Читать книгу: «Не буди лихо»

Романтическое свидание

Умная дура и глупая умница…

Как хорошо они вместе рифмуются!

Андрей Олегович

День такой хороший, настроение романтическое, почти праздничное. А мне как назло работать и работать.

Магнитола выдаёт нечто лирическое, настраивающее на отдых, романтику и любовь, как раз под сегодняшнее настроение – «У моря, у синего моря, со мною ты рядом со мною. И солнце светит лишь для нас с тобой, целый день шумит прибой. Прозрачное небо над нами и чайки кричат над волнами. Кричат, что рядом будем мы всегда. Словно небо и вода…»

Ноги и руки сами идут в пляс. Хорошо!

Лето в самом разгаре. Зелёное растительное море, непохожее на далёкое от моего города синего, которое почему-то Чёрное, невесомо колышется под лёгким ветерком.

Немного жарко, но в тени, где я ожидаю очередных пассажиров, просто замечательно. Так бы и задремал, представляя шум морского прибоя, яркое солнце в закрытых глазах, свежий солёный запах лёгкого бриза.

Когда работаешь в такси, время сжимается, превращается в концентрат: ведь ты не сидишь на одном месте – суетишься, мечешься, словно Фигаро, между адресами и объектами, сталкиваясь, вольно и невольно, с множеством коротких и длинных историй, даже порой принимаешь в некоторых разной интенсивности и глубины участие.

Приходится мимолётом общаться с массой разных людей, которые спеша куда-то обычно пролетают мимо, лишь слегка задевая, словно тот ветерок, иногда обдавая теплом, чаще холодом.

Чужая жизнь: не захочешь, а становишься невольным свидетелем. Вот и сейчас что-то любопытное назревает.

В пяти метрах от меня стоит девушка в полупрозрачном воздушном платье персикового цвета с воланами, отороченном лёгкими изящными кружевами, подчеркивающими её вполне ещё нежный возраст, упругую стройность, хрупкость, скромность,  привлекательность, даже стиль.

Загляделся невольно, залюбовался гибкой пластикой, привлекательностью плавных волнующих изгибов тела, кошачьей грацией, просыпающейся застенчивой женственностью.

Согласитесь, приятно смотреть на цветущую, просто бушующую, до неприличия бьющую в глаза  молодость.

Пышные волосы прелестницы рассыпаны по плечам, отдельные пушистые локоны летают, кружатся в разогретом воздухе. Девушка поправляет их то и дело, одёргивает края взлетающего как крылья бабочки подола, едва прикрывающего трусики в цвет платья.

Её тонкие руки любовно поправляют наряд и причёску.

Изредка она бросает взгляд на свои стройные ножки, вытягивая то одну, то другую, явно любуясь. Оценивает свои достоинства – не иначе.

Кто его знает, что у девочки на уме. Она, волнуется, часто подносит к глазам дисплей телефона. Лицо сосредоточенное, одухотворённое. Кокетка явно счастлива.

Ждёт кого-то. Наверняка влюблена.

Эх, где мои семнадцать лет!

Пролетела жизнь, торопясь куда-то, меняя аллюр с шага на галоп и обратно. Трясла, пытаясь сбросить, порой колошматила, словно дорожную сумку на полном скаку о потный круп лошади.

Усидел, справился, приспособился, нашёл вполне комфортные позы, чтобы не слишком уставать и всегда чувствовать себя способным проскакать хоть сколько, если понадобится.

А ведь и мне когда-то везло с той самой любовью: романтической, чувственной, расчудесной. Испытал. В полной мере насладился. Пусть и недолго, а всё одно запомнилась навсегда.

Навстречу девушке скорым размашистым шагом стремительно и нетерпеливо приближается юноша: коренастый, поджарый, с мощными плечами, спортивным торсом и волевым лицом. При костюме и галстуке. В такую-то погоду. С огромным букетом, надо же, персикового цвета хризантем, как и её замечательное платье.

Догадался, совпадение, заказ? Каков молодец!

На лице его ликование и улыбка.

Руки юноши разведены в стороны, призывают к немедленному объятию.

Девушка сорвалась с места, побежала вприпрыжку, как делают это маленькие девочки, подпрыгивая на одной ноге, затем на другой, чтобы ускорить движение.

Объятие, ликование, смачный поцелуй!

Долгий, порывистый, страстный.

Я даже подался вперёд, явно помогая эмоциями и напряжением в теле влюблённым, переживая вместе с ними такой искренний и долгожданный момент счастья.

Теперь они стоят чуть дальше от меня.

Жаль, совсем не слышно, о чём воркуют эти возбуждённые встречей голубки.

Неожиданно и резко на глазах девчонки выступают слёзы.

Она прижимается к кавалеру, кладёт голову ему на грудь.

Тот грубо и резко отталкивает девушку, начинает метаться: два шага влево, два вправо. Жестикулирует, размахивает руками, всем видом выказывая раздражение и недовольство.

Девушка стоит перед ним, не двигаясь, лишь теребит нетерпеливо подол платья и ковыряет носочком туфельки землю, словно не ведает, как оправдаться.

Взрыв его эмоций и невольное движение подруги, пытающейся  в паузах его гнева вставить слово или объяснить нечто.

Тщетно. Мальчишка похож на грозовую тучу, которая вот-вот прольётся дождём, предварительно разметав вокруг громы и молнии.

Девочка напряглась, сжалась как пружина. На её испуганном лице неподдельный ужас.

Вот сейчас, я это чувствую, наступит некая непредвиденная кульминация.

Так захотелось, чтобы юноша остановился в своём грубом, непристойном для мужчины порыве, чтобы улыбнулся, как тогда, в самом начале.

Нет!

Вместо примирения последовал удар.

В лицо. Сильный. Наотмашь.

Так бьются на ринге.

Затем серия ударов с двух рук, как бьют на тренировках манекены и груши.

Голова девчонки летает: вправо-влево.

Хлынула кровь, забрызгав персиковое красным, моментально превратив его в нечто порочное, грязное и неприглядное.

Бьёт умело, не давая упасть, жестко и жестоко.

Я выпрыгиваю из машины, подбегаю, хватаю его руку на замахе, слегка выкручиваю её и кричу, – брэк, брэк! Успокойся, хлопчик. Это же девочка! Ты не на ринге, а она не соперник тебе. В ней килограммов сорок, в тебе минимум семьдесят. Девушка, вам нужна помощь? У вас кровь, и губа рассечена. Вот, возьмите платок, прижмите, хотя бы.

– Скотина, – кричит она на меня, –  подонок, живодёр! Отпусти его сейчас же.

Девушка хватает кусок кирпича и с размаху кидает мне в голову. Я отскакиваю, выпустив вместе с тем руку парня, едва успеваю увернуться от просвистевшего снаряда.

Теперь они объединились и наступают на меня. Я отхожу на шаг или два, показываю им раскрытые руки, демонстрирую отсутствие агрессивности, намерения драться.

– Успокойтесь! Лучше подумайте о том, что произошло между вами. Моя задача вас разнять и только. Если хотите, девушка, можете идти. Он, больше вас не тронет. Ручаюсь.

– Не твоё собачье дело! Какого чёрта, ты влез в наши отношения, – кричит девушка, – это, мой жених. Мы сами разберемся! Нам не нужны непрошеные помощники.

– Я заметил, – говорю с сарказмом, – опредёлённо это был явный любовный порыв. Удар в лицо  как нежное и чувственное признание в любви. Страстно, до жути оригинально, не правда ли?

– Ты ещё здесь, урод, – кричит разбушевавшийся жених и летит ко мне с явным намерением нанести удар. Уклоняюсь, автоматически вставая в стойку. Видно драки не избежать. У таксистов быстрая реакция, враждебные выпады – не редкость в нашем нелёгком ремесле.

Мальчишка нападает снова, запуская ракетой в направлении моей головы внушительный кулак.

Приходится отвечать ударом в подбородок, иначе его не остановить.

Он падает, как столб, на который наехала машина, с грохотом и немножко с хрустом.

Минут пять лежит, не двигаясь.

Девчонка, выплевывая кровь из рассечённой губы, дует на его лицо, целует, оставляя на нём кровавые следы нежных прикосновений, вытирает его грязным уже порядком платком.

У неё быстро и уверенно заплывает глаз. Второй смотрит на меня с ненавистью.

Сейчас она похожа на тигрицу, готовую разорвать меня в клочья.

Вскоре мальчишка очнулся. Потряс головой. Оттолкнул девочку. Встал.

Она попыталась его обнять.

Реакция юноши меня потрясла и огорошила: неожиданный, сильный удар коленом в живот.

Точно жених. Любимый вряд ли позволил бы себе подобную вольность.

– Ромочка, Рома! Я ведь тебя люблю! Сильно – сильно. Мне ведь не больно совсем.

Такая же, как тогда

Другая сторона моей луны

Заглядывает в комнатные сны,

Минуя маяки и якоря, –

Мои моря волнуются не зря:

Луна лучами трогает песок,

Нечаянно касаясь голых ног,

Она рисует знаки на воде,

Невидимые для других людей,

Она скалу стирает в порошок

И говорит – "всё будет хорошо",

Её слова фальшивы и темны, –

Но я спешу на зов моей луны.

Елена Ивченко

Человек, даже самый-самый одинокий, абсолютно не романтичный, пусть циничный и чёрствый, живёт среди людей и не может не общаться. В скорлупу беспомощного отчуждения, в принудительную изоляцию от нравственного и эстетического влияния на собственную личность мира, в озабоченную настороженность по поводу всего, что его окружает, в агрессивную враждебность к людям, в холодное равнодушие и предубеждение он упаковывает себя сам.

Каждый оказывается внутри гнетущей пустоты, следуя разными тропами, иногда настолько экзотическими, что диву даёшься.

Третий год пошёл, как я болезненно, очень некрасиво, даже жёстко расстался с женой, но всё ещё переживаю мучительное, ноющее фантомное увечье, не в силах окончательно отторгнуть воспалённую опухоль, возникшую на том месте, где обитала любовь.

Крушение устоявшихся отношений подобно сокрушительному нокауту выбивает из тела дух с непредсказуемыми последствиями.

Попытки излечиться от недуга я предпринимал неоднократно: несколько раз пытался выстраивать отношения с женщинами, по большей части одинокими и неприкаянными, которые тоже были травмированы подобным образом. Таковы реалии среднего возраста.

Разведёнок и брошенок в близком ко мне окружении оказалось достаточно много, чего прежде я абсолютно не замечал.

Внешне эти дамы выглядели вполне благополучно, респектабельно, казались счастливыми, довольными жизнью. Впечатление оказывалось обманчивым. Стоило к ним прикоснуться, даже на уровне солидарности с общими проблемами, по поводу искренней симпатии или участливого сочувствия, как они стряхивали с себя непробиваемую броню эмоционального оцепенения.

Дамы расслаблялись, мгновенно теряли способность к сценической театральности бытового и интимного поведения, показывали во всей неприглядности трогательную беспомощность, унизительную беззащитность и болезненную хрупкость – всё, что старательно скрывали от враждебной среды обитания.

Чтобы выжить в быстро меняющемся мире, нужно быть сильным, в особенности, когда сложностей слишком много, а ты один.

Взволнованные приятельницы погружались с головой в гранитную толщу тягостных романтических воспоминаний, начинали отчаянно теребить свои и мои трепетные духовные струны, заполняли пустоту тоннами закапсулированных обид и нестерпимо ноющей боли по поводу несостоявшегося счастья, пытаясь не столько вызвать сочувствие, сколько желая слить вовне осадок от накопившегося душевного мусора.

То, что мир вокруг не становится чище, когда свалка отходов перемещается в другое место, нам невдомёк.

Почти все предлагали утилизировать нравственные страдания совместно, коллегиально облегчить непереносимые душевные муки, преимущественно с помощью классической методики восстановления психического и физического здоровья методом погружения в мир грёз – заняться сексом, чтобы заглушить хоть на время боль, чтобы избавиться от страданий.

Это не был тот, переполненный гормонами, фантазиями, эмоциями страсти и любовного восторга эротический поединок романтически настроенных соперников, от которого “напрочь сносит крышу”, скорее стон, причитания о злосчастной судьбе, которая всегда всё портит.

Женщиной, которая вывела меня из этого ледяного оцепенения, стала Элина, привлекательная миниатюрная блондинка, приехавшая на заработки из Киева.

Работала она в передвижном вагончике, увлечённо, даже с видимым азартом торговала там же приготовляемым фастфудом.

На её лице всегда сияла загадочная улыбка, голос переливался звонкими трелями – красивый, мелодичный, можно сказать поющий голос.

Эти приятные вибрации пробуждали воображение, вызывая неодолимое желание разделить с ней собственное счастье, удвоив его взаимностью.

Потребность в неравнодушном сближении ввиду длительного интимного воздержания по не зависящим от меня обстоятельствам, возбуждать не было особенной надобности: изрядный избыток тестостерона лез у меня изо всех щелей.

От женщины исходил божественный аромат, опьяняющий на расстоянии. Удивительно аппетитный запах, удвоенный силой улыбки и редкостной общительностью, привлекал, манил, будоражил причудливыми романтическими фантазиями, дарил хорошее настроение.

Без повода, просто так. Потому, что она такая необыкновенная, потому, что она просто есть.

Ладно скроенная фигура, дополненная очаровательными женственными жестами, изысканная, мягкая, плавная манера двигаться, вызывала у меня не очень скромные желания.

Она была не просто хорошенькой – очаровательной.

Возможно, это лишь иллюзия, но для меня причина восхищения и симпатии не была особенно важной частью физического и духовного влечения. Я грезил наяву, причём, весьма продуктивно.

Общались мы с весёлой кухаркой неделю, или около того, через маленькое окошко вагончика. Потом я осмелел от желания и собственных иллюзий, потому пригласил Элину на свидание, что, признаюсь, далось весьма нелегко, ввиду отсутствия опыта общения с девушками без прошлого, а ещё по причине массы накопленных в неудачном браке негативных впечатлений.

Отказа не последовало.

Эля звонко хихикнула, томно повела соблазнительно оголённым плечиком, игриво хлопнула бархатными ресничками, кокетливо приложила пальчик к естественно ярким губам и заговорщически подмигнула, – это будет секретная миссия, – шепнула она, приблизив лицо на предельно допустимое расстояние, – никому ни слова. Закрою киоск в восемь вечера. С нетерпением буду ждать.

Несмотря на годы семейной жизни, на наличие в арсенале незыблемых социальных ценностей дочери и сына, которых воспитывал один, вёл я себя как мальчишка. Сердце выстукивало мелодию любви во всех без исключения клеточках тела, душа пела и стонала от радости.

Я ликовал, целый день был сам не свой, вёл себя нелогично, быстро перемещался из одной крайности в другую. То трепетал от наслаждения и подпрыгивал, то нервничал, раздражаясь по пустякам, то смаковал детали будущего свидания, смущаясь откровенным цинизмом нескромных желаний, то потел, суетился, и трусил. Совсем как школьник перед первым свиданием.

Эля была такая необыкновенная, такая желанная.

Люди редко бывают одинаковыми, ровными в поведении и вообще, они постоянно меняются, мимикрируют, подстраиваются под обстоятельства, но такой загадочной, такой разнообразной и живой женщины я до сих пор не встречал.

Впрочем, это не удивительно, я ведь общался с Элиной через окошко вагончика, хорошо рассмотреть мог лишь лицо, глаза и руки. Я даже не знал, какого цвета у неё волосы, потому, что они были плотно упакованы в белоснежный платок.

Собственно самое первое, что я в ней заметил – огромной величины выразительные серые глаза. Я тогда был уставшим и голодным, хотел перекусить на скорую руку, а тут эти искрящиеся удивительно доброй энергией открытые омуты. Вдобавок обворожительный голос и милая улыбка, словно индивидуально предназначенная именно мне.

Помнится, в первый раз я слегка раздражённо подумал, – кто ты такая, чтобы носить столь роскошные глаза!

Стоит тут, приманивает показной невинностью, а сама, небось…

Впрочем, неважно, что я подумал именно тогда. Во мне прочно сидело раздражение по поводу вероломной жены, бросившей меня и детей на произвол судьбы в частности, и женщин вообще, как классических представительниц этого коварного племени.

Тогда ещё меня невозможно было очаровать даже такой сладкой приманкой.

Пока я ел горячий хот-дог с горчичным соусом, мысли от беспричинной неприязни и осуждения совершили кругосветное путешествие, успев за короткое время поменять полюса восприятия.

Мне показалось, что это не просто симпатия, что это любовь с первого взгляда.

Глаза… да, они были необыкновенные, бесподобные.

Руки… мне казалось, что разглядел их внимательно. Оказалось – нет. Это были изящные руки-крылья, как у танцовщицы. Она могла разговаривать ими без слов.

Наверно будет изумительно приятно, если меня обнимут эти трепетно-нежные, изящные, с прозрачным мраморным узором кровеносных сосудов, просвечивающих сквозь тонкую кожу ручки.

Да, приблизительно так и подумал. Я ведь её на свидание пригласил, а не на детский утренник. Конечно, мечтал прижать девочку к себе, чувствовал наяву вкус медового поцелуя, и не только.

О чём я говорю! Мы же не воспитанники интерната благородных мальчиков.

Я мечтал о большем, обо всём, чем природа предопределила заниматься взрослым особям обоего пола, когда они объединяют помыслы, когда глядят друг на друга не просто с вожделением – с любовью и верой.

Строя серьёзные планы на дальнейшую жизнь, конечно же, с ней под одной крышей, ведь я человек сугубо семейный, потому заниматься баловством не с руки, пришлось мечтать на годы вперёд.

Элина жила на съёмной квартире одна, совсем одна. Это обнадёживало.

Она вышла из вагончика, приветливо помахала ручкой, изобразила жестом необходимость немного обождать, затем развернулась, наклонилась к замочной скважине.

Фигура её в красивом лёгком платьице была бесподобна. Фантастически стройный силуэт, осиная талия, аппетитный зад. Господи, я и это успел отметить!

Мне стало немножко не по себе, оттого, что буквально через минуту надо начать общаться на несколько ином уровне.

Эти соблазнительные ямочки под коленками, белоснежная кожа элегантных маленьких ножек, заманчиво уходящих куда-то вглубь расклешённой юбчонки. Я невольно загляделся, мечтательно приоткрыв рот. Голова закружилась, поползла куда-то вбок и вниз.

Я покраснел. Элина могла заметить мой плотоядный взгляд, моё недвусмысленное состояние.

Она повернулась, метнула на меня окончательно парализующий волю взгляд. Её руки выше локтя, грудь и плечи неожиданно покрылись мурашками. Я даже почувствовал физически, как они нагло вскакивают на нежной коже.

– Ты замёрзла, моя фея, тебе холодно!

– Рядом с таким горячим мужчиной! Вовсе нет. Просто ты так посмотрел, я проследила – куда именно.

– Извини, не хотел тебя смутить. Просто ты такая… необыкновенная.

– Знаю, – женщина энергично покрутилась, давая рассмотреть себя со всех сторон, – я всех очаровываю. Куда пойдём?

– Куда бы ты хотела?

– Ну, для начала… для начала можно в кино. Или на танцы. Ты танцуешь? Я ужасно люблю танцевать, особенно танго, фокстрот, вальс. Я училась в школе танцев, даже выступала какое-то время.

– Не могу похвастаться тем же. Умею топтаться под музыку, в обнимку, только и всего.

– Тогда кино.

Элина увлечённо смотрела фильм, переживала за героев, я видел только её лицо, её руки, светящиеся в мерцающем свете, её круглые коленки. Моя физиономия пылала, словно сидел на полке в раскалённой сауне. Руки тряслись от желания прикоснуться, но это казалось неслыханной дерзостью.

Кажется, я слегка вывихнул глаза. Бороться с наваждением и вожделением одновременно было довольно сложно, поэтому я затаил дыхание и всё-таки взял Элину за руку.

Девушка посмотрела на меня, задержав взгляд немного дольше, чем следовало, и ободряюще улыбнулась.

Первый этап пройден, ура!

Дальше было проще. Где-то в конце фильма мы уже потихоньку целовались.

У Элины оказалась такая чувствительная, такая волшебно-бархатистая, такая нежная и желанная кожа. Она так страстно позволяла себя целовать, что я не выдержал напряжения.

Время остановилось, но настойчиво тикало в мозгу и намного ниже. Казалось, что оно бесцеремонно подглядывает, как я глажу её голую коленку, как стараюсь незаметно прижаться к груди, как незаметно, буквально по миллиметру, рука проскальзывала под лёгкую ткань платья.

Кино мы так и не досмотрели. Видимо её мысли тоже крутились вокруг и около интимного общения.

По дороге домой, было уже довольно темно, мы целовались и обнимались, останавливаясь у каждого препятствия. Такой сладости, такого концентрированного терпко-медово-фруктового вкуса поцелуев я никогда ещё не пробовал.

Потом она неожиданно остановилась и спокойно, совсем без эмоций, сказала, – до завтра, было приятно познакомиться.

Я понуро побрёл домой, где меня с нетерпением ждали дети. Они уже поели. Ужин был приготовлено заранее. Они просто хотели увидеть меня, удостовериться, что с папой всё в полном порядке.

Это было так мило, особенно после того, что я только что испытал. Я едва не заплакал от умиления. И принялся ждать завтра, которое обещала Эля.

Что я себе воображал, о чём грезил! О, разве такое волшебное состояние можно описать словами?

Нет, нет и нет… таких слов ещё не придумали.

А ещё думал о том, чего конкретно могу ей дать, чем поразить восприимчивое к чудесам девичье воображение.

Наверно это было самое главное.

Похоже, я абсолютно потерял голову.

На следующий день мы долго гуляли в парке, потом у пруда, говорили, говорили, говорили.

Совершенно не помню о чём.

Я не слушал и не слышал, просто чувствовал. Ощущал её слова и фразы как прикосновения.

Да, мы держались за руки. Я был предельно счастлив.

Не хватало лишь одного, но очень важного аспекта взаимного единения. После пятнадцати лет брака о горизонтальном интимном общении невозможно не думать, особенно если не обнимал женщину, имея в виду полное слияние, год или около того.

Я дождался темноты и предложил… выпить чая. Конечно же, чая, с пирожными и конфетами, совместно с детьми.

Элина уже знала, что у меня двое детей. Я тоже знал, откуда она приехала, о том, что она замужем и имеет дочку, но с мужем давно не живёт, потому, что, – потому, что это неважно.

Элина не ответила, почему, – так надо, я бы не хотела… это настолько личное, болезненное, не до конца прочувствованное. Давай не будем возвращаться к этой теме… хорошо!?

Дети приняли её спокойно. Попили чай и ушли в свою комнату.

Мы опять беседовали. Точнее, говорила Элина, я путешествовал руками и глазами… везде, где было дозволено. О том, чего нельзя, можно было догадаться по перемене интонации, по напряжению мимики и мышц.

Не представляете, как приятно было медленно узнавать друг друга.

Столько всего интересного было сосредоточено в этой маленькой фее, что я предложил остаться, но словно выстрела в голову опасался, ожидал отказа.

– Тогда я в душ, – запросто сказала Элина, – дай полотенце. И халат… если есть.

– Неужели так просто, – удивился я, – это потому, что мы выросли, стали взрослыми?

Я был потрясён и очарован открытиями. Это была моя женщина. Такого как с ней я не испытывал даже на первом в жизни свидании.

Чем дальше, тем сильнее и глубже я сходил с ума.

Мы вытворяли такое, чего даже в самых дерзких видениях не мог себе представить. С Элиной было легко, беззаботно, светло и радостно.

Мимо неё невозможно было пройти просто так. Эта женщина возбуждала меня даже напоминанием о любой из букв, из которых состояло её имя, не говоря уже про оттенки интимных запахов, про вкус поцелуя, ощущения от прикосновений.

Каждый день я узнавал что-то новое и не мог понять, где она скрывает свои самые сокровенные тайны. Вроде вчера обследовал каждый миллиметр её тела губами, руками, а сегодня Элина опять предъявляла нечто такое, отчего впору тронуться умом.

Не поверите, я мог испытать настоящий оргазм, просто пристально вглядываясь в её удивительные глаза, даже не прикасаясь вовсе.

Глядя на Элину, я забывал обо всём на свете.

До и после слияния мы обязательно танцевали. Оказалось, что я неплохо умею это делать, просто никогда не практиковался. Наверно всегда умел, но не знал об этом.

– У тебя природная способность импровизировать, слышать музыку и ритм, – удивлялась Эля.

Мы могли беситься до самого утра, только тихо, чтобы не разбудить ребятишек. То пили чай, то танцевали, то вновь прыгали в постель.

Потом Элина неожиданно, вдруг, затосковала. Во всяком случае, что-то в нашем общении резко изменилось.

– Мне нужно ехать домой, – сказала она.

– Ты же потом приедешь? Я не успел сказать, точнее, стеснялся, всё время оставлял этот разговор на потом. Прости, может быть сейчас это не очень кстати, выходи за меня… я тебя так полюбил.

– Ты забыл, я замужем.

– Разведись, забери дочь. Мы справимся. Нам будет хорошо, вот увидишь.

Мы обо всём договорились, всё решили. Я, Элина, мои дети, её дочка будем жить вместе. Немного подождать и станем полноценной семьёй.

Нет, не так, позже выяснилось, что это я решил, а не она.

Я ждал Элину, спал в обнимку с платьями, сохраняющими энергию и божественные запахи её тела. Она даже сумочку оставила у меня.

Вот только адреса, где живёт там, в Киеве, я не знал. Может быть в сумочке!

Там была старая косметичка с почти использованной парфюмерией, початая пачка сигарет и несколько коротких писем без конвертов.

“Я вычислил, где ты прячешься. От меня не скроешься, из-под земли достану. Как видишь, знаю твой адрес. И не только. Люська, твоя лучшая подружка, по чьему паспорту ты устроилась работать, я её немного пощекотал пёрышком, кое-чем ещё расшевелил, она и призналась. Письма твои показала. Мы их потом вместе почитаем. Увлекательное чтиво. Антон твой пусть пока живёт, про тебя пока не знаю – не решил. Как вести себя будешь. Короче приезжай, разбираться будем. И не вздумай свинтить, у нас дочь – не забывай. Со мной шутки плохи – сама знаешь, любовь моя”

Сказать, что я испытал шок – ничего не сказать. Меня опустили в воду, утопили, потом долго отжимали уже не вполне живого, затем сделали искусственное дыхание и без наркоза содрали шкуру.

Но я выжил, чего нельзя сказать о ней.

Элину я искал почти год, это оказалось совсем непросто.

И вот я здесь, рядом с ней.

– Наконец-то мы встретились, любимая. Как долго я тебя искал, сколько слёз пролил. Да, мужчины тоже плачут. Ты об этом не знала! Я каждый день думал о тебе, о том, где ты, как ты… Эти страшные письма. Я читал их до тех пор, пока не выучил наизусть. Запомнил каждое слово. Мы его найдём, обязательно найдём, и накажем. Такое не прощают.

Слёзы отчаяния стекали по моему лицу.

Элина смотрела на меня огромными серыми глазами и улыбалась с холодного гранитного памятника.

Такая же, как тогда.

На что способен страх

Хлипкий, убогий мир, состоящий из мягких стен, –

Только в них и стучат, когда ты по корки выжат…

Быть может, только странный душевный теплообмен –

Это и есть здесь единственный способ выжить

Екатерина Ермолина

В северной деревне жизнь без привычки удручающе скудная и скучная.

Чтобы долго не рассказывать, что и как, скажу лишь, что радио и телевидение до тех мест, в которых происходили события, о которых идёт речь в этом повествовании, так и не добрались.

Естественно, что людям, живущим в российской глубинке, не до моды: что одежда, что обувь – без излишеств. Главное, чтобы удобно было носить: тепло, сухо и не жалко испачкать, потому, что дорог там нет и в помине.

Стоит пройти дождю, как короткое путешествие даже по центральной улице становится опасным предприятием.

Основные детали сельского гардероба – резиновые сапоги и ватник.

Но иногда мы выезжаем “в свет” – направляемся по разным причинам на автобусе в посёлок, и тогда приходится прихорашиваться. Правда, в парадной одежде мы выглядим тоже своеобразно: возможности деревенского быта весьма ограничены.

Недавно мы отправились в вояж по магазинам за мелкой хозяйственной надобностью.

Лизе, моей девушке с недавнего времени, в магазинной толчее неловко наступили на сапог, у которого сразу отлетел каблук и подмётка целиком.

В сапожной мастерской нам сказали, что случай  безнадёжный.

Печально. На новую обувь денег не хватило.

Мы ещё только учились жить самостоятельно, накоплений не имели.

Я – начинающий зоотехник, она – продавец-практикант. Наши зарплаты больше похожи на пособие по безработице, чем на средства, позволяющие что-то необходимое приобретать.

Пришлось завязать сапог куском ткани и ковылять в таком непрезентабельном виде.

За неимением сменной обуви – неприятность серьёзная.

Деньги на новые сапоги для подружки я занял, но среди недели организовать поездку не получилось. Ждали выходной.

Обулись в резиновые сапоги: не хотел лишний раз огорчать подругу. В принципе ничего особенного – никто внимания не обратил. Во всяком случае, косых взглядов я не заметил.

Переполненный до отказа проходящий мимо деревни автобус пришёл с опозданием. Мы с трудом втиснулись на заднюю площадку ПАЗика и подпрыгивали всю дорогу на каждой кочке.

На севере нет дорог, только направления движения.

Мы с Лизой тряслись в ужасно неудобных позах, время от времени врезались в низкий потолок салона, хотя росту оба невысокого.

Лицом к нам впритирку стояла худенькая рыжая девчонка лет пятнадцати.

Огненная грива распущенных волос рассыпалась по её плечам чуть не до пояса. Белоснежная кожа, усеянная сплошь конопухами, пухлые детские губки и настороженный отчего-то, совсем не детский взгляд.

Ребёнок как-то странно жался к нам с Лизой.

Возможно, в тесноте так казалось, но притиралась девчушка настолько плотно, что я чувствовал тепло её тела и запах женственности.

Ничего, потерпим: привычные.

Наверно упасть боится, хотя в такой давке провалиться проблематично.

Девочка нервничала, маневрировала, пыталась пробраться к нам за спину .

Через некоторое время я начинаю понимать, почему: два взрослых мужика за её спиной похоже рукоблудят.

Присмотрелся внимательно к этим попутчикам: мрачные типы, жутковатые, зловещие.

Удивительно неприятные  субъекты однозначно и явно из породы лагерных сидельцев: на всех пальцах наколки с перстнями, рты блестят золочёными фиксами, наглый блуждающий взгляд обшаривает силуэты пассажиров.

У одного из них рваный шрам через всю щёку, у другого отсутствовала нижняя часть уха. Оба на голову выше девчонки, хотя та нормального для её лет среднего роста.

Блатные перешёптывались, хищно скалились, возбуждённо гоготали, отпуская в адрес девочки вульгарные скабрёзности, и нахально лапали за грудь, вызывая у той безотчетный страх и паническую растерянность.

Ребёнок взглядом просил взять себя под защиту, но пассажиры, в том числе и я, безмолвствовали, застенчиво отворачивая взгляды. Казалось, что невольные зрители даже дышат через раз.

Страшно всем.

Я незаметными движениями пытался отодвинуть девочку за свою спину.

Один из негодяев нагло ухватил её за руку, тянет к себе, улыбаясь во весь фиксатый рот, – куда ж ты рыжуха… от женихов, счастья своего не ведаешь. Мы к тебе с душой, с любовью пламенной. Нехорошо! Ты нам теперь по жизни обязана. С нами и сойдёшь, когда скажем.

– Ну-ка поворотись… сиськи-то у тебя имеются, – шипел второй, пытаясь за ворот притянуть девочку к себе.

