасибо. В общем, отец как-то просто испарился, и нам, в целом, неплохо жилось без него. С ним атмосфера в доме была напряжённой, мы боялись вякнуть что-то не то, а с его уходом вздохнули свободнее, хотя денег у нас стало меньше и жили мы фактически на отцовские алименты и мамину скудную зарплату: высоких расценок у нас в селе нет и не было. Но даже несмотря на то что мы едва сводили концы с концами, одевались мы хорошо, даже, я бы сказал, стильно. Мама одевалась небогато, но со вкусом, иногда позволяла себе купить итальянские туфли или французские духи, которые тогда, в 70-е, было трудно достать, как и другие импортные товары, а нас водила в ресторан по праздникам. Для меня она тоже покупала хорошую одежду, и я одевался неброско, но придраться было не к чему: классические брюки, несколько рубашек на все случаи жизни, вязаные жилеты, свитеры и ботинки или туфли. У меня было плохое зрение, близорукость, и я носил очки. Тоже хорошего качества, с толстыми стёклами. Вообще, внешность у меня была самая что ни на есть заурядная: мягкие черты лица, квадратный подбородок, широкий нос, не тонкие, но и не пухлые губы, лоб высоковат, густые брови, волосы тёмно-каштановые, прямые. Рост выше среднего, телосложение крупное, лишнего веса – ни грамма. Я был довольно стройным, хотя спортом профессионально не занимался, только время от времени ходил в школьный спортзал. В общем – не писаный красавец, но и уродом не назовёшь. За внешность – твёрдая четвёрка. Но была у меня одна особенность, которой я всю жизнь стеснялся, потому что она сильно выделяла меня среди всех, и которую я смог полюбить только во взрослом, осознанном возрасте. Мои глаза были фиолетовыми. Я всегда считал это мутацией, даже не задумываясь о том, насколько это на самом деле красиво. Ни у кого в роду, включая мою мать, отца и сестру, не было таких глаз. Они все были обычными. Нормальными. Откуда взялась у меня эта «мутация», никто не мог мне толком объяснить. Даже врачи пожимали плечами и не говорили ничего вразумительного. Так что мне оставалось только свыкнуться с косыми взглядами и принять это.

Учился я на отлично, хотя и не знал все предметы на пять, но учителя меня «подтягивали», видя, как мне нужны хорошие оценки. С одноклассниками ладил, но в их компанию не вписывался и не стремился вписаться. Я был, что называется, заядлым «гуманитарием» – любил литературу и языки, ненавидел физику и математику. Учителя были вполне сносными, но ни к кому из них у меня не лежала душа. После девятого класса, сдав экзамены, я решил остаться в этой школе, отчасти оттого, что не был готов покидать её и это село ради переезда в большой город, отчасти оттого, что был у меня один близкий друг-одноклассник Дима. Мы учились вместе с первого класса и доверяли друг другу, любили поговорить по душам. Он был старше меня на два месяца, выше на полголовы, худой, с короткими чёрными, всегда как будто немного отросшими волосами и тоже в очках. Ничего особенного, но он был мне очень дорог за его умение поддержать в трудный момент и дать совет в противоречивой ситуации. Думаю, он меня тоже по-настоящему ценил. Он нередко рассказывал мне первому о личных проблемах, и мы вместе обсуждали самое сокровенное. Он один не обращался со мной как с диковинкой, напротив – ему очень нравился цвет моих глаз.

Сестру свою я чуть ли не боготворил. Почему, сам не знаю. Лиля была чуть выше меня, волосы точно такого же, как у меня, цвета, слегка кудрявые, до плеч. Очень стройная, складная, с миловидным личиком и сияющими светло-серыми огромными, как два Байкала, глазами. Они были самыми выразительными на её лице. Она одевалась похоже на маму, но всë-таки по-своему. У неё было чувство стиля. Она носила яркие блузки и жакеты, стильные юбочки и брюки клёш, вязаные кофточки и цветные колготки, остроносые туфли или ботинки, маленькие сумочки и бижутерию. Странно, но что бы она ни надела, это всегда смотрелось на ней гармонично, и она удивительно умела сочетать несочетаемое так, что получалось красиво и необычно. От неё всегда струился шлейф чего-то сладко-цветочного, и этот аромат заставлял прохожих на улице оборачиваться.

