Читать книгу: «Сновавсталь»
© Варвара Климова, 2026
ISBN 978-5-0070-0733-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1
Летний сон
Колыбельная облаков
Там, где выгнут небесный атлас
И не видно земного крыльца,
Сон беззвучный, как ласковый глас,
Пролетает, не зная конца.
Он летит в белоснежной тиши,
Чуть касаясь перил облаков.
Ни печали, ни крика души —
Только пух вековых ледников.
Мир разлит, словно тёплый туман,
По лазурным, прозрачным холмам.
Здесь неведомы раны, обман,
Только нежность доверена снам.
Тихо-тихо. Лишь вздох ветерка
Серебром облака обовьёт.
Чья-то добрая, с неба рука
Нам покой в колыбели даёт
Шар на летнем лугу
В графике чёткой, где штрих серебрится,
Чёрный, как полночь, лежит круглый кот.
Он не гуляет, не ловит синицу —
Он, словно облако, в травах плывёт.
Пухом мохнатым укутавшись плотно,
Лапки поджав под тугой барабан,
Спит он, свернувшись в клубок беззаботно,
Глаз распахнув в травяной океан.
А в этих глазах — не простая забота,
Не отраженье ромашек с росой.
В них, как в колодцах, мерцает без счёта
Звёздная россыпь над Млечной рекой.
Пахнет вокруг медуницей и мятой,
Тёплой землёй, лепестками штокроз.
Луг разнотравьем его, словно ватой,
Нежно окутал, не зная про звёзд.
Он здесь — мгновенье. Далёкое где-то
В чёрной зенице свершает полёт.
В шаре пушистом — всё таинство лета,
В сердце мохнатом — Вселенная ждёт.
Тревоги
Трава тепла как сон в ладони лета,
И луговых цветов струится свет,
Но почему в тревогу мы одеты
И страх забрал души рассвет?
В ответ лишь вздох ромашки у дороги,
И клевера доверчивый кивок.
Тревоги нет в пыльце, что села в строки,
И страх — всего лишь утренний дымок.
Здесь всё прозрачно: нежность пробуждения,
И любопытство бабочки лесной,
И лёгкость — дар простого воскресенья,
И радость — в каждой капле дождевой.
Так отпусти тяжёлые печали,
Вдохни тепло, что дарит нам трава.
Тревоги сами тихо отзвучали,
Когда в цветах запела синева.
Тот, кто сердцу снится
Есть у счастья тихий свет,
Лунным шёлком он одет.
Он приходит в сон ко мне
В полусказочной стране.
Мы гуляем босиком
Под сиреневым платком,
Где туман, как белый пух,
Гладит ландыши и слух.
Он приносит мне росу
В можжевеловом лесу,
И смеётся, как ручей,
Без печалей и речей.
Он — любовь моя земная,
Та, что даже засыпая
Я несу в своей руке,
Словно светлячка в листке.
Он — не сон и не туман,
Он мой самый тёплый план.
Тот, с кем день и тишина
Дышат нежностью до дна.
Если вдруг заглянет вечер,
Распахну я сердце-плечи:
Там, где клён хранит покой,
Мы навек одной строкой.
Тепло на троих
У нас своя вселенная внутри.
Она не из галактик и комет.
Ты только в нашу комнату войди —
Здесь звёзды зажигают всюду свет.
Здесь Млечный Путь — из сахарной пыльцы
Над сдобой, что румянится в духовке.
И звёздной пылью светятся зрачки
У сына, рядом с новогодней ёлкой.
Здесь даже тени дышат в унисон,
И звёздный пульс считают половицы.
И этот мир, что нами принесён,
Чудесней чем чужие небылицы.
Здесь свет не гаснет, он течёт из рук,
Из глаз, из снов, из каждого намёка.
И в этом доме замыкает круг
Не поиск смысла, а любовь без срока.
И радость здесь — не взрыв, не фейерверк,
А ровный свет торшера в коридоре.
Мы — космос, что от бурь себя сберёг,
Где звёзды светят, даже если горе.
И если вдруг покажется, что мир
Снаружи слишком громок и неласков,
Я знаю код от этих чёрных дыр:
Вернуться в дом и погрузиться в сказку.
И окунуться в эту глубину,
Где нет конца, но есть родные лица,
Где я в тебе, как в космосе, тону,
И сердце перестанет торопиться
Счастье моё
Есть счастье — оно невесомое,
Как луч на ресницах зари.
Идёт по дорожкам знакомым мне,
Смеётся, листает внутри.
Оно не из книжек зачитанных,
Не с полки, закрытой на ключ,
А в самых простых и не считанных
Мгновеньях — прозрачных, как луч.