– Впрочем, без разницы, лишь бы дырки не заросли, да Пьеро?

– Давненько мы свежатинкой не угощались, соскучились по женской ласке. Похоже, повезло нам сегодня, братан, девка-то недёржаная. Да не трясись так, малявка. Это хорошо, что боишься, сговорчивей будешь.

– А ты, фраерок, – обратился он ко мне, – не лезь на рожон, если жить хочешь. Твоё дело – сторона. За своей тёлкой смотри, а то мы и её оприходуем. Стояка за отсидку накопили – за месяц не истратить.

– Зовут-то тебя как, маруха, – уже не стесняясь, во весь голос спросил тот, кого назвали Пьеро, видно почуяли, что народ боится, – не Алёна, случаем? У меня до зоны такая классная Алёнушка была: ненасытная, тесная во всех местах, горячая, юркая. Какой мы с ней кардебалет исполняли, просто сказка!

– Да ты зенками-то не лупай, а то неровён час в один из них заточка прилетит, – снова обращается уголовник ко мне.

– Да ладно, шучу! Я парень весёлый, покладистый. Мне бы поржать. Отверни рыло, кому сказал.

– Так это… не услышал я твоего имени, подруга. Ещё раз спрошу, не ответишь – пожалеешь, что родилась. Ну же, повторить?

– Ирина, – заикаясь, дрожа всем телом, прошептала девочка.

– Громче!

– Ира.

– Ирочка… с очень мокрой дырочкой. Два раза повторять не собираюсь. Вопрос – ответ, усекла! Ничего, за неделю обломаем. Еж – птица гордая, не пнёшь – не полетит. Будешь послушной – не обидим.

Лиза начала нетерпеливо дёргать меня за руку, чувствуя горячее продолжение (северяне часто сталкиваются с хамским поведением сидельцев). Её лицо налилось кровью и страхом, глаза округлились.

Публика, демонстративно отвернувшись, уставилась в окна.

Сидельцы уже не таились, почувствовав силу, увидели сковавший сопротивление страх.

Воздух был до отказа наполнен сгустками чёрной энергии.

Шрам, это тот, у которого щека разрублена, нахально расстегнул верхнюю пуговицу на пальто пигалицы и запустил татуированную пятерню запазуху.

Ирина еле слышно пискнула, затаила дыхание, закрыв глаза, сжалась в комок.

Лицо девочки парализовано, искажено смертельным ужасом.

– А чё, братан, нормальные сиськи… любимый размер. Не боись, жить будешь. Недельку поиграем и отпустим. Да, Пьеро?

Тот довольно осклабился в щербатой улыбке, больше похожей на оскал, и загоготал.

– Чур, я первый. Люблю целину пахать и упаковки распечатывать. Тебе подруга понравится. У меня в головку семь штук шаров вмонтировано. Для тебя старался, родная, чтобы удовольствие получила на полную катушку. Не пожалеешь. Да не млей ты, поначалу все не хотят. Потом понравится – за уши не оттащишь.

Урки, уверовав в безнаказанность, начали наглеть, не стесняясь никого и ничего.

У меня поджилки дрожали, руки-ноги тряслись.  По телу противно ползали полчища мурашек, голова раскалывалась от напряжения, от которого я не видел избавления. К горлу подступала тошнота.

В ушах звенело. Никаких мыслей, кроме желания, чтобы это всё оказалось иллюзией, не было.

Девушку было невыносимо жалко. Представляю, что происходило с ней, если у меня начался приступ паники.

На каком-то очередном бесцеремонном коленце обнаглевшей в конец парочки меня переклинило: страх за Иришку пересилил ужас, сковавший липкими оковами, заставил влезть между Шрамом и девушкой.

Пьеро мгновенно, словно из воздуха, ловко материализовал внушительного размера нож, прижал к моему глазу, ощерился, теперь уже угрожая реально.

Шрам попытался ударить меня коленом в пах, но промазал. Пьеро отдёрнул нож, боясь видимо применять его в автобусе.

Кто знает, чем он руководствовался, но убрал лезвие и замешкался, а я, больше от испуга, чем в приступе храбрости, врезал ему головой в нос.

Пьеро заверещал, схватившись за лицо свободной рукой, хрустнуло-то прилично, хорошо было слышно.

Шрам пытался дотянуться до меня, однако теснота мешала ему реализовать задуманное быстро.

Женщин моментально прорвало: они начали голосить, требуя мужиков вмешаться, а водителя – немедленно остановить автобус.

Лиза тем временем, увидев  расклад сил не в мою пользу, да ещё нож, вцепилась зубами в запястье руки Пьеро, ту, в которой была заточка.

Бандюган заорал, выронил оружие. Кто-то ногой оттолкнул страшный предмет подальше. Кровища из носа урки хлестала фонтаном, ему было не до сопротивления.

Шрам, не сумев ударить без замаха, натянул шапку на глаза Лизе, и влепил ей хлесткую пощёчину.

Подруга, намеренно, либо нет, попала коленом в самое чувствительное место одичавшего мерзавца. Но важнее было то, что автобус остановился.

Мужики начали заворачивать Пьеро руки, выталкивать из салона второго бандита.

Агрессивность сидельцев моментально испарилась.

Шрам кубарем со ступенек улетел в лужу, вскочил и рысью ретировался, оставив истекающего кровью напарника, которого моментально скрутили, уложив мордой в пол.

Весь автобус гудел, как перегруженный трансформатор, пересказывая события последнего часа. Люди немного расслабились, но успокоиться не получалось: слишком большое напряжение накопилось за минуты террора.

Водитель направил автобус прямиком в милицию, куда и сдали хулигана, который верещал и ныл, забыв моментально про свою крутость.

Дружка своего он тоже сдал, хотя его и так бы нашли – слишком заметный след в виде рваного шрама выдавал его с головой.

Всё это время Ирина ни на шаг не отходила от Лизы, пострадавшей, как та считала, за неё.

У  моей подружки, получившей чувствительный удар чуть выше переносицы, заплыл полностью один глаз и светился сизой радугой другой.

Держалась она стоически, но когда я предложил посетить травмотологию, разревелась не на шутку: очень уж Лиза уколов боялась.

Теперь она будет до конца дней вспоминать об этом инциденте. Ну не мог я смотреть спокойно, как на моих глазах, практически публично насилуют ребёнка. А в драку полез, покорившись инстинкту самосохранения, импульсивно, можно сказать непроизвольно, более того – защищаясь от возможного удара соперника.

Думаю, мне просто повезло. Впрочем, девчонке повезло гораздо больше: кто знает – куда занесла бы её в итоге встреча с великовозрастными головорезами, не окажись рядом пугливого юноши, поднявшего волну протеста.

Когда Ирина рыдала у меня на плече, прижавшись  щупленьким детским тельцем, Лиза с негодованием и укором, безмерно ревнуя, наблюдала за нами.

Она теперь и моя спасительница.

Кто знает, на что были способны эти безмозглые существа. А вдруг, правда, выкололи бы мне без сожаления глаз?

Как стремительно и безрассудно вступилась она за меня, готовая, рискуя собой, спасти любимого.

Прошли часа два после драки, а дрожь в коленках не унималась. Теперь меня колотило основательно: дошло, наконец, что рисковал я практически жизнью. И не только своей, но и Лизкиной тоже.

Моя Лизавета. Ну, как не любить такую? Мы теперь крепко повязаны, можно сказать, кровью.

И с Иринкой мы теперь в доску свои.

А сапоги так не купили – не до них было.

Пришлось звонить директору в совхоз, просить, чтобы прислали за нами машину.

Всей правды я не мог ему рассказать, соврал, что на нас напали хулиганы. В милиции подтвердили, я ведь с их телефона разговаривал.

Ира сбегала в аптеку, купила бодягу, какой-то вонючий крем, бинты, вату и колдовала над Лизиными травмами, пока за нами не приехали из совхоза.

Ей действительно оказалось пятнадцать лет. Совсем ребёнок.

И надо же было такому случиться!

Медичка в совхозе выписала подруге больничный лист. Уколы назначать не стала, памятуя о произошедшем не так давно инциденте, когда от вида шприца пылающая в лихорадочной температурной агонии Лиза устроила форменный погром.

В тот раз досталось и мне, и врачу.

Лиза неделю сидела дома, читала лёжа одним заплывшим глазом.

В свободное от служебных обязанностей время мы предавались абсолютному разврату.

Это была замечательная неделя, если не считать ежедневной выволочки за мою инициативу, – ещё раз полезешь не в своё дело – пеняй на себя: расстанемся.

Врёт ведь. Куда она теперь без меня? А я без неё и вовсе потеряюсь – кто тогда станет защищать меня от бандитов.

Вон их сколько развелось.

Я всё решила

Стали дни скупы, однообразны,

С горьковатым привкусом полыни.

Все мечты нелепые напрасны,

Грёзы тоже лишние отныне.

Будет ночь пленённой птицей биться,

Утопая в нитях звёздной пыли.

В предрассветном сумраке приснится,

Будто Вы меня не разлюбили.

Людмила Цымбалова

Как милы Сергею роскошные русые кудряшки и трогательное в настороженной робкой застенчивости кукольное личико любимой. Её гибкий стан с выразительной талией, дурманящий запах, то ли обильно цветущих луговых трав, согретых полуденным солнцем, то ли соблазнительно спелой лесной ягоды. Дразнящий простодушной доверчивостью и беспредельным обожанием взгляд навевал сонмы грёз, отражающихся в бездонно серых глазах-омутах.

В её зачарованном взгляде невозможно было не утонуть.

Не было у парня в тот миг ни малейшего шанса выплыть из водоворота избыточной эмоциональной впечатлительности. Не было!

Трепетно напрягаясь всем телом, в блаженном экстазе зажмуривая глаза, пылко и требовательно прижимал восторженный мальчишка девочку к упругому торсу, опасаясь неумелой поспешностью спугнуть хрупкое, манящее восхитительными чувственными соблазнами счастье не только любить, но и обладать.

Разбуженная впечатлительным воображением и деликатными, но откровенно интимными знаками внимания, девушка, повинуясь неодолимому сенсорному импульсу, изобретательному воображению и первобытному инстинкту затрепетала в предвкушении восхитительного полёта и зависла в состоянии головокружительной романтической невесомости, не позволяющей милому нарушить законы интимной гравитации.

– Сегодня можно, – подумала девочка, – так будет правильно.

Даже если это коварное сладкое наваждение, кратковременный морок – неважно! Адреналин и гормоны знают своё дело.

Неистовый восторг накрыл Сергея с головой, ловко оторвал от земли, закружил, завертел.

Наслаждаясь неожиданным, но желанным моментом близости с невинной возлюбленной, юноша медленно провёл тыльной стороной руки по горячей от смущения и неловкости щеке девушки, провоцируя тем самым обоюдное пьянящее влечение.

Энергия прикосновения заставила подружку реагировать неожиданным, непривычно возбуждающим образом. Анжелика закрыла глаза, встала на цыпочки, неуверенно потянулась навстречу, позволяя кавалеру больше, чем всегда.

Трепетные тела пронзила череда соблазнительно волнующих, необыкновенно сладостных для всего тела разрядов.

Юноша, не понимая причины своей безрассудно дерзкой решительности, бесстыдно скользил руками и губами по желанному телу подруги, не ведая преград. Любимая напрягалась, вздрагивала, принимая довольно нескромные робкие ласки с видимым наслаждением.

Комната, окно, стол, стулья – всё кружилось в неторопливо обманчивом экзотическом танце, растворялось, плавилось в безумно ускоряющемся темпе, увлекая целомудренную парочку в страстный водоворот непредсказуемо значимых событий.

Резкий стук в дверь остановил стремительное вращение, наполненное невероятной новизны и сладости ощущениями, которые растаяли вместе с потоком возвращающегося сознания.

Девочка с недоумением смотрела на раскрасневшееся нагое тело, непристойно распластавшееся на основательно смятых простынях в странно расслабленной позе, на Сергея, опасно нависающего над ней, на убедительные улики свершившегося интимного слияния.

На полу красноречиво валялась скомканная одежда, тревожно сигналил о непоправимых последствиях  излишне азартного сближения висящий на спинке стула бюстгальтер.

Анжелика была потрясена. Непостижимо: когда, как это всё произошло, ведь она лишь на мгновение зажмурилась, на секундочку провалилась в блаженное забытьё, доверилась!

Сколько прошло времени: мгновение, час, два? Как всё это объяснить маме!

Девушка в спешке подобрала разбросанные вещи, растерянно, безмолвно упрекая взглядом, посмотрела на друга, силясь задать какой-то весьма важный, но щекотливый и не до конца осознанный вопрос, на который уже не было времени.

Сергей взял любимую за худенькие плечи, чувственно прижал, с трудом сдерживая дыхание, не справляющееся с потребностью перевозбуждённого организма в кислороде, помог кое-как одеться.

Действия сладкой парочки выглядели комично. Искры остаточного напряжения ещё блуждали по воспалённой коже, руки не слушались. Истеричные спазмы готовы были проявиться сию секунду самым затейливым образом, – как же так!

Юноша неловко щёлкнул застёжкой бюстгальтера, нежно поцеловал любимую сзади в шею, пытаясь загладить вину, успокаивая тем самым и себя тоже.

Последний разряд прошил тело подруги, породив попутно тысячи слишком деликатных и сложных, чтобы немедленно осмыслить, вопросов, надежд и мучительных в откровенном неведении сомнений.

Земля не ушла из-под ног, небо не обрушилось, но это удивительное событие изменило их  жизнь до неузнаваемости, чему поспособствовали со своей стороны родители, ставшие невольными свидетелями сокровенной интимной тайны, которую уже невозможно было скрыть: слишком много улик указывали на свершившееся деяние.

Взрослые не стали скандалить: что поделать – дети выросли. Семейное единение должно оказать на ретивых влюблённых целебное действие.  Жизнь научит всему, в том числе разумной осторожности.

Чуда не случилось: Вселенная решила не спешить вознаграждать молодых прибавкой в семействе. Впрочем, и молодые не торопились расширять границы среды обитания.

Жизнь была или казалась им настолько восхитительной, яркой, что третий в ней был бы сейчас явно лишним.

Счастье и благополучие лились через край.

Анжелика с присущим ей усердием начала неутомимо наводить тщательный порядок в отношениях и в семейном гнёздышке, которое освободила для молодой пары одна из бабушек.

Кто в доме хозяин спорить не было смысла: конечно, она – женщина.

А ещё супруга безумно полюбила азартно и шумно выяснять отношения, особенно перед сном. Потом с наслаждением азартно и шумно мириться в постели.

Серёжка, пытаясь погасить воинственное настроение и вспыльчивый темперамент любимой, чувствовал себя виноватым, потому старался изо всех сил.

Наверно, чересчур ревностно, слишком последовательно и ретиво взялась Анжела внедрять в интимные отношения элементы семейной деспотии. Иначе, отчего любимый, не прожив с ней и года, украдкой сбежал к первой встречной: к кроткой, похожей на сушёную воблу непонятного возраста кобылице в очках на половину лица, которая до той поры незаметно жила в гордом одиночестве в соседнем подъезде?

То, что соперница была тщедушна, невзрачна, выглядела выцветшей квартирной молью, было обидно вдвойне.

– Поживём-увидим, – скрипела про себя Анжелика раздосадованная коварным вероломством пока ещё мужа, поскольку официально рвать отношения Сергей не спешил, вглядываясь в искажённое ущемлённым самолюбием отражение себя в зеркале, – вот мои неоспоримые аргументы: стройная осанка, упругая грудь изысканной формы, бархатистая кожа, томный взор. И вообще – я самая-самая! Разве можно такую разлюбить? Без боя не сдамся! На коленях приползёт.

Однако милый не торопился капитулировать. Воркование шествующей под ручку парочки предателей, которых Анжела с ненавистью разглядывала каждое утро и каждый вечер из своего окна, раздражала немилосердно. Сердце выло, брыкалось и корчилось, нещадно изводя желанием немедленно, очень-очень больно отомстить: не ему, Серёженьке, – ей, коварной змеюке обольстительнице.

– На чужой каравай позарилась, оторва. Ответит, по всей строгости… не знаю чего! Неповадно будет переманивать тщедушными телесами законного мужа. Ишь, острым задом как вертит, улыбается, словно дурочка с переулочка. Было бы, чем восхищать: попа с кулачок, грудь с горошину, три волосины на голове, и губы синие, как у утопленницы. Я тоже не лыком шита: заведу себе шикарного любовника с перспективными возможностями. Нам ли быть в печали – красивым бабам!

Желающих занять вакантное место активного спутника жизни в уютном гнёздышке, даже по её непростым правилам, оказалось достаточно. Кукольная внешность её добрую половину окружающего мужского населения располагала к интиму, и вообще: умела Анжела произвести своим появлением на публике неизгладимое впечатление.

В одного многообещающего воздыхателя Анжела даже влюбилась по-настоящему. Эмоциональными переживаниями обносило голову. В романтических грёзах чудились головокружительные приключения с пикантными подробностями в соблазнительных заманчиво ярких тонах.

– Вот оно счастье, не упустить бы! Куда моему Сергею до него. Пусть завидует.

Недотрогу изображать не стала, чтобы не спугнуть удачу. На первом же свидании позволила себя соблазнить, вывалив экспозицию из солидного арсенала страстных безумств, испытанных и усовершенствованных в пору непорочной влюблённости в собственного мужа, помноженную на иллюстрированную демонстрацию нерастраченного всуе эротического таланта.

В рот любимому заглядывала, покорность и смирение имитировала, как могла, даже кофе в постель носила и носки стирала.

Не помогло: прорывающееся сквозь флёр добродетельной скромности агрессивное начало то и дело вырывалось из вынужденного заточения. Запредельной сложности планов на будущее и непомерных требований претендент не выдержал, как и прочие, по разным причинам не окольцованные менее капризными подружками ветераны эротических баталий.

Кому захочется связать жизнь с женщиной, заурядный хозяйственный и нравственный потенциал которой помножен на весьма несимпатичные стервозные повадки!

Обидно! Но ведь она молода, привлекательна, перспективна.

– Что не так-то, – вопрошала себя прелестница, – какая есть, другой у меня для вас нетути.

– Хрен тебе, а не развод, котяра облезлый, – клокотала и булькала как закипевшее молоко Анжелика, – на коленях приползёшь, когда наиграешься. Вовек не прощу!

Это она о Сергее, который давно и прочно оброс хозяйством и счастьем с мягкой податливой женщиной, которая не давила, не выказывала превосходства, не пыталась улучшить его привычки, манеры и ум.

Скромная, но решительная, она глубоко вросла в его внутренний и внешний мир, слилась с единственным мужчиной в блаженном экстазе, когда общими становятся любые, даже незаметные для других движения души и тела.

Природный эгоизм, старательно выпестованный в смелых мечтах Анжелики, искал выход. Тщетно. Одержимость идеями мщения и неоспоримой исключительности высасывала жизненную энергию, лишала сокровенных желаний, творческого вдохновения и сил; неудачи на ниве матримониальных стратегий обусловили гнетущее состояние выученной беспомощности.

– Да пошли они все! Мне и одной неплохо. Велика радость – грязные портки стирать.

Сергей демонстративно (не иначе) прохаживался в обнимку с тщедушной пассией, коротышкой, одетой безвкусно, дёшево, почти бесцветно. Он был одухотворён и явно счастлив.

– Хоть бы для приличия бросил взор на окна законной супруги. Достойной, между прочим, быть любимой более других. Любящей тебя, негодяя, верной. Так нет же, словно меня нет, и не было никогда!

Ведь я ему тогда… в тот памятный день, самое ценное доверила. И что! Мерзавец, извращенец, ничтожество, эгоист! Как можно настолько не уважать себя, чтобы целовать это облезлое чучело… ба, да у неё животик растёт!

Вот ведь право слово зараза вероломная! О чём только думает, ловелас недоделанный! А если дети на неё будут похожи? На меня посмотри, недоумок, я твоё счастье, я! Ну, почему, почему всё ей, чем я-то хуже!

Анжелика наревелась до одури, до мучительно болезненных спазмов в горле, заснула прямо в одежде, выплёскивая досаду и ненависть в сновидении, сюжет которого затмил бы отвратительным безумием фильмы ужасов.

Когда “сушёная вобла” появилась во дворе с небесного оттенка детской коляской, Анжелика ощутила себя безнадёжно одинокой, несчастной и окончательно потерянной.

Это должна была быть её коляска, её сын! Озабоченная угасающими возможностями дама всё ещё надеялась на спасительное время, которое всё расставит по местам, на удачу, которая сама по себе решит все проблемы.

Мир постепенно сужался, растягивая одинокую неприкаянность на годы. Мрачные видения преследовали Анжелику повсеместно. Она научилась курить, обнаружила особую прелесть в обжигающе крепких и шипучих напитках.

Параллельные вселенные реального и вымышленного миров раздваивалась, петляли в промежутках между светом и тьмой, сталкивали поэзию ускользающей интимной романтики с достоверной драматической прозой реальной жизни.

Портрет Сергея времён беззаботной молодости занял удобное место на свободной стене. Его было очень удобно расстреливать разноцветными дротиками.

Но на ночь под подушку Анжела неуклонно клала нестиранную Серёжкину футболку, вдыхала перед сном неуловимый запах утерянного некогда безграничного счастья.

Любила она его, ненавидела? Кто знает! Ответить на столь сложный вопрос невозможно.

Были моменты, когда навсегда хотела уйти из неуютной по причине неприкаянности реальности: горсть таблеток в бокал шампанского и спать.

Но представив себя лежащей в неглиже с вывалившимся языком и пеной изо рта, пугалась, застывала в отчаянии, надолго проваливаясь в меланхолию, отягощённую бессонницей с ужасными галлюцинациями.

– Влюбиться что ли, – время от времени вопрошала она себя.

Нет, мужчины больше не привлекали, точнее, Анжела презирала их кобелиную сущность за свои же неудачи.

Иногда её посещали чудовищно нескромные видения, напоминающие о том удивительном дне, когда впервые решилась на безрассудный поступок, оказавшийся самым сладким в неприкаянной судьбе.

Прочие мужчины казались лишь жалким подобием Серёженьки, поскольку были лишены его очаровательного обаяния. К тому же каждый из них вынашивал корыстные цели, напрямую связанные с ней как незадачливой, но вполне привлекательной хозяйкой уютных квадратных метров.

– Нужно быть осмотрительней, осторожней. Заморочат голову, окрутят… того и гляди оттяпают приглянувшийся кусок жилой площади. Любит, не любит – поди догадайся.

Год или около того беспредельного счастья с Сергеем намертво отпечатался в памяти.

– Он ведь, подлец, пробудил склонную к дьявольским искусам физиологию, взрастил букет греховных, но сладких помыслов, возбудил вкус к ненасытным влечениям. И бросил. Бросил! Как ненужную вещь, как ветхий хлам!

Жить в окружении безрадостных воспоминаний и бредовых идей становилось тошно. Незаметно потускнела, выцвела живая эффектная внешность, квартира потеряла ухоженный вид.

Зато Серёжкина “моль” расцвела, похорошела. Округлилась, обзавелась удивительно ярким румянцем, особенным, озорным, зачарованным взглядом, на который как мотылёк на яркий свет летел сломя голову бывший муженёк. Пружинистая осанка и спокойная уверенность “засушенной воблы” не давали повода усомниться в прочности их отношений.

– Девочку родила, гадюка! Мою, между прочим, девочку. От моего личного мужа.

Всё же со временем Анжелика устала ненавидеть, уяснила, что вела себя тогда, в самом начале, крайне глупо, что разорила хрупкое семейное счастье собственными руками.

Была ведь любовь. Самая настоящая. Серёжка надёжный, верный. Был.

– Это я была, я, дурища! А у него всё в порядке. Он с этой… с молью бесцветной, вполне себе респектабельно выглядит. Отыграть бы назад, вернуться в блаженное вчера! Второй раз я бы своё счастье не упустила. Влюбиться что ли, назло всем!

Анжелика подошла к зеркалу, покрутилась, – а и влюблюсь!

Початая бутылка шипучки на несколько градусов подняла настроение. Бегущие сквозь толщу напитка весёленькие пузырьки будили восторженное воображение, взывали к конструктивному диалогу с внутренним собеседником, который, то  давал советы, как исправить ситуацию, то отговаривал, аргументируя неизбежный провал авантюрной затеи, найти надёжного и верного спутника жизни списком неудачных попыток навести порядок в личной жизни.

Раздосадованная сумбурными рассуждениями, которые испортили остатки позитивного хода мыслей, Анжела, слегка пошатываясь, приподнялась в кресле, взяла из вазы красный дротик, – пусть провидение решает. Если в глаз попаду – начну новую жизнь. Как тогда. И не отговаривайте меня – я всё решила.

Лушая подруга

Во взаимность верить так не сложно.

Мы с рассветом станем на день старше.

Я услышу голос твой уставший:

«Я тебя возненавижу… можно?»

Саша Бест

– Светка, ты мне подруга или так, сбоку болтаешься,– без предисловий выпалила Лёлька в обыденной своей импульсивной манере.

У неё всё происходило в режиме скорого поезда, без рекламных пауз.

– Давай без закидонов, расшифровывай сразу, чтобы я не гадала, в какую авантюру ты меня опять втягиваешь.

– Интуиция у меня, сверхъестественное чутьё, понимаешь? Глубинный, на уровне инстинкта рефлекс, пред-чувст-ви-е. Тебе это о чём-нибудь говорит?

– Пока нет. Давай по порядку. Я за ходом твоих мыслей не поспеваю. Положим, ты самосохраниться хочешь, так для чего я тебе понадобилась? Чтобы вместо тебя самоубилась или самоустранилась из собственной квартиры? Не догоняю, подруга.

– Для тупых повторяю – мы, женщины, измены на подсознательном уровне чувствуем, жабрами.

– Кто кому изменил, можно конкретнее? Радик твой что ли? Не смеши мои коленки. У него наука и эксперименты в лаборатории на первом месте, на втором и третьем тоже. Спи спокойно.

– Именно поэтому и волнуюсь. Если логически мыслить, получается, что шифруется мой благоверный. Слишком уж положительный, как Штирлиц. Или замышляет чего, или уже того… по бездорожью с кем-то подпрыгивает.

– Лёлька, у меня сейчас истерика начнётся. Факты у тебя есть? Нет у тебя ни одного реального аргумента, неубедительные гипотезы на фоне хронического безделья, если проще – досужие домыслы.

– Не домыслы, а озарение. А ты мне нужна, чтобы догадку мою подтвердить или опровергнуть. Хотя есть и другая причина.

– Я не разведчик, не лётчик-испытатель, не сыщик.

– Именно… ты женщина, этим сказано всё!

– Чего сказано?

– Того! Женщина, говорю: очаровательная, привлекательная, сочная бабёнка со всеми вытекающими из этого бесспорного факта последствиями. В тебя невозможно не влюбиться. Покрутись. Ну, что я говорю… попа, грудь, губёшки поцелуйные, ноги от ушей, улыбка на миллион баксов. Любовниц в кино играть, вот! Тебе и карты в руки.

– Какие карты, у тебя кукушка съехала? Давай лучше чай пить.

– Так, значит, чаем хочешь отделаться! Ты у меня сколько занимала? Когда маму твою оперировали, я всё до копеечки оплатила. Квитанции показать?

– Ты же меня знаешь: надёжно, как в банке. Как договаривались – с каждой получки половина.

– А мне сегодня надо. Сейчас. Ладно, про деньги пока ни слова. Это я так, чтобы остроту момента прочувствовала. Ты мне нужна, твоя выдающаяся внешность, твоё неотразимое обаяние, а не эти копейки. Радик сколько надо заработает. Честное слово – всё до копейки прощу, если сделаешь, как прошу.

– Лёлька, ты сумасшедшая, купить меня хочешь?

– Вовсе нет. Там и делать-то ничего особенного не надо. Так… соблазнишь моего оболтуса, и мы квиты. Согласись, разве это нормально когда мужик ангелом притворяется? Есть у него зазноба, зуб даю, есть. В тихом омуте черти водятся, всем известно. А я отомщу!

– Постой-постой Лёлька, как это соблазнишь?

– Обыкновенно, по-женски: флирт, то-сё, Если нужно, в постель ляжешь.

Светке стало плохо. У неё закружилась голова. Но Лёлька явно не собиралась шутить.

Денег она должна много. Занять негде. Где выход?

Лёлька загадочно улыбалась.

– Не мыло – не измылится. А у меня убойный аргумент на руках будет. Я же не знаю, чего от него ждать. Вдруг он мне сюрприз готовит? Интуиция – материя тонкая. Если у него баба молодая, тогда что, где он её трали-вали, чпокает, а? То-то! Задом чую, подруга, ипотеку взял для зазнобы. Как пить дать по миру пустит. Наверняка всё заранее обговорили. А у меня в рукаве свои козыри. Он мне даму – я ему короля. Шах и мат в три хода.

– Лёлька, успокойся. Намекни хоть причину переполоха. Презервативы нашла, помаду на рубашке, сперму на трусах, запах похоти – что конкретно?

– В том и дело, Светка, ни-че-го. Абсолютно! В компьютере чисто, в телефоне тоже. Скажи – так бывает? Не бывает. На стороне гуляет паршивец, век не прощу! На том свете вспоминать буду!

– Лёлька, у меня коньяк есть, давай выпьем.

– Откупиться хочешь, дурочкой меня выставить?

– Не то, чтобы очень. Обсудить предлагаю, успокоиться, сделать логические выводы. До климакса тебе далеко, а крыша уже поехала. Психушка по тебе плачет, подружака. Мужик у тебя – золото.

– Самоварное. Видела, как он к тебе клинья подбивал, как на сиськи заглядывался.

– Бредишь, Лёлька, я не в его вкусе. На то мужикам глаза дадены, чтобы нашими премиальными формами любоваться. У них-то таких нет.

– А ты попробуй хвостом покрутить. Долго мой жеребчик сопротивляться будет? Я твоего в два счёта окручу. Хочешь – на спор с ним пересплю?

– Уж не сама ли ты изменяешь, подруга? У блудливой свекрови все невестки шлюхи. Хочешь из меня козу отпущения сделать, семью мою разрушить, зачем?

– Да или нет? Не намерена сопли тебе подтирать. Так или иначе, я своего проверю, а ты по миру пойдёшь.

– Иди, проспись.

– Деньги. Деньги давай. Прямо сейчас.

– Нет у меня денег.

– Зато есть кое-что другое. Терять тебе по большому счёту нечего… кроме невинности, которая давным-давно утрачена. Соглашайся.

– На что именно толкаешь, не пойму? Не ожидала от тебя такой подлости.

– Радиком моим брезгуешь, или залететь боишься?

– Что я тебе сделала, Ирку попроси, она безотказная, тем более холостая, от интимного приключения никогда не откажется.

– Что я, дура по-твоему – сор из избы выносить? Мы подруги, тебе я как себе могу довериться.

– Были, Лёлечка, подругами, были. До сегодняшнего разговора. Или приговора. С какой стороны посмотреть на твою провокацию.

Свету трясло. Она уже слов не находила. Но деньги большие. Отдать их быстро невозможно. Голова шла кругом.

Нет выхода, нет! Нужно постараться спустить проблему на тормозах.

Чем сильнее она напрягала мозги в поисках выхода из патовой ситуации, тем больше понимала, что угодила в капкан. Вот что значит заёмные деньги. Всё – никаких долгов, никаких кредитов. Жить на свои надо.

– Звони, – сказала Лёлька, подавая телефон.

– Что я скажу?

– Говори, что помощь нужна, вопрос, мол, интимный. Обратиться, мол, кроме тебя не к кому. Поверит, никуда не денется. Уж я-то его как облупленного знаю.