Лиля никогда не кричала на меня, наоборот – у нас были тёплые, близкие отношения. Мы рассказывали друг другу то, о чëм не могли рассказать больше никому. И даже по мере того как мы взрослели, мне исполнилось шестнадцать, а Лиле – девятнадцать, мы не отдалились друг от друга и всё так же проводили время вместе.

В колледж, как я уже говорил, я не пошёл, а остался в этой школе. В 1974 году три десятых класса были сформированы из пяти девятых, и в классе, в который я попал, были ученики как из моего бывшего девятого, так и из параллели. Всего было у нас человек двадцать пять, не больше. С самого первого дня, как мы стали одним классом, мы начали знакомиться, общаться, но близко я ни с кем не сходился, за исключением, конечно, Димы. Задир не было, выскочек тоже, в целом, класс нормальный. Сразу появилось несколько парочек, ходивших по школьным коридорам за ручку и влюблённо перешëптывавшихся на переменах. Меня почему-то всегда воротило от них, я буквально ненавидел эти «сладкие парочки». Окей, вы можете обниматься и целоваться, но не на глазах у половины школы, ладно? Я сам никогда не встречался с девчонками, может, потому что не было таких, кто зацепил бы меня, а может, просто не до этого было. Да я и не стремился понравиться кому-то.

В десятом классе у нас прибавилось предметов, появились новые учителя. И вот тогда-то я впервые увидел её. С этого года она вела у нас литературу. Отзывы учеников о ней были самые разные: кто-то говорил, что она очень строгая, «ваще жесть», кто-то говорил, что она очень даже добрая и «не валит», так что мы даже не знали, чего ожидать. С первой минуты, как я её увидел, она мне сразу понравилась. Первое, на что я обратил внимание – её безыскусственное обаяние. Это была женщина лет тридцати трёх, примерно одного со мной роста, стройная, но не худощавая. Мне она показалась очень красивой: не модель с обложки глянца, а что-то тяжёлое, прямо животная сила. Это не манящая нежность – это «Неизвестная» Крамского, вызов, тайное желание. Светлая кожа, лицо с привлекательными в своей неправильности чертами, слегка заострённый нос и небольшой, но властный рот. Наверное, немного дико говорить так о школьном учителе, но я сразу увидел в ней в первую очередь женщину, а не учителя. При взгляде на неё складывалось впечатление, что будь она сказочным существом, то это была бы непременно владычица тёмного царства в своём готическом замке, густо заросшем колючим кустарником, беспощадная и хладнокровная – такой энергетикой веяло от её насмешливых страстных губ, прямых тёмных, почти чёрных волос чуть ниже плеч и пронзительных подведённых глаз цвета горького шоколада, почти спрятанных за спадающими на лицо непослушными прядками и будто излучающих злодейский свет, тонких длинных пальцев, которые, казалось, вот-вот превратятся в хищные когти, готовые вонзиться в твоё сердце вместе с проникающим в самую душу взглядом, и было в ней что-то неземное, не от мира сего, что-то потустороннее, но в то же время странно манящее и томно влекущее в своей загадочности и таинственности. Звали её Эстер Филипповна, и это необычное имя ей удивительно шло.

Глава 2.