Бывает, молчит и задумалось,
Глядит в потолок или в сад,
Но если коснёшься — распуталось,
И льётся, как звёзд лимонад.
С ним даже дождливая пятница —
Как праздник цветных фонарей.
Оно никогда не утратится
Из детских, но взрослых дверей.
Оно не моё и не чьё-то там,
А то, что внутри и вовне.
И имя ему — мой единственный,
Сын, ставший опорой душе.
Дети
Мы все, конечно, дети,
Хоть кто-то и забыл,
Как лёгкий тёплый ветер
Нас за руки водил.
Как верилось в живое
В росинках на цветах,
Как небо голубое
Качалось на ветвях.
Как звёзды тихо пели
Про лунный океан,
Как прятались качели
В сиреневый туман.
Как божии коровки
Взлетали до небес,
Без лишней подготовки
Впадая в край чудес.
А взрослые нам снились
Солидны и больши.
Но дети не забылись —
Они живут внутри.
Мы все, конечно, дети,
Достаточно вдохнуть
Тот воздух на рассвете,
Чтоб снова в сказку —
В путь.
Туда, где шепчет мята,
Где клевер стелет луг,
Где сон, росой примятый,
Свет пьёт из детских рук.
Сон старого клёна
Я бродила в тишине,
В полусказочной стране,
И попала невзначай
В светлый, дивный, лунный край.
Там, у тайного костра,
Пляшут шляпки до утра —
Сыроежки и лисички,
Словно рыжие сестрички.
Из травинок-хрусталей
Пили мошки, кто скорей,
И в лилейных лепестках
Свет дрожал на огоньках.
Крошки-эльфы, светляки
Заплетали вензельки…
Только утро заглянуло —
Всё исчезло, всё уснуло.
Оказалось, это сон,
Тот, что прятал старый клён,
Убаюкав тишиной
Под зелёною стеной.
Колыбельная
Спи, мой сы́ночек, усни.
Спи, котёночек, поспи.
Спи сном бархатным на кроватке мягонькой.
Пусть луна и звёзды пляшут,
На деревьях птицы скачут,
А сыночек мой уснёт — сладкий сон к нему придёт.
Спи, сыночек мой, усни.
Спи, котёночек, поспи.
Странник
По тропе, где туман седоват,
Голубая густеет прохлада,
Бродит Кот, чуть печален и рад,
Маг дорог, чародей листопада.
И в суконной он мантии серой,
Что до самых сапог золотистых.
Шляпа острым изломом химеры
С кистью, словно звезда, серебристой.
В кольцах шляпы — застывшее время,
Древней, звёздам подвластной науки.
А на сумке из кожи — сплетенье
Синих с жёлтым — как радость и звуки.
На мохнатой ладони — чудесно! —
Мышка в жёлтом плаще-балахоне,
Рассуждает о звёздах небесных,
О долинах, ветрах и законе.
Дремлет лес в тишине за спиною,
Весь укутанный снов пеленою,
И бежит под неверной луною
Путь, пронизанный тьмой неземною.
Часть 2
Философский чай
Стоический завтрак, или Как правильно страдать
У Зенона, что на Кипре рождён,
Был в Афинах портик и вечный закон:
«Живи с Природой, с Логосом в лад —
Будет в мыслях порядок, и дух не помят».
Он ученье без лишних, без пышных затей
Разложил по трём полкам: для мира, ума и людей.
Вот Эпиктет, что когда-то был раб,
Хромоногий мудрец, всем печалям масштаб.
Он твердит: «Не страдайте о том, что не в вашей воле!
Всё, что внешнее, — повод для боли.
Ваше дело — лишь выбор, ваш взгляд, ваш ответ,
А на прочее плюньте — пускай им вослед».
Если кто-то в толпе вам на ногу настал,
Он с улыбкою скажет: «Твой выбор — скандал,
Ну а мой — отойти, поразмыслить о вечном».
Вот рецепт от страданий, бесспорно, беспечный.
Вот Сенека сидит, разливает вино,
Пишет Луцию: «Друг, нам одно суждено:
Испытанья терпеть, но при этом смеяться,
Ведь судьбы колеснице вовек не сломаться.
Добродетель одна — наша цель и броня,
Остальное — лишь пена текучего дня.
Богатство, здоровье — бездушный металл,
Я Нерону об этом и в глаз бы сказал».
Марк Аврелий, в палатке при свете огня,
Всё писал в дневнике: «Не бесите меня.
Мне плевать на погоду, на слухи в сенате,
Был бы разум мой светел в дорожном халате.