– Если знаешь, какого чёрта проверять вздумала?

– Не твоего ума дело. Звони!

Света пригласила Радика в кафе в восемь часов вечера. Надела самое откровенное платье. Руки и ноги дрожали.

Сидела в ожидании минут двадцать, нервничала. Выпила три больших бокала вина для храбрости.

Радика не было.

Сердце начало успокаиваться – не придёт.

Вот и хорошо!

Но он явился, и это круто меняло дело. Город маленький: в одном конце чихни – в другом здравия пожелают. А вдруг и правда клюнет, приставать начнёт!

Радион дружелюбно поздоровался, заказал две бутылки вина, горячую закуску.

– Вываливай свою интимную проблему. Если деньги нужны – я дам.

– Если бы…

Света, как требовалось по инструкции, составленной Лёлькой, подтянула подол почти до трусов, вульгарно раздвинула ноги, надела на лицо флиртующую улыбку. И вдруг пустила игривую слезу, начала жаловаться на мужа, будто не понимает, не любит, что страдает от одиночества, что хочется прислониться к кому-нибудь, а он такой хороший, такой милый.

Это оказалось совсем не сложно. Вино уже начало действовать.

– Ага, – сказал с ироничной улыбкой Радик, – как айсберг в океане, – налил по фужеру вина и извинился, что надо на минутку отойти.

Радик вскоре вернулся, пригласил на танец.

Женщина расслабилась, поплыла, положила голову на мужское плечо, начала стремительно входить в роль. Самой стало интересно – что будет дальше.

Сначала пришла в голову мысль, что надо всё рассказать, что финансовый вопрос можно решить полюбовно, потом вспомнила, что деньги у Лёльки брала втайне от Родиона, таково было её условие.

Хмель к тому времени вскружил голову. Светлана плохо соображала, зачем здесь. Проблески сознания заставили сделать глупость, – скажи честно, я тебе нравлюсь?

– Кому же не понравится такая куколка. Я от тебя всегда был без ума. Но я глубоко женат.

– Ты ведь хочешь меня, Родичка, хочешь, я знаю, ну пожалуйста!

За спиной стоял муж, хлопал в ладоши и нервно хохотал, – бинго! Родион решил, что твою проблему проще решить совместно. Наивный. Тут уже ничем не поможешь, – и убежал.

– Да, подруга, дела! Я ведь догадываюсь, это Лёлька чего-то мутит. Месяц мозги выносит. Решила под тебя меня подложить. Пора с этим завязывать. Устал. Ты домой или посидишь ещё. Я в гостинице переночую.

– Нет у меня теперь дома. То есть, семьи нет. Не простит. Я ведь Лёльке задолжала. Много. Потому и согласилась тебя соблазнить. Честно говоря, не верила, что поведёшься.

– Забудь про долги. Кольку я уломаю. По крайней мере, попытаюсь. А ведь ты мне действительно нравишься. Но это не повод рушить твой брак. Прости! Хотел как лучше. Не заметил я, как он подошёл.

Светка с горя допила вино, домой еле живая добралась на такси.

Муж в квартиру пустил, но закрылся на внутренний замок в другой комнате. Чемодан со своими вещами демонстративно поставил у двери.

Слёзы не помогли: не сжалился, не сдался.

Алкоголь тем временем выполнил свою миссию: Светка затихла, уснула прямо под дверью.

Утром муж с выражением брезгливости переступил через её неподвижное тело. В руку положил записку и ключи от квартиры.

Через несколько часов, когда немного протрезвевшая Света бесцельно рысачила по периметру жилой площади, припёрлась Лёлька.

– Ну, рассказывай.

– Ты мне судьбу поломала, дрянь!

– Можно подумать. Ты с ним переспала?

– А ты как думала! Раз шесть без остановки. Вконец замотал, жеребец. Сама напросилась. Мне понравилось. А сейчас резать тебя буду… на мелкие кусочки!

– Врёшь! Не было у вас ничего.

– Ошибаешься. Было, всё было. Пошла вон отсюда, сводня!

Лёлька вцепилась ей в волосы, начала пинать коленями.

– Разлучница, тварь. Теперь ты со мной вовек не расплатишься!

– А вот хрен тебе по всей морде. Радик мне всё простил. До копеечки. А с тобой он разведётся и правильно сделает. Правильная у тебя интуиция. Только ты, дура набитая, не поняла, что против себя войну затеяла.

К Свете в итоге муж вернулся. Долго изображал обманутого мужа, но, всё же поверил Родиону.

А от Лёльки муж ушёл. Совсем, с серьёзной душевной и физической травмой: она его пять раз кухонным ножом в живот пырнула в истерической экзальтации.

Пока ты жив

…Пускай бессонница продлится

как пробужденья неуют.

Пусть недослушанные птицы

Всю ночь в груди моей поют.

Звучат несдержанные клятвы

И проклинают за обман;

И наступает время жатвы

Мной не посеянных семян.

Ольга Горпенко

– Был ведь… был у меня замечательный муж до поры… Лёнька Снегирёв! Надёжный был, энергичный. Настоящий. Да видно весь вышел. Ты превращаешься в слизняка, дорогой супруг… отец двух прелестных малюток, которому не до них… до всех нас, никакого дела. Я не могу быть единственной тягловой силой в нашей семье. Не мо-гу-у-у. Не хочу. И не буду, так и знай!

Или ты находишь работу… с достойным заработком, чтобы мы с детьми видели – ты всё ещё мужчина, а не опустившийся безвольный самец, что ты всё ещё с нами, что заботишься о нас, или ищи другую соломинку, за которую можно зацепиться. Ищи такую, которая приласкает тебя… даром, и накормит, и обстирает… ничего, кроме безвольного присутствия и геройства в постели, не требуя.

– Алёнушка, я же тружусь, стараюсь. Что можно сделать, если половину работников сократили, а всем прочим урезали зарплату! Да и не нужен мне никто, кроме вас.

– Плохо стараешься, папочка. Ищи другую работу… где уважают труд, где оценивают человека по способностям. Иди на подработку. Осваивай что-то новое. Укради, наконец! Ждёшь, когда совсем в дому жрать нечего будет! Нам с детьми без разницы, что за причина вынуждает тебя работать бесплатно. Мы хотим жить, а не выживать.

– Я хороший специалист. Зачем унижаешь меня! Разве только мы так живём? Посмотри, какие проблемы у соседей, у тех, с кем сама работаешь. Думаешь, я не искал другое место? Сколько раз. Время такое, неспокойное, циничное. Потерпи, всё утрясётся. Неужели деньги – повод для непримиримых конфликтов родных людей? Мы же с тобой вместе десять лет.

– Скажи это детям, когда спросят, почему кроме пшена и перловки мы ничего себе позволить не можем. Ленка в школу ходит в перештопанном платье, в дырявых туфлях. На неё подруги пальцами показывают, дружить с ней стесняются. Машку в садик в чужой одежде отправляю. Платьишко простенькое купить не на что. Иди, объясни ей, что это происходит оттого, что неправильное время нам всем кукиш показывает. А на деле тебе плевать, чем я их накормлю. Про себя не забываешь. Вчера опять с перегаром с работы вернулся.

– У Дениса день рождения был. Проставился… как положено. Что с того!

– Вот! Денис нашёл деньги, чтобы вас, дармоедов, напоить. Где он их взял? Я тебя спрашиваю. Молчишь? А я знаю. Он их за-ра-бо-тал. Ручками… или головой. Неважно. Факт на лицо – кто хочет, тому время деньги раздаёт.

– Да самогонка это была… сивуха. Отвратная… но крепкая. С голодухи, сама понимаешь, развезло малёхо.

– Гони и ты самогонку, продавай, меняй на продукты. Делай же что-то, не будь иждивенцем! Разбуди в себе ярость, сопротивляйся обстоятельствам. Научись машины ремонтировать, кирпич класть, штукатурить, красить. Почему ты такое ничтожество, что не можешь создать даже мотивацию? Другие мужики умеют добывать, стараются, а ты…

– Прежде я тебя устраивал. Даже гордилась мной. Алёнушка, это я, твой Лёнька. Можешь пощупать.

– Ах, пощупать тебя! Может, ещё ножки попросишь ради такого случая раздвинуть… или сразу сына родить! Ты же всегда мечтал о наследнике. Или не хочешь боле? Боишься, что прокормить не сумеешь? Так вот что я тебе скажу, Лёнечка: с сегодняшнего дня сексуальные услуги исключительно платные. И не за те, зарплатные рубли. Захочешь близости – поднатужишься и заработаешь. Только так, голубок, только так.

– Мы и так стали с тобой редко встречаться по этому поводу. Предлагаешь на стороне подругу искать?

– А ты попробуй. Вон их сколько, неприкаянных и убогих, жаждущих скупой мужской ласки. Чем так жить, лучше никак. Даю тебе испытательный срок – два месяца. Не научишься зарабатывать – буду искать другого мужа.

Это была лишь предварительная часть разговора. Дальше женщина распалилась, сама себе спровоцировала истерику, наревелась досыта, сорвалась на крик и вскоре в сердцах перешла на конкретные оскорбления.

Лёнька робко ответил, чем вызвал прицельный залп жгучей обиды и бессильного гнева.

Пикировка взаимными обвинениями спустя несколько минут вышла из-под контроля, приобрела скорость и силу урагана, уничтожая остатки уважительного отношения, сметая его в мусорные кучи, которые улетучивались в вихревых воронках душераздирающей брани.

Далее в ход пошли и без того разрозненные и ветхие предметы хрупкой посуды.

Алёна в пылу праведного искреннего негодования разорвала на Лёньке рубаху. Он замахнулся, возмущаясь несправедливостью, инстинктивно, скорее защищаясь, чем нападая. Женщине показалось, что Рубикон противником преодолён, пора принимать превентивные меры, тем более что терпение окончательно лопнуло.

– Вон, негодяй, тряпка, во-о-он, иначе я вызову милицию, скажу, что ты надо мной издевался, что бил… и унижал!

– Дура, набитая! Я мужчина. Бабу на ночь всегда найду. А ты… ты… ты отца детям никогда не найдёшь! Ещё в ножки упадёшь, умолять будешь, чтобы вернулся… чтобы простил.

Гнев помутил Лёнькин рассудок. Лучше бы он этого всего не говорил.

Алёна – женщина отходчивая. Она и ругалась-то, скорее для того, чтобы приободрить себя. Такова женская натура.

Ему ли не знать, как тяжело последнее время сводить концы с концами!

Куда там! Роковые фразы выскакивали из уст с лёгкостью необыкновенной, нанося раны предельной глубины и жестокости. Слова могут быть грубыми, колючими, острыми… и смертельными.

Завершение дебатов изобиловало самой травмирующей разновидностью брани.

Лёнька в сердцах хлопнул дверью, пулей вылетел на улицу прямо в домашних тапочках.

В висках стучало, голова была мутной. Мысли по инерции следовали по траектории разогнавшегося до космических скоростей конфликта.

– Посмотрим, – думал он, – кто прав, кто виноват. Идиотка, надо же, какова тварь! Думает, что я ничтожество, слабак.

Зрительные и слуховые образы поставляли сцены доказательств мужского достоинства в противовес женскому ничтожеству.

Иллюзорная Алёна ползла к нему на коленях, умоляла… пытаясь поколебать его решимость окончательно и бесповоротно покинуть семью, в то время, когда у него был неограниченный выбор средств наказать её.

Лёнька упивался полнотой власти над голограммой, наслаждался превосходством, давая непокорной жене возможность убедиться в его неоспоримых мужских достоинствах.

Он представлял себя несправедливо обиженным, но благородным.

Дав жене понять, в чём и почему она неправа, мужчина великодушно поднял её с колен красивым рыцарским жестом, обнял, запечатав рот поцелуем.

Ведь именно так в нормальных семьях восстанавливается мир и любовь.

Лёнька уже было обрадовался, решая вернуться, но врезается лбом в голову неподвижно стоящего мужчины, увлечённо пересчитывающего немыслимое число денежных купюр, в котором неожиданно узнал бывшего одноклассника – Витьку Пронина, которого не видел много-много лет.

Тот внешне выглядел гоголем. Одет был с иголочки, во всё новое, держался уверенно. В руках у него была пачка денежных знаков большого достоинства, которую тот держал открыто, очень небрежно, словно горстку медяков.

Лёнька отродясь таких деньжищ не видел.

– Снегирь, ты ли это, дружище! Ёлы палы… сколько лет, сколько зим. А я на побывку. С заработков. Как ты… айда со мной, там всё и расскажешь.

Витька приехал с золотых приисков. Рассказы о россыпях металла и сумасшедших заработках, которые буквально некуда девать, подкреплялись реальными пачками хрустящих банкнот.

Друг детства легко и просто расплачивался ими без всякой надобности, лишь для того, чтобы показать фарт, невероятное везение, поразить панибратским отношением к богатству.

О том, чем конкретно оплачены эти деньги, умолчал.

Семью Витька потерял уже после первой поездки, вернувшись из неё с деньгами и срамной болезнью, подхваченной по пути домой в поезде.

Интимное воздержание в течение всего сезона добычи металла оказалось для него немыслимым испытанием.

Сговорчивые девочки слетались на шелест купюр, словно бабочки на свет ночного фонаря. Витька не брезговал никем, даже услугами омерзительно пьяных вокзальных шлюшек.

Жену заразил сходу. Лечение, правда, оплатил. Но в итоге оказался неприкаянным хроническим холостяком.

Впрочем, его этот прискорбный факт не слишком расстроил. Парень он весёлый, общительный, азартный, в артели каким-то чудом прижился.

С тех пор так и повелось: сезон безвылазно горбатится в тайге, в межсезонье – девочки, вино, веселые загулы в третьесортных кабаках, ночёвки, где придётся. Пока не потратит последнюю копейку. И в обратный путь – за новым счастьем.

До выезда в поле подрабатывал грузчиком в порту.

Эмоциональное и физическое перенапряжение, постоянные стрессы, конкуренция за тёплое место у кормушки, суровые артельные правила и порядки, а затем полное расслабление, когда можно почти всё, пока в кармане что-то шевелится.

Конечно, он не хвастался тем, что острый колит и ревматизм вытягивают приступами душу, забыл поведать о вялотекущем туберкулёзе, о крошащихся зубах.

Идея рвануть за туманом и за запахом тайги захватила Лёньку с потрохами, показалась заманчивой возможностью поставить бессердечную жену на колени.

Беспомощность, которой прежде никогда не было, и вдруг появилась, которую он ощутил в ходе конфликта с женой, заставила обратить внимание на иллюзорный выход.

Золотые прииски, начинающийся приступ золотой лихорадки, виделись ему вполне реальным выходом из финансового тупика.

Лёнька своими глазами видел немыслимые по толщине пачки купюр. Новые, хрустящие, они так заманчиво шуршали в Витькиных руках, раздавая обещания благоденствия, безграничного семейного счастья.

Возбуждённый возможностью пустить пыль в глаза, Витька повёл расстроенного, но окрылённого иллюзией свалившегося на него в одночасье богатства Лёньку к доступным, сговорчивым подругам.

В ближайшем магазине накупили дорогих закусок, целую сумку вина и водки.

Пить Лёньке совсем не хотелось, но и домой не было сил идти, чтобы опять выслушивать, какое он бездарное ничтожество.

Каждое обвинительное слово было ударом по уязвлённому самолюбию. Вынести ещё одно нападение выше его душевных возможностей. Тем более, Витька, когда Леонид стал отказываться, презрительно оглядел его как бы с высоты, хотя был почти на голову ниже, вызывающе нагло сплюнул сквозь прорехи в зубах на его ботинок, показывая тем самым, что именно о нём думает, а потом ощерился щербатой улыбкой и хихикнул, – бабы своей испужался… ну-ну… куда тебе на прииск, к настоящим-то мужикам! Забудь. Там, таким как ты, делать нечего.

Мужик… это же мужик! Вот где они у нас, бабьё легкомысленное. Всех и достоинств у этих тварей – сладкий передок. Ладно, прощаю на первый раз. Сейчас учить тебя буду. Только не кипешуй, делай, как я… и будет тебе счастье. Такого шороху наведём, гульнём по настоящему, по пацански. Чертям тошно будет. Нужна она тебе, Алёна твоя? Пусть других дураков поищет. Недельку погудим, потопчем непуганых курочек… и в тайгу, деньгу настоящую ковырять. Я из тебя мужика-то сделаю, так и знай.

Квартира, в которую они завалились без стука, просто открыв дверь ногой, являла вид убогий, нежилой. По всему коридору в три ряда стояли пустые бутылки разного калибра, Грязные полы, обшарпанные стены, спёртый, застоявшийся кислый воздух, пропитанный запахом перегара и гнили, дополняли колоритный пейзаж настоящей звериной норы.

Витьку это вопиющее убожество нисколько не удивило. Вихляющей походкой он торжественно просочился на кухню, где среди окурков и грязной посуды восседали две колоритные особы, предположительно женского рода. Во всяком случае, именно на это указывало их убогое одеяние и фантастически безобразные причёски с обилием бантиков из грязных бинтов и разнокалиберных бигуди.

Дамы имели синюшные лица, старательно улыбались беззубыми ртами, дымя огрызками беломорин.

– Неужто принцессы нас не ждали! Живёхонько убрали со стола. Сегодня Витя Пронин гуляет всех. Зоечка, покажи-ка нам с Лёнечкой свою выдающуюся грудь.

Чучело женщины живо соскочило с табуретки, распахнуло халат, под которым не было нижнего белья, с достоинством леди обнажив безобразный живот и висящие почти до колен морщинистые мешки синюшного цвета, протягивая Витьке на грязной ладони один из них.

– Не мне, дурища. Сегодня у нас в гостях лепший мой друг, Лёнечка Снегирёв. Попробуйте только ему не понравиться. Довольствия лишу. Лёха, как другу дарю…. эта, – небрежно указал на убогую стриптизёршу, – сегодня твоя. Мне Катька подмахивать будет. Чего сидите, лярвы, живо обновили стол. Не пристало настоящим мужикам на объедках пировать.

Лёнька пришёл в ужас, сжался, потерял дар речи. Протянутый ему моментально гранёный стакан, наполовину заполненный водкой, влил в себя, не заметив как.

Через десять минут мир неожиданным образом преобразился, перестав казаться неприемлемым.

Волшебные свойства крепкого алкоголя преобразили среду обитания, превратив нору в дворец, а облезлую старуху ведьму практически в принцессу.

Водка игриво булькала, стаканы весело звенели. Уходить совсем не хотелось.

Что было потом, Лёнька не помнил.

Среди ночи с больной головой он попытался встать. Ноги не держали, предметы расплывались. Рядом с ним лежала страшная, воняющая мочой и перегаром обнажённая нимфа, вид которой немедленно возбудил желание блевануть, что и случилось не медля.

Он даже не успел отвернуться.

Лёнька почему-то тоже был голый, никак не мог отыскать одежду. Спотыкаясь и падая, мужчина бродил по квартире, разыскивая предметы своего гардероба, оказавшиеся разбросанными по всему дому.

Сколько времени ушло на поиски и многократные попытки одеться, понять в таком состоянии было невозможно. Насилу одевшись, Лёнька напился мутной воды из-под крана, отыскал выход и сквозанул прочь.

Видимо сегодня был не его день. Пройти мужчина успел метров сто, не больше, как возле него остановился милицейский патруль. Под белы рученьки Лёньку подсадили в заднюю часть дежурного автомобиля с решётчатым окном и доставили как белого человека в вытрезвитель.

Процедура беспощадно циничного раздевания и унизительно холодная водная процедура оказалась ужаснейшим испытанием. Далее его голышом уложили на кровать без подушки. Когда он попытался сопротивляться, надавали мокрым полотенцем по почкам и зафиксировали за руки и за ноги на спинках кровати, до посинения стянув руки.

Заснуть не получилось.

Лёнька временами проваливался в бессознательное состояние, потом вновь приходил в себя, испытывал жуткие мучения от боли в руках, тошноты, неприятных ощущений в желудке. Зачем он пошёл с Витькой! Ах, да, чтобы тот взял его добывать длинные рубли.

Эта идея уже не казалась такой заманчивой.

Боль в руках стала нестерпимой. Лёнька закричал. Пришёл мужик в милицейской форме, врезал пудовым кулачищем по печени. Потом отеческим тоном спросил, зачем алконавт, которого приютили на ночлег хорошие люди, беспокоит среди ночи приличных людей.

Он пожаловался, что смертельно затекли руки. Тот проверил, увидел, что почти до локтя они почернели. Сжалился, ослабил, но пригрозил, – если что не так – не обессудь: накажу.

Утром потрепанному Лёньке выдали одежду в ужасном состоянии, составили протокол, выписали штраф.

Чем его оплачивать-то!

События складывались совсем скверно. Однако он пошёл домой, позвонил в дверь.

Алёна почему-то оказалась дома. Выглянула, окинула недовольным взглядом, брезгливо принюхалась.

Реакция жены не предвещала ничего хорошего.

Дверь перед его носом захлопнулась. Через несколько минут супруга вынесла чемодан, выставила за дверь.

– Всё, Снегирёв, теперь ты свободен как птица в полёте. Полный семейный расчет… и девичья фамилия. На развод подам сама.

– А я, куда мне теперь?

– Раньше нужно было соображать. Это же додуматься нужно, к Зойке Аникиной за утешением пошёл. Да на ней клейма ставить негде. Я бы на твоём месте сходила к врачу, проверилась. Тьфу на тебя, паскудник! Беспутный ты человек, Леонид. Я уже готова была простить, остыла… а ты такое учудил. Ладно бы только денег домой не приносил, так ещё заразой решил поделиться. Уйди с глаз моих долой. Видеть не могу. За что мне такое наказание!

Алёна захлопнула дверь.

Лёнька впал в полную прострацию: семьи нет, работу, почитай, потерял, спал с грязной беспутной ведьмой.

Дверь снова растворилась. Жена протянула ему документы, сотовый телефон, которым он почти не пользовался – дорого, и горсть мелочи, – похмелишься.

Отправляться было определённо некуда. По лестнице начали ходить соседи. Пришлось забирать чемодан и выметаться, чтобы не мозолить людям глаза.

Единственным возможным прибежищем мог стать выселенный пятиэтажный дом, неожиданно, после двадцати лет проживания в нём людей, развалившийся сразу по двум крайним подъездам. В нём часто видели бомжей и наркоманов, но другого варианта не было.

Самое удивительное оказалось то, что в доме не отключили электричество и воду.

Лёнька сходу нашёл чистую, без следов недавнего обитания, квартиру. Больше того, в замке входной двери торчал ключ.

Пройдя по подъездам и этажам, Лёнька обнаружил годную к употреблению мебель, в приемлемом состоянии матрац, посуду и многое другое.

Заселение и связанные с ним хлопоты отвлекли на время. Жизнь уже не казалась настолько законченной и беспощадной.

Есть совсем не хотелось. Более насущные потребности заглушали дискомфорт от голода.

О работе не хотелось думать совсем. Зачем! Для чего нужно работать, если нет будущего. Чувство обречённости и одиночества надвигалось постепенно, заполняя всё пространство сознания без остатка.

Лёнька свернулся в позу эмбриона на добротном ватном матрасе, укрывшись пахнущим затхлой сыростью одеялом.

Беспомощность, безмолвие, безысходность. Теперь это его образ мысли, его повседневная жизнь.

Вспомнилась история из какого-то романа, где мужчина потерял всю семью в автокатастрофе. Он просто лёг и решил умереть. У него получилось. Наверно тот человек был сильнее.

Лёнька умирать не готов.

Он невольно начал представлять, как приходит к своей Алёнушке, кладёт повинную голову на плаху, предлагает сделать выбор, согласиться жить как прежде, или умереть, на её усмотрение.

Мысли о том, что любимая жена способна его приговорить, даже не возникло.

Сколько раз он подходил сегодня в иллюзорном восприятии действительности к этой ситуации, столько раз она спасала его. Хотя, перед этим раздумывала.

– Любимая, – шептал он, и это было истинной правдой.

– Нет, она не способна предать любовь! А я, я сам… способен? Что вчера привело меня к Зойке, как я мог улечься с этим подобием женщины в постель? Неужели у нас действительно что-то было! Быть такого не может. Но ведь мы лежали рядом, абсолютно раздетые.

Скорбные мысли перемежались совсем иными видениями. Вспомнилось, как познакомились юный впечатлительный Лёнька и восторженная Алёна.

Никогда до знакомства с ней не подходил он к девушкам на близкое расстояние, а тогда вдруг словно сошёл с ума.

В голову неожиданно пришла мысль, если не познакомиться сразу, с первой попытки, второй может просто не быть. Таких девушек уводят, не дожидаясь, когда они подрастут.

Лёнька не на шутку расхрабрился, пытался быть шутом и героем одновременно.

Ему повезло. Девушка сама мечтала заговорить с ним. Так уж совпало.

Почти два года они жили на вершине блаженства, держась за руки, не смея проявить потаённые мечты и желания. Сближение произошло неожиданно, можно сказать, не согласуясь с их желаниями и планами.

Ребята заснули, готовясь к экзаменам у Алёны в квартире, а проснулись, потому, что не могли поступить иначе. Слишком жаркая была она, чересчур возбуждённый он.

Не произнеся ни единого слова, обследовали пограничные зоны, последовательно освоив науку сближения без единой помарки, сразу набело.

Урок был усвоен поистине гениально. Души и тела воссоединились, зачав с первой попытки плод, создав семью без каких либо вопросов и трений, буквально сразу основательно и бесповоротно.

Лёнька волшебным образом вспоминал не только события того времени. Перед его восприимчивой памятью проплывали видения, эмоции, чувства, даже запахи.

Алёна была и остаётся всем, что дорого. Неужели они действительно расстались?

Осознав глубину падения, Лёнька пришёл в неописуемый ужас. Такой исход сразу напомнил о конечности жизни, заставляя думать о последнем дне в трагическом ключе.

Где-то в глубине мелькнула внезапная мысль – что, если не ждать, когда жизнь станет совсем невыносимой? Взять и уйти самому, пока есть силы противостоять непреодолимым обстоятельствам.

Удивительно, но это не показалось греховным или абсурдным. Почему нет! Самое прекрасное уже пережито, ничего заманчивее жизнь преподнести уже не в состоянии. Взять и уйти вовремя.

Конечно, лучше расстаться с жизнью на вершине блаженства, но если невозможно, если отрезан путь назад?

Были и другие мысли, о том, что ничего невозвратного нет, пока жив, что нельзя опускать руки, сдаваться.

Тут же перед глазами возникла восклицательным знаком Алёна с чемоданом, её скорбные обвиняющие глаза. Вернуть прежнюю жизнь невозможно, поздно! Он проиграл. Взял и разрушил до основания всё, что создавалось совместно долгие годы.

Лёнька был абсолютно уверен, что его уход, неважно, из дома или жизни, не отразится на судьбе дочерей. Он просто освободит семью от собственной невезучести, от неумения быть добытчиком, строить счастливое будущее.

Ещё недавно за спиной были крылья. Не так давно Лёнька умел летать во сне. Как и когда успел стать пассивным, поверить в то, что ничего невозможно изменить?

Обстоятельства и трудности жизни убили способность видеть прекрасное, поступать не так, как все. Если человеку долго и обстоятельно что-то ломать и запрещать, у него появляется стойкая реакция отторжения и страха на любую житейскую трудность.

Как же ему хотелось прекратить эти несуразные размышления, но они агрессивно наступали. Лишь одно обстоятельство придерживало скорость принятия решений – желание узнать, так ли всё безнадёжно?

В кармане всё ещё лежал телефон. Стоит сделать звонок жене, задать главный вопрос, попытаться реабилитироваться. Ведь он даже не знает, что в той квартире происходило на самом деле.

Ну, не верит Лёнька в то, что способен был спать с той ужасной женщиной. Может поклясться чем угодно, что ни разу в жизни не изменил своей Алёнушке, даже мысленно. Нет для него ничего более дорого.

Целую ночь, прожил он в непрекращающемся ни на минуту кошмаре, создаваемом собственными мыслями. Как же это страшно, присутствовать на суде собственной совести, самого безжалостного и беспристрастного судьи, которого только можно вообразить.

Постепенно обозначилась цель, чёткий план действий.

Лёнька держал в руках заряженный телефон, пролистал семейные фотографии, не понимая, надеется или уже прощается с самыми дорогими людьми.

Время тянулось безжалостно, приближая рассвет слишком медленно. Лёнька не мог себе позволить разбудить Алёну раньше времени. Она не виновата в том, что он потерялся в реальном мире, став для неё и для всех призрачным прошлым.

Он считал и считал минуты, когда у изголовья жены зазвонит будильник.

Вот Алёна встаёт, умывается, готовит завтрак, накладывает контейнеры с бутербродами для Леночки. Сейчас разбудит дочь в первый раз. Девочка никогда не встаёт сразу. Теперь очередь Машутки. Эта вскакивает сразу, но не просыпается.

Минута за минутой Лёнька воссоздавал реалии той, прежней жизни, которая вот-вот или продолжится, или закончится совсем.

– Алёнушка, милая, – молитвенно обращался он к зловещему безмолвию, – ты вспоминаешь сейчас обо мне… или совсем вычеркнула из жизни?

Как это печально – прощаться с прошлым.

– Сейчас, ещё несколько минут, должна же она почувствовать.

Лёнька набирает заветный номер, слышит сигнал, потом отбой. Это невозможно перепутать, Алёна нажала кнопку отмены звонка.

Он пытается успокоиться, что удаётся с большим трудом. На глазах выступают предательские слёзы.

Усилием воли Лёнька подавляет желание расслабиться, утопает в слезах.

– Не время проявлять слабость. Да, я дошёл до грани, когда или да, или нет.

Смахнув невольно выступившую каплю, мужчина набирает номер повторно.

Опять отбой.

Двадцать попыток, одна за другой.

Леденящая душу тишина.

– Это приговор. Никто, кроме меня, в этом не виноват. Печально. Так нелепо завершить жизненный путь. Наверно я что-то важное упустил гораздо раньше. Не должно быть так, чтобы в результате одного нечаянного промаха сразу оглашали смертный приговор. Даже приговорённый к расстрелу должен иметь шанс оправдаться. Хотя бы на надежду, что изменения возможны. Значит, ещё один звонок не будет лишним.

Лёнька дрожащей рукой, уже не стесняясь безвольного потока слёз, набирает номер любимой, которая сейчас должна поставить жирную точку, не важно, какую именно, в его нелепой судьбе.

– Милая Алёнушка, где ты, где, может на планете, на Земле? Может, только в сказке ты живёшь, может, на планете дальних звёзд.

Почему ему вспомнилась именно сейчас эта фраза из песни, которая никогда не нравилась? Наверно так приговорённые к смерти должны прощаться с жизнью.

– Ну и пусть. Меня некому будет оплакивать.

Телефон опять оставил гудки без ответа.

Это судьба. Сколько не скрывайся от неё, отвечать за поступки придётся.

Решение раствориться, исчезнуть, сгинуть пришло внезапно.

– Нечего прикидываться слабаком. Я докажу, что не перестал быть мужчиной, уйду из жизни достойно.

Лёнька порвал на полосы две старые простыни. Они ветхие, но если брать шире, потом скручивать, должны выдержать его вес.

Неожиданно его посетило спокойствие, даже руки перестали дрожать.

Верёвка готова. Только куда её приспособить? Нигде нет годных крюков.

Лёнька долго осматривал комнату, наконец, решил просто выкинуть конец верёвки с большим узлом через форточку и закрыть её на шпингалет.

Сделав петлю, испытав, легко ли она затягивается, Лёнька предпринял необходимые меры, чтобы не отыграть назад, если испугается вдруг, если передумает.