У меня есть привычка засматриваться на людей. Я, витая в собственных мыслях и совершенно не думая о том, что вижу, смотрю в одну точку, и зачастую эта точка – человек передо мной. В двух шагах от меня или на расстоянии пяти метров – неважно. Просто человек, маячащий на горизонте. В общественных местах приходится, конечно, одëргивать себя – хватит пялиться, мол, мало ли что люди подумают. Ну и эта привычка в один прекрасный день сыграла со мной злую шутку. Это произошло через три месяца после того, как я впервые увидел Эстер Филипповну. Она, несмотря на то что от неё так и исходил крещенский холод и я всегда невольно робел перед ней, оказалась настоящим мастером своего дела и требовательной, но дружелюбной и всегда готовой пойти навстречу. Надо сказать, эти три месяца я помню довольно туманно: учёба, привыкание к новым учителям, новые знакомства и вращение в обществе небольшой сельской школы (что я так не люблю). Я был расположен к Эстер Филипповне, а она была расположена ко мне. Я отвечал на уроках, писал сочинения на отлично, и она поняла, что я «способный» и можно не докапываться до меня, потому что я добросовестно читаю все произведения и дурака не валяю. Тот роковой день я запомнил: третье декабря. Лёгкий снегопад на улице, мороз небольшой, утро, все сонные и засыпают на уроках. Тусклый кабинет, я за первой партой сижу один: Дима заболел, как назло. Кто знает, может, если бы он пришёл тогда в школу, ничего бы не случилось? Длинная перемена перед литературой, я сидел и от нечего делать, уставившись на сидевшую за учительским столом Эстер Филипповну, думал о своём. О чëм угодно, только не о ней. Сидел так уже минуты три-четыре, как вдруг почувствовал, как что-то всколыхнулось где-то глубоко внутри меня. Я вернулся с облаков на землю и, поняв, что смотрю на Эстер Филипповну, убедился, что мне не показалось. Это реальность? Мимолётный взгляд тёмных глаз, быстрая улыбка, адресованная не мне, поворот головы, взмах руки – я что, влюбился? Почему я раньше не замечал, как она обворожительна? Да ну. Серьёзно?

Все оставшиеся уроки я думал о ней и о том, как я умудрился влюбиться. Когда-то мне нравилось несколько девчонок из школы, среди них была моя бывшая одноклассница. Но, во-первых, это быстро проходило, а во-вторых, влюбиться впервые по-настоящему в учительницу – это не чересчур? Не слишком дико? Но, сколько ни рассуждай, факт остаётся фактом. И приходится иметь дело с последствиями.

Следующие полмесяца я провёл, не понимая, что со мной происходит: я терял контроль над своими чувствами и с каждым днём влюблялся всё сильнее. С каждым днём она будто становилась всё красивее, а я всё больше поддавался. Знаю, всё это совсем не ново, но я ощущал себя Аркадием Долгоруким перед Катериной Николаевной Ахмаковой, не иначе.

Она хорошо относилась ко мне, может быть, немного лучше, чем к другим ученикам, но любимчиков у неё не было. Слишком близко к себе она не подпускала никого. Но я довольствовался тем, что имел: без сантиментов, возможностью видеть её почти каждый день и разговаривать с ней, слышать своё имя, произносимое её устами, и улыбаться при её похвале. Этого было достаточно, чтобы питать мои мечты и сны. Она не шла у меня из головы, и в какой-то момент это стало казаться сущим адом, но я привык и к этому, как привыкают ко всему на свете.

Глава 3.

Близился конец декабря. Все магазины уже были заполнены новогодними товарами, всюду яркие гирлянды, а люди тоннами скупали всякую мишуру и конфеты в праздничных коробках. Становилось морознее, снег валил хлопьями, росли белые сугробы, и по утрам в школу становилось труднее пробираться по хрустящему искрящемуся ковру, замерзая и по колено увязая в снегу.

В один из таких дней, заполненных предновогодней суетой и – в моём случае – постоянными мыслями об Эстер Филипповне, я остался после уроков, чтобы обсудить с ней домашнюю работу и задать несколько вопросов по сочинению, которое мы писали несколько дней назад (читай: взглянуть на неё ещё разок, самый-самый последний). Мы поговорили, и она похвалила моё сочинение. (Ухнуло сердце с огромной высоты.) Сказала, мысли интересные. (Оглушительный стук. Это моё сердце… А вдруг она слышит?) Сказала, слог хороший и мне надо в филологический, мол, обязательно поступлю. Она смотрела на меня своими прожигающими насквозь карими глазами и улыбалась. Она говорила что-то, ободряюще касаясь моего плеча. По всему телу разливался испепеляющий жар от её прикосновения. Я краем уха слушал её, но все мысли были заняты только ей. Боже, эти бездонные глаза! Внезапно всё оборвалось. Она замолчала и отвела взгляд. Паника: о чëм она говорила?! Мне пора уходить?

– Э-э-э, да, спасибо вам большое, – она снова подняла глаза на меня, – Спасибо! Я пойду…

– Давай, всё будет хорошо! Ты молодец. – Фух, я сделал всё правильно.

– До свидания! – Я развернулся, собираясь уходить, но против воли не мог отвернуться от неё.

– До свидания! – Значит, конец сна. Пора просыпаться.