Amor fati — люби свою долю, как мать,
Что умеет и прутья, и пряник давать».
Если жизнь — это битва, держи своё слово:
Стой спокойно и прямо — не нужно иного.
Мораль же проста, словно тапок без пары:
Сгорел твой омлет — не впадай ты в запары,
Сосед утром с дрелью — судьбы дребезжанье,
Вдохни, улыбнись и прими испытанье.
Стоик не злится, не стонет, не плачет,
Он с дрелью станцует и сам себе скажет:
«Раз дрель — значит, воля Творца такова:
Душа моя с лирой навеки жива».
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ ДИСПУТ
(Баллада о трёх мастерах)
Сошлись однажды в сумеречный час
Три мужа, три ума, три разных гласа.
Один курил, прищуривая глаз,
Второй пенсне поправил, третий сразу
Раскинул бороду, как свиток тайн и грёз,
И начал спор, что до костей пророс.
Зигмунд Фрейд
«Я — тот, кто в детство дверцу отворил,
Где зверь либидо мечется по кругу.
Я человека с небом не роднил,
А показал: он вскормлен грудью, луком,
Запретом, страхом, жаждой обладать
Тем, что нельзя ни тронуть, ни назвать.
В подвалах Оно клокочет, словно ад,
А Сверх-Я шепчет: «Стыдно, виноват!»
И Я, бедняга, между жерновов,
Плетёт невроз из собственных основ.
Любовь? Ха! Это поиск папы с мамой,
Тепла, уюта, груди той же самой.
Все ваши «смыслы», «души», «высоты» —
Лишь сублимации пустого живота.
И если вам приснился дикий лес,
То это фаллос, что на ёлку влез».
Альфред Адлер
«Постой, курильщик, не спеши в подвал!
Твой пансексуализм давно увял.
Я, Адлер, вижу волю в каждом шаге,
А не мышиную возню в овраге.
Рождённый слабым жаждет высоты,
Неполноценность — корень всей тщеты.
Мы все с пелёнок меримся и рвёмся
Туда, где светит первенства червонцем.
Стиль жизни — вот мой компас и закон,
Не детский страх, не эдипов стон.
Социальный интерес — не кровь, не пот,
А то, что нас в сообщество вплетёт.
Любовь — не грудь, не мамин вечный зов,
А равных душ партнёрство и покров.
Ты роешься в грязи былых обид,
А человек — он в будущем парит!»
Карл Густав Юнг
«Друзья, ваш спор — как спор ручья с волной:
Кто глубже, кто главней, кто за стеной.
А я смотрю на мир иной — сквозь сны,
Где все мы общей тайной сплетены.
Не только детский страх и жажда власти
Живут у нас в душе, дробя на части.
Под всем, что лично ваше и моё,
Струится общее живое бытиё.
Там Тень безмолвно ходит по пятам,
Там Анима поёт не здесь, а там,
Там Персона меняет сто одежд,
А в центре — свет, опора всех надежд.
Всё то, что «вдруг» и «надо же» случится —
Не случай, а души моей страница.
Мы — грибница, единая в корнях,
Хоть каждый вроде в собственных кремнях.
Любовь — не эхо детской колыбели,
А танец двух вселенных в одной цели.
Сними проекции с любимых глаз,
Увидишь душу в самый первый раз.
Стань тем, кто ты, без масок и без ран —
Вот индивидуации роман».
Эпилог
Умолкли трое. В сумерках густых
Мерцали трубки, мысли и штрихи.
Кто прав? Всяк прав по-своему. Вопрос
Не в том, кто глубже в душу внёс хаос,
А в том, что человек — и зверь, и бог,
И к власти рвётся, и у мамы ног,
И в космос смотрит сквозь кристалла снов,
Ища себя среди иных миров.
Так пусть же Фрейд напомнит нам про детство,
А Адлер — про полёт и про соседство,
А Юнг — про то, что мы в веках едины,
Как виноград, что собран нам в корзину.
Любовь — и страсть, и равный договор,
И двух теней затейливый узор.
Вари из трёх начал свой личный сплав,
Кто всё поймёт — тот трижды будет прав.
Сенека
Он в Кордубе рождён, всадник, ритор и сын,
Воспитанник строгих начал.
В сенате блистал, был коварством гоним,
На Корсике ссылку встречал.
А после — наставник царя-дикаря,
Писал ему речи, терпел.
Учил: «Милосердие — долг же царя»,
Нерон очерствел.
«Живи не взаймы у грядущего дня, —
Твердил он в ночной тишине. —
Смерть — мост, а не пропасть, друзья,
Свобода — не в Риме, в душе».