Всё просто: отодвинуться до предела назад, встать на колени, набросить петлю, извинится перед дочками и женой, что не может попрощаться по-настоящему, лишь мысленно.

Надо позволить себе последнюю слабость, ещё один, последний звонок. Контрольный. Тишина.

Ухмылка, больше похожая на крик ужаса. Раскрытый телефон аккуратно ложится на пол.

Нужно отрезать последнюю возможность избавления. Лёнька выбирает позу, из которой невозможно вернуться к свободе, засовывает обе руки под брючный ремень, протискивает до самого конца и затягивает петлю, повисая в ней таким образом, чтобы она под весом тела  выполнила безжалостную задачу.

Сначала стало невыносимо больно, не хватало воздуха. В голову пришло сомнение – так ли необходимо уходить из жизни?

Ужас происходящего пронзил всё его живое существо.

Поздно, руки прочно затянуты. Идея просунуть их под ремень была предельно циничной.

Его начинает мутить. Несколько неудачных рывков, нелепых попыток освободиться, лишь туже затягивают петлю.

В голове появляется красная пелена, предметы слегка расплываются.

В этот момент загорается экран телефона, высвечивая фотографию улыбающейся жены.

– Это она, Алёна, – затуманенным уже сознанием понимает Лёнька, – всё-таки позвонила. Извини, любимая, ты немного опоздала. Совсем чуточку.

Практически без сознания Лёнька предпринимает бесполезные попытки лихорадочно ползти, чтобы ослабить натяжение верёвки. Звонок напомнил, что жизнь не настолько плохое и бесполезное занятие.

Инстинкт самосохранения начинает работать сам по себе. Мозг не согласен расставаться с миром живых.

Неожиданно Лёнька начинает мочиться под себя. Лужа под ним растекается, снижает силу трения.

Всего несколько сантиметров удаётся отыграть у неизбежного, чтобы подтянуться напряжением шейных мышц, перевернуться, вытянуть одну руку из удавки ременного пояса, расслабить убийственную петлю.

Вдох отдаётся в лёгких мучительной болью, по всему телу прокатывается спазм.

Несмотря на возобновление возможности дышать, Лёнька теряет сознание, но перед этим успевает схватить телефон как спасительную нить, прижимает его к себе.

Очнулся он довольно не скоро.

Горло сковывала сильнейшая боль. Казалось, что в трахею забили тугую пробку. Сознание возвращалось медленно, словно качалось на волнах.

Первое, что пришло в голову, – я жив. И спасла меня жена, Алёнушка. Последний звонок был от неё.

Ничего не понимая и не видя, Лёнька нажал кнопку вызова. Жена ответила моментально, словно ждала этого звонка с нетерпением.

Увы, Лёнька ничего не мог ей сообщить, потому, что потерял дар речи, даже хрипеть было мучительно больно. Он благодарен ей за то, что простила. В этом Лёнька был уверен.

Всё-таки жизнь – прекрасное состояние, как ни крути. Если судьбе будет угодно, всё разрешится хорошо.

– Я обязательно найду достойную работу, землю рыть буду, но не заставлю больше семью, ни в чём нуждаться. Алёна непременно найдёт меня, поможет выжить, если смерть посчитает нужным уступить ей это право.

В голове промелькнули ещё несколько размытых, радостных, но обрывочных мыслей, и тут же погасли.

Наверно Лёнька просто устал. Родиться заново – это так непросто!

Люблю! Люблю! Люблю!

Подушка сохранит пустые сны,

как первоклашка – стеклышки цветные;

царапины глухим глаголом «были»

годами заживать обречены…

Ксения Хохлова

Среди нас живут люди, мечтающие о любви с детства: родились и сразу же поняли, что иного смысла в жизни нет, и быть не может. Именно такой была Вика Куницина. Мысли девочки были сосредоточены на том, чтобы не пройти ненароком мимо своего счастья.

Влюблялась она всерьёз и часто, но ожидание чуда каждый раз обманывало: то мальчишка ничего не смыслил в любви, то оказывался совсем не таким, каким выглядел со стороны.

В начале десятого класса в школе появился Дима Кучин, который как-то сразу показался ей симпатичным.

У него была приятная внешность, покладистый характер. Вике нравились как ни странно даже его недостатки.

Поначалу она не поняла, что влюбилась: приняла его внимание за обыкновенную дружбу. Дима ходил за ней повсюду, старательно вникал в суть многочисленных, не всегда понятных ему девичьих интересов, опекал в меру способностей.

С мальчишками с некоторых пор юноше было не особенно интересно, даже скучно. То ли дело Вика… у неё такое изобретательное, безудержное воображение, такая неуёмная фантазия.

Девочка могла часами с пылким азартом рассказывать об интересном, неожиданном, происходящем в её жизни, чего хотелось бы непременно испытать, увидеть, потрогать.

Она жила сокровенными мечтами с налётом романтических иллюзий, была одержима идеей всеобщей справедливости, видела и чувствовала то, чего быть не может в принципе, но всё это реально происходило в воображаемом ей мире; более того, Вика на полном серьёзе утверждала, будто каждую ночь принимает участие в невероятных приключениях.

Димка внимал увлекательным повествованиям, похожим на приключенческие новеллы, открыв рот, умилялся трогательной чувствительности, восторженному ликованию подруги, на ходу сочиняющей причудливые истории. И верил в то, что так и было на самом деле.

Наверно он был единственным, кого соблазняли и завораживали её неуёмные фантазии. Учителя и родители буйное воображение девочки воспринимали скорее как порок развития.

И ладно. Подумаешь!

Однажды она призналась маме, что у неё есть друг, который больше, чем друг, которого зовут Дима.

– Мамочка, мне кажется… что у нас не просто дружба, это нечто большее, такое… волнующее, трогательное. Он необыкновенный, особенный! Дима говорит, что я просто прелесть, что такие девочки рождаются раз в тысячу лет. Можно, я его в гости приглашу?

– Пожалуй, не надо, дочка, пусть он и дальше так думает. А ты осторожнее. Всё необыкновенное, девочка, заканчивается беременностью.

Было очень обидно, но мама есть мама. Влюблённым пришлось перейти на нелегальное положение.

На выпускном балу (настроение в тот памятный день было до невменяемости сентиментальное, эмоционально насыщенное сверх всякой меры, даже слегка плаксивое), они с небывалым пылом обнимались, целовались по-настоящему, словно прощались навеки.

Вика ревела взахлёб, сама не понимая отчего. Было одновременно очень хорошо и слишком плохо. Девочка вжилась в школьные будни, привыкла к ним, к подругам.

Даже Дима не мог полностью заменить уютный, предсказуемый мир.

После школы любимого почти сразу призвали в армию.

Вика ждала его, как обещала на проводах, писала обстоятельные, с массой мельчайших подробностей, глубокомысленных размышлений и сокровенных переживаний сентиментальные письма.

Вообще-то она ни о чём настолько серьезном как создание семьи не помышляла, но ведь поклялась на волне эмоционального всплеска, сопровождающего расставание на длительный срок, ждать солдатика, значит необходимо выполнять обязательство.

Конечно, давать обещания, клятвы – довольно опрометчивый, не очень разумный импульсивный поступок для незрелого возраста. Обещание отложить жизнь на целых два года напоминало Вике строгий собачий ошейник: очень уж неудобно постоянно контролировать каждый шаг, ограничивая себя в желании совершать спонтанные жизнерадостные поступки.

Словно к столбику тебя привязали: сиди и жди непонятно чего. Если станет невмоготу – разрешено немного поскулить, в крайнем случае, тявкнуть, чтобы напомнить самой себе о том, что где-то там, за полторы тысячи километров, несёт нелёгкую службу Дима.

Мимо тем временем проносится до одури интересная жизнь. Тебе же остаётся о ней только мечтать, потому только, что практически добровольно наложила на себя ограничивающие рамки, пообещав до встречи через жуткое число бесконечных дней зачем-то быть добродетельной и скромной, отказываясь от беззаботной, пусть немного легкомысленной жизни здесь и сейчас.

А зачем!

Любовь, которую пришлось задвинуть в область несбыточных фантазий, выстраивать там новые сентиментальные лабиринты, размещать в них соблазнительные декорации, наполнять их сокровенными тайнами, покрытыми ореолом мистических событий, дразнила соблазнами не только душу, но и тело.

Переживание выдуманных эмоций, конечно же, обладало сверхъестественной силой, но жизнь вокруг кипела настоящими событиями. И мальчики, живущие рядом, тоже были настоящими.

Замуж она не стремилась как другие девчонки. Мамка говорила, что только глупые курицы выскакивают за первого встречного, очарованные впечатлением от незрелой подростковой влюблённости.

– К выбору мужа, тем более отца собственных детей, нужен серьёзный, взвешенный подход, девочка моя. Это тебе не стакан чая выпить, это ответственность на всю жизнь, – говорила она.

Оно и понятно, но всё же, откуда ей знать, что такое та самая любовь, как отличить настоящую любовь от встречного поперечного?

Неизвестно ведь, насколько своим и желанным Димка после службы вернётся. Может у него там… сто невест было!

Письма от Димки приходили каждую неделю. “Люблю! Люблю! Люблю!“ В ином послании раз двадцать повторял эту магическую фразу.

– А если правда любит! А я… я-то его люблю? Вроде нет ничего такого. А раньше казалось что было.

Чтобы узнать, что именно Дима по отношению к ней чувствует, решила Вика, надо подождать.

Там видно будет.

Девчонки, ровесницы, чуть не поголовно замуж повыскакивали. Некоторые родить успели. Кое-кто развестись.

И опять, как ни в чём не бывало в невестах ходят, тоже о вечной любви мечтают.

Зачем, спрашивается, замуж-то ходили, хотели от штампа в паспорте чего?

Вот и Вика не знает, чего хочет. Но Диму с нетерпением ждёт, сочиняет тысячи историй с его участием, переживает иллюзорные события, которые с каждым новым днём приобретали всё более откровенный интимный характер.

Вике снилось, как Дима с чувством прижимает её к себе, как неистово ласкает губами, руками.

Безумные поцелуи, нежные прикосновения к горячим по какой-то причине соскам и там, внизу, вызывали невыносимо приятные судороги, которые трепетными разрядами пробегали по невероятно чувствительной коже, заставляли напрягать пресс, втягивать живот, извиваться, стонать.

Просыпаясь в момент пикантных кульминаций, которых Вика теперь с нетерпением ждала, девочка чувствовала, как сладко бурлят внутри интимные соки. Тело вновь и вновь требовало повторить взрыв эмоций, вызывающих невероятно яркий чувственный экстаз.

Вику одолевало желание как можно скорее распроститься с девственностью и свершить, наконец, интимный ритуал, позволяющий испытать все эти соблазнительные нежности на самом деле.

Ей стало казаться, что действительно безумно влюблена в Кучина, что именно он – то, без чего жизнь теряет смысл. Мысли девочка сосредоточила на ожидании семейного счастья, которое теперь имело конкретное воплощение.

Дима демобилизовался немного раньше назначенного срока. Старослужащим назначили аккорд, строили генералу дачу. Стимул серьёзный, вот они и расстарались.

С автобуса Кучин бежал как подорванный к невесте, не заходя к родителям.

Целоваться полез уверенно, даже нагло, словно право имеет.

Совсем не таким Димка вернулся. Хуже, лучше – не понять, но другой, будто и не он вовсе.

Она ведь успела себе внушить, что любовь – это Дима. От одного только имени у неё начинала кружиться голова, что-то неведомое, но ужасно приятное, распускалось внутри, подчиняя сознание и тело единственной цели – вызвать вновь самые яркие ощущения из всех, которые до сих пор довелось испытать.

Вика смотрела на любимого с восторгом, – наконец-то! Она ведь и засыпала последнее время с реальным ощущением его присутствия.

Процедура первого после долгой разлуки свидания была продумана до мелочей, отрепетирована много раз.

Вика должна была всплакнуть, рассказать всё-всё: как бесконечно долго тянулось время, как много тёплых слов необходимо сказать, как любит, что чувствует, о чём мечтает. Даже о том, что происходило интимных в сновидениях, хотела признаться. Раз уж решили стать мужем и женой – нужно быть предельно откровенными.

Но встреча пошла не по плану.

Дима впился в её губы слишком жадным, не очень вкусным поцелуем, бессовестно мял грудь, хотя она не давала на это согласия, зачем-то залез в трусы.

Нет, не так Вика представляла себе объяснение в любви, предложение руки и сердца.

Она ничего из того, что снилось, не почувствовала.

– Ладно, уж, пусть целует, – решила она, – наверно просто отвыкла.

В этот же день, точнее, ночью, случилось всё то, что казалось волшебной сказкой.

Душа почему-то совсем не желала изнемогать от сладкого восторга. Тело сковали судороги совсем иного свойства.

Было ужасно стыдно, когда Дима разорвал на ней трусики. Вика должна была снять их сама. Когда будет готова.

Девочка вяло, неуверенно сопротивлялась, понимала, что рано или поздно это должно произойти, но не так, не так. В происходящем не было никакой эстетики, не было красоты, романтики.

Не было даже любви.

Кучин с силой раздвинул её ноги, уверенным движением задрал их выше головы, долго не мог попасть в цель. Наверно, тоже волновался.

Вика затаилась, притихла. Всё её существо парализовало ощущение беспомощности, растерянности, отвращения и страха, которые вскоре заместила острая боль.

Дима был очень сильный, сломить сопротивление хрупкой девчонки – дело одного мгновения.

Казалось, он был вне себя.

– Что случилось, то случилось, – всхлипывая, подытожила окончание пытки Вика, – почему меня никто не предупредил, что секс – это удивительная гадость.

– Люблю, люблю, люблю, – с придыханием шептал Дима, пристраиваясь в той же позе ещё раз.

Вика заверещала во всё горло. Жених закрыл её рот воняющей чем-то терпким липкой ладонью, – с ума сошла! Предков разбудишь. Я тихонько, мяукнуть не успеешь. Соскучился, куколка моя. Какая же ты сладкая, какая спелая. Тебе понравилось?

Знал бы, что Вика про него сейчас думала.

Утром девочку, теперь уже женщину, разбудил совсем другой Дима – предупредительный, ласковый, добрый.

– Как же хорошо, что ты у меня есть, Викуся, я так счастлив. Выходи за меня замуж!

Вика, было, разревелась, но вовремя вспомнила, что не дома, что за стенкой Димкины родители.

Стыдно-то как, что они о ней подумали!

Время невозможно повернуть вспять. Согласна она или нет – теперь не имело значения.

Через несколько дней Димка получил паспорт и потянул Вику на регистрацию.

Мамка костерила, пыталась отговорить, – не торопись дочь, сгоряча можно такого наворотить! Как потом расхлёбывать – вот где уравнение с миллионом неизвестных. Погуляй, узнай, что почём. Два года ведь не виделись, отвыкли… а ты сразу в хомут шею суёшь. Ой, не нравится мне всё это, ой не нравится!

– Какой хомут, мамочка! Не понравится – разведусь. Все теперь так делают. Да и поздно уже что-то менять.

– Что-о-о, уже поздно, горе мне, горе-е-е! Вырастила на свою голову… такую же непутёвую. Как матерь. У меня мужа не было, и у тебя не будет. Кучин… ты папашу-то его видела? То-то и оно!

Немного больше чем через месяц Вика поняла, что беременна. Пришлось самой торопить со свадьбой.

Не хотела по залёту, да вроде как нужда заставляет, а любит или нет её Димка на самом деле, не поняла, не разобралась.

– Сама дурища! Нужно было предохраняться, как мамка советовала. Так нет же, пошла у Димки на поводу – ощущения ему, видите ли, не те. Теперь в самый раз, те будут. Как теперь Димка запоёт, мы ведь такой вариант событий не обговаривали? Ну и как теперь! Не на аборт же идти, в самом деле.

Димка особенного энтузиазма не проявил, но и на попятную не пошёл, – а чё, рожай. Выплывем.

Свадьбу сыграли скромную. Мама Вики ушла жить к бабушке. Молодым её однокомнатная квартира в качестве семейного очага досталась.

Поначалу всё замечательно складывалось, даже слишком: любовь-морковь круглосуточно, шквал сказочных эмоций (не обманули-таки Вику фантазии), новизна чувств и ощущений, свобода полнейшая, самостоятельность. Ешь что хочу, спи, сколько влезет.

На руках Димка её не носил, но кофе в постель по утрам таскал после часовой эротической зарядки, приятные безделушки чуть не ежедневно дарил. Букеты ярких цветов, ужины при свечах, невероятные, порой весьма нескромные, но чудо какие приятные ласки: всё было.

Димка устроился работать к отцу, автослесарем в его мастерскую. Зарабатывал прилично. Старался, всем необходимым обеспечивал. В обмен на послушание и секс.

Вика между тем к стремительно растущему животику и сугубо семейному статусу привыкла: старалась быть хозяйственной, экономной, домовитой, ласковой.

Переделает, бывало всё по дому, сядет в кресло, беременность ласково оглаживает, разговаривает с тем, кто внутри, музыку для него включает. Моя, – говорит, – Анжелочка, ангелочек ненаглядный!

Родила Вика в срок. К Димке успела прирасти, привязаться.

Готовится, бывало, к его приходу, словно счастье безграничное предстоит встретить.

И он в выражении искренности чувств не отставал, – милая, дорогая. Люблю, люблю, люблю!

Через месяц после родов муж неожиданно стал придирчивым, раздражительным: раскричится на пустом месте, наговорит обидных слов, уляжется на кровать лицом к стенке и сопит как паровоз.

Немного погодя пристрастился водкой да пивом стресс снимать.

Сначала раз в неделю напивался, потом каждый день. Приползал из мастерской еле живой, грубил.

Анжелка (родилась действительно девочка, совсем малюсенькая) – дитя беспокойное, болезненное, не оставляла времени обстоятельно обихаживать дом.

Этот, она теперь Димку иначе называть не могла, потому что вёл он себя как дикое животное, сходу орать начинал.

Дочка пугалась, заходилась в истерике – не успокоить.

Начнёт муженёк скандалить – ум у него напрочь отшибает. Не поймёт Вика, он это, или уже не он. Словно подменили человека. Теперь вон, ещё новость: помада губная на воротнике, стойкий запах женских духов.

Объясняет, мол, лакокрасочный состав так пахнет. Интересно Вике на ту штучку, что он так старательно красил, поглядеть. Говорила мамка, – не ходи замуж за первого встречного. Не послушала. Получай… любимая!

Сегодня совсем никакой припёрся. Вика даже кормить его не стала, обиделась.

Легла дочку усыпить, отвернулась к стенке.  Димка разорался, что мужа, как положено (ногами кверху, ноги врозь) не встретила, из постели вытащил и кулаком со всей дури в глаз приложился.

Вика со страха и от боли машинально заехала ему коленом между ног, за что получила добавочную порцию жестоких ударов, теперь уже ногами.

Ревела всю ночь, пыталась хоть как-нибудь замазать ушибы и ссадины.

А Димка, изверг треклятый, храпит и перегаром на всю квартиру благоухает.

Под утро Вику разморило, уснула. Проснулась – на зеркале от трюмо размашисто губной помадой кривыми буквами выведено: “Люблю! Люблю! Люблю! Только тебя, родная. Прости, исправлюсь”.

– Ну, на кой ляд мне такая любовь! Гнать нужно такого любовника в шею… пока не поздно. Интересно, похмеляется сейчас… или очередной кузов какой-нибудь зазнобе лаком покрывает?

Вечером Димка пришёл раньше времени. С цветами, коробкой конфет, огромным песочным тортом, с бутылкой шампанского и двумя бутылками марочного коньяка.

Улыбается, целоваться лезет, – ну чё ты, Викуся, ну чё… чёрт попутал. Перебрал малёхо. Так я это… компенсирую. Хочешь – шубу куплю.

Вика сделала вид что простила. Очень уж убедительно уговаривал, включив весь арсенал обаяния: словоблудие, эротический юмор, приятные комплименты, лесть, чувственные ласки.

Её грудь уютно запрыгнула в ласковую ладонь мужа, превратившись в сплошную эрогенную зону, дав сигнал к началу удивительно вкусного любовного томления.

Если бы не болезненные синяки, Вика возбудилась бы ещё раньше.

Окончательно, как водится у семейных пар, мирились в постели, правда, не успели её разобрать – торопились принести и принять извинение.

Голова Вики у его ног, где угрожающе вздымался и опадал внушительного размера символ любви, его губы приятно щекочут чувствительную горошину там, где сосредоточена нежность, где жило прощение за нечаянную слабость.

В эту минуту Вика верила, что произошедшее – досадная случайность, что жизнь прожить – не поле перейти.

– Мамочка, – отлетая на территорию грёз, шептала про себя женщина, – как же ты неправа. Дима совсем не такой, Дима любит меня. Вот, если бы только не пил. А впрочем, пусть уж и выпьет иногда. Как же мне хорошо. Ещё, еще, ещё!!!

Немного погодя проснулась Анжелика, опять её что-то беспокоило.

Дима допил коньяк и возбудился, – какого лешего я даже дома не могу отдохнуть! Заткни её… живо. Или я за себя не отвечаю.

– Это ребёнок. Ей плохо. Мог бы и на кухне поспать.

– Вот как ты, дрянь, заговорила, а в глаз!

На этот раз муж разукрасил Викусе оба глаза, выбил передний зуб, перебил нос, сломал палец.

Утром на зеркале слово люблю было написано пять раз.

Вика прыснула на зеркало стеклоочистителем, протёрла его, корчась от боли, посмотрела на отражение и подумала, – нет, дружочек, это я себя люблю.

И вызвала милицию.

Зина, Зиночка, Зинуля!

Плеснула ночь на кофе кипяток.

Чернеет небо в чашке горизонта.

Я обвожу словами мыслей контур.

В строках – лишь треть, две трети – между строк.

Вера Бутко

– Зина, Зиночка, Зинуля, – ласково называл любимую, а затем жену Яша ещё недавно, вкладывая в интонацию и чувственную мощь красноречиво сопровождающего это магическое действо взгляда изрядную порцию щедрого душевного тепла, искреннее восхищение и трогательно зачарованную симпатию.

Иногда заботливо, нежно звал куколкой, лапушкой, умничкой, и сокровищем. В моменты интимной страсти мог нашептать на ушко толику похотливых непристойностей, но доброжелательно, лишь для того чтобы подстегнуть влечение.

Осторожничал, боялся спугнуть тонкую ткань ошеломляющего, оглушительно интенсивного состояния безграничного счастья.

Вроде вчера ещё было так, но будто не в этой жизни.

Судьба ли, рок, жребий: как не назови то, куда занесла семейные отношения цепь драматических событий, ничегошеньки исправить уже невозможно.

Теперь Яшка обращался с ней бесцеремонно, грубо, словно не жена она, а собачонка безродная, которую можно пнуть, стегнуть плёткой, безжалостно ткнуть мордой в пол, заставить лизать сапоги.

К цинично выкрикиваемому приказу, – подь сюды, тварь… живо, – непременно добавлял унижающие достоинство эпитеты. И бил, просто так, “для профилактики”, походя, не разбирая куда, лишь бы почувствовала его беспредельную, ничем не ограниченную власть.

– Сдохла что ли, кобыла ленивая. Я тебя научу родину любить! Думала, в сказку попала?

Кто она теперь: рабыня, прислуга, наложница?

Не всё ли равно, ведь обращается с ней так законный супруг. А ей и податься некуда. Да и страшно.

Сгорбленная женщина, чутко прислушиваясь, сидела на краешке грубо сколоченной табуретки за накрытым в горнице столом. Судя по разорённому интерьеру трапезы и обилию разноцветных горячительных жидкостей, праздник или гульбище в самом разгаре.

На Зинаиде изрядно поношенное ситцевое платьишко в мелких синих цветочках: чистенькое, но ветхое, висящее на исхудавшем тельце мешком. Неприбранная голова с сальными непокорными прядями некогда шелковистых, теперь ломких и тусклых волос. Сморщенные, в разноцветных синяках руки ладонями вверх безвольно лежат на коленях. Лицо – пустое, безвольное, не выражает ничего. Как и глаза: выцветшие, безжизненны, блёклые.

Она помнит, как плескался в них насыщенный васильковый цвет, словно июньское небо, отражающееся в лесном озере. А ведь была, не так давно была Зинаида первой красавицей на деревне. Косы носила: блестящие, тяжёлые, толщиной в обхват запястья.

Сельские парубки пьянели от счастья, если чернобровая Зиночка позволяла пригласить на танец, разрешая положить ладонь на осиную талию. Млели взрослеющие ухажёры от нечаянной возможности в стремительном движении дотронуться намёком до спелой груди или крутого изгиба бедра.

Девочка никогда не была тихоней, но и лишнего никому не позволяла. Озорница, хохотушка, любимица хороводящихся девственниц, заводила посиделок и девичников. Отличница в школе, отменная работница, умница, рукодельница.

Всяк жених на селе мечтает залучить для нелёгкой деревенской жизни справную во всех отношениях невестушку. Зинаида девушка непростая. С норовом и понятием: одно дело дразнить да проказничать, совсем другое – вступить во взрослую жизнь.

Девчонка неукоснительно следовала вековым заветам целомудрия, потакая родительскому тщеславию, вызывая белую зависть и немалое восхищение у множества обеспокоенных будущим отпрысков отцов, в семьях которых подрастали женихи и претендентки на выданье.

Ей теперь тридцать пять лет. От былых достоинств и преимуществ, следа не осталось. Не молодица, замужняя зрелая женщина. Могла бы в неге счастливо жить, детей рожать-нянчить, а она пришлых баб ублажает, коих муженёк стайками едва ли не каждый день для телесных утех в дом таскает.

Зинаида исподнее им стирает после игрищ сатанинских, спины в бане мочалками трёт, веником парит, за столом прислуживает.

Попробуй не подчиниться, изобьёт, унизит, а всё одно заставит. Силища у мужа нечеловечья, а разъярится – что кабан раненый становится: глазищи нальёт и тычет кулачищами в грудь да в живот, за волосы таскает, словно Зинаида не женщина – вещь, которую выбросить не жаль.

В соседней с горницей комнате дверь нараспашку. На скомканной постели шумно развлекается парочка, намеренно выставляя напоказ наготу и постыдную в неприкрытой откровенности мерзкую похоть.

Баба, перемежая беспричинный смех вульгарной многоэтажной матершиной, бесстыдно подставляет, нисколько не стесняясь, голый зад, задирает ноги выше головы, подмахивает расшиперенными в стороны окороками как кошка в охоте; орёт, извиваясь в предвкушении пика сладострастия, требует вслух сильнее, глубже.

Яшка, а это он, Зиночкин законный муж, энергично качает корпусом, расшатывая скрипящую кровать, обливается потом, издавая шлепающие и чавкающие звуки.

– Сочная ты Нюрка бабища, аппетитная! Вона сколько добра накопила. Не ленись, подмахивай шибче. Зинка, тварь, квасу неси, шевелись! Нюрка, ну-ка поддай шибче! Раззадорила, сейчас кончу! Давненько такую шуструю курочку не топтал. И-э-э-эх, лови от меня подарочек, шлюшка. У меня не забалуешь.

Зинка, озирается по сторонам, словно ищет заступы, встаёт шатаясь. На лице отразилась брезгливость, боль: не мышечная – душевная. Где это видано: при живой жене столь беззастенчиво блудить, не только не прячась, намеренно демонстрируя безнравственно циничную суть безумного разврата.

Отродясь о подобном кощунстве не слыхала. И ведь терпеть приходится. Более того – прислуживать.

Сейчас наиграются, Зинку заставят постель менять после непотребства: стирать, сушить, развешивать. Сами тем временем голышами за стол усядутся, закусывать примутся с аппетитом, кряхтя и охая.

Яшка после каждой стопки целует разухабистую бабёнку в губы, крутит ей соски-маслины, между ног бессовестно волосатую длань суёт, а эта дрянь соком интимным обливается, хохочет, бессовестно раздвигая ноги, выставляя напоказ рваную рану бесстыжего лона.

Хорошо, сегодня не принуждает Зинку на эту непристойность глазеть. А то не понравится чего – кулачищем в лицо.

На правой скуле у неё изжелта-фиолетовый след от недавней мужниной ласки, глаз едва отходить начал от сизого синяка.

Что ж за жизнь такая, за что всё это мучение терпеть приходится!

Ведь не работает стервец.

Зина в доме и раба, и кормилица. Пусть и невелика её зарплата, но жить можно.

Было бы… кабы не это безобразие.

А ведь она не доярка, не телятница – главный совхозный ветеринарный врач.

Вся деревня о позоре Зинкином знает. Побои скрыть невозможно: синяки, ссадины, подавленное настроение, худоба лагерная. Но все молчат, только по углам шепчутся.

И председатель воды в рот набрал.

Убьёт же Зинку, зараза!

Не сегодня так завтра.

Или через месяц.

Да она и сама из такой жизни куда угодно, даже на тот свет убежать готова.

Эх-х, первая же красавица была!

Посмотрели бы на неё сейчас родители. Может и к лучшему, что не дожили, не увидели такой позор.

Зинка дрожащими руками налила в кружку квас, едва не расплескав, поставила на тарелку, прихватила полотенце, понесла в комнату.

Яшка рычит и стонет от избытка животного удовлетворения, закатывает от наслаждения глаза. Хотел было отвалиться, да передумал. Заломил ноги подружки за уши. Та, от неожиданности и боли, крякнула, испустив из дебелых чресел несвежий дух. Из груди её вырвался утробный крик, а из глаз слеза, безобразно потёкшая по щекам.

Грубо влетел восставшим, словно по приказу стержнем в чавкающее чрево.

Девка было взбрыкнула, но получив смачный тычок в бок обмякла, забыв как дышать.

– Зубы спрячь, шалава. Нам, детка, спешить некуда. Всё будем пробовать: спереди, сзади. Везде. Яшка в кобылах толк знает.

Зинаиду затошнило, но ослушаться не посмела – квас принесла на вибрирующих негнущихся ногах. Подошла, отвернув голову, держит посудину с квасом, ожидая очередного приступа мужниной агрессии.

– У, дрянь, такой кайф обломала, с ритма сбила, зараза! Сызнова починать придётся. Вот заставлю вылизать ейную дырищу, – посмотрел на запыхавшуюся от скрюченной позы, испуганную переменой настроения кавалера подружку, рассмеялся, – не дрейфь, солдат ребёнка не обидит. Но это идея. Как я раньше-то не догадался?

Яшка сыто отвалился от срамной части Нюркиного тела, демонстрируя поникшие вдруг причиндалы, с размаху выбил из рук жены тарелку, ловко попав кружкой ей в лицо.

Зинаида вскрикнула, прикрываясь инстинктивно руками.

Яшка вскочил, – облила, тварь, – влепил супруге кулачищем в ухо, добавил ногой в живот.

Женщина упала навзничь. Лежит – не шевелится.

– Да и хрен бы с этой тварью. Не сдохнет поди. А коли и так: на кой эта падаль нужна. На Зинку боле у меня не стоит. Вот на тебя, Нюрка, да! Моя мужественность просто в бой рвётся. Давай подымай моего молодца, тварюшка, ты же мастерица по интимным вопросам! Мужики твою квалификацию и сноровку хвалят. С супружницей позже разберусь. Давай заканчивать поскорей – пора глотку промочить. Зинка, тварь, иди закусь разогрей. Ишь, разлеглась! Врезал-то слегонца, для науки.  Вполсилы. Притворяется, зараза. Анька, твою мать, чего уши развесила, работай давай! Задарма что ли поить тебя?

Хмель прибавил охоту иметь женщину, распалил желание, но забрал силу и способность удовлетворить порочную страсть.

Парочка провозилась в тщетных попытках закончить начатое действо.