Она повернулась к своему компьютеру. Я попятился к двери, продолжая смотреть на неё, схватил ручку двери, с болью отвёл взгляд и вышел.

Недели через две праздничная суета улеглась, пора было возвращаться в рутинные будни. Морозы немного ослабли, но всё ещё было довольно холодно и снежно. Как-то я задержался после уроков, и Эстер Филипповна спросила, что я делал на зимних каникулах. Я ответил, что в основном только читал. Это была правда: все каникулы я просидел дома с книгой, прячась от назойливых родственников и мороза. С сестрой я ни словом не обмолвился об этой любви. Молчал, хотя это становилось всё труднее по мере того, как чувство росло и крепчало. Эстер Филипповна, улыбнувшись, ответила, что тоже любит посидеть с книгой в тишине. Что ж, у нас есть что-то общее. И да, после этого разговора я понял, что нашёл в ней отражение себя, дополненное теми чертами, которые я особенно ценю и уважаю в людях. Странная штука любовь: она приходит так внезапно, тогда, когда совсем не ждёшь, а ты ещё начинаешь задумываться о причинах… Причины любви – как нелепо звучит!

Иногда мне кажется, что Эстер – только фантом, плод моего воспалëнного воображения. Где гарантия, что она не исчезнет, не испарится в следующий миг? Не останется лишь в моей памяти, как сладко-мучительное воспоминание о первой любви?

Глава 4.

Четырнадцатое февраля. День Святого Валентина. День всех влюблённых. День, который я всегда ненавидел. Везде воркующие парочки, поцелуйчики, сердечки и валентинки, всё розовое и пушистое. Девчонки визжат, получив очередную анонимную (или нет) валентинку. Но то четырнадцатое февраля стало для меня по-настоящему особенным. Мы поехали в театр. С классом и с Эстер Филипповной. На литературе она сказала что-то вроде: «Все влюблённые остаются дома и празднуют, а мы, как интеллигентные люди, едем в театр.» Сколько мыслей пронеслось у меня в голове тогда! Всë-таки есть нечто пробирающее до дрожи в мысли о том, что она говорит это в шутку, не задумываясь, и я вот сижу перед ней и как дурак пялюсь на неё влюблёнными глазами, а ей нет дела до меня. Конечно, иначе быть не могло, но вся эта ситуация до ужаса романтична.

Часа четыре спустя мы с Димой шли, закутанные в свитеры, пуховики, шапки и шарфы, ëжась от холода, с покрасневшими носами, но счастливые до чёртиков выбраться из скучного села в город, да ещё не абы куда – в театр! – в двадцатиградусный русский мороз, увязая в сугробах, по нечищеной дороге, ведущей к железнодорожной станции. И сейчас, много лет спустя, когда я иду по этой дороге, то невольно вспоминаю тот день, и меня наполняет грустно-приятная тоска, как будто нахлынули воспоминания о чём-то тëплом, прекрасном, уютном, но давно ушедшем, о том, что невозможно вернуть и что никогда больше не повторится…

Два часа мы тряслись, отогреваясь, смеясь, глазея на заснеженные вечерние пейзажи за окном в электричке, рядом с Эстер Филипповной, одетой в великолепную меховую шубу, красивой как никогда и такой бесконечно далёкой. Потом мы шли по освещённой тысячами огней вечерней Москве, а с неба сыпал и сыпал снег. В театре – наконец-то тепло! – мы сдали всю нашу тяжёлую зимнюю одежду в гардероб. Весь класс нарядный, особенно девчонки – в вечерних платьях, с аккуратными причёсками и макияжами. Но в моих глазах затмила всех она – Эстер: в полностью чёрном, почти деловом костюме с широкими брюками, на каблуках, с сияющими глазами и тёмной помадой на губах она была совершенно неотразима, будто серовская княгиня Орлова.