Рабам говорил: «Вы такие ж, как я,
Болезнь не глядит на чело».
И время ценил, словно каплю питья,
Сквозь пальцы не утекло.
Богатство и скромность, изгнанье и власть —
Всё принято было сполна.
Когда же велели навеки пропасть,
Он вены открыл у огня.
Но кровь не текла в истощённых летах,
И яд не пробил тишины.
Тогда он — в горячую баню, и прах
Ушёл в тишине, без вины.
Любовь в разрезе мудрых цитат
Платон считал: «Тут всё не просто,
Мы ищем половинку роста.
Когда-то были мы шарами,
Теперь же бродим все со швами.
Любовь — порыв к прекрасной цели,
Чтоб души в космос улетели».
— Красиво, — скажем, — спору нет,
Но ты найди свой лазарет!
Аристотель буркнул хмуро:
«Душа — не главная фактура.
Любовь — привычка, добрый нрав,
Ты счастлив с тем, кто вечно прав.
Друзья нужны нам для досуга,
Чтоб вместе плыть в объятьях круга».
— Тепло, — киваем, — мудрецу,
Но он женат был. Вам к лицу.
Вот Шопенгауэр в позе львиной
Кричит с гримасою унылой:
«Любовь — подлог! Обман природы!
Чтоб мы плодили сумасбродов!
Влеченье тел — лишь Воли пленка,
Нас разведут, как собачонка».
— Артур, — вздохнем, — ты, безусловно,
С утра без кофе. Хватит злобы.
Тут Ницше встал, сверкая шпорой:
«Любовь есть бой! Не будьте флорой!
В ней жажда власти и накала,
Чтоб сверхдуша не заскучала.
Любить — опасность, риск и мука,
А не миндальное «мяу-мука».
— О Фридрих, — кивнем, — ты лих в атаке,
Но холостяк. Живешь во мраке.
Кьеркегор вздохнул тревожно
(Ох, жить без пауз невозможно):
«Любовь — прыжок! Тут нет перил.
Регине лишь я навредил.
Сначала ты эстетик страстный,
Потом жених. Ах, труд напрасный!
Любовь — абсурд и вечный квест,
Где рыцарь веры ест свой крест».
— Серён, — кивнем, — ты смел, ей-богу,
Но разберись сперва с тревогой.
И наконец пришел Сартр Жан-Поль,
Сыграв на нервах эту роль:
«Ад — это вовсе не другие,
Ад — это мы в любовной гильотине.
Мой взгляд тебя навек пленяет,
Твоя свобода в пепле тает».
— Жан-Поль, — зевнем, — у нас тут стих,
А ты со сцены гонишь псих.
Мораль проста, как стул без спинки:
Пока философы в заминке
Спорят, копаясь в сути всей,
Я заварю нам чай. И ей
Куплю тот йогурт. Без идей.
Ведь в этом, в общем-то, ЛЮБОВЬ —
Не мысль в эфире, а морковь,
Что в суп бросаешь вновь и вновь.
Часть 3
Баллада о рыцаре Сновавстале
Часть I. Проклятие принцессы Хандры
В чертогах спальни, средь перин и тьмы,
Где сны густы, как патока брусники,
Сэр Сновавста́ль лежал, не чуя тьмы,
Привыкший к пытке утренней усладе.
Но первый луч, настырный диверсант,
Ему проткнул глаза горячей спицей,
И вдруг на грудь с небес упал гигант —
Тревога-Зверь с пушистою десницей.
Мохнатый, словно старый дилижанс,
И ликом — перегретый утюжище.
А запах! Будто весь вчерашний шанс
Утоплен в луже тягостной и жиже.
Тревога-Зверь дохнул Герою в грудь
Уныния густую вязкость,
И Сновавсталь хотел уже нырнуть
На дно подушки, в пуховую вязкость.
Промолвил он, не открывая век:
— Послушай, Зверь. А может быть, попозже?
Часиков так в пять я встану, как стратег.
Не хочешь в пять? Тогда, быть может позже?
В одиннадцать? Сны досмотреть пора.
Ты ж понимаешь — я не уклоняюсь.
Я просто предлагаю: жди утра…
Но Зверь вздохнул. И смолк. А я стараюсь.
И в воздухе сгустилась, словно дым,
Та тишина, что крепче кандалов.
Хандра-принцесса плавно, перед ним,
Вступила в грудь из пустоты миров.
Часть II. Явление Феи Пустоты
Едва затих принцессин разговор,
Из тёмной щели, свитой паутиной,
Явилась дева — тоньше, чем укор,
С глазами, полными густой кручины.
То Фея Пустоты, дитя Унынья,
Рождённая в тоске у ног царицы.