Любовники пыхтели, ругались, затем принялись догоняться водкой.

В пылу страсти лиходей нарисовал Нюрке нехилый фингал, потом они шумно мирились и наконец, заснули, так и не успев одеться, прямо за столом.

Зинаида очнулась далеко за полночь, голова гудела. Может, ударилась, когда падала, или в ухо муженек попал неудачно. Лучше бы убил.

Чего делать-то, так и жить!

Машинально, по привычке или из страха новой порции издевательств, Зинаида прибрала со стола, вымыла посуду, подмела пол, старательно обходя храпящую в непристойных позах парочку, исторгающую из недр организмов невыносимую смесь алкогольного перегара с терпким запахом секса.

Угомонились. Теперь можно и Зиночке передохнуть.

Разом нахлынули воспоминания.

Боже, неужели вот этот вот, женщина никак не могла подобрать слово, позволяющее однозначно и ёмко очертить всю меру презрения и негодования, неужели она его любила? Ненависти Зинаида не испытывала: для этого нужно пересилить страх, который сковал основательно по рукам и ногам, не позволял дышать.

Омерзительное существо, вызывающее тошноту и отвращение, вот как!

Исковеркал жизнь, уничтожил самоуважение, унизил, растоптал достоинство. Что Яшка ей оставил, кроме бренного тела, да и то дошло до крайней степени истощения.

Одежда на Зинаиде висит, грудь похожа на пустые наволочки. Крутые некогда бёдра выпирают острыми выступами, рёбра можно пересчитать поштучно. Впалые глаза, землистый цвет кожи.

Незнакомые люди видят её старухой.

В автобусе, когда приходится ездить в район, ей непременно уступают место. Люди, уже не молодые, называют мамашей. А у Зинаиды даже детишек нет.

Это тоже его вина.

Зина почти доносила первенца. Ребёночек под сердцем шевелился, пинал ножонками в живот: настоящий, живой.

Яшка бил ногами.

Для этого не было ни причин, ни предпосылок; алкоголь и лихое настроение решили разом судьбу и ребёнка, и матери.

Впрочем, свою жизнь он тоже вывернул наизнанку.

Яков пришёл в тот раз с работы поздно праздновали завершение посевной.

Председатель выделил приличную сумму на праздничное застолье. Мужики решили сэкономить на закуске: деньги до копейки потратили на водку и пиво. Заедали хлебом, майонезом с луком, плавлеными сырками и куревом, чтобы шибче вставило.

Развезло всех.

Усталость за две недели изнурительной работы от рассвета до заката усугубила действие горячительного. Яшка схлестнулся с Витькой Паниным, невзначай спросившим того, уверен ли он, что Зинка понесла от него.

Яков завёлся с полоборота, пришёл в неописуемую ярость, замахал пудовыми кулачищами умело, метко, прямым ударом угодив Витьке по сопатке. Нос хрустнул и потёк, разом залив застолье кровищей.

Завязался поединок. Оба парни дюжие, уступать не хотят и не умеют. Охотников разнимать не нашлось: дело молодое – пусть резвятся.

Витька сдуру орал, что якобы знает настоящего папашу Зинкиного зародыша, намеренно распаляя и без того озверевшего мужика, вселяя в него сомнение и беспокойство относительно отцовства.

Это была полнейшая чушь, однако слово не воробей – вылетело.

И втемяшилось Яшке в воспалённое восприятие собственного достоинства, которое моментально утратило точку равновесия.

Он взревел как раненый зверь, схватил огромный кухонный нож и всадил Витьке в живот по самую рукоятку, умудрившись покрутить для уверенности и пущего удовлетворения несколько раз, разворотив тому брюшину.

Застолье скоренько свернулось. Захмелевшие пахари, поняв, что произошло, разбежались кто куда: никому не хочется стать свидетелем убийства.

Яшка попинал в дополнение к уже совершённому насилию поверженного противника, хряпнул вдогонку из горлышка чуть не половину бутылки водки, и, шатаясь побрёл домой.

По дороге его окончательно развезло. Ничего толком не помня, кроме одного – что Зинаида якобы изменила, что ребёнка на стороне нагуляла.

Доказательства ему не требовались: достаточно слова настоящего мужика, который, кстати, уже поплатился за паскудную новость.

– Поделом скотине! Жаль, не добил. С женой разберусь, потом ему добавлю.

Выбежавшую навстречу радостную Зинаиду Яшка с ходу облагодетельствовал кулаком, метя сначала в лицо, затем в живот, где, по его мнению, обитал свидетель измены.

Молотил, пока не притомился.

Заснул рядом с избитой Зинкой, которую спустя несколько минут зверски скрутило. У неё была сильная рвота от сотрясения мозга, внутреннее кровотечение; случился выкидыш. Женщину спасли, можно сказать чудом: в деревне нет врачей, только фельдшер после медицинского училища.

Сбежавшие участники пьяных посиделок сразу отправились к председателю, Фёдору Павловичу. Тот вызвал участкового и врача из посёлка. В деревне только два телефона: в правлении колхоза и в сельском Совете.

Участковый и врач прибыли через полчаса. Сначала обследовали место драки. Витька ещё дышал.

Его откачали в районной клинике, исполосовав весь живот. Рана оказалась глубокая, опасная. Зинаида пролежала в больнице больше месяца. Повреждения, нанесённые молодым супругом, чуть не сделали её инвалидом.

О причине избиения, Зина узнала, лишь полностью поправившись.

Яшка к тому времени уже был осуждён.

По совокупности совершённых преступлений и опасности телесных повреждений у потерпевших, дали ему пять лет.

На суде он утверждал, что виной всему неверность жены. Так и ушёл на зону, твердо уверовав в мифическую измену.

Зинаиде советовали развестись с Яшкой, пока тот отбывает срок, но она решила дождаться и выяснить, что на самом деле произошло.

Напрасно, опрометчиво она так поступила: фактически подписала приговор дальнейшей судьбе.

А начинались их отношения с большой любви.

Яков был симпатичным, хозяйственным, крепким. Мало кто мог сравниться с ним силой и статью. Юноша запросто поднимал на вилах целую копну сена. Мог бегом разгрузить, ни разу не отдыхая, машину деревянного бруса или мешков с цементом.

Взрослые мужики обычно просили у председателя его в подсобники, если предстояла изнурительная, физически очень тяжёлая работа. Яшка помогал на лесоповале, на пилораме, при постройке домов, разгрузке, и прочих работах, где требовалась грубая сила. Позже, перед армией, выучился на механизатора.

За Зиночкой начал ухаживать в восьмом классе. Иногда провожал, редко.

Девчонка была строптивая, характерная. Яшка, хоть и не робкого десятка, перед ней пасовал, боясь на чём-то настаивать. Оказывать обычные для его возраста знаки внимания, но Зина их, то ли не замечала, то ли принимала как должное в числе обыденных притязаний других мальчишек.

У нее ещё не сформировалась потребность любить, хотя где-то изнутри червячок коварного влечения уже завёлся.

Иногда Зинаида о Яше думала. Не просто как о деревенском мальчишке, сравнивала с прочими, чаще в его пользу.

Он казался Зиночке не только мужественным, но и забавным, интересным.

Бойкий юноша, деликатный, с привлекательными чертами лица. Яков умел её восхищать. Правда, виду она не показывала и повода думать о ней как о предмете страсти старалась не подавать.

Рано невеститься.

Однако парень к тому времени уже вполне созрел: мысли о девчонках и их восхитительных особенностях не давали сосредоточиться на чём-то ином. Яшка увлекался Зиночкой всё больше, грезил о ней днём и ночью; мечтал, представлял сценарии встреч, детали разговоров, даже прикосновения научился чувствовать, закрывая глаза. И млел, восторженно ощущая волшебные процессы, происходящие внутри.

Частенько при общении с ней, даже мысленной, Яшку обдавало волной жара, усиливалось сердцебиение, напрягался низ живота. Порой это становилось невыносимо.

Конечно, приятно было думать и о других девочках, но совсем не так.

Зина, Зиночка, Зинуля!

Яшка перекатывал на языке божественные звуки имени, которые сами по себе заставляли потеть и волноваться.

Чем сильнее Яков о ней задумывался, тем чаще ловил на себе её мимолётные взгляды. Каждый раз, будучи застигнутой врасплох, уличённой в пристальном разглядывании Яшкиного лица, Зиночка смущалась, краснела, отворачивала взор, начиная громко разговаривать, глупо смеяться. Иногда срывалась и убегала.

Юноша чувствовал, что это неспроста. Зиночка тоже им интересуется. Значит, надо быть настойчивее. Что, если сделать подарок, хороший, дорогой?

Деньги нужны. А он все заработки мамке отдаёт. Значит, придётся часть утаить. Главное выяснить, чего девушка любит.

Мужики сказали, что все женщины просто в обморок падают, если им преподносят духи и модельную обувку.

Значит, надо копить на туфельки. Или на духи?

Пусть, будет то и другое.

Тогда без вариантов: от благодарности захмелеет, как дышать забудет. Может, даже поцелует! Почему нет, она что – особенная?

Мальчишки со своими подружками давно целуются, а Яшка Зиночку даже за ручку ни разу не держал. На танцах не в счёт: там, как бы, не совсем всерьёз. Игра, одним словом. Там она со всеми танцует, кто пригласит. И обнимается тоже со всеми. А нужно, чтобы только с ним.

И ведь накопил.

Зиночка примерила подарки, понюхала, а брать отказалась.

– Что родители скажут, подумал? И вообще… ты что это – купить меня надумал!

Однако довольная была – словами не передать.

В тот день Яков первый раз Зиночку проводил до калитки.

И поцеловал.

В щёчку.

Девушка зарделась, сжала кулачки. Поцелуй всё же вернула, неловко чмокнув кавалера в подбородок.

И сразу убежала.

В сенях, как только захлопнула дверь, прижалась к стенке, закрыла глаза, мысленно прокручивая острые до невозможности ощущения. Унять биение сердца, сбившееся дыхание, успокоить испепеляющий жар в теле, не получалось.

За этим загадочным занятием девочку едва не застали.

Папка выспрашивал, отчего дочурка такая красная, не заболела ли? Таблетки от простуды предлагал, помог расстелить постель, дал выпить горячего молока с мёдом.

В эту ночь Зиночка ни на секундочку глаз не сомкнула: маялась крамольной мыслью, что поторопилась убежать, чего делать не следовало.

Надо было ещё немножечко с любимым побыть.

Вот оно, значит, как бывает!

– Раньше был цыган цыганом, теперь Яшенька. Потому что туфельки подарил? Какая же я глупая! Осторожней нужно быть. Присмотреться. Ну, и что тут можно увидеть, что влюбился в меня по уши? Я и так об этом знаю. У него на лице о том написано крупными буквами. Так я, выходит, тоже того… тоже втрескалась! Отчего сердце трепещет, наружу рвется? Неужели у других так же! Но ведь раньше такого не было.

Это знак. Небеса сигнал посылают, чтобы мимо счастья не прошла. Точно, провидение хочет, чтобы я знала о том, чтобы сосредоточилась, подумала.

Имя у него красивое: Яшенька. Миленький мой! Может и мой. Пусть себе целует, с меня не убудет.

Хочу невестой быть.

И фату хочу. И белое платье. Свадьбу, чтобы вся деревня гуляла, за нас радовалась. И ребятишек. Трое. Две девочки и мальчика. А фамилия у мальчонки будет Проскурин. Иван Яковлевич Проскурин.

Звучит?

Еще как звучит! Вот размечталась, глупая. Почему нет! Я что, хуже других! Тоже хочу мешок счастья. Даже два мешка. Чтобы на всю жизнь хватило.

Кажется, я действительно влюбилась. Только это секрет.

Никому не скажу. Родителям в особенности. Счастье тишины требует.

Намечтаюсь вдоволь, в воображении всё перепробую: пусть поволнуется. Я девушка бесценная.

Яшенька, любименький мой!

Пока выбираю да ломаюсь, шустрые девчата возьмут и уведут. Нет смысла упрямиться. Особенный интерес тоже демонстрировать ни к чему. Уступать надо помаленьку, не торопясь.

Яшка запретный плод ещё до Зиночки отведал. Но хотелось большего, а подружка строга, вольностей не позволяла.

– Зина, Зиночка, Зинуля! Звездочка моя ясная, цветик ненаглядный, что, если сватов направлю, руки твоей просить?

– Что ты, что ты! Мала я ещё. Дай вначале школу закончить. Погуляем пока, обвыкнемся. Дождись, пока вырасту, созрею.

– Как решишь, любимая, так и будет. Всё стерплю.

– Знай, я твоя суженая. Это наша большая тайна.

Так ходил Яшка за недотрогой до самой весны.

После посевной его в армию призвали. Проводили, как положено, всем селом.

Зиночка слёзы лила, ждать обещала.

Начался в их жизни новый этап: роман в письмах.

Никогда до этого не сочинял Яков посланий – не было нужды, а любовь заставила.

Отец хотел, чтобы Зина отправилась учиться в область, но, Зиночка ни в какую.

– Яшеньку дождусь, вместе решим, как жить дальше.

Пошла на ферму лаборантом работать. Заодно ветеринарному врачу, Арсентию Павловичу, помогала.

Старенький, давно на пенсии, но заменить его некем, сам помощницу зовёт. Объяснял, показывал. Иногда давал отдельные поручения.

Наставник нахвалиться на девушку не мог, председателя попросил на учёбу её послать.

Три года тянулись долго, невыносимо долго, бесконечно, но закончились вдруг, а ведь это немалый срок, чтобы разобраться в чувствах.

Зиночка уже сама через силу с эмоциями справлялась. Девятнадцать лет, пусть сватов присылает.

Яшка прямо с паромной переправы отправился к Зиночке. Даже к родителям не зашёл. Повзрослел, заматерел, вытянулся: плечи широченные, руки как кувалды. Сияет.

Целоваться начали, не успев поздороваться.

Теперь-то ему можно всё.

Вечером отмечали демобилизацию. Яков ни разу к рюмке не притронулся: ждал, когда гости разойдутся.

Целовались всю ноченьку.

Сватать Зиночку собралась чуть не вся деревня.

Свадьбу гуляли с размахом.

Зиночка обмирала от радости, но силилась представить, что дальше будет.

Представления Зиночки о семейной жизни ограничивались целомудренными поцелуями и застенчивыми объятиями на закате. Дальше всё – чёрная дыра.

Страшно, когда не ведаешь, с чем придётся столкнуться.

Больше всего девочка переживала тот факт, что теперь спать вместе придётся.

– Это как, – переживала она, – может, ну её, свадьбу эту?

Страхи относительно проблем в начале семейной жизни не подтвердились: муж оказался на редкость нежным и терпеливым. Торопливость и суета были ему несвойственны.

Яков сразу взял быка за рога, занялся обустройством дома, который достался им в качестве приданого от дедушки и бабушки.

Председатель для ремонта выделил лес. Плотничать Яков научился ещё до армии.

Совместная жизнь оказалась интереснейшим приключением. Только с ребеночком не получалось.

В согласии и радости прожили молодые шесть лет.

Сыночком своим Зинаида считала Яшеньку, всячески ублажая его, потакая любым прихотям. Учиться дальше муж не позволил, сказав, что совсем не ревнует, но разлуку на годы выдержать не в силах.

Зиночка погоревала, однако, согласилась, что это его исконное право, а расставание, даже на короткое время, и для неё проблема.

Хорошая весть пришла нежданно-негаданно. Зиночку начало тошнить …

И вдруг такая беда.

В одно мгновение замечательный муж и прекрасный человек превратился в дикого зверя. Колдовство, приворот?

Чего только не передумали односельчане.

Пётр Спиридонович, свёкор, каждый день посещал невестку в больнице, в церковь ходил, замаливать сыновние грехи, плакал, сох на глазах.

Своей вины Яшка так и не признал: считал, что был в супружеском праве, за что и страдает.

– А тварь эту, рано или поздно изведу. Устрою ей ад на земле. Пусть только дождётся!

После трагедии, тихо и незаметно, словно и не жили, убрались Проскурины, родители Якова – Леонид Матвеевич и Лидия Егоровна.

Зиночка осталась совсем одна. Навещала изредка могилки родителей: поплачет сиротливо, пожалуется сама себе на судьбу горемычную и снова в дом, где каждая доска ведает о случившейся беде.

Этот дом теперь – вся её жизнь. Потому и решила ждать.

– Может не со зла он. Наговорили, вот и взбесился. Вернётся – окружу заботой, любовью. Глядишь – оттает. И я рядом с ним оживу. Нельзя же рушить то, что строилось долгие годы. Мало ли, что в жизни от излишнего возбуждения случается!

Зина ему письмо написала, просила объясниться.

Ответ тоже пришёл. Короткий. " Оправдываться не буду. Дождись"

Чтобы скрасить ожидание, Зиночка поступила в техникум, учиться на ветеринарного врача. Арсений Павлович совсем состарился, не справлялся, приходится ему помогать.

Учёба три года отнимала силы и время: хоть какое-то развлечение, похожее на жизнь. Старалась, получила диплом с отличием.

Ветврач расплакался, когда её назначили на его место, – дождался-таки свою смену!

Зиночка с головой ушла в работу. Днём, на людях, вроде и ничего, а ночами одолевала тоска-кручина, жуткая меланхолия и одиночество.

– За что Яша со мной так, разве была я плохой женой?

Говорили ей люди добрые, – разводись, пока закон позволяет сделать это без Яшкиного согласия, уезжай куда подальше. Кто раз руку на жену поднял – не остановится.

Не послушалась. Верила в любовь.

В какую!

Время шло, неотвратимо приближая окончание Яшкиного тюремного срока. Зиночка на календаре отмечала оставшиеся дни.

Встреча с бедой случилась до безобразия неожиданно. Зина пришла с работы. Не успела раздеться, когда сзади её сграбастали в охапку, грубо повалили  на пол, лицом вниз.

Яшка безжалостно сдирал с неё одежду, больно дёргал за волосы, яростно хлестал по щекам. Разорвал бельё, поставил на четвереньки и резко вошёл в Зинаиду сзади, – пять лет, тварь… пять бесконечно долгих лет я предвкушал эту блаженную минуту. Теперь, ты мне за всё мне ответишь: за загубленные годы, за чужого ребёнка, за блуд. Отныне и впредь… я твой повелитель, твой хозяин. Будешь делать, как прикажу.

За непослушание наказание: больно, очень больно, пока сама не попросишь, чтобы убил. А сейчас показывай, чему выучили тебя любовники. Я тоже поделюсь опытом. Того что покажу, в страшном сне не увидишь. Камасутра отдыхает. Буду любить во все щели, дорогая. За пять лет душеньку отведу. А ты терпи, потому как заслужила.

Яшка ловко, почти незаметно ткнул Зину растопыренными пальцами в живот, в район солнечного сплетения. Зиночка задохнулась, сложилась пополам.

– Замри, тварь! Замечательная поза для разврата. Так и стой. Будем пробовать варианты. Ты всё ещё хороша. За это и любил. Теперь наслаждайся.

Яшка терзал, как матёрый волчара: рвал на части беззащитную добычу. Старался сделать больнее, чтобы сразу показать, насколько опасен, какой беспредельной властью способен обладать.

Сначала Зина кричала, плакала, изнемогая от унижения и боли, доставляемого мужем, некогда самым дорогим и любимым человеком. Чуть позже поняла, что именно этого он ждёт, этого добивается.

Зина замкнулась в себя, отрешилась от настоящего, впала в подобие беспамятства. В глазах закрутился кровавый вихрь, душа как бы отделилась от тела.

Яшка знал, что делает, научился в заточении: приводил в чувство, то ударом по почкам, то сильнейшими шлепками, от которых лопалась кожа, по голому заду. Методов "возбуждения " у него было много.

Изобретательный, гад. Зиночка, невыносимо страдала, ожидая окончания пыток.

Только бы выжить!

Это было лишь началом, разминкой. Дальше он забрал у жены все деньги, пнул ногой и приказал готовить ужин, – гости будут. Не сделаешь – пожалеешь, что на свет появилась.

Вечером пришёл навеселе с сумкой жратвы, запасом бутылок разного калибра и качества. Притащил двух девиц с печатью интеллекта на лице и следами весьма непростой судьбы. Той и другой наверняка не было восемнадцати.

Девочки вели себя шумно, развязно, чересчур откровенно предлагая себя: запросто показывали женские половые подробности в развёрнутом виде.

Вера и Роза.

Поразительно, как жизнь обходится с наивными дурами, если думать они начинают совсем не головой. Обе девочки были глупы как пробки, но очень способные в качестве станков для отработки эротических навыков.

Печальное, зрелище.

Яшка заставил Зину прислуживать этой вульгарной компании. Гуляли долго, шумно, наслаждаясь, если про подобный разврат можно так выразиться, взрослыми играми. Такого ужаса Зиночка даже представить себе не могла.

– Задумал я, Зинка, бизнесом заняться. Малину организую, чтобы нужных людей потчевать, подмасливать, когда нужно. Будем в народ выходить с сексуальными услугами. Вот, контингент проверяю на предмет профпригодности. Ничего себе шмары. Агрегаты рабочие, неутомимые. Годятся. Немного подучу и вперёд. Мы с вами, девки, такую деньгу зашибать будем, закачаетесь! С участковым я договорюсь, председатель и без того в штаны наложит. Короче, всё на мази. Денег добудем, ремонт в заведении сделаем, и начнём местный народ цивилизовать. Ты, Зинка, старшей будешь. С работы, конечно, придётся уйти. Но это мелочи. Тебе понравится, вот увидишь.

Зина никак не могла понять, что в Яшкиных словах правда, а где вымысел, но всё равно было страшно.

Потом он пропал  на два дня. Пришёл один, издевался, как мог, целую неделю. Пьёт и насилует, насилует и пьёт. Проснётся и опять начинает потешаться. Бить и унижать не забывал. Но заботился, чтобы следов не оставалось.

С участковым, Дружининым Иваном Пантелеевичем, у Яшки что-то не сладилось. Орал как раненый зверь, обещал убить и закопать того, раз он нормального языка не понимает. Похоже, боится его муженёк. Может, сходить к участковому тайком, да рассказать всё как есть? Страшно. Зашибёт.

Так разгульно и жила.

Розочки, Светочки, Нюрки и Вальки – мал мала меньше, изрядно побитые молью, случайными половыми связями и дурными привычками, гостили у неё в доме регулярно. Иногда жили месяцами, ублажая Яшку, покрикивая, цыкая на Зиночку.

Побыть одной удавалось лишь на работе.

Выглядеть Зинаида стала так, что без слёз не взглянешь: похудела килограммов до сорока. А ведь она женщина высокая, метр семьдесят пять. Одни глазищи остались, да и те выцвели, как ситцы на солнце.

Жила так с Яшкой больше года. Про малину больше не вспоминал. Бил теперь меньше, видно устал.

Зиночка приспособилась было к такой жизни, но неожиданно у мужа начали появляться деньги. Точнее, много продуктов и водки. В это время опять объявилась Нюрка, на самом деле Анна Сергеевна Голованова: Зиночка паспорт её видела. У этой стервы, как иначе можно такую назвать, на второй день привычка объявилась – ногой с разворота бить Зинку в живот или по спине. Врежет и смеётся, а Яшка гогочет.

И начинают любовники на полном серьёзе рассуждать – убить Зинку или пусть ещё поживёт?

Страх совсем сковал её по рукам и ногам: тремор появился, головные боли одолели.

Изверги уснут, она плачет. Слёз-то, уже нет, рыдает беззвучно, сотрясаясь всем телом. Иногда горло спазмами сводило, и дышать нечем.

Сколько жить-то осталось. Да и какая это жизнь?

Бояться устала, страдать.

– Может отравиться… отчего бы и нет? Зато, никаких издевательств. Засну и всё. Решайся, Зинуля. Эти спят. Никто не помешает.

Женщина нашла в сенях прочную верёвку, на какие скотину на пастбище привязывают.

– Выдержит!

Придвинула стол под крюк, который давно, когда ребёночка ждали, Яшка в потолок ввинтил, чтобы люльку повесить. Крепкий крюк: самое то, что нужно.

Зиночка завязала канат, как в фильмах про войну немцы делали, накинула на крюк, подёргала для проверки надёжности, перекрестилась… и повисла…

Потом вдруг передумала, пыталась уцепиться за петлю, но сил оказалось недостаточно.

На её удачу (это как посмотреть), в дом заглянул участковый, Иван Пантелеевич. Дверь была открыта, а на стук никто не отозвался.

Он и вошёл. Как раз вовремя. Успел в последнюю минуту. Ещё мгновение и отнесли бы Зиночку на погост. Спасли, откачали.

Иван Пантелеевич не просто так зашёл: магазины последнее время по деревням начали грабить.

– Два дня назад в соседней деревне, в Липаково, разобрали печную трубу в потребкооперации. Через отверстие в потолке вынесли почти весь провиант. Там и мануфактуры много было. Вызвали проводника с собакой из лагерной охраны, прошли по следам, которые сюда привели, в твой сарай. Сейчас там с понятыми товар описывают.

– А где твой, муженёк в смысле, Яшка?

Еле живая Зиночка, держась за уничтоженное петлёй горло, показала глазами на дверь в соседнюю комнату, где в полуобморочном состоянии храпела голышом сладкая парочка.

– Гражданин Проскурин, Яков Петрович, гражданка, Голованова, Анна Сергеевна, вы подозреваетесь в краже социалистической собственности из магазина райпотребсоюза в Липаково. Вы арестованы.

Яшка, стоя уже в наручниках, оглянулся на едва дышащую жену и процедил сквозь зубы, – отсижу и выйду. Найду – убью! Мало того что жизнь испоганила, так ещё и ментам стучишь!

Вести в деревне распространяются много быстрее, чем в городе. Через несколько минут у дома собралась толпа: большая часть населения. Первым пришёл председатель. Повинился перед Зиночкой, что чувствовал неладное, но тоже Яшку боялся.

– Стыдно признаваться, да что делать, если это правда. Никак не пойму – как из доброго семени вырастают гнилые всходы. Батька, мать – замечательные же люди были. Уезжать тебе надобно, Зинуля, насовсем. Давно говорил – не жди. Упрямая ты. Беги, Зина, беги! Страна большая. Ты женщина молодая, счастье найти, судьбу обустроить, никогда не поздно. Есть ещё шанс. Жалко отпускать хорошего специалиста, да делать нечего. Отсидит изверг и вернётся. Кто тебя спасет? Извини нас, Зиночка! За равнодушие, за то, что вид делали, словно ничего не происходит!

Женщину положили на кровать, закрыли одеялом и оставили в покое.

Народ ещё долго обсуждал последние новости. Не так много в деревне происшествий, драматических подавно.

Чуть позже вернулся председатель, опять молил о прощении. Поплакали без слов. Всё ведь и так понятно. Старики и женщины сентиментальны не в меру.

Потом председатель вынул из-за пазухи свёрток, положил тихо на кровать, – это тебе, Зинаида. С миру собрали. На первое время хватит. Уезжай, дочка. Куда глаза глядят. И не пиши. Никому не пиши. Забудь обо всех нас. Не ровён час проболтается кто. Не дай бог, конечно! Врагу такого не пожелаешь. Прости ещё раз. Если сможешь. Видно всегда бродили в Яшке гнилые соки, только дремали до поры. От денег не отказывайся. Чем можем. Сами не богаты.

Зина, Зиночка, Зинуля! Милая девочка. Эта жизнь для тебя завершилась. Поищи, построй иную. Вдруг повезёт.

Что невозможно исправить, вероятно, удастся забыть, стереть из памяти…

Дегустация измены

Я ненавижу и люблю,

Злюсь на тебя, но так скучаю!

Я об одном тебя молю  —

Уйди! Но, тут же, возвращаю…

Наталья Гарбуз

Может показаться удивительным, но любовь невозможно убить сразу, одним выстрелом в упор. Даже смертельно раненная, она властвует над разумом довольно долго, заставляет страдать и ненавидеть любя.

Странная композиция, не правда ли? Непримиримые, противоречивые  чувства сочетаются в подвижных пропорциях, вытесняют и дополняют друг друга, создают жуткий эмоциональный коктейль, заставляющий делать глупости.

Мы с Лизой всё ещё в разводе, хотя так и живём вместе: нет у нас возможности разбежаться по разным углам. Мы по-прежнему снимаем один малюсенький флигель на двоих, потому, что иные варианты исключены по ряду причин, в том числе по материальным соображениям, и оттого, что не хотим до поры огласки развода.

Я немного успокоился после неожиданной и наглой Лизкиной измены. Не то, чтобы простил или смирился, просто выстроил новую, несколько отстранённую модель поведения, без сюсюканья, потакания прихотям, с минимумом совместно проводимого времени.

Иногда, правда, приходится ходить вдвоём в гости и к себе людей приглашать, но это только для видимости. Мы ведь решили никого в наши семейные проблемы пока не посвящать. Впрочем, какие они семейные, если мы официально развелись и документ об этом лежит в папке с документами.

У меня появилось свободное время и личные дела: спорт по утрам, иногда вечером, парная баня в пятницу, время от времени встречи с девушкой.

Почему бы и нет? Я ведь не монах, а Лизку проучить нужно.

– Пусть знает кошка, чьё мясо съела, пусть видит, что измена – это очень больно, – опрометчиво, самонадеянно решил я, завязав в отместку бывшей жене романтическую интрижку. Так, не всерьёз, чтобы не забывать – я мужчина.

Иногда я специально злю Лизу, исключительно из мстительной вредности: ухожу из дома, когда она приходит с работы, гуляю просто так, скорее накручивая себя этими поступками, чем уязвляя её не очень-то и ранимое самолюбие.

На самом деле я представления не имею о том, что моя бывшая женщина чувствует, переживает ли вообще.

Внешне Лиза расстроена и озабочена, но зная её коварный и изобретательный характер, по внешним признакам судить о душевном состоянии этой дамы невозможно.

Вчера на выходной день напросились к нам в гости подружка с Лизкиной работы со своим мужем. Отказать не получилось, договорённость об этом визите висела с самой весны. Тянуть дальше, отказывать – неудобно, можно окончательно потерять лицо.

Приходится готовить праздничный обед, хотя нет для этого достаточно серьёзного повода. Согласитесь – делать что-либо против воли, без настроения – форменное насилие.

С утра я сбегал на рынок – купил овощей, фрукты, мясо. Лиза салаты готовит, я – шашлык.

У хозяев стационарный мангал во дворе, живём-то на съёмной жилплощади. Дров заранее натаскал, ещё до развода.

Для настоящего праздника предполагался совсем другой повод.

Мясо уже почти готово, но Оля с Кириллом всё не приходят. Обидно будет, если мясо пережарится, или вовсе остынет.

Всё хорошо, что происходит своевременно и правильно, а так… классический шашлык должен быть немного недожаренным, предельно сочным. К нему подаётся обязательное блюдо свежей зелени и спелые помидоры.

Без томатов нельзя – в их пикантном вкусе вся суть. Но это моё личное мнение.

Начинаю нервничать. Не люблю необязательных людей, плюющих на договорённости.

Ну да ничего – буду готовиться дальше, словно всё идёт по плану, и мне нет никакого дела до непунктуальных гостей.

Достаю из холодильника трехлитровую банку свежего охлаждённого пива. Наливаю стаканчик и выпиваю залпом, чтобы поднять градус настроения.

Пиво божественное. Лучшего, чем делают на местной пивоварне, нигде не пробовал.

Выпил, в животе стало тепло, даже жарко, в голове заиграло – вроде и жизнь налаживается.

Верно, ведь сказано: живёшь – хочется выпить, выпил – хочется жить.

Тут и гости подоспели.

Ну что же, спектакль под названием жизнь продолжается.

Стол готов, всё с пылу с жару.