Места у нас в бельэтаже, у неё – в партере. Мы расселись по местам и стали осматриваться. Огромный сверкающий зал, всюду позолота и алые, как кровь, ткани и бархат, хрустальная люстра под высоким, с лепниной, потолком цвета слоновой кости. Мы рассматривали каждую деталь этого сказочного зала, но вот уже гаснет свет и открывается занавес. Как во сне, с прикованными к сцене глазами мы погрузились в спектакль. Время пролетело незаметно, и мы не успели опомниться, как всё закончилось и сотни людей бурно зааплодировали. Мы начали потихоньку выходить из зала, я еле-еле шёл, с трудом передвигая ватные ноги, а перед глазами у меня всё ещё стояла разворачивавшаяся на сцене драма. По лицам одноклассников я понял, что они тоже под впечатлением. Я начал понемногу возвращаться в реальность и, оглянувшись, увидел Диму. Выражение его лица напоминало моё: он, как и я, любил театр и очень редко в нём бывал, поэтому этот день, как он мне потом сказал, тоже стал для него настоящим праздником. В фойе мы все собрались, и я увидел Эстер. Она улыбалась и, подойдя к нам, спросила, как нам спектакль. Самые активные и инициативные в классе – неизменно щеголяющая на высоченных каблуках и в шмотках по последней моде блондинка Катя и рядом с ней Никита, «самый крутой пацан в классе» – быстро обменялись впечатлениями, а мы с Димой молча стояли в стороне и смотрели на них. Мы с недоверием относились к этим «крутым ребятам», чувствуя себя не в своей тарелке рядом с ними. Я снова ощутил, что не в силах отвести взгляд от Эстер, так она была прекрасна – с горящими глазами, обезоруживающей улыбкой и вся такая сдержанно-роскошная, холодная и недоступная.

Мы все вместе вышли из театра и, прихватив в ближайшей кофейне по стаканчику горячего чая или кофе, отправились на станцию. Было уже одиннадцать вечера, но Москва жила, дышала, светилась, а с неба всё ещё валил снег. Мы опять стали ëжиться от холода, но, отхлебнув горячего ягодного чая, я мигом согрелся, ощущая не столько жар напитка, сколько тепло присутствия Эстер.

Тот день я запомнил навсегда, и, пожалуй, он – одно из лучших воспоминаний тех дней. Отчасти, конечно, потому, что лучшего способа провести четырнадцатое февраля и придумать нельзя.

Часть 2. Отчуждённая.

Глава 1.

Шестилетняя девочка с копной тёмных, как горький шоколад, густых волос, доходивших ей до талии, с огромными, бездонными и такими же тёмными глазами проснулась. В окно проскальзывали лучи тусклого январского солнца 1946 года, слабо освещая небольшую чистую комнатку, в которой, кроме неё, жила ещё одна шестилетняя девочка, Инта. Сейчас она мирно посапывала справа, тоже в удобной постели. Лёжа под мягким одеялом, девочка, повернув голову, взглянула на маленькие часы на прикроватном столике. Двадцать минут восьмого – ещё совсем рано. Но девочка, несмотря на то что была так юна, любила просыпаться рано. Она любила открыть утром глаза, когда вокруг так тихо и все спят, кроме, может быть, некоторых воспитательниц и учительниц, но они не заходят на спальный этаж детей до девяти утра. Девочка часто просыпалась рано и подолгу лежала, иногда садилась на кровати и смотрела в окно, за которым видела участок, принадлежащий «дому», много деревьев и лужайки на нём. Сейчас всё было занесено снегом и казалось девочке картинкой из волшебной сказки, особенно в лучах зимнего солнца. Далеко вдали пейзаж было совершенно плоским: в городке не было домов выше трёх этажей. Немногочисленное население жило преимущественно в аккуратных деревенских домах, похожих на «дом», но не таких высоких, просторных и красиво оформленных. Она уже давно выучила почти наизусть расположение каждого кустика и каждого камушка на участке у «дома», поэтому обычно просто лежала с открытыми глазами и думала. Она думала о своих родителях, которых никогда не видела. Лаума Янсоне, одна из воспитательниц, которая была особенно близка с девочкой, не рассказала ей почти ничего о них: она узнает о них больше, когда достаточно подрастёт. Сейчас она знала только, что её мать латвийка, а отец русский, но они были не в состоянии позаботиться о ребёнке и отдали её в детский дом. Девочка верила, что её родители – хорошие люди, просто тяжёлая жизнь вынудила их… бросить её. Может, они не хотели отдавать её сюда! За такими размышлениями девочка проводила несколько часов с рассветом, лёжа в тёплой кровати.