Она не ведала добра, ни зла —
Лишь шёпот, от которого не скрыться.
Присела к уху, лёгкая как вздох,
И завела, как старая шарманка:
— Бессмыслинда. Всё — дым. Всё — прах. Всё — стон.
Ты — тень. Твой подвиг — сон, забытый спозаранку.
Зачем вставать? К чему мечи точить?
Ведь подвиг твой — себя же утомить.
Зачем дышать? Не стоит и свечи
Твой каждый вдох, затерянный в подушках.
Зачем любить? Любовь — сухой репей.
Зачем мечтать? Мечты — одна обуза.
И даже чай, что ты хотел испить, —
Лишь иллюзорный миф, вода без вкуса.
Ты сам — мираж. Тебя на свете нет.
Вот зеркало — оно, смотри, пустое.
Твой завтрак — сон. Твой ужин — тлен. Твой след —
Песок, развеянный над морью.
Вздохнул герой: — По сути, ты права.
И всё логично. Может, я миражен.
Но тут рука, забыв про все слова,
Нащупала носок у покрывала.
Нашёл носок! Один. Потом второй!
Два сразу — словно клад в сырой пещере.
— Смотри, — шепнули тихо, — мы с тобой
Уже сильнее этой бледной шельмы.
Тут Фея взвыла: — Бессмыслинда носка!
Вся жизнь — дыра, а ты латаешь дыры?!
Но взял и встал с кровати и слегка
Он молвил: — Слушай, дочь иного мира.
Быть может, жизнь — и правда пыль и дым,
И чай — вода с листом, и я — прохожий.
Но чайник мой свистит. Я буду с ним.
А с философией твоей — попозже.
Тут Фея Пустоты плеснула в грудь
Ему холодным зеркалом Унынья.
Но он успел ладонь перевернуть
И не дал свету в пальцах утонуть.
— Свет тоже греет, если повезёт.
А чайник, между прочим, закипает.
Там на плите уже который год
Он ждёт меня. И, кажется, спасает.
И Фея, сжавшись в точку, в тот же миг
Исчезла. Только эхо прозвенело:
«Бессмыслинда…» — и сгинул этот крик.
А на плите вода уже кипела.
Часть III. Явление Луча Оптимизма
Едва истаял Феин силуэт,
Как в левом ухе — том, что к снам поближе, —
Возник щекотный, тоненький привет,
Как будто кто-то крохотный и рыжий
Проснулся и запел в седой глуши.
То Лучик Оптимизма — мотылёк рассвета,
Помятый жизнью, но живой в душе,
С губной гармошкой в крошечных доспехах.
Взлетел пред очи, крылышком дрожа,
Присел на бровь и пискнул он фальцетом:
— Тревога? Эта скользкая душа?
Она не вечна. Я клянусь при этом!
Пусть не сегодня, пусть не в этот год,
А через пару тысяч утр дождливых,
Но срок придёт — и Зверь тот отползёт,
А мы споём над ним куплет счастливый!
Герой скривился: — Ты опять? Зачем?
Я только-только с Феей поборолся.
Твой оптимизм, как старый манекен,
Торчит без дела. Я почти загнулся.
Дай помолчать. Я выбит из седла.
Но мотылёк в доспехах из фольги
Вдруг дунул в дудку — и густая мгла
Взвилась над ложем песнею о долге:
«Вставай, родной! Там каша стынет!
Там на плите уже который век
Тебя заждался завтрак, как святыня.
Ты — рыцарь. Пусть без лат и без знамён,
Но ложка ждёт, как верный батальон.
Она лежит в буфете, как в окопе.
Тревога — Зверь, но ты — не виноват,
Что он храпит в твоём дверном проёме».
— Нет сил, — шепнул герой. — Я обессилен.
А Луч в ответ: — Так я не звал летать
Я звал: шажок. Один. Почти что силен
В своём желанье верить и вставать.
Шаг до носка. До ложки. До накала
Над кухней, где ещё горит окно.
Тревога сдохнет — мы с тобой вдвоём
Нальём ей чай с цикутой и вином.
А Фея Пустоты — вчерашний сон.
Хандра-принцесса спряталась за шкафом.
Ты слышишь? Где-то каша! Чуть со дна
Бурлит и пышет паром.
Вздохнул герой: — Ты глупый мотылёк.
Но что-то в этой песенке украдкой
Смеялось тихо, словно уголёк
В золе ночной. — Ну ладно. На зарядку
Я не пойду. Но, может, до носка
Дополз. И до штанов. И до буфета.
— Вот это дело! — свистнул Луч слегка.