Обнялись слегка для порядка, обменялись любезностями, уселись за стол.

Сразу по рюмашке хлопнули, потом ещё… закусили.

После третьего тоста общение помаленьку наладилось.

Как из рога изобилия посыпались истории, анекдоты, шутки.

Жизнь, даже если судьба направила события по бездорожью – неплохая штука. Можно и в разводе весело, со вкусом проводить время. Даром, что факт прекращения семейных отношений по обоюдному договору приходится скрывать.

Чуть позже завели проигрыватель. Наверно этого делать не нужно было. Ведь с него, с чувственных романтических мелодий, начинались наши с Лизой серьёзные отношения, от которых на сегодня почти ничего не осталось – одна видимость.

Сразу вспомнил конфетно-букетный период нашей любви: вот то была жизнь.

Былое уже не вернуть, только вспоминать можно.

Жаль. Очень жаль!

Зазвучала популярная танцевальная мелодия. Лиза пригласила Кирилла.

Крутятся, делают вид, что танцуют. То ли шейк изображают, то ли твист – не понять. Всё сразу, но как-то вяло. Одним словом – деревенское танго в исполнении двух бегемотов.

Когда медленная музыка заиграла, Оля пригласила меня: алкоголь, точнее, его действие, вызывает желание двигаться.

Я не танцор, но  отказывать было неудобно.

К сожалению, я умею лишь прижиматься, ноги слегка оттоптать, любезностей в ушко напеть, а чтобы всерьёз – в ритме танго, развлечение не для меня: неуклюж.

Обнял я девушку за талию: тонюсенькую, упругую, податливую, начал двигаться. Честно скажу – ощущение живого тела в руках понравилось. С такой партнёршей и танцором не нужно быть: ноги сами узоры рисуют.

Что-то загадочное, живое в этой милой девочке заставляло подчиниться мелодии и ритму.

Немного погодя я забыл про пасмурное настроение, про развод, прижался к партнёрше теснее, вторую руку на Олино плечо положил.

Жизнь заиграла радужными красками, словно бы в прошлое вернулся, когда мы страстно любили танцевать, могли с Лизой целый выходной день провести, слившись в ритмичном экстазе.

Поймав эйфорию, я невольно оглянулся на другую пару.

Кирилл с зажмуренными от  удовольствия глазами, подстроившись под маленький рост партнёрши, страстно обжимал Лизу, совершенно забыв, что рядом её муж и его жена.

Они больше походили на влюблённых, чем на случайную пару танцоров.

Лиза явно млела от удовольствия, позволив Кириллу намного больше, чем требуют правила приличия.

Они шёпотом шушукались: хи-хи, ха-ха и крутились, забыв про наше с Олей присутствие.

Правая рука Кирилла делала волшебные пассы несколько ниже Лизиной спины, левая чувственно прижимала её голову, губы кавалера смело путешествовали от ложбинки ключицы по нежной шее до самого уха – самой чувствительной эрогенной зоны бывшей жены.

Пятачок для танцев во флигеле был малюсенький – дай бог метра четыре квадратных: дыхание танцующих отчётливо слышно, но слов не разобрать.

Мне-то как бы и ни к чему – у нас с Лизой договор о приемлемых отношениях, мы уже не пара, а Олю одолевало жгучее любопытство. Она никогда прежде не видела своего супруга в таком тесном контакте с другой женщиной.

Согласитесь – пикантное зрелище.

Впрочем, я почувствовал и её желание прижаться теснее – адекватная реакция на осквернение супружеского целомудрия.

Спиртное, сами знаете – расслабляет, частично выключая интимные тормоза: робость улетучивается, зато одолевает любопытство определить границы дозволенных манипуляций с телом партнёра.

Короче – диссонанс, разбалансировка, вторжение на территорию семейной гармонии: и хочется, и колется, и мама не велит.

Пока на уровне грёз.

А чего хочется-то? Да просто иного отведать, незнакомого – вдруг оно аппетитнее, вкуснее. Поиграть в любовь на запретной территории, испытать неизведанные эмоции – это так манит, будоражит воспалённое прикосновениями к чужому телу воображение.

Так действует адреналин или что-то ещё, что заставляет отведать, несмотря на риск, пикантное блюдо.

Посмотрел я на эту канитель и решил предложить то, о чём иногда думал, но никогда не решался озвучить. Теперь ведь мне всё можно: я парень холостой, неженатый. Ежели кому-то не понравится моя идея – смейтесь.

– А что, если мы в измену сыграем, как вам такая затея, – предложил я.

– Ты чего, Антоха, крышей поехал, – возразила Оля, – какая измена, у нас дочь!

– Во-во, именно в этом и дело. Живём как в тюрьме: варимся в собственном соку, и ни фига больше не видим. Как думаешь – что будет, если нам: тебе, мне, да кому угодно, изменят? Ты, например, плюнешь на всё, и с превеликим наслаждением отдашься мне?

То-то и оно. Ладно, моё дело предложить – ваше отказаться. Забыли и забили. Ничего я не предлагал. Это так – проверка на вшивость.

В этот момент я отчётливо понимал, что эта непристойная идея – довольно заманчивая провокация, потому, что такое предложение похоже на пенальти в ворота противника без защитников и вратаря: игроки подогреты алкоголем, контактной близостью в танце; скорее всего сами грезят о чём-то непотребном.

Несколько секунд тишины прервал Кирилл, – как это, в измену… вроде как в бутылочку – на кого горлышко укажет, тот целует?

– Я же сказал – забудьте. Неудачно пошутил. Мало ли какие глупые мысли приходят иногда в подогретую алкоголем голову.

– Тоже мне шуточки… ты на что нас всех толкаешь! И вообще… мы же договорились, – сверкая изумрудным взором, недовольно буркнула Лизка.

– О чем ты, милая? Я просто увлекательную игру предложил. Не предательство, не измену – обыкновенное развлечение для взрослых, которые хотят привнести в скучную семейную жизнь щепотку перца.

Мы же молодые, дерзкие, хотим испытать себя, почему не отведать толику настоящего соблазна? В шутку, с долей едкого сарказма и эротического юмора. Мы ведь живём не в аквариуме, постоянно сталкиваемся с ситуациями, которые ставят нас перед интимным выбором: что для нас важнее – любовь, верность, постоянство, честность?

А может желание отведать нечто изысканное, пикантное, на грани кокетства и разврата?

Человек – существо общественное, в одиночестве засыхает, хиреет, гибнет. А раз ты не один – значит, постоянно плаваешь в море греховных соблазнов. Вот вы, Кирилл, сколько вместе с Олей живете?

– Пять лет. Скоро шесть.

– Разве ты никого привлекательного, кого с удовольствием бы отчехвостил, простите за излишний натурализм, за всё это время не встречал? Я имею в виду девушку, женщину, которая тебе понравилась, с которой бы ты с удовольствием… ну, скажем так – уединился в интимной обстановке, обнял бы, поцеловал в ушко, как сейчас Лизу мою, дотронулся до груди. Разве у тебя не было ни разу мечты принять участие в подобной игре?

Кирилл замялся, смущённо посмотрел на жену, покраснел.

В воздухе слегка запахло серой.

– Разве подобные фантазии тебя ни разу не посещали? Соблазнов, искушений, наваждений, плотских желаний – не было! Разве никогда в грёзах не раздевал ты приглянувшуюся красотку? То-то и оно, дружище, то-то и оно! И не только оно. Так уж устроен человек – мозгу без разницы, реальный был поцелуй, или ты его просто представил. Хобот наполнится кровью и даст о себе знать.

– Ну, ты и хам, – Лиза до хруста сжала кулаки, пыталась прожечь меня взглядом насквозь, но Остапа в моём лице понесло, тормоза непоколебимого целомудрия вышли из строя – ведь я официально холост, мне можно всё!

Намеренно отвернул взгляд, изобразил трогательную невинность. Я не обязан обращать внимание на её раздражение!

– Но ведь мы с этими соблазнами как-то живём, справляемся, не изменяем супругам, да, Лиза, – коварно заострил внимание на очевидном факте измены я . Годами, десятилетиями храним верность.

Есть пары, которые до смерти живут счастливо. Как же мы обходимся без измен, чего это нам стоит? Потому я и предложил создать опасную ситуацию намеренно, попробовать, играя найти из неё выход: каждый свой, в меру личной испорченности, глубины и силы фантазий, стойкости, мировоззрения, моральных принципов.

– Антон, – едва справляясь с набегающим потоком слёз, возразила Лиза, – так нечестно!

– Да ладно, будет, чего вы так возбудились! Это я так. Не берите в голову… по мере возможности… лучше между ног. Шутка. Чего напряглись, едим, пьём, танцуем! Нет, так нет. Давайте придумаем другой способ развлечься по-взрослому. Для зачина – ещё по одной рюмашке, и меняемся партнёршами, а то получается как-то неловко: я на тебя, Кирилл, свою ненаглядную сплавил, а твоя любимая с каким-то посторонним субъектом титьками трётся.

Непорядок. Каждый должен выгуливать свою половинку. Или я неправ?

– Не, ну почему? Мне с твоей женой даже веселее. С Олей мы ещё успеем потанцевать. Да, жена?

– Прыгай, сколько влезет – кто тебе не даёт! Лиза тебя раздраконит, а всю вкуснятину я сама дома съем.

Все друг на друга как-то странно, слишком уж настороженно, непривычно посмотрели.

– Кстати, анекдот… мне показалось, смешной. Друзья в парилке в пятницу сидят – распаренные, разомлевшие. Про рыбалку, охоту беседуют, потом на любовниц переключились. До жён дело дошло. Один и рассказывает, – еду я из командировки. Телеграмму жене отбил, чтобы приготовилась, вкусненькое чего-нибудь состряпала, подмылась. Меня всю дорогу романтические фантазии одолевают, желание через край. Приезжаю, застаю в супружеской постели с любовником. Чуть не убил обоих, – вот ведь шлюха, – думаю. А может и не шлюха… вдруг она телеграмму не получила. А?

Гости засмеялись, а Лизавета насупонила брови. Смотрит на меня как на врага народа, чувствует – подкалываю, но виноватой себя не чувствует. А и правда, чего такого неприличного она сделала, подумаешь – разочек всего попробовала, две ночи развлекалась в кругу самых близких друзей?

По такому ничтожному поводу только глупцы разводятся

Кто знает – может и не разочек. Но это детали. Незначительные. Вроде как декор, встроенный в однородный рисунок. Один раз, как говорят, не…

Ладно, чего это я разошёлся. Проехали. Мы ведь в реальном разводе: гулять, так гулять, как говорится, – официант, коржик!

Погода стояла замечательная, гости на самом деле оказались интересными, стол обильный: чего ещё нужно человеку, чтобы достойно встретить одинокую старость!

– Предлагаю тост за верных жён, – кричу я, изображая опьянение, – где бы мы были, если бы не они!  Жены – наше всё: хозяйки, матери, хранительницы очага, любимые, наконец. Правда, неизвестно – на чей конец. Шутка. Короче, нам без любимых никак. Кто, если не они, будет цементировать семейный очаг? За наших верных спутниц, которые пожертвовали всем, чтобы мы были счастливы!

Кирилл радостно чмокнул Олю в щёчку, опрокинул стаканчик, закусил.

– А давайте, действительно… поиграем.  В конце концов – с нас в любом случае не убудет. Нужно только края обозначить, чтобы за них ни-ни, – неожиданно предложил Кирилл.

– Интересно, как ты интимный процесс контролировать собрался – ограничитель на фал закрепить, трусы верности с замками и паролями? Условия игры предполагают полное уединение, без какого либо контроля, иначе нет смысла начинать.

Как можно всерьёз расслабиться, если за тобой следят?

Насколько далеко может зайти эксперимент – вопрос личной свободы и ответственности. Самоконтроль, преданность, верность – не более того. Любишь – не любишь, доверяешь или нет, изменишь или совесть не позволит.

Только так, никак иначе.

– Фигня это. Какой к чертям собачьим самоконтроль! Рамки должны быть: шаг влево, шаг вправо – побег.

– Дело ваше. И ещё… если рискнёте пройти такое испытание, нужно сразу определиться, дать слово… понятно, что любые клятвы нарушают, но всё же… как знать, что никто потом претензий не предъявляет, как бы далеко игра не зашла? Разведку запретить. Как есть, так и есть! Поиграли и забыли. Одним словом – реальный экзамен на зрелость отношений.  А лучше… давайте, что ли, потанцуем.

– Можно и потанцевать… заводил-то зачем! Оль, пойдём, покрутимся, – недовольно предложил Кирилл.

Снова завели пластинку с медленной романтикой, потушили свет, зажгли свечку.

Хорошо!

Я, намеренно соблюдая договорённость, напросился на танец с благоверной, если такой эпитет можно к Лизе теперь приторочить.

Теперь уж и не знаю, как её называть: любое сравнение звучит неестественно, словно издёвка.

Держимся с ней на расстоянии, не приближаемся ближе полуметра. Измена – штука серьёзная, болезненная.

Думаю, ей тоже непросто, тем более что на уступки я не иду.

Бывает иногда, честно признаюсь, снимаем с ней физиологический стресс в постели, но без эмоций и страсти – на автомате, вроде как оздоровительная процедура.

Выглядит подобный секс так, словно ручным инструментом штукатурку наносишь. Какое от таких отношений удовольствие? Маета одна.

Я пока ничего в её и свою пользу решить не могу. Здорово она меня разозлила, долго интимные шалости терпел – хочу всерьёз отыграться, потому так цинично и предлагаю сыграть в форменное непотребство.

У меня на самом деле в таком лицедействе потребности нет, шалость – не более того. Я в себе на сто процентов уверен, в любом случае, виноватым себя не почувствую.

Вот ребята… честно говоря, зря я наверно этот фарс затеял: как бы им жизнь не поломать.

Это ведь наши с Лизой тёрки и заморочки, они даже не в курсе, что мы в разводе. Я же не знаю, как у них с супружеской верностью дело обстоит.

Что, если они ни с кем и никогда! Вдруг понравится искать счастье на стороне?

Жуть!

Однако мостик на ту сторону уже переброшен. Здесь и сейчас идёт внутренняя борьба, сопротивление соперничает с вожделением, мечты – с реальностью. Всё как в жизни, без скидок и льгот. Исход предрешён. Или всё же нет?

Чувствую, что наживку бросил серьёзную, сладенькую. Как пить дать, согласятся. Вон как у Кирилла глаза загорелись. Ему ведь предложена легальная, ненаказуемая как бы возможность изменить. Не поиграть, а реально откусить ломоть от запретного плода, не рискуя нарваться на неприятности.

Или всё же рискуя?

Каждый день множество раз человек стоит перед выбором: как он с этим справляется?

Интересно!

Открытые связи всегда таят в себе опасность соблазна. Одни пары с этим живут счастливо, не переступая черту, другие исхитряются киснуть в смрадном болоте неверности, растрачивая себя на двойную, тройную жизнь, кое-кто становится убеждённым многостаночником.

Особенности отношений настраиваются индивидуально, можно сказать вручную.

У одних людей взаимодействие с миром похоже на звучание органной мелодии, у других – скрипичной. Там и там музыка. Вопрос вкуса и выбора.

– Мы согласны, – неожиданно произносит Кирилл, пошептавшись с женой.

Так я и думал.

Лиза неуверенно жмёт плечами: вроде как без разницы, но глазками в сторону Кирилла стреляет.

Я иду к тумбочке, достаю ключи от соседнего флигеля, которые ребята – наши соседи, молодая пара из Узбекистана, оставили на всякий случай.

Оказия не заставила себя ждать: неожиданная, внезапная, как порыв ветра. Никто из нас и представить не мог, что мы можем решиться на опасную игру.

Подобные эпизоды  похожи на случайно найденные ценности, которыми большинство людей не умеют правильно распорядиться. Только заработанное, заслуженное, ценится в полной мере, всё прочее мимолётно и незначительно.

Помню историю про мужика, у которого всё в жизни предельно плохо – просто край: жена стерва, дети паразиты, начальник урод, работа чёрт те что, зарплата и того хуже. Короче – полный абзац. И находит он вдруг, идя по заброшенной лесной тропинке вдоль озера.... приличную по размеру кучку денег. Довольно много. Подсчитал, пригорюнился и заплакал, – не хватает!

Вот в чём суть – попробуй, пойми, отчего и почему нам чего-то вечно недостаёт. Чего ищем-то, когда дом – полная чаша, а в семье любовь и благоденствие?

Себя мы ищем, от себя и бежим. Вечно и бесконечно.

А проблемы, они всегда остаются там, где родились – с нами.

Можно на край света уехать, под воду скрыться – от себя избавиться невозможно.

Разыграли мы ключи. Лиза с Кириллом пошли к соседям, а мы с Олей остались у нас.

Напоследок выпили, доели шашлык. Как-то слишком напряжённо развиваются события, словно предстоит в ледяную воду или в сердцевину пламени прыгать.

Договорились об одном – играем ровно два часа: не больше, не меньше, чтобы окончательно не заиграться.

Время пошло.

Все участники обречённо, настороженно переглянулись.

Лиза метнула в меня ледяной взор, словно пыталась отыграть назад, но Кирилл был настроен по-боевому, видно и правда мальчишка совсем: вон и на брюках вожделение взбухло.

Беда. Зря я наверно это затеял.

Остались мы с подругой вдвоём.

Тишина. Слышно как  размеренно тикает будильник.

Приложил я ухо со стаканом к стенке. Любопытно всё же – чего там на самом деле происходит. Ничего не слышно.

Ну и ладно!

Смотрю на Ольгу – нахохлилась.

Подобная ситуация ей в новинку. Девчонка совсем. Похоже, действительно до сих пор сохраняла верность.

Честно говоря, не представляю, что делать, с чего начать двухчасовой сеанс эксперимента с возможным прелюбодеянием. Игра только придумана, полностью спонтанна. Правила любые, как карта ляжет. Однако начинать мне.

– Что скажешь, подруга, в гляделки играть будем или сладенького отведаем? Времени в обрез.

– Ты чё, Антоха, совсем дурак? Какого сладенького! Кирюха меня убьёт.

– Так ведь мы ему не расскажем. Целоваться умеешь?

– Ну, ты Антон, совсем сумасшедший!

– Согласилась зачем?

– Сама не знаю. Муж просил. Мне, если честно, самой любопытно. Но боюсь, вдруг застукают!

– А если мы их? Договорились же – два часа тишины. Главное – время не тянуть. Впрочем, не неволю – можешь отказаться. Музыку послушаем, о семейной жизни расскажешь. А поцеловаться всё-таки надо. Я бы и сисечки не отказался помять. Ну, решайся – изменяем или нет? Это ведь игра, забава.

– Как же можно целоваться и прикасаться к интимному без любви, не по-настоящему?

– Подставляешь губки алые или нет, блудим или кофе кипятить будем? Пятнадцать минут уже прошло. Твой Кирилл наверняка без трусов Лизку лапает. Я по их глазам видел – народ для серьёзного разврата созрел.

– С чего ты взял? Кирилл не такой.

– Такой-такой, можешь не сомневаться. Условия игры предполагают эксперимент, который в другой обстановке невозможен. Не утерпят они, точно тебе говорю. Безнаказанность – та ещё наживка, не сорвутся. Целуемся или нет? Понарошку.

– Чего ты мелешь, Антон. Виртуальную дегустацию предлагаешь? Поболтал во рту и выплюнул, так что ли?

– В правильном направлении мыслишь, подруга. Только плеваться не обязательно: наслаждаться нужно, пробовать, экспериментировать. Любишь целоваться – признавайся?

– Ладно, уговорил… начинай первый.

– Почему я? Ты боишься, ты и начинай. Мне, например, совсем не страшно. Обними меня, поцелуй, блондиночка. Начинаю в тебя влюбляться на полном серьёзе. Губки у тебя пухленькие, мягкие. Так целуемся или нет?

– Боюсь!

– Ого, катастрофа! Всё когда-то в первый раз происходит. Пробуй, я сладкий, ничуть не хуже Кирилла, вот увидишь. Покажи, как умеешь.

Оля зажмурилась, потешно сжала губы. Пришлось начинать мне.

– У, да ты и целоваться-то не умеешь, пигалица сероглазая. Ай-я-яй! Вот как нужно.

 Я накрыл чувственные губки, нежно продвинул в её рот язык и начал изучать лабиринты.

Девушка прижалась, задрожала.

Минуту спустя раздался выразительный стон, после чего она замерла.

Может и правда чужая жена слаще супруги?

Девочка вцепилась в меня, чувствую – прижимается как к родному.

Значит, понравилось. Вот тебе и понарошку, вот тебе и дегустация. Такие игры всегда на полном серьезе происходят. Измену невозможно возвести в статус игры.

Однако я всерьёз завёлся, начал шею, уши целовать, даже блузку расстегнул.

Грудь у девчонки малюсенькая, но тугая, славная, упругая как теннисный мячик, горячая. Вишенки на сладеньком торте моментально восстали, Оля замурлыкала. Похоже, весь страх улетучился.

– Всё у нас будет, – шепчу я, – всё получится. Ты аппетитная, славная. Хорошо ли тебе, девица?

Зачем спрашиваю, чувствую ведь, что подруга на грани. Да и я себя плохо контролирую.

Всё же слишком далеко заходить не стоит. И не потому, что боюсь изменить, не хочу Олину семью гробить.

– В благородство, блин, решил играть, – усмехаюсь про себя, – ну и ладно! Так, значит так. Играем только до пояса, если получится вовремя затормозить, если девчонка конец не заведётся.

Как я её раздел – сам не заметил. Обмусолили друг дружку по кругу несколько раз. Сладко!

Главное, засосов не наставить, чтобы повода для ревности не давать. Подозрение – одно, факты совсем иное. Нечего нарываться.

Небольшая порция недоказанной измены не повредит, а следы страсти могут запросто перерасти в повод для развода. Пусть уж и дальше живут счастливо. У них дочурка трёхлетка, хрупкий стебелёк. Ей мамка нужна. И папка тоже. Хотя, только в первый раз изменять боязно, после может войти в привычку.

Увлеклись мы не на шутку, чуть про время не забыли.

– Всё Оленька, финиш! Позабавились и хватит. Нечего судьбу испытывать на прочность. Жизнь – не игрушка. Умывайся, девочка, причёсывайся, приводи себя в порядок. Время игры истекает. Понравилось или нет, не спрашиваю – так вижу. Если можешь – прости, что подверг циничному испытанию.

Оля чуть не плачет. Она представить себе не могла, до чего вожделение довести может, уже настроилась на полный контакт. Наверно думает, на каком этапе теперь Кирилл с Лизой милуются. Вижу, что девчонку колотит не по-детски. Зря, точно зря затеял эту кутерьму.

Поздно пить боржоми, назад не отыграешь. Я почему-то уверен, что у них тормоза не сработали.

Ставлю чайник, намыливаю подмышки, завариваю крепкий кофе, прибираю со стола, обновляю тарелки и чашки.

От нашей нечаянной страсти не должно остаться ни следа, ни запаха. Впрочем, нас особенно и упрекнуть-то не в чем.

Всё. Мы готовы к приёму сторонней делегации.

Представители альтернативной команды игроков вваливаются в комнату без опоздания, однако в основательно растёрзанном виде: с густым, бьющим в ноздрю запахом активного секса.

Я почему-то не сомневался, что они будут играть всерьёз.

“Никогда ещё Штирлиц не был так близок к полному провалу“.

Операция "Измена" прошла успешно.

Я считаю, что победила наша команда. Мы лишь хулиганили, чего нельзя сказать о наших половинках.

Странное со мной происходит, сам себя не пойму. Точно знаю, что Лиза с Кириллом блудили по-настоящему, а ревности нет.

Совсем. Словно так и нужно.

Не стоит, похоже, нам дальше жить вместе.

Ведь выходит как в анекдоте, когда девушка спрашивает парня, которому сильно понравилась, женат ли он, а тот отвечает, – да, но не очень.

Вот и мы  с Лизой, похоже, были женаты как-то “не очень”.

Теперь уже и не женаты вовсе.

Надегустировались.

Почему же так больно на душе!

Выпей – полегчает

зима отшлифует тревоги наросты

забудешь как больно

из почвы бесплодной, в которую врос ты,

вытаскивать корни

Мирослава Бессонова

Мила – девочка послушная, так её воспитали.

Родители всегда говорили, что в семье, женщина – голова, но жизненно важные вопросы должен принимать мужчина.

Она не сопротивлялась, только смотрела на своего Вадьку жалобно, надеясь, что он передумает.

Он не был для неё случайным человеком. Вот уже год, как они вместе.

Не убереглась, забеременела.

Знала, что нельзя потакать минутной слабости, но в ответственный момент уступила просьбе любимого, не стала предохраняться. Он так просил, хотел более сильных впечатлений от интимного соприкосновения.

Как она могла отказать самому родному человеку, как!

Надеялась на график овуляции, посчитала, что должно быть безопасно.

У них же серьезные отношения. Сколько раз говорили о замужестве.

Вадька, когда начинал мечтать, расписывал интерьер дома, обстановку, отдельные детали быта.

Милке приятно слушать его выдумки, которые напрямую касаются их общего будущего.

Она любит своего вихрастого Вадика, млеет от его деятельного участия в своей жизни, от неизбывной, особенной какой-то, нежности, от сладких поцелуев.

Но случилось непредвиденное. Беременность, настоящая, совсем не виртуальная.

Вадька, услышав такую новость, на мгновение сдулся, округлил глаза. Потом начал убедительно излагать суть проблемы. Рождение ребёнка в корне меняло социальный статус, материальное положение, повседневные обязанности, возможность иметь свободное время и многое другое.

Ребенок – это моментальное перемещение в иную плоскость бытия, связанную с круглосуточными заботами и бдениями, со снижением уровня жизни, с отказом от большинства досягаемых пока целей.

– Нет, я не готов стать отцом. Этот вопрос нужно решать иначе.

– Как, Вадичка!

– Аборт. Другого выхода у нас нет.

У Милки закружилась голова, подкосились ноги. Она осела кулем на пол, не получив при этом поддержки.

Неясные размытые мысли носились роем, безжалостно кусая и жаля в самые уязвимые места.

По её лицу беззвучно катились горошины слёз.

В воздухе повисло трагическое, раскалённое молчание.

Вадька отворачивал голову в сторону, напряжённо вглядывался в пол позади безвольно опущенных плеч любимой.

Он даже не попытался поднять Милку с пола, всем видом показывая, что этот вопрос на данном этапе его не касается. Думать нужно было!

Милке же хотелось встретиться с ним умоляющим взглядом.

– Сходишь на аборт и всё будет, как прежде. Никаких тебе проблем. Жизнь прекрасна, такой и должна оставаться, пока не встанем на ноги, пока не повзрослеем. Зачем в нашем цветущем возрасте отказываться от хорошего в пользу непосильных, не очень приятных обязанностей! Сама подумай, разве нам плохо вдвоём, зачем раньше времени лишать себя лёгкости бытия? Расслабься, Милка! Это же на самом деле сущая ерунда. Все девчонки так делают, и ни о чём не жалеют. Чик и решены все проблемы.

Он мужчина, думала девочка. Кому, как не ему принимать решение?

Вадька вытер ей слезы, под ручку проводил до дома, ласково чмокнул в щёку, и бодро побежал на тренировку.

Милка, не раздеваясь, в обуви и верхней одежде, улеглась на постель.

Ей знобило. Дрожь колошматила внутренности в ритме отбойного молотка, превращая их в студень.

Хотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть. Только бы не думать ни о чем.

Чем сильнее девочка хотела забыться, тем настойчивее представляла, ощущая физически, образ не рождённого ребёнка который сейчас пока находился в ней.

Это было абстрактное, совсем не конкретное чувство, которое боролось с реально существующей любовью, которая давно и прочно стала сутью её жизни.

Милка пуще всего на свете боялась одиночества, к которому Вадька не позволял даже приблизиться.

Это был её мужчина, плоть от плоти. Они давно сроднились, приклеились телами и душами. Отказаться от него было невозможно вдвойне.

Девочка не понимала, зачем ей именно сейчас, когда принять решение попросту невозможно, дано право выбора.

– Это нелепо, нечестно, неправильно!

Две недели Милка ходила мрачная, как нависшая, готовая разразиться неистовым дождём туча. Мысли крутились в зловещем вихре, не позволяя ни на чем конкретном сосредоточиться.

Вадька почти не приближался к ней всё это время. Ждал, делал вид, что поглощён делами и заботами.

Деньги на операцию, не поленился – узнал, что почём, молчком положил на прикроватную тумбочку и исчез.

Милка, то решалась на аборт, то думала о ребёнке, о том, что он уже есть. Ей казалось порой, что видит его, только не маленького, а уже подросшего мальчугана.

Перспектива стать матерью-одиночкой, без средств с одновременной потерей любимого, пугала сильнее, чем избавление от того, чего, в сущности, ещё нет.

За несколько дней она превратилась в мрачную тень самой себя.

В назначенный женской консультацией день Милка пришла в клинику. Тошнота и слабость выворачивали тело наизнанку, чувство досады на себя, ощущение вины, угрызения совести, давили убийственными приступами. Сознание собственной порочности терзало и мучило.

В клинике мрачные женщины, нахохлившиеся, зажатые, обозлённые на весь мир и на себя, сидели, словно приговорённые к расстрелу.

Персонал обращался с теми, кого вызывали, предельно равнодушно, даже грубо, презрительно ухмыляясь. Люди в белых халатах высокомерно отказывали клиенткам в порядочности, хотя сами были соучастниками преступлений.

В кабинеты заходили и выходили молча. Туда шли с широко раскрытыми от ужаса глазами, обратно возвращались с потупленным взором, мертвенной бледностью и гримасой невыносимой боли.

Впереди Милки было семь или восемь абортниц, а она уже стучала зубами и задыхалась. Девочка всегда была чересчур впечатлительной.

Очередную клинентку вывезли из операционной на каталке. Причина её беспамятства была не важна, решающим оказался сам факт.

– Что я делаю. что делаю, что, – закричала она и сорвалась с места.

Милка до самого вечера бесцельно бродила по маленьким улочкам, не разбирая дороги. Думать ни о чём не хотелось. В голове стоял белый шум, заглушающий как мысли, так и желания.

Выхода девочка не видела, обратного пути тоже. Теперь только рожать.

Будь, что будет.

В квартиру, которую они с Вадькой снимали на двоих, идти всё же пришлось.

Парень, услышав скрежет ключа в замке, прибежал навстречу. Обнял, расцеловал.

Милка ничего не понимала, не слышала, не чувствовала. Ей казалось, что смерть уже забрала её грешную душу.

Она даже не попыталась встретиться с любимым взглядом.

Обеденный стол был накрыт блюдами из ресторана, словно на праздник.

Вадька зажег свечи, откупорил бутылку вина.

– За нас, родная, я же говорил – всё будет хорошо. Поживем как люди годика два-три, накопим деньжат, продвинемся в карьере. Я тебя так люблю – не представляешь!

Юноша радостно поднял бокал. Ответа не последовало.

Милка прошла в спальню, легла в одежде под одеяло, и отвернулась.

– Ну, чего ты в самом деле, подумаешь, беда! Перемелется, мука будет. Я тебе за храбрость кольцо золотое куплю, и цепочку. Выпей – полегчает. Впредь осторожнее будем.

– Не будем, Вадька. Даже очень осторожно уже не будем, – еле слышным, потерянным голосом прошептала Милка, – я, конечно, ужасная трусиха, но храбрости не стать убийцей собственного ребёнка у меня всё же хватило.

– Ты всерьез… ну и дура!

– В этом я с тобой соглашусь. Конечно, дура. Никого ты, Вадька, не любишь, кроме себя. Извини, устала, посплю немного и уйду, только не трогай меня. Чужие мы с тобой, совсем чужие.