Девочка перевела взгляд с освещённого солнцем подоконника на облако небесно-голубого одеяла и русый затылок Инты, выглядывавший из-под него. Её поселили в эту комнату именно с Интой, чтобы они подружились. Девочка однажды услышала, как Марта Целминьш, другая воспитательница, говорила, что детям, особенно в таком нежном возрасте, необходима «социализация». Что значит это странное слово, девочка не знала, но запомнила его. Она вообще слышала и запоминала много разных вещей, непонятных ей и явно не предназначенных для детских ушей. Например, она узнала, что почти год назад кончилась война. Девочка плохо представляла себе, что такое «война». Наверное, что-то плохое, раз взрослые так рады, что она кончилась. В любом случае, девочка сразу отмела мысли о зловещем слове «война», потому что на её жизнь и жизнь Инты война никак не повлияла. Девочка даже и не заподозрила бы, что была война, если бы случайно не услышала это слово от взрослых. Она догадывалась, что взрослые намеренно оберегают детей «дома» от плохого, но она не могла знать, что сотрудники детского дома, который они называли при детях просто «домом» (ибо для одиннадцати детей, живших там, это место действительно стало домом, которого у них никогда не было, а воспитатели и учителя – родными и близкими), старательно создают все условия для беззаботного детства своих подопечных, не омрачённого ужасами боевых действий на территории страны, причём часто, слишком часто ценой собственного комфорта и неимоверных жертв ради того, чтобы каждое чадо было окружено теплом и заботой, укрывалось овчинным одеялом холодными латвийскими ночами и ело овсянку на коровьем молоке со свежим хлебом, намазанным сливочным маслом, на завтрак. Девочка всего этого не знала.

Очнувшись от своих мыслей, девочка поняла, что за окном окончательно рассвело и уже не так тихо: «дом» начинал пробуждаться. В дверь постучали. Инта, повернувшись на кровати, проснулась. У неё были восхитительные серо-голубые глаза и светлая кожа персикового оттенка, выглядела она очень здоровой, в отличие от девочки с тёмными волосами, у которой кожа была очень бледной и будто отливала каким-то мерцанием. Она была довольно худенькой, почти на грани, но, казалось, это не доставляло ей неудобств. Она просто не любила много есть: ей хватало совсем маленьких порций.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула девушка лет двадцати восьми со светло-русыми волосами, собранными в тугой хвост, в сером платье до колен из грубого сукна. Девочка улыбнулась: это была Лаума Янсоне, которая нравилась ей больше остальных.

– Доброе утро! – тоже улыбнувшись, произнесла Лаума.

– Доброе утро! – откликнулась Инта, потягиваясь.

Девочкам пора было вставать, одеваться и спускаться к завтраку. Потом их ждали утренние занятия и игры, а вечером они могли заниматься чем-то своим. Инта оделась быстро и, бросив, что будет ждать подружку внизу, упорхнула, закрыв за собой дверь. Девочка осталась одна в комнате. Она не любила торопиться. Неспешно натянула гольфы и кофту с брючками и вспомнила, что её вязаная жилетка, которую она хотела надеть, лежала на самой высокой полке в шкафу, до которой девочка не могла дотянуться. Подойдя к шкафу, открыла дверцы и посмотрела вверх. Да, вон эта полка, почти под самым потолком. Но девочке очень хотелось надеть ту жилетку, потому что было холодно: окно снаружи даже покрылось инеем. Она устремила взгляд на полку, и с неё упала жилетка, словно кто-то столкнул её оттуда. Девочка удовлетворённо кивнула, натянула любимую жилетку и вышла из комнаты.