— Давай, родной! Нас каша ждёт. А это
Уж победа.
Почти что чай. Почти что смех сквозь слезы.
Шагни, Сновавсталь. И ну же, соберись.
Там на плите — не призрак и не грёзы.
И герой, кивая головой,
Шагнул с кровати в сторону рассвета.
— Вставай, родной, — пел Луч, — там каша с салом
Не ждёт, но всё же. Хорошая примета.
Часть IV. Великий Ритуал Ногокачания
И вот он — миг, страшней любой беды.
Не Зверь, ни Фея и не тень Хандры,
А край кровати, где конец узды
И где носки теряются без дыр.
Герой привстал. Вернее, попытался.
Проклятие Перины, точно клей,
Держало в пухе. Словно он поклялся
Не покидать тех пуховых полей.
Тогда он свесил ноги свысока —
Они висели, словно два шнурка.
Одна — в носке. Вторая — чуть дрожа
Искала тапку возле рубежа.
И время замерло. Затихли звуки.
Затихла мысль в тяжёлой голове.
Тревога-Зверь, поджав пушисто брюхо,
Следил за действом, лёжа в полутьме.
— Ну? — прошептал герой своей ноге. —
Ты сдвинешься? Или уснём обратно?
Нога в ответ: — Я вязну в темноте.
Тут пуховая мягкость. Непонятно,
Зачем вообще вставать? Но я стараюсь.
— А ты качнись, — шепнула ей вторая. —
Я знаю способ: раз — и отрываюсь.
Давай со мной. Мы вместе- рать босая.
И Сновавсталь качнул ногой. Разок.
Потом второй. Потом ещё немного.
Как будто в пропасть уронил мешок
С песком тревог — и вот она, дорога.
Вторая следом свесилась без слов,
И обе шлёпнулись на половицы.
Свершилось! Стон раздался от углов —
Проклятие Перины пало прахом.
И тут — всем телом, с пяток до макушки —
Он оторвался от постельных уз.
Как будто сдвинулись с души кадушки,
Комод бетонный, что давил, как груз.
С губ сорвалось не слово, не стенанье,
А выдох с хрипом: «Хррр!»
Так рвётся цепь, что душит грудь с рожденья,
Так падает с души проклятый гнёт.
Тревога-Зверь шипел от изумленья
Отполз он в угол, где лежала тень.
А Луч вспорхнул и дунул в дудку с рвеньем:
«Свершилось! Встал! Теперь нам точно в путь!»
И понял вдруг герой в сей миг простой:
Он победил не Зверя, не Хандру,
Не Фею Пустоты с её бедой —
Проклятие Перины по утру.
Он встал. Стоял. Качался, но стоял.
Один носок, и тот как флаг победный.
— Ну что ж, — сказал он, глядя в тёмный зал, —
Теперь до кухни. Там каша и обеды.
И он шагнул, покачиваясь в лад
Тому, что пел когда-то тихий вечер.
А Луч летел вперёд, как акробат,
И освещал дорогу, словно свечи.
Часть V. Сражение с отрядом Гномов «Надо-Сделать»
Едва ступил на кухонный порог,
Как из углов, щелей, и из-под крана
Вдруг высыпал воинственный народ —
Отряды гномов, что мельче таракана.
То были «Надо-Сделать» — вечный спор
Немытых кружек, писем и забот.
Они пищали, лазели на стол
И требовали действий с давних пор.
Один тащил тарелку с жирным дном,
Второй — письмо, что ждало целый век,
А третий нёс Пугающий Альбом —
То Счет за Коммуналку, страшный чек.
И хор их грянул: «Ты же не пройдёшь!
Ты в нашем царстве! Пленник! Не уйдёшь!»
Но Сновавсталь, успевший удивиться,
Взял ложку и шепнул: — Ну как же, не случиться…
Он ложкой отмахнул легонько,
Не ударяя, просто отводя.
— Послушайте, — сказал тихонько, —
Давайте без войны, и без вреда.
Тарелку — я помою, дайте сроку.
Письмо — прочту, но только чай сперва.
А Счет за Коммуналку — понемногу
Оплатим. Не сбегу. Я здесь глава.
И гномы приумолкли. Самый главный —
Тот, что с тарелкой, — набок повернул
Свой хмурый взгляд. И молвил: — Ладно. Плавно
Ты ведешь беседу. Уговорил.
Из уважения. Помой. Но не тяни.
— А я, — письмо сказало, — подожду.
— А я, — вздохнул Альбом, — скажу: ни-ни.
Не опоздай с оплатой. Я приду
С проверкой завтра. Но сейчас — по кружке.
Одной. Помытой. Вот и весь контракт.