– Тоже мне. Напугала ежа голой жопой. Я и сам здесь не останусь. Меня Ирка к себе жить звала. Она не такая идиотка, как ты.

– Не такая. Но это ненадолго. Пока не забеременеет. Оставь меня, пожалуйста. Мне плохо.

Как вырваться из замкнутого круга

Мы обнаружим не роман, не повесть,

А лишь сюжет для крошечной новеллы,

Когда на койку, чистую, как совесть,

Меня уложишь ложью неумелой. 

Мы обнаружим не ума палату

И даже не палату психбольницы,

Когда проснёмся утром поздновато,

Чтобы на яркость солнца разозлиться.

Рита Бальмина

Мама девочки доила коров на колхозной ферме, папа возил на тягаче-лесовозе по временным лежнёвкам древесину из тайги. Многодетная семья жила зажиточно с точки зрения размера хозяйства и в то же время скромно, поскольку все ресурсы уходили на пропитание.

Чем руководствовались родители, не знал никто, но последыша, младшенькую дочку, назвали Сильвия. Была она в семье всеобщей любимицей, по причине чего баловали её чрезмерно.

Девочке было дозволено многое, чего были лишены старшие братья и сёстры: её одаривали любовью, вниманием, нежностью и довольно скудными ресурсами, старались не утруждать тяжёлым крестьянским трудом. Каждый хотел, чтобы младшенькая девочка воплотила в судьбе все их заветные мечты.

Сильвия не была капризной, просто возможность лишний час понежиться в постели, читать, сколько влезет и мечтать, непомерно развили её чувственность.

Красивой назвать девочку было сложно, но что-то интересное присутствовало, поскольку Сильвией увлекались едва ли не поголовно все мальчишки в деревне.

Возможность выбирать, излишняя осторожность или иные личные качества сыграли с ней дурную шутку: ни один из бурных романов не закончился серьёзными отношениями, хотя много раз интимные истории доходили почти до кульминации.

После школы девочку отправили в районный центр учиться на технолога пищевой промышленности в попытке вырвать из беспросветной деревенской обыденности.

Немаловажную роль в таком решении сыграл факт наличия в посёлке множества образованных принцев.

Время летело со скоростью курьерского поезда, движение по карьерной лестнице и рост благосостояния ускорялись, предложения руки и сердца множились, но Сильвия оставалась одинокой.

Была ли тому виной чрезмерная занятость на производстве, излишняя настороженность, неуверенность в себе или ожидание чего-то неординарного – неизвестно, однако пожар любви не загорался, точнее, гас прежде, чем следовали предложения создать семейное гнёздышко.

Подруги и сёстры одна за другой выскакивали замуж, рожали детишек, разводились, страдали от неразделённой любви, ревновали, сходили с ума от избытка или недостатка чувств, создавали новые семьи, а Сильвия никак не могла определиться.

Девчонки подзуживали её психануть, попробовать нырнуть с головой в омут чувственных наслаждений, в мир семейного счастья, в радость материнства, пусть временно, чтобы понять, что главное в жизни, что второстепенное.

Сильвия была не прочь скинуть с себя груз невинности, но…

В самый неподходящий момент: когда от нахлынувших эмоций кружилась голова, когда самый-самый важный мужчина начинал шептать интимные нежности, когда губы неодолимо тянулись к губам, когда отчаянно сплетались языки, вкушая нектар греховной страсти, побуждающий повиноваться желаниям, его и своим, Сильвию сотрясали мощные волны страха.

Продолжение интимных отношений становилось попросту невозможным.

На тридцатилетие она пригласила подруг на девичник. Вероника, замужняя мать двух девочек, зачем-то привела дружка, с которого ни на секунду не сводила взгляда, полного обожания и похоти.

В разгар веселья, когда Леонид раза по два покружил в танце каждую гостью, причём слишком чувственно прижимал именинницу, Вероника начала нервничать.

Любовники удалились во вторую комнату, что-то вспыльчиво там выясняли, после чего подруга красная как рак высочила, враждебно посмотрела на Сильвию и убежала не попрощавшись.

Леонид, нисколько не смутившись, вернулся к праздничному столу, сел рядом с хозяйкой торжества и у всех на виду взял её за руки.

Сильвии было неудобно перед подругами, она застенчиво раскраснелась, но не воспротивилась. Более того, спустя пару минут именинница танцевала с гостем.

Вечеринка моментально утратила потенциал. Девчонки засобирались, а Лёня остался. Сел напротив, нежно держа её руки, ласково заглядывал в раскрытую душу и говорил, говорил…

О том, как служил на пограничной заставе в холодной красноярской Дудинке, как две зимы мёрз на метеорологической станции в Арктике, как мыл золото на плато Путорана, про геологическую экспедицию в Пермском крае и много другое, в том числе о неудавшемся браке, разводе и малютке дочери, которую безумно любит.

Леонид рассказывал увлечённо, интересно, с иронией и романтическим подтекстом.

Сильвия таяла, чувствуя, что не в силах сопротивляться вероломно захватившему всё её трепетное существо желанию прислониться к этому мужчине, вдохнуть запах героической цельности его характера, окунуться вместе с ним в мистический океан приключений и рискнуть самой.

Описывая захватывающие дух фантастически прекрасные элементы пейзажей, Леонид запросто вплетал в ткань повествования стихи: трогательные, пронзительно лиричные, музыкальные, несмотря на то, что их темой были суровые испытания.

Где бы он ни был, чем бы ни занимался (Сильвия инстинктивно верила ему как себе), Лёня представлял её воображаемый образ.

– Боже, – медленно возвращаясь из путешествия в увлекательный мир чувственной романтики, прозревала именинница, – он же признаётся мне в любви.

Когда собеседник заговорил про янтарные глаза, про вьющиеся каскады пшеничных волос, про соблазнительно стройный стан и прочие сентиментальные мелочи, которые не имели значения, но подразумевали любовь, Сильвия расслабилась, позволила целовать себя, мять чувствительную грудь.

– Я сразу тебя узнал, душа моя, – прерывисто дыша, шептал он, расстёгивая ворот блузки, – мечтал о тебе, молил провидения о встрече… и вот мы вместе. Я сказочно счастлив, а ты?

Прикосновения его рук дарили несказанное блаженство, возбуждали, настаивали на продолжении, манили сказочными приключениями, но внутренний цензор был начеку. От подружек и из книг Сильвия знала как легко стать жертвой любовной интрижки.

– Почему именно он, – сопротивляясь страсти, размышляла урывками женщина, – зачем я всё это слушаю, почему верю каждому слову, ведь я его совсем не знаю? С ним так волнительно, так легко… хочется отдаться блаженному наслаждению и плыть. Плыть по течению не размышляя, просто плыть и нежиться…

– Расслабься, королева, доверься мне. Я думал ты взрослая женщина, а ты совсем девчонка. Почему дрожишь, словно я первый, кто поцеловал эту нежную грудь? Неужели не любила, не влюблялась, – ласково шептал Леонид, вдыхая аромат её возбуждённого тела.

Дальше случился провал в памяти длинной в вечность.

Очнулась Сильвия лишь к полудню, когда мужчина ласково прочертил пальцем линию от ямочки на шее к расщелине между ног.

Месяц или около того влюблённые не могли надышаться друг с другом, наговориться. Постель была насквозь пропитана запахом страсти и соком экстаза. Любовь обмотала Сильвию коконом, внутри которого она была непомерно, ликующе  счастлива.

Женщина считала себя избранницей благосклонной судьбы. Она испытывала настолько сильные эмоции, что доверилась Леониду целиком и полностью. На такое счастье, такую всеобъемлющую страсть она не могла даже рассчитывать.

Романтические мечты Сильвии простирались от текущей секунды до последнего вздоха, даже дальше, но случилось непредвиденное обстоятельство: милый пропал, исчез без следа, растворился. Видно опять поманили его неисследованные просторы вселенной.

А любовь, точнее её благодатное семя, проросла неожиданной беременностью.

Увы, Леонид так и не объявился, так и не узнал, что стал счастливым отцом.

Несколько лет, пока маленькая Ася росла, Сильвия могла уверенно и стойко противостоять одиночеству, хотя неугомонная природа требовала и требовала любви. Ведь она помнила, помнила каждое мгновенье медового месяца.

Ненасытная память вновь и вновь, едва ли не каждую ночь пробуждала безудержную страсть, наполняя сны и мысли желанием, держать которое в себе не было сил.

Чувственность то и дело взрывалась приступами порочных видений, пьянящих пронзительными, осязаемыми воспоминаниями, но рядом никого, совсем никого кроме крошечной доченьки не было.

При взгляде на приглянувшихся мужчин Сильвию накрывало с головой желанием. Она грезила наяву, представляя, как называют её девочкой, как решительно расстёгивают ворот блузки, как дотрагиваются до возбуждённой груди…

Навязчивые видения случались всё чаще, подчиняли мысли, насиловали физиологию и психику. Иногда Сильвии казалось, что  она готова отдаться первому встречному, лишь бы поманил, лишь бы был нежен и ласков, а там – будь, что будет.

Одиночество. Странное, знаете ли, состояние, когда рядом дочь, подруги, увлекательная  работа, а ты психуешь, срывая злость на микроволновке, которая подаёт сигнал готовности, потому что хочешь слышать живой голос того, кому можно открыться, отдаться без остатка, кто понимает без слов.

В тот день Сильвия чувствовала себя особенно разбитой, потому, что ночью приснилось, что вернулся Леонид, что она его простила. События развивались спонтанно,  стремительно.

Примирение было божественно сладким, настолько энергичным и чувственным, что волны наслаждения накрывали её до того момента как она почувствовала, что конвульсии и эйфория  в настоящую минуту – реальность, всё остальное – мираж.

Разочарование болезненно ранило, рвало нежные струны исстрадавшейся души. Если бы не дочка, Сильвия вполне могла совершить над собой насилие. Спасибо крошечному человечку, что не дал случиться истерике.

С Асей на руках она торопливо перебегала дорогу, поскольку на пешеходном переходе светофор был очень длинным, а сил ждать не было.

Как назло в самое неподходящее время подломился каблук.

Реакция мужчины шедшего рядом была мгновенной. Он оказался настолько силён и быстр, что подхватил на руки маму с дочкой и опустил лишь в безопасной зоне.

– Сорри, – улыбаясь, произнёс он, – я вас не ушиб? У меня такое чувство, что мы знакомы, причём давно. Вам так не кажется? Впрочем, о чём это я… разве до того вам… да, искалеченный каблук – это серьёзно. Где, простите за дерзость, вы обитаете… если не секрет?

– Почти рядом.

– В таком случае… позвольте вашу ножку. Нет, не ту, левую. Меня зовут Леонид. Леонид Прокопьевич.

Мужчина опустился на колено, снял уцелевшую туфельку и решительно отломил каблук.

– Не расстраивайтесь. Дело житейское. Беру на себя ответственность за аварийную ситуацию. Новые туфельки с меня.

Сильвия смотрела на него, как кролик на удава, впав в ступор. Леонид подхватил на руки Асю, взял её под руку и заставил идти. Нет, он не применял насилия, приказы приходили непосредственно в мозг и немедленно исполнялись без единого слова.

Мужчина, молча, довёл спутниц до дома, взял у растерянной, загипнотизированной Сильвии сумочку, отыскал в ней ключи, открыл дверь подъезда, завёл в лифт, глазами спросил этаж, нажал нужную кнопку.

Происходило всё как-то странно, в замедленном темпе.

Сильвия не могла думать, соображать. Что-то шло не по правилам, не так. Мистика какая-то, не иначе. Мужчина как две капли воды был похож на того Леонида, отца Аси.

Леонид открыл входную дверь, усадил Сильвию на банкетку, раздел девочку, снял искалеченные туфельки с хозяйки, не отрывая взгляд от её ошалевшего взгляда, расстегнул пальто, аккуратно повесил его на плечики, под ручку довёл до кресла…

Состояние транса продолжалось до тех пор, пока Леонид не подвинул журнальный столик, на который поставил поднос с бутербродами, дымящимся чайником, чашками и сахарницей.

– Отомрите, фея. Нам пора познакомиться. Меня, как я уже сообщал, зовут Леонид, а вас?

– Си, – пропищала еле слышно она, – львия. Сильвия Степановна Ступина.

Леонид легко ориентировался в пространстве квартиры, запросто находил нужные в данный момент времени предметы, хозяйничал как у себя дома, успевая рассказывать о приключениях и злоключениях, число которых было неисчислимо.

Сильвия погрузилась в его повествование, чувствуя дежавю. Она почти не слушала, знала, что мужчина расскажет дальше, что и как сделает через минуту.

– Сейчас Лёня уложит спать Асю, – странно смущаясь, подумала она, сядет рядом, возьмёт  за руки, заглянет в глаза. Что со мной происходит, что? Всё это уже было.

Сильвия что-то вспомнила, вздрогнула, посмотрела на блузку, очень похожую на ту, залилась краской, чувствуя, как кровь приливает к груди. Она физически ощущала прикосновение Леонида, только запуталась, которого из них.

Дальнейшие события показались сказкой. Всё происходило совсем не так как тогда, гораздо сладостнее и желаннее.

Сильвия не была религиозна, но молилась, боясь обнаружить, что это всего лишь сон.

Голова кружилась от незнакомых, оттого ещё более сладостных эмоций в состоянии мистического транса.

Леонид посмотрел в её влажные глаза и всё понял. Возможно, он знал изначально, ещё тогда, когда совершил спасительный прыжок на пешеходном перекрёстке, что это его судьба.

Мужчина не стал терять времени на прелюдию, на завоевание доверия, признание в любви, просто отнёс на расстеленную заранее постель и взял. Но как!

Оказалось, что живут они по соседству, что Леонид разведён, что инициатором банкротства семейного счастья была супруга, не пожелавшая в одну из длительных плаваний дожидаться его возвращения, что у него тоже есть дочь, которой одиннадцать лет.

Он не сказал про жену ни одного нелестного слова, – за что мне её осуждать, меня не было дома по году и больше. Наверно жена права – так жить нельзя. Теперь я свободен, от командировок тоже.

Время летело, отношения набирали обороты: интересные беседы без конца и края, бешеный, гипнотизирующий фантазиями и экстремальностью секс, поездки в немыслимых направлениях без цели и плана, ночёвки у костра, прогулки при Луне, весёлые вечеринки с друзьями, опять секс.

С Леонидом было бесконечно интересно, рядом с ним не существовало запретов и угроз. Он был в доску свой: родной и близкий. Однако с самого начала они решили предохраняться. Почему – не имело значения. Так, значит так.

Несмотря на современную контрацепцию в системе сдержек произошёл технический сбой: средства защиты подвели.

Сильвию это нисколько не смутило. Дитя любви – важная составляющая всеобъемлющего счастья, о чём она с радостью сообщила любимому. Он сильный, уверенный, мудрый. Он знает, как поступить.

Удивительно, но Леонид нахмурился, изменился в лице.

– Это ошибка. Ребёнок не от меня.

– Что ты такое говоришь! Ты единственный, кому я доверилась. Почему же не веришь мне!

– Верю… верю… но это не важно. Мне предложили вернуться на флот. Зачем мне ребёнок!

Леонид раскрыл бумажник, достал несколько крупных купюр, – этого должно хватить.

Избавься как можно скорее. И да… думаю нам нужно расстаться… хотя бы на время. Я должен обдумать, как жить дальше.

Операция была болезненной. Случился сепсис, потребовалась повторная чистка, лечение антибиотиками.

Леонид позвонил спустя месяц, когда Сильвия почти восстановилась.

– Как ты, – жизнерадостно спросил он, – всё в порядке? Вечером зайду?

Сильвия думала, что никогда больше не захочет его видеть, но услышала голос и поплыла.

– Всё в порядке… любимый. Приходи, буду ждать.

Она любила Леонида и ненавидела, изгоняла из сердца и снова ждала, ругалась и мирилась бесконечно долго – два долгих года с перерывами, когда он уходил в плаванье.

Однажды любимый пришёл и обыденным голосом сказал, – прикидываешь, Си, я влюбился, я так счастлив!

Влюбился. Любимый. Не в неё, в другую женщину…

Самое ужасное, что он приходил в гости два-три раза в неделю, без смущения смотрел ей в глаза и с придыханием рассказывал о новой пассии, откровенно смакуя интимные моменты встреч, потом брал на руки, нёс в постель и шептал на ушко слова любви.

Сильвия по-прежнему не могла ответить Леониду отказом.

Иногда ей было приятно, но никогда больше не наступала кульминация, когда душа и тело сливались в сладком экстазе, потому, что в самый неподходящий момент Сильвия представляла его и её сумасшедший секс.

Он всё ещё был самоуверенным и сильным, словоохотливым, доброжелательным, в меру щедрым, но совсем чужим.

Сильвия стала для Леонида прошлым.

Впрочем, он для неё тоже, хотя надежда на счастливое будущее ещё теплилась. Иногда.

Сегодня у неё опять были именины. Должны прийти подруги, возможно и Леонид заскочит поздно ночью, когда разойдутся гости. Так уже случалось.

Радости от его визита немного, но жизнь продолжается. Лучше позволить случаться сексу с мужчиной, который безразличен, чем сходить с ума от неудовлетворённости.

С этими мыслями и с сумками, полными праздничной снеди, Сильвия спешила домой: нужно было успеть приготовить ужин, встретить из школы Асю, привести квартиру и себя в порядок.

Эмоциональное состояние и мелькнувшие воспоминания выкатили слезу.

Женщина поставила пакеты с продуктами на скамейку, открыла сумочку, достала платок.

– Вы уронили вот это, – произнёс улыбчивый галантный мужчина в новом с иголочки костюме и фетровой шляпе, протягивая ключи от квартиры, – что с вами, милая леди, могу ли вам чем-то помочь? Позвольте, я донесу ваши сумки. Куда прикажете, хоть на край света.

Его речь, этот завораживающий взгляд, манеры и жесты имели странный гипнотический эффект: Сильвию буквально парализовало. Магия его поведения: доброжелательность, дружелюбие, готовность услужить, удивительное обаяние и оптимизм вызывали безотчётную симпатию, а вместе с ней страх.

Женщина внимательно всмотрелась в его лицо, нашла знакомые чёрточки.

– Сейчас упаду в обморок, если скажете, что вас зовут Леонид, что вы путешественник или капитан дальнего плавания, что исколесили вдоль и поперёк Планету Земля, что недавно развелись по инициативе жены, что у вас есть дочь.

– Вы ясновидящая, леди? Я действительно Леонид, реально облетел вокруг Земного шара и не однажды. Про жену, развод и дочь тоже угадали. В чём дело, у меня на лбу всё это написано?

– У вас нет, скорее у меня. Не хотелось бы вас огорчать, но я знаю, что будет дальше, точнее, что могло быть, если бы я ничего о вас не знала. Извините, мне не нужна помощь.

– Чем я вас напугал? А давайте сходим на спектакль в Дом офицеров. У меня сегодня День рождения и приглашение на две персоны. Соглашайтесь.

Смертельная усталость

В колыбели – младенец,

Покойник в гробу.

Вот и все, что известно

Про нашу судьбу.

Омар Хайям

– Покормил бы меня, что ли, Витька. Сколько можно голодом морить, отделаться быстрее мечтаешь?

– Ты Ленка, дура набитая, и сама об этом знаешь. Не я – ты себя сама закапываешь до срока, потому как абсолютно бесполезное существо. Тебя ведь даже женщиной назвать язык не поворачивается. Нет у нас ничего съедобного, и денег тоже нет. Вот Колька придёт, он нынче при деньгах, но в запое, накормит. Жена его опять из дому выгнала, на развод подаёт. Глупая баба, разве такими мужиками разбрасываются! Он уже про тебя спрашивал. Жалеет. Будет тебе и выпивка, и закуска. Я ведь тоже дня три ничего не жрал. Еще не опух, но уже еле двигаюсь. Попить принесу, а больше ничего у нас с тобой не осталось, даже окурков нет. У меня сустав в бедре совсем рассыпался, покоя не даёт, на промысел не пускает. На остановке, небось, бутылок и банок тьма. Одна надежда – на Кольку. Поспи пока, береги силы. Он придет, обязательно придёт.

– А если нет?

– Ну и хрен с ним. Значит, время нам с тобой пришло с праотцами встретиться. На кой чёрт нам с тобой такая жизнь, всё одно помирать пора. Зажились мы с тобой, Ленок. Нас, поди, в аду давно дожидаются.

– Чего это ты меня в преисподнюю отсылаешь, никого не убила, воровкой не была, дочку родила. Непутёвая я – это да, судьбой обиженная, тоже верно, но в ад-то за что?

– Давно ли ты дочку последний раз видела, мамашка, мать твою растуды! Конечно она не круглая сирота, но бабке твоей, что девочку до сих пор не бросила, девятый десяток. Сама еле ходит, ещё и дочурку твою на пенсию копеечную тащит. А помрёт, тогда как! Как пить дать, дочке твоей суждено сиротой жить. Вот где судьба горемычная. Ты хоть догоняешь, что она с ранних лет по приютам скитаться будет? Я-то знаю, что это за жизнь. Сам оттуда. Кто отец, кто мать – знать не знаю. А ты своими руками жизнь загубила, по личной инициативе. Мне бы такое детство как у тебя. Нас с малых лет в детском доме воровать учили, прививали любовь к романтике зоны, ни одного шанса на нормальную судьбу не оставили. А ты выучиться могла, детей воспитывать. Сама на себе крест поставила. Нечего плакаться.

– Я, пожалуй, ничего хорошего больше не увижу. И вспомнить нечего. Словно одним днём вся жизнь пролетела. Дай бог лето пережить. И помочь некому. Если подумать – мы ведь с тобой за всю жизнь никому добра не сделали. Уж я-то, точно. А горюшка много принесла. Что поделаешь, судьба такая.

– На судьбу даром не жалуйся… думаю ей с тобой тоже не сладко. Сколько лет-то тебе, Ленка, запамятовал?

– Дай, подумать… Дочка нынче в школу пойдёт. Значит ей лет семь. Родила я её в шестнадцать. Забеременела, когда восьмой класс заканчивала. Думаю, если считать совсем не разучилась, двадцать три. Надо же! А уже нажилась.

– А с виду тебе все пятьдесят. Я на пятнадцать лет тебя старше, меня инвалидом тюрьма сделала, но я не гнию как ты. Даже ходить еще могу. Правда, только по комнате. А ты даже присесть не можешь.

– Чем издеваться, лучше бы отравы какой достал, да накормил втихаря, чтобы не мучилась. Насыпал бы в бормотуху и всех делов. Устала я от жизни, смертельно утомилась. Так бы закрыть глаза, заснуть, и не проснуться.

– Я от тебя больше устал, терплю, однако. Раз дышишь да о судьбе размышляешь, муки совести испытываешь, значит нужна ещё… творцу, или кому иному. Не отпускает он тебя почему-то. Может, наказывает, а может хочет, чтобы ошибки исправила. Вот и меня тоже приговорил. Говорят, бог никогда не даёт человеку испытания, которое ему не по силам. А зиму мы точно не переживём. Свет и газ отключили. Вода только капает. Осенью так и так от холода загнёмся.

– Скорей бы.

– Не торопись на тот свет, всему своё время. Колька придёт, принесёт самогоночки, крупы. Каши наварим, упьёмся. Хорошо! Повеселимся напоследок.

Отец у Леночки был военный, мамка – учительница, как и бабушка, мамкина мама. Жили они в воинском гарнизоне, в двухкомнатной квартире почти новой пятиэтажки. Не бедствовали. Богатства не имели, но и нужды не знали.

Училась она поначалу так себе. Двоек не приносила, в неприятные истории не попадала, но не старалась. Нормальная, каких среди школьниц большинство, обычная середнячка-бездельница, у которой на уме погулять да наиграться.

В гарнизоне детвора дружно жила, поскольку серьёзного расслоения в уровне доходов у родителей не было, а отцы были сослуживцами.

Ребятня звала Леночку романтично – Кораблик, акцентируя принадлежность к созвучной фамилии. Дружить она умела, однако предпочитала кампанию мальчишек, и одевалась соответственно.

Девочке это прозвище нравилось. Довольно часто на вопрос о её имени, Лена так и представлялась, Корабликом. С детства была хохотушкой, подвижной, любознательной, считалась среди ребят знатоком подвижных игр и местных детских сплетен.

Папка Леночки, Ефим Степанович Кораблёв, служил капитаном. Командовал ротой. Дома его никогда не было: то дежурство, то тревога, а то и длительная командировка. Мамка тоже редко имела возможность заниматься дочкой, вечно пропадала на работе. В школе рабочий день ненормированный, тетрадки ещё и дома приходилось проверять.

Воспитывала Леночку бабушка, которая здоровьем была слаба в силу преклонного возраста, особенного влияния на внучку не имела. Кормила вовремя, следила, чтобы переодевалась, да и только.

Когда Леночке ещё не было тринадцати, случилось непоправимое: родители насмерть разбились в автокатастрофе.

Пенсию ей назначили копеечную. Достаток в семье моментально скукожился до хлеба с кашей. Лишь изредка появлялось молоко. Хорошо, что на территории части была солдатская столовая. Девочку там знали как дочку офицера, иногда подкармливали.

Уроки в школе Лена начала систематически прогуливать, научилась курить, даже выпивала иногда со старшими мальчиками. Много времени проводила в гарнизонном магазине, с грузчиками, которые, как бы из жалости к сироте, угощали сигаретами и пивом, позже вином, иногда водкой.

В пятнадцать лет Кораблик могла запросто, не морщась, махнуть без закуски половину стакана самогона и занюхать огненную дрянь сигаретой без фильтра. Иногда оставалась ночевать у холостых алкашей, где квартиры были похожи на полигоны по утилизации бытовых отходов. Брезгливость ей была, как ни странно, не знакома.

К тому времени закона о тунеядстве уже не было. Любители свободных загулов плодились в геометрической прогрессии, приспособившись жить целыми сообществами, промышляя сбором стеклотары и металла, мелкими подработками и воровством.

Аттестат о среднем образовании из жалости ей выправили, отдали на хранение бабушке. Леночка к тому времени прочно подсела на стакан. Красивая, юная… и всегда пьяная.

За красоту и молодость ей и наливали.

Внешность её, если не брать во внимание состояние одежды и кричащую неопрятность, была по истине женственной. Милое, усыпанное россыпью конопушек личико, украшенное пухлыми яркими губами. Гармонично скроенная стройная фигура. Высокая, совсем не детская, грудь, широкие бёдра, чистая кожа.

В противовес достоинствам от неё всегда исходил отвратительный запах перегара. Резкая грубая речь, стремление доминировать в любой ситуации, даже в мужских потасовках, отталкивали не только ровесников, но и военных, которые служили с её отцом. А когда пошёл слух, что девочка стала безотказно оказывать сексуальные услуги… такая информация в гарнизонах распространяется быстро, вовсе превратилась в изгоя. Тогда уже начали происходить однозначного характера изменения в  фигуре девочки, свидетельствующие о развитии беременности.

Из очаровательного Кораблика, она моментально превратилась в презираемую людьми Кору. К бабушке она приходила теперь только в тот день, когда той приносили пенсию и детское пособие, чтобы потребовать свою долю.

Когда пришло время рожать, а была тогда золотая осень, разукрашенная золотистым и багряным, очень сухая и тёплая, скорая помощь отказалась везти девочку в родильный дом из-за невыносимого запаха мочи, алкоголя и пота, от которого резало в глазах.

Потенциальные отцы, кто из них именно имел с ребёнком родство – никто не знал, напившиеся на радостях до состояния невменяемости, раздевали и мыли Кору полным составом, пока она орала от боли. Кое-кто из сердобольных соседей принёс чистую одежду. О сборах денег и вещей для малолетней роженицы было осведомлено к тому времени всё население городка. Отправка Лены в родильный дом превратилась в реальное шоу.

Нашлись активисты, собравшие достаточно денег на приданное для будущего ребёнка. Родила она в этот же день. На свет появилась замечательная, как ни странно здоровая  девочка, вполне нормального веса. Видно замечательного генетического материала на роженицу природа не пожалела, отсыпала от своих щедрот полной горстью.

Оставлять ребёнка в родильном доме Лена не захотела. Видимо зачатки материнского инстинкта проснулись и у неё. К сожалению ненадолго. Дочку, назвала её мама Анжеликой, привезли в квартиру к бабушке. Жёны офицеров на собранные средства купили все необходимое для младенца.

Бабушка смотрела на правнучку с надеждой, что девочка сможет вытащить Лену из борделя, где ту с нетерпением поджидали собутыльники. Но, как говорится, «черного кобеля не отмоешь добела», материнский инстинкт испарился через две недели.

Бабушка была в шоке. В её возрасте, остаться один на один с грудным ребёнком, немыслимо. Мечтала, что внучка одумается, вспомнив о новорождённой. Куда там. У друзей было веселее и привычнее. Ребёнок не входил в её свободолюбивые планы.

Как раз к ним на хату завалился с немалыми деньгами Колька Чашкин и сорил денежными купюрами. В тот раз он приехал в гарнизон на очередную побывку, получив боевое довольствие за участие в чеченской войне.

Вино и водка лились рекой. А тут ещё появился новый член сообщества, Юрка Михеев, бывший футболист, ушедший из спорта из-за травмы, а теперь погрузившийся на самое дно.

У Юрки тоже пока не закончились рублики, получаемые прежде за доблестные спортивные победы.

Ленка произвела на него поистине магическое впечатление.

После родов, отдохнув от воздействия алкоголя. или по иной причине, Леночка расцвела. Кожа, и до того нежная и гладкая, приобрела мраморность. Фигура, несмотря на отвисающий пока живот, превратилась в подобие гитары. В чистой одежде она смотрелась очень привлекательно.

Сексуальная доступность девушки виделась Юрке прообразом неземной любви, особенно привлекательной под действием паров нескончаемого потока водки. Лена стала его первой любовью, поглотившей парня с головой.

Юрка не отходил от своей пассии ни на шаг, предложил руку и сердце. Через несколько дней привёл к родителям, где Лена и поселилась. Свадьбы не было, зато медовый месяц с возлияниями (родители Мишки тоже основательно сидели на стакане), продлились больше трёх месяцев.

Всё это время о дочке никто не вспоминал, а бабушка ждала и надеялась. Напрасно. Внучка весело и со вкусом проводила время, теперь в семье сожителя.

Новый год молодые встречали в кругу друзей-собутыльников, которые соскучились по ласкам девушки. Девчонка как всегда была безотказна, щедро раздавая любовь направо и налево. Всю ночь Мишка стаскивал с неё, то одного, то другого собутыльника много раз, запивая горе литрами водки.

Сначала уговаривал Леночку уйти, пытался утащить на плече. Она вырывалась, сделала ему больно, укусив за ухо. Юрка машинально ответил ударом. Попал кулаком в нос. Подруга, не привыкшая спускать обиду, вцепилась ему в лицо, врезала коленом между ног. Парень осатанел от боли, схватил большой кухонный нож и воткнул в любимую… раз пять.

Разгневанный муж отправился в тюрьму, а невеста на больничную койку. Зашили её на скорую руку, небрежно. Один из ударов пришелся в какую-то важную вену на бедре,  повредив попутно нервы и связки, практически обездвижив правую ногу.

Позже Леночку ещё несколько раз полосовали ножом, разбивали в пьяной потасовке бутылкой голову и переносицу, ломали руки и пальцы… не просто так, реализуя любовный порыв и избыток эмоций. Гулять, так гулять.

Она, не обижалась. Мужчины… что с них возьмёшь. Они и должны быть агрессивными. Лена тоже в долгу не оставалась, по возможности расплачиваясь той же монетой. Одному из любовников даже умудрилась откусить кончик носа.