Комната девочек, наряду с комнатами других детей, располагалась на последнем, третьем этаже добротного и крепкого дома, построенного в 1937 году в маленьком тихом городке Айнажи на восточном берегу Рижского залива. Просторный уютный трёхэтажный дом был очень красивым, в коттеджном стиле, и ужасы войны его не тронули. В этом со вкусом построенном доме было много больших резных окон и лепнины как снаружи, так и внутри. Третий этаж имел более высокие потолки, чем два других, и на нём находились детские спальни и игровые комнаты. На втором этаже располагались столовая и несколько учебных классов, на первом – оставшиеся классы и комнаты пяти воспитательниц. Самая опытная из них, которой было пятьдесят семь лет, занималась детьми постарше. Самому старшему ребёнку в доме было шестнадцать. Остальные воспитательницы были моложе и занимались младшими, которым было от трёх до десяти. Жизнь в доме текла спокойно и умеренно, и у случайно забредшего сюда человека ни в коем случае не сложилось бы впечатление детского дома в привычном его понимании. Отношения детей и воспитательниц в их маленьком мирке в стенах коттеджного дома в маленьком приморском городке Айнажи были тёплыми и дружественными, хотя всë же там было несколько непослушных детей – мальчиков, иногда проявлявших себя задирами, и воспитательницы прикладывали все усилия, чтобы отучить их от этого. Все одиннадцать детей самых разных возрастов были сиротами, или же по какой-то причине родители, будучи не в состоянии позаботиться о них, отдали их сюда. Здесь они обрели близких, можно сказать, семью, которой у них никогда по-настоящему не было. Шестилетняя Инта попала в «дом», когда ей было четыре, а её соседка по комнате – почти сразу после рождения, когда ей не было даже года, но это было исключением из правил. Эту девочку, не возьми её добрые воспитательницы к себе, ждала бы сложная, тернистая жизнь; она даже могла не выжить. Они спасли её, и девочка знала об этом, но не знала, от чего. Кто её родители? Почему воспитательницы взяли её четырёхмесячным ребёнком, если никогда такого не делали? Ей расскажут. Обязательно расскажут, когда она достаточно подрастёт.

После завтрака у девочки вместе с Интой и другими детьми были занятия с воспитательницами, каждая из которых имела педагогическое образование, и большинство когда-то даже работали учительницами. Детей разделили на группы по возрасту и распределили по классам. В группе Инты и её соседки по комнате было ещё трое детей: две девочки и мальчик. Девочка с тёмными волосами была достаточно умной для своего возраста – это замечали сами воспитательницы. Она с лёгкостью усваивала новое, и, в то время как другие дети её возраста проводили свободное от занятий время за игрой, она читала детские книжки, которые просила у Лаумы, и та охотно ей их давала, радуясь её любознательности. Лаума любила всех детей, но эта тихая, задумчивая девочка была её любимицей. Лаума чувствовала в ней какую-то странность, но не могла объяснить, что кажется ей необычным. Просто эта девочка отличается от других. Лаума была единственной из воспитательниц, кто знал всё о родителях девочки – остальные знали совсем мало. Именно она в 1940 году собирала информацию о них и настояла на том, чтобы «дом» взял девочку, которой не было ещё и года. Эта странная парочка интересовала её: многие дети были из неблагополучных семей, но всë-таки не каждый день приходится встречаться с настолько неординарной парой. О родителях девочки Лаума благодаря своей природной сообразительности, упорству и умению отыскивать нужную информацию узнала всё, что только можно было узнать. Она даже завела «досье», как она его назвала, папка с которым лежала в запертом отсеке её письменного стола. Иногда, поздно ночью, когда все дети и взрослые в доме спали, Лаума открывала этот отсек, доставала увесистую папку и просматривала бумаги, текст которых знала почти наизусть. В этих документах она стремилась найти ключ к поведению девочки – её отчуждённости и непохожести на других детей.

Было семь часов вечера. В комнате, тускло освещённой керосиновой лампой, сидели две девочки и разговаривали.

– Я бы так хотела встретиться со своей мамой! Последний раз я видела её два с половиной года назад, и я почти не помню её… – говорила Инта, сидя на своей кровати и теребя в пальцах уголок одеяла. – Лаума сказала, что моя мама больна, поэтому отдала меня сюда: она не могла заботиться обо мне. Я так хочу, чтобы сейчас она была здорова! Надеюсь, когда-нибудь я увижу её… А ты? Ты помнишь свою маму?

– Нет, – покачала головой девочка с тёмными волосами, устроившись рядом с Интой, – я никогда её не видела. И папу тоже. Меня забрали почти сразу, как я родилась. Я даже не знаю, кто мои родители, но так хотела бы узнать! Лаума обещала мне рассказать, когда я подрасту. Она знает о них!

– А как ты думаешь, у кого из воспитательниц может храниться информация о твоих родителях? Ведь это странно, что Лаума не рассказала тебе ничего о них. Послушай, тут точно какая-то тайна! – восторженно заключила Инта, глядя на собеседницу.