И Сновавсталь, держась за ложку с кружкой,
Вдруг улыбнулся. — Вот и мир. И так
Бывает, значит. Мы не враги, ребята.
Вы просто дело. Просто часть пути.
Тарелку — мыть. Письмо — отправлю точно.
А Счет — закрою. Дай мне срок. Пойми.
И гномы согласились. Строй растаял.
Тарелка прыгнула в горячий кран.
Письмо свернулось, словно пёс усталый.
А Счет шепнул: «До завтра. Для начала».
И чайник закипел. Луч засвистел:
«Ты победил без боя! Ложкой! Словом!»
Герой сиял. Вернее, просто сел
И выпил чай, забыв про все дурное.
И понял вдруг герой в сей миг простой:
Дела — не битва. Это просто вехи.
Бери по одному. Не всей гурьбой.
И жизнь не враг. Она в тарелке, в смехе,
В письме, что ждёт ответа за углом,
В счетах, что греют чай и варят ужин.
Ты не в плену. Ты в собственной судьбе,
Где каждый гном — твой спутник, а не ужас.
Часть VI. Явление Солнечного Луча
Едва допил он чай из кружки,
Как на столе, где брезжил свет едва,
Вдруг опустился гость — не зверь, не пташка,
А золотой Дракон с улыбкой нараспашку.
То был не призрак, не мираж, не враг,
А Луч Надежды — редкий гость двора.
Он вечно врал, что бед не будет так,
И обещал блаженство до утра.
Глаза горели, словно два огня,
А хвост стучал по полке, как трещотка.
Он молвил важно, голову склоня:
— Всё будет хорошо. Поверь мне кротко.
Я знаю точно. Я же золотой.
Всё сложится — ты дай природе срок.
Но Сновавсталь, уставший и пустой,
Махнул рукой: — Слова твои — песок.
Но тут Дракончик сделал кувырок,
Чихнул искрой он прямо из груди.
Вдруг вылетел смешной, как колобок,
Сноп золотой, что светит впереди.
Герой застыл. Потом внутри, тайком,
Вдруг ухмыльнулся. Тихо, как во сне.
И дрогнул рот. И в этой тишине
Проснулась искра где-то в глубине.
— Ты что, смеёшься? — пискнул Луч Надежды.
— Смеюсь, — кивнул герой. — Ты мне принёс
Не обещанье рая, как прежде,
А просто искру. Глупую до слёз.
И в этой искре, малой и смешной,
Я вдруг увидел: я ещё живой.
Не завтра, не потом — сейчас, со мной,
Я здесь. Я встал. Я справился с бедой.
— Я так и знал! — воскликнул Луч-пострел. —
Ты улыбнулся! Значит, жизнь идёт!
Герой смотрел на свет, что зародел
Внутри него. И думал: «Это всё.
Я всё ещё живой. И это — взлом
Той темноты, что сеет в сердце страх.
Ты просто выпил чай. И тёплый дом
Вдруг стал не клеткой — светом».
И ухмыльнулся вновь. Уже смелее.
Дракончик фыркнул искрами в окно.
— Ну что ж, — сказал герой. — Я здесь. Я с теми,
Кто верит в чай. И в кружку. И в кино,
Которое покажут завтра утром.
А ты, Дракон, смешной, но ты — привет
Из той страны, где нету слов «как будто».
Где жизнь — не бой. Где я встречаю свет.
Дракончик хмыкнул, хвостиком виляя,
И сделал круг над кухонным столом.
— Я прилечу ещё, — сказал, взлетая. —
Ты только чайник не гаси. А в дом
Впускай рассвет. Он тоже, между прочим,
Умеет греть не хуже, чем плита.
Герой кивнул: — Лети. Я знаю точно:
Теперь мой дом — не крепость, а места,
Где можно просто быть. Без лишней драмы.
Без битвы с гномом, с Феей, со Зверьём.
Где даже страх — всего лишь старая панама,
Которую мы снимем и порвём.
И Луч вспорхнул, теряясь в свете утра,
Оставив послевкусие тепла.
А Сновавсталь стоял и думал мудро:
«Я улыбнулся. Значит, жизнь светла».
Часть VII. Весна
Герой надел пальто, поправил шарф
И вышел в город, где гудел народ.
Тревога-Зверь плелась, замедлив шаг,
На поводке, как старый добрый кот.
Она уже не падала на грудь,
Не выдыхала в душу липкий страх.
Она плелась — не чтобы утянуть,
А чтобы просто быть на поводках.
Он шёл, а Зверь трусил хвостом
И пахло не прокисшим ноябрём,
А воздухом, пропитанным теплом.
И он шагал и тихо напевал —
Не гимн, не марш, а лёгкий разговор.
С Тревогой-Зверем рядом толковал,
Как с тем, что знает каждый коридор.
«Ты здесь, — шептал он. — Ты со мной. Теперь
Ты часть меня. Ты просто громкий страж.
Но я иду. И открываю дверь.
И это, знаешь, не пустой мираж».
Она плелась, не дёргая с плеча,
Не падала на грудь, как снежный ком.
Он сделал шаг. Ещё. Ещё, молча.
Тревога шла. Уже не напролом.
Он не боролся с ней. Не объявлял войну.
Он просто жил. И это был ответ:
«Я слышу твой сигнал. Я не тону.
Опасности сейчас, по сути, нет».
Он улыбнулся. Вспомнил, как вставал,
Как свешивал на коврик ноги с койки.
Как Зверь его когда-то побеждал,
Но он варил. И мыл посуду. Бойко.
Вот так и здесь. Весна. И он идёт.
Не потому что страха больше нет.
А потому что страх теперь не тот —
А просто шум, что больше не гнетёт.
И в этом был тот самый тихий взлом:
Ты не сдаёшься, но и не орёшь.
Ты просто выпил чай. И тёплый дом
Уже не клетка, а пространство. Сплошь.
Эпилог. Уговор с Тенью
Домой вернулся рыцарь Сновавсталь,
Повесил шарф на гвоздик у дверей.
Тревога-Зверь за ним вошёл, устал,
Свернулся у порога поплотней.
Он не рычал. Он больше не пугал.
Он просто лёг, как старый добрый пёс.
Герой на кухню молча прошагал
И чайник, словно кубок, преподнёс.
Он заварил покрепче, с чебрецом,
Сел у окна, где вечер плыл в огнях.
Весна стучалась в стёкла ветерком,
А он держал тепло в своих руках.
Ни битвы, ни врагов, ни голосов —
Лишь кружка, словно выдох между слов.
Потом, когда погас весенний свет,
Взглянул под ложе — Зверь там, как и встарь,
Лежал клубком, как спящий государь.
И рыцарь тихо-тихо прошептал:
— Ну что, Тревога? Завтра без чудес?
Без этих, знаешь, утренних атак?
Зверь приоткрыл один ленивый глаз:
— Не обещаю. Утром я — чудак.
Я просыпаюсь, словно бы маяк.
Но ты, же всё равно встанешь. Ты — Сновавсталь.
Ты чай заваришь. Вспомнишь про носок.
Ты будешь жить. Я знаю. Я видал.
Ты справишься. И в этом весь итог.
Герой укрылся одеялом-сном,
Подумал: «День прошёл. Я был живой.
Сегодня было трудно. Но потом
Я вышел в город. Подышал весной.
Я справился. Без подвигов и ран.
А завтра, может, будет всё легко.
А может — нет. Но встану. Хоть устал.
Я — Сновавсталь. Хоть это не легко».
Он закрывает веки. Тишина.
Зверь под кроватью тихо, в нос сопит.
В окне — весна. В душе — огонь горит.
И этот свет тепло в груди хранит.
И оба знают: утро подойдёт,
С лучом, что в щель пробьётся, как стрела.
И рыцарь встанет. Чайник запоёт.
И жизнь пойдёт. Как утро. Как весна.
Примечания от автора
Amor fati — латинское выражение, которое переводится как «любовь к судьбе».
Это одна из ключевых идей Марка Аврелия и Эпиктета. Суть в том, чтобы не просто терпеть то, что с тобой происходит, а полюбить это как необходимое и правильное. Всё, что случается — от соседской дрели до потери работы — не случайный хаос, а часть единого разумного порядка (Логоса). И раз уж ты не можешь это изменить, прими это не как наказание, а как идеально подходящий тебе пазл судьбы.
Простой пример:
Идёт дождь, а у тебя нет зонта.
Обычный человек: «Вот же, промокну, простужусь!»
Стоик с amor fati: «Прекрасно! Вселенная решила меня сегодня освежить. Дождь — часть моего пути, я рад ему так же, как солнцу».
Ницше потом это перехватил:
Фридрих Ницше (которого мы в том стихе про любовь гоняли со шпорой) сделал amor fati своим главным девизом. Он говорил: «Моя формула величия человека — amor fati: не хотеть ничего иного ни в прошлом, ни в будущем, ни во веки вечные. Не только переносить необходимость, но и любить её».
Так что теперь когда в следующий раз сосед засверлит стену в восемь утра, прошепчи «Amor fati», улыбнись и настрой душу под лиру.