Ничего не поделаешь, такая жизнь ей явно по вкусу. О предпочтениях не спорят.

Как-то, в полубессознательном состоянии, она попала под легковой автомобиль. В другой раз заснула в кустах, когда мальчишки подожгли сухую траву, есть в наших краях такое развлечение. У девчонки обгорела вся левая сторона тела, покрылась пузырями и струпьями. К этому добавились несколько подряд, случаев совсем не детских болезней, случающихся от страстной любви, лечить которые было не на что и некогда.

Не леченные, эти любовные болячки предъявляли организму серьёзные претензии, ослабляя и обескровливая тщедушное искалеченное тело, которое стремительно приобретало синюшный оттенок и классический вид основательно загулявшей леди.

Теперь уже к ней никто не сватается, хотя девушке чуть больше двадцати лет. Практически ребёнок и уже полная развалина. Лежит без движения и ждёт избавителя, который бросит спасательный круг, дав немного еды и много-много выпивки, чтобы забыться, наконец, от невыносимой тяжести бытия.

Каждому человеку жизнь предоставляет возможности и шансы… не все хотят ими воспользоваться. Кому-то проще плыть по течению, словно дохлая рыба, оглушённая динамитом, чем попытаться бороться за свою долю, которую мы назначаем себе сами.

А ведь на сломанную судьбу гипс не наложишь. И переписать её невозможно как неудачный черновик.

Ну, здравствуй, Люся!

Как бы ты ни был тяжело контужен –

Смейся! Мозг человеку не нужен!

…Славься, маразм, идиотизм!

Наше счастье – автоматизм!

…По утрам под подушкою шарю я:

Где моё левое полушарие?

Заплаканная, явно испуганная женщина, сидела в неудобной позе на полу в полутёмной комнате, глядя в раскрытую тетрадь, подсвечивая текст тусклым фонариком.

Руки её дрожали, плечи вздрагивали. Хлюпающий нос, заплывшие от продолжительного плача глаза, рыдающие спазмы в горле…

Ладонью Люда прикрывала рот, словно боялась, что из него могут вылететь роковые слова, которые перевернут жизнь, заставляя до её завершения находиться в неестественном положении.

Впрочем, всё началось настолько давно, что хождение на голове стало для неё обыденным, привычным состоянием.

Хорошо ещё, что нашла фонарик. Так бы и сидела в темноте.

Свет в комнате выключил муж, в наказание, якобы за попытку измены, на которую даже намёка не было.

Это он так самоутверждается.

Мужу нет нужды иметь реальные подозрения. Просто Василий считает, что время от времени жену обязательно нужно наказывать, авансом, чтобы неповадно было разевать рот, и иметь собственное мнение.

Сегодня муж превзошёл в жестокости сам себя. У него было плохое настроение, а Людмила пришла домой на полчаса позже обычного, задержалась на работе.

Василий насилу дождался её прихода. С видимым удовольствием накручивал в разыгравшемся воображении степень её вины: смаковал варианты воспитательных мер, изобретая изощрённые кары, от которых у него возникала железная эрекция.

Не задавая вопросов, супруг схватил жену за руку словно клещами, и потащил по коридору, не обращая внимания на боль, которую причиняет.

В таком возбуждённом состоянии Люда его ещё не видела.

Испугалась женщина моментально, потеряв дар речи и способность сопротивляться. На уровне инстинкта поняла – будет бить.

Василий грубо затолкал её в комнату, которую обычно держал закрытой на ключ. Установку металлических дверей с сейфовыми замками и кованых решёток на окнах объяснил тем, что когда поедут в отпуске на море, нужно подстраховаться от грабителей.

Люда тогда поверила.

Супруг безжалостно завернув  ей руку за спину, рывком повалил на кровать лицом вниз, застегнул на запястьях наручники, намеренно затянув их в болевую, запирающую движение крови позицию.

Женщина кричала, просила пощады, но Василий был неумолим, предъявляя списком абсурдные претензии. Грубо порвал по шву юбку, затем трусы, которые засунул жене в рот, для чего зажал нос, пока она не начала задыхаться.

Наручники приковал к спинке кровати, натянув до предела. Пусть помучается.

Связанные по отдельности, растянутые в стороны ноги закрепил на второй спинке, и принялся бить по ягодицам деревянной разделочной доской, положив на них мокрое полотенце, чтобы доставить максимальную боль, но оставлять меньше следов.

Зачем? Так ей завтра на работу идти. Должен же кто-то деньги зарабатывать.

Бил Василий сосредоточенно, увлечённо, с оттягом, явно наслаждаясь впечатлением от болезненной реакции, спокойно поясняя Людмиле, что делает это для её же пользы, чтобы знала истинное место в жизни, в семейной иерархии, чтобы не смела впредь перечить мужчине, поскольку все беды  в жизни именно от бабской вольницы происходят.

После серии ударов муж вожделённо целовал воспалённую ударами нежную кожу, явно увлекаясь, норовил протолкнуть руку глубже в соцветие между ног.

Василия это сильно заводило, возбуждало извращённые эротические фантазии.

Всё это время, не умолкая, говорил о любви, о дисциплине, о порядке в доме, поруганных чувствах, строил планы на будущее, в котором Людмиле не было места.

Василий закончил экзекуцию только когда сам основательно устал, не заботясь о состоянии жены.

Натешившись вволю, перевернул её на спину. Грубо, словно мешок с опилками.

Расстегнул наручники и поцеловал, сначала в нос, потом в заплаканные глаза. В заключении взасос в обкусанные от боли губы.

– Поверь, Люсенька, я тебя очень люблю. Именно поэтому учу как правильно себя вести. Сейчас я тебя оставлю, ты подумаешь, возможно, тогда разрешу попросить прощения.

Я тобой очень недоволен. Запомни это навсегда.

Комнату пока закрою на ключ. Убежать отсюда невозможно. На окнах кованые решётки, дверь сейфовая, металлическая, открывается только ключом. Свет выключаю, чтобы ничто не отвлекало тебя от принятия правильного решения. Не скучай. Я скоро, любимая.

Придя в себя, Людмила с трудом встала с кровати, начала в потёмках шарить по углам, ещё не зная, чего и зачем ищет.

Расположение предметов она приблизительно помнила, время от времени делала здесь приборку. Знала, что где-то в угловой тумбочке есть фонарик.

Ей нужно было чем-то заняться, чтобы не сойти с ума от страха. Осознание себя униженной,  неопределённость положения, туманные перспективы жизни, всё это приводило в ужас. Люда не могла понять, как такое могло случиться с ней, лишь недавно с таким трудом вырвавшейся из лап мужа-насильника.

Как такое может случиться, чтобы дважды напороться на садиста?

Ведь это он, Василий, её муж, помог справиться с Генкой. Неужели лишь затем, чтобы самому занять вакантное место?

Она и предположить не могла, что подобное может произойти, хотя больно Василий делал неоднократно.

Ей казалось, что это происходило нечаянно, случайно. Потом Василий долго извинялся, говорил, что не смог сдержаться из-за неприятностей на работе.

После подобных случаев муж был особенно ласков, предупредителен и щедр.

Неужели это было исследование пределов допустимой границы нападения?

– Выходит, я сама подсказывала, что можно, чего нельзя… как особенно обидно и больно.

Людмила верила в ненамеренный характер грубостей, потому прощала.

Она была благодарна Василию за участие и помощь в избавлении от Генки, для которого удар в лицо был обыденным методом решения любого разногласия.

К тому же любовь.

Вася был так ласков, так заботлив и нежен.

Если в первом браке секс был банальной обязанностью, исполнением супружеского долга, то  с ним Людмила испытала поистине сказочные часы незабываемых дней и ночей, наполненных чувственностью, граничащей с временной потерей рассудка.

Она не раз теряла сознание в брачных играх, сгорая от страсти, захлёбываясь от избытка эмоций, переполнявших всё её существо.

Внутри тела не хватало места для закипающего, клокочущего ощущения безмерного счастья, которое окрыляло, заставляя дарить, дарить и дарить.

Неужели перестаралась, дав настолько много, что муж не смог унести этот груз?

Глупости. От избытка счастья не избавляются так нелепо. Его оберегают, накапливают, холят и лелеют.

Тут что-то другое, животное.

Скорее всего, она нечаянно разбудила дремавшие в нём тёмные силы, которые только и ждали своего часа, чтобы проявиться.

И что дальше, бежать? Но ведь всё то, что они имеют, принадлежит не ему, ей.

В старом чемоданчике мужа, о котором она даже не знала, совершенно случайно Люда нашла  его дневниковые записи.

Довольно странное занятие для человека, работавшего в правоохранительных органах.

Именно их женщина сейчас и читала.

Она бы и внимания на эту тетрадь не обратила. Нет, и не было у неё никогда привычки лезть в чужие вещи, тем более читать бумаги из прошлого, но в связи с последними событиями Люда имеет право изменить брачный договор в одностороннем порядке, вероломно и жестоко нарушенный накануне мужем.

У каждого в семье должно быть личное пространство, абсолютно интимное, куда никто не имеет право вторгаться. Это она отлично понимала.

С замужеством прежняя жизнь обнуляется, аннулируются события, не имеющие отношения к нынешней семейной жизни, какими бы они ни были.

Это аксиома, незыблемое правило.

Иначе два взрослых человека не смогут уравновесить взаимные претензии никогда.

Прошлое нужно безжалостно отбрасывать.

Так она считала прежде.

Кстати, перед свадьбой они с Васей это и многое другое основательно обговорили, придя к обоюдному соглашению практически по всем вопросам.

Её внимание привлекло название на обложке, написанное ровным каллиграфическим почерком мужа "Ну, здравствуй, Люся!"

Что ещё за Люся была или есть сегодня в его жизни, кроме неё?

От прочтения первых строк округлились, вылезли из орбит глаза, стало жарко и душно. Это однозначно о ней.

Причём дата на первой записи трёхлетней давности, когда никаких отношений не было в помине.

Да, Людмила была осведомлена о его существовании. Всё же одноклассник. Но никаких контактов, тем более близкой связи, не было, и быть не могло. Она была замужем.

Неважно, что отношения с Генкой катились под гору, изжив себя полностью через несколько месяцев после свадьбы.

Женщина тогда однозначно чувствовала себя семейной, не могла позволить себе не только адюльтера, даже мимолётного флирта. Таково было её воспитание.

" 26 июля 2003 года. Сегодня завожу новый дневник. Причина для этого нарисовалась серьёзная, можно сказать радикальная, способная в корне изменить вектор жизни.

Встретил одноклассницу, Люську Любимову.

Говорящая фамилия, намекающая на страсть.

Ещё в школе много раз хотел её отыметь, сколько раз раздевал мысленно, прижимая за упругую задницу.

Чувственный аппетит во мне Люська разжигала постоянно. Пробовал подкатывать, но напрасно. Недотрога была.

Фигуристая зараза, глазастая, худая и стройная, агрудь как у взрослой девицы. Обольстительница. Но не моя. Была.

Чувырла, конечно, ещё та, но очень чувствительная и перспективная для будущих отношений, хоть и замужем.

Ладно, моё от меня не уйдёт. Я ждать умею. В своё время до мелочей обиды припомню. Пожалеет, что на свет родилась.

Вид у Люськи расстроенный, глаз подбит, сверкает аки радуга. Честно говоря, я даже  порадовался. Так ей и надо. И потом, это способствует началу общения.

Одета в фирму, а выглядит хреново. 

Разве можно такой счастливый случай упускать? 

Пожалел. Разговорил, начал успокаивать.

Поверила, идиотка, в искренность и чуткость.

Ещё бы, я умею быть убедительным. Она ещё в школе дурочкой была набитой. У неё все эмоции на мордашке написаны, как уличная реклама. 

Помню, как шутили над ней, зная нелепую доверчивость. Попадание в цель сто процентов. Это мне на руку.

Слышал от дружков-однокашников, поднялась девочка. Высшее образование, в руководстве коммерческой фирмы на главных ролях.

Во! Такую жёнушку мне и нужно. Сколько можно в ментовке лямку тянуть за копейки? Надоело. Люськиного заработка на двоих с лихвой хватит.

Заживу как турецкий султан.

Квартирка у неё трёхкомнатная.

Нужно узнать, на кого оформлена.

Замуж вышла совсем недавно, а жильё приобрела давно. Скорее всего, Люськина собственность. Значит, моей будет.

Это хорошо. Это очень хорошо!

Фингал однозначно муж засветил, зуб даю.

Не призналась. Сказала, что о дверь ударилась.

Понятно, стыдно же. Ладно, я за этой дверью теперь присмотрю. Не даром, конечно.

Побои – преступление серьёзное. Соберу на придурка досье. Для этого не обязательно иметь подлинники актов освидетельствования. Откуда ему знать, как они выглядят? Липовое заявление от потерпевшей тоже не проблема. Ещё в школе освоил науку копировать подписи.  Из этого и будем исходить. 

Припугну, ещё и бабла срублю по-лёгкому.

Разведу голубков, да не как-нибудь, с помпой, и начну наступление. Да она мне благодарна будет за спасение из лап насильника.

Поиграем с Люськой в настоящие романтические  отношения, пока от новизны чувств  тестостерон зашкаливает. Надоест, тогда видно будет. 

Пока девочка свеженькая, изображу настоящую неземную любовь. Ей понравится.  Обещаю. 

Нужно подробнее разузнать, что к чему. Кишками чую, беспроигрышный вариант.

Через недельку встречу Люську, встряхнём пыль с прошлого, припомним что было. Ностальгия на таких пришибленных девочек оказывает волшебное действие, а если намекнуть, что чуть не с первого класса влюблён в неё был, она моя. 

Не сразу, конечно растает. Придётся постараться.

Однако труд облагораживает. Не бесплатно же. Счёт Люське будет предъявлен основательный.

Настойчивость и страстность творят чудеса. Добьюсь неземной любви, чего бы это ни стоило. 

Что-то размечтался я. Не захочешь безотказное обаяние, замечательно срабатывает.

У них от повышенного внимания крышу сносит, тогда бери голыми руками.

Почувствую, что клюнула, возьму паузу, чтобы эмоции подогреть.

Сразу подсекать нельзя, может сорваться.

Соскучится, начнёт искать встреч и внимания, организую повторную  атаку с нежностями и прогулками по болевым точкам души. 

Потом напомню о себе, спустя срок. Пусть созреет, нафантазирует любовь.

Девки это умеют. Главное им не мешать.

Этот процесс в тишине происходит, в основном по ночам, когда темно. 

Луна со звёздами, возбуждённый мозг требует ласк, гормоны трясут. Эх!

Замужние бабы привыкли по ночам предаваться вожделению. Природа во всех одинаково бродит.

Надо же, да во мне писатель погибает. Вот и займусь роман писать, когда на Люськину шею прочно сяду.

Нужно будет цветочки для начала подарить, в глазки заглянуть, размякнуть самому чувственно, обнять, подразнить чувственным поцелуем и пропасть на время, словно ничего не было.

Это должно страсть разжечь.

В тупой бабьей башке эмоции вперемежку с гормонами кипеть начнут. 

Должно сработать, если по уму замутить. 

А как созреет для интимных признаний, приглашу кофейку попить с пирожным.

Я умею быть ласковым.

Задурить голову не сложно.

Больше восхищения, комплиментов, себя попроще держать: недостоин, мол, и всё такое, но готов звёзды с неба достать. Эта романтическая хрень работает безотказно, проверено сколько раз.

Главное память, память включить на полную мощность, подробности предъявить, интимные случаи вспомнить, одежду, в которой она тогда ходила. Деталей больше. Всё равно  толком ничего припомнить не сможет, тем более под парализующим действием вспыхивающих как искры чувств. 

Сколько раз замечал: рассказываю о событиях, которые помню досконально, вплоть до мимики и жестов, а собеседник даже факт случившегося не может воскресить, словно ничего и не было. В такие минуты меня прёт, вдохновение легко выдаёт случаи, услышанные или прочитанные, за реально происходившие. Верят ведь.

Сочиняю напропалую, а они репу чешут, завидуя моей памяти. 

Какой талант во мне погибает.

Ещё наверстаю, вся жизнь впереди.

Хотя, зачем мне это нужно? Моя задача не лицедействовать, а актёров по сцене гонять. Люська у меня может любимой актрисой стать, если хомут правильно повесить.

Режиссёр, вот моё предназначение.

Определить роль для каждого, запустить необратимый творческий процесс и собирать овации зала.

Нужно подумать. У меня получится.

Расскажу Люське в приватной беседе всё, что было и чего не было, в цветах и красках. Фантазии мне не занимать.

Бабы ушами любят.

Вот по ним, по ушам, и пройдёмся.

Главное, кафе правильное выбрать, чтобы создать эффект возвращения в прошлое. Полумрак романтический, изысканные запахи, тихая музыка, почти домашняя обстановка…

Может, эта чувырла и не пригодится никогда.

Верка-то куда аппетитнее внешне, да и поклевать у неё тоже неплохо можно.

С ней у меня сейчас всё на мази.

Увязла, как пчёлка в сахарном сиропе, лапками дрыгает. А я её на булавочку пришпилю, крылышки бархатные расправлю, любоваться буду, пока трепыхается и пользу приносит. Бери и пользуйся.

Лафа. И чего бабы такие дуры?

Верке сейчас жизнь мёдом кажется. Только не про неё тот нектар. Всё до капельки высосу, даже запаха сладости не оставлю.

Но хороша, тварюшка. Слаще девки у меня ещё не было.

Ничего не стесняется, ни в чём не отказывает.  Верти, как хочешь. Кама-сутра отдыхает. Да и понятно – любовь. У меня её много, на всех хватит.

Про Ниночку тоже забывать не след. Конечно, это этап пройденный, но ведь зовёт, страдает от избытка невостребованных чувств, значит нужен.

А если нужен, то что? Напомню о себе, палочку кину, деньжат у неё займу.

Бабок лишних не бывает. Она же отлично понимает, что никогда не верну, но ведь даёт. Сама предлагает. Не могу же я женщине в такой просьбе отказать.

Почему не взять, если человек хороший?

Ха-ха! Ниночка у меня как заначка на чёрный день, пусть ей и остаётся. В резерве, так сказать.

Мечтает, дурилка картонная, что замуж позову. Верка тоже спит и видит фату с кольцами. Обломается. Хрен ей по всей морде. На кой фиг мне такая ответственность? Ещё детей захочет. Нет, всерьёз мутить не стоит.

Я ей ничего не обещал и ничего не должен. Это она мне по жизни обязана.

Кто бы с ней спал, если бы не я?

Шутник я, право слово… Только отпусти вожжи  –  по рукам пойдёт.

Пусть только попробует, сука, изменить. Посмотрит на кого, кости переломаю. Она меня знает. Учёная уже. Шлангом драл, розгами тоже. Поревела и забыла. Ещё и прощения просила. 

И правильно. Так  должно быть.

Мужик я или где? Баба должна знать своё место. Сказал к ноге – выполняй бегом.

Кстати, меня этот процесс здорово заводить стал. Задница у девочки после порки настолько сексуальна – просто убойный афродизиак. 

Главное не увлекаться,  фасад не испортить. Я же не Генка, чтобы по физиономии бить, давать повод  для пересудов и сплетен.

Пока факт насилия не предан огласке, подруга не станет о нём болтать.

Кому хочется выставить себя идиоткой? 

Задница, как государственная граница, всегда на замке. Одно из самых интимных местечек, скрытое от посторонних глаз. Один раз стерпела, значит, сочла допустимым.

Итак, на повестке дня теперь Люська…

Забавная картинка получается. Не упустить бы.

Завтра попрошу экспертов всю информацию по ней нарыть. Есть, над чем работать. Да и баба она смачная. 

Ладно, подумал, ставлю её в списке под номером один. Игра стоит свеч.

Верка надоест, буду доить эту козочку. Решено. 

Даже настроение подскочило.

Нужно по этому поводу Верку на ресторацию развести. Пусть старается, у неё бабла много.

Я мужик видный, задёшево не продаюсь. Что я её, задарма трахать буду? 

Что-то меня сегодня колбасит, как после травки.

Не эйфория, но сладостное предчувствие, словно на пороге открытия.

Надо пользоваться Люськой, пока в кайф. Надоест, что-нибудь придумаю. В психушку, например, сдам. 

Напряжение нужно срочно в Верку слить, только для этого она и годится, тварь продажная. Настоящие дела на холодную голову вершить надобно. 

Блин, сам себе не верю. Столько времени на писанину потратил. Потому, что в кайф.

Ну, здравствуй, Люся! Как я рад, что нашёл тебя, наконец“

Людмила прикусила ребро ладони, завыла беззвучно.

Дура! Какая же глупая!

Васька, как паук-живодёр, опутал сладкими речами, сочувствием, суррогатной страстью и подтягивал не спеша, чтобы позднее съесть без остатка, пока сыт щедрыми чувствами и безотказными заботами.

Люся испугалась Васькиного внезапного прихода.

Ведь он может застать за чтением дневника. Кто его знает, чего можно теперь ожидать, когда он открылся, предъявив без колебаний внутреннюю суть, скрытую до срока? Откуда ей знать, что у него на уме? Страшно-то как!

Людмила спрятала записи, надеясь прочитать дальнейшее после.

Теперь её любопытство не знало предела и покоя.

Женщина хотела всё знать о мыслях и намерениях этого страшного человека.

Фонарик тоже убрала на прежнее место. Нет смысла возбуждать у зверя излишнюю агрессию.

Но как вести себя дальше, воевать или сдаться на милость победителя?

Решения нет. Как ни поступи, Васька начинает и выигрывает, потому, что уверен в своём превосходстве.

Как же хочется прочесть дальше.

Чего муженёк спланировал, как собрался прибрать к рукам её собственность?

Способен ли он убить для достижения цели?

Определённо, нет.

Хоть и чувствует по-волчьи  страх, впитывая его запах ноздрями, не для того затевал интригу, чтобы глупо и бездарно оказаться в тюрьме. Да и задачи далеко не выполнил. На испуг берёт.

Притвориться нужно, что экзекуция вызвала паралич воли.

А если начнёт каждый день истязать, заставит переписать на себя имущество?

Нет, нужно сопротивляться незаметно, время тянуть, чтобы наметить пути и методы спасения. Уступать нельзя.

Василий хитрее, изворотливей, наверняка имеет опыт отъёма чужого добра.

Сила на его стороне.

Но боится, если подумать хорошенько, ничуть не меньше её боится.

Пусть и дальше чувствует себя удачливым охотником, хозяином положения. Нужно усыпить его бдительность, уступая в мелочах.

Можно сделать вид, что признаёт частично вину, требовать для правдоподобности извинений за побои, и твёрдое обещание никогда не делать этого впредь. Но для этого муж должен видеть, что в её глазах нет даже намёка на страх.

Только как от него избавиться, если каждая молекула вибрирует в панике?

Наверняка он сейчас сам переживает, что сорвался до срока, выдал себя с головой.

Васька считает её наивной дурочкой, о чём повествует в дневнике прямым текстом.

Не стоит убеждать его, что это не совсем так.

Пусть и дальше ездит по ушам, изображая обиженного, ревнивого до припадков влюблённого радетеля за её личные интересы.

Придётся действовать его же методами.

Кто кого переиграет?

Нападать сразу он не решится. Для этого нужно иметь железные яйца. Если бы он обладал качествами лидера, не было бы нужды искать благополучие под юбками.

Раздутое до огромных размеров эго реализует Васька только на женщинах, которые обмануты фальшивыми манерами и вниманием, выдавая фантомные желания влюблённых девиц за реальные возможности.

Фактически, её муж – продавец иллюзий.

Нужно сказать успешный, фартовый торговец.

Как он её ловко приручил, заставив без особенных усилий чувствовать себя виноватой и обязанной.

А была ли любовь? Что она чувствует по отношению к мужу на самом деле?

Если разобраться, ничего.

Как он ловко сумел организовать мираж.

Умирающему от нестерпимой жажды человеку не трудно внушить звук льющейся воды.

Немного участия и Людмила упала в его объятия, не потрудившись даже разобраться в чувствах.

Разве можно отказать в доверии искусному иллюзионисту, который уверенно, в замедленном темпе показывает фокус, если не знаешь секрет обмана?

Василий открыл дверь комнаты далеко за полночь, когда звёзды усыпали искрами весь небосвод.

Люда притворилась спящей.

Муж ласково, как ему казалось, поцелуем разбудил супругу, похотливо прижимаясь к ней всем телом, пытался чувственно теребить соски.

– Извини, дорогая. Я был так взвинчен нелепым поступком, не заметил, как пролетело столько времени.

Прости меня, прости, родная. Можешь ударить, даже поколотить. Я не обижусь. Заслужил. Чем могу искупить тяжкий грех? Нет мне прощения. Сам не понимаю, как такое могло произойти. Бес попутал. Накрутил себя, выдумал, будто ты изменяешь. Надо же такую нелепость сочинить!

Моя Люсенька… Век себя не прощу. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Только тебя. Ещё со школы.

Как я мечтал быть рядом с тобой, буквально грезил. По ночам не спал, рисовал в воображении твой силуэт, профиль, овал лица, взгляд.

Жаль, что я не художник.

Наверно тогда весь дом был бы наполнен твоими портретами. Ты мне веришь, моя малышка?

Скажи да, иначе я покончу с собой. Зачем мне жить, если рядом нет тебя? Любимая, не молчи. Я целиком и полностью твой. Разреши отнести тебя в постель. Моя ласковая фея, путеводная звезда, самая желанная, самая нежная. Как же я хочу тебя. Прямо сейчас. Ты простила меня? Конечно, простила, иначе я ощутил бы вкус твоих слёз.

Василий легко, словно пушинку, поднял хрупкое тело жены, и понёс в спальню.  Совершив ритуальное наказание, он чувствовал себя повелителем.

Пульсирующая боль отдавалась в каждой клеточке тела Людмилы. Нестерпимо жгло и тянуло воспалённую плоть, но она не проронила ни звука, стойко перенося страдания, чем вызвала у мужа желание повторить заслуженное наказание.

Он знал насколько это мучительно.

Верка после порки не могла ни стоять, ни лежать, орала, а эта молчит как рыба.

Неужели у неё настолько низкий порог чувствительности? В следующий раз нужно добавить страсти.

Василий грубо перевернул Людмилу на живот, резко провёл ногтями по нежной коже раненых ягодиц. Жена вскрикнула, чем весьма обрадовала супруга.

Последовали поцелуи, объятия, прикосновения. Больные, невыносимо противные. Произошедшее изменило всё.

Она больше не испытывала позитивных эмоций.

Сердце переполняли презрение, страх и ненависть.

В висках колотилась возмущённая кровь, требующая отмщения. Однако для этого у женщины не было сил и возможности.

Обрадованный отсутствием сопротивления муж, дерзко, по-хозяйски раздвинул ноги Людмилы и беспардонно вошёл в сухое лоно мощным толчком.

Какое ему дело до того, что жена чувствует. Он для неё царь и бог. Пусть радуется, что не брезгует ей.

Видимо грубый секс, вызывающий у партнёрши боль, нравился ему больше обычного. Разрядка наступила после несколько фрикций.

Василий с отвращением вытер руки о живот жены, видимо рассчитывая на иной результат интимных стараний.

– Ладно, спи. Скоро тебе на работу. Неужели нельзя было проявить немножко чувства? Лежала, словно бревно бесчувственное. Я в другой комнате лягу. Смотри, не проспи.

Людмиле было не до сна. Мозг высверливали многочисленные варианты выхода из создавшегося кризиса. Она представляла Василия в наручниках на скамье подсудимых. Его же, умирающего в страшных мучениях. Нет, жестокости в себе обнаружить не удавалось. Женщина мечтала о мирном разводе и дальнейшей жизни в полном одиночестве.

Хватит экспериментов с замужеством.

Возможно, настоящая любовь существует, не может быть, что все согласованно врут, но ей простое женское счастье не суждено.

Значит, есть в ней некий незримый  изъян, если повторно наступила на одни и те же грабли.

Справиться бы без существенных потерь с избавителем, оказавшимся извергом.

Страшно. Противно и страшно жить, потеряв остатки веры в людей.

Неужели до конца дней придётся сторониться мужчин?

Теперь каждый из них вызовет у неё тревогу и опасение.

Перебирая варианты спасения, Людмила обливалась холодным потом, понимая, что может не хватить решимости для радикальных мер.

Тактика умиротворения мучителя не принесла ощутимых результатов.

Люся разбудила в мужчине зверя, готового к решительным мерам, жаждущего созерцания страданий и вида крови.

В воспалённый мозг проникла мысль, что остаются лишь два варианта выхода – убить его, или себя. На выбор.

Вряд ли ей удастся справиться с Василием. Он мужчина: на голову выше, вдвое тяжелей. Кроме того, несмотря на причину, заставившую так поступить, её осудят.

Тюрьма, тоже насилие. Стоит ли менять одно на другое? Определённо нет.

Остаётся только суицид.

Конечно, это грех, но если нельзя иначе?

Как жаль, что умерли родители. Они могли бы помочь справиться с ситуацией. Увы, она одна на всём белом свете и лишь сама себе может помочь. Как?

На улице, несмотря на тёплую погоду, завывал ветер. В окно отчётливо видно, как качаются кроны деревьев, не желая уступать напору более сильного противника.

В просвет туч выглянул яркий лунный диск, подарив женщине искорку надежды. Знать бы на что.

Всё-таки жизнь хороша сама по себе.

Почему она должна  лишать себя жизни, облегчая тем самым задачу интригану, замыслившему недоброе?

Отчего Людмила так боится назойливого  внимания окружающих, которое возможно, если вымести мусор за пределы семьи?

Разве она виновата в том, что привлекла криминальное внимание предприимчивого ловеласа, чем вызвала у него преступную активность?

Не может Василий проконтролировать каждый её шаг.

Значит нужно идти и просить помощь, подать заявление в суд, требовать засвидетельствовать факт побоев, предъявить в качестве доказательства дневник, написанный им собственноручно.

Он преступник, это бесспорно. Пусть ответит.

Только бы не спугнуть раньше времени. Загнанный зверь опасен вдвойне.

К утру основательно отбитые ягодицы горели огнём. Каждое движение, даже самое незначительное, причиняло невыносимые страдания. Но Людмила была настроена решительно.

Превозмогая боль, женщина удостоверилась, что Василий спит, извлекла бесшумно ключи из кармана его брюк, обмирая от страха.

Ходить с воспалённым задом мучительно, нагибаться тем более.

Всё же ей удалось бесшумно извлечь из чемодана злополучный дневник.

Спрятала его Людмила в духовке, в самом низу.

Пусть пока полежит. Нужно умыться и одеться.

Шевелиться, раздражая болячку, то ещё удовольствие. Однако с этой задачей женщина тоже справилась.

Не терпелось забрать тетрадь и улизнуть подальше от этого страшного человека, внушающего безотчётный ужас, но если он поймёт, на что Людмила решилась?

Нет, нужно действовать расчетливее, хитрее.

Она решила перепрятать надёжнее тетрадь. Распорола для этого пуховую подушку, вложила в неё неопровержимую улику и зашила вновь.

Сердце качало кровь с невероятной силой, надувая вены, близко подходящие к поверхности кожи. Было видно, как они пульсируют.

Время неумолимо приближало момент, когда пора уходить на работу.

Необходимо разбудить мужа, показать ему силу внушённого ей страха.

Люда подошла к зеркалу, чтобы увидеть готовность играть намеченную роль. Лицедействовать не пришлось, испуг был очевиден.

Она намеренно громко уронила массажную щётку. Результат не заставил себя ждать. Заспанный Василий выбежал в прихожую, бешено вращая глазами с белками красного цвета.

– Я тебя провожу. У тебя всё в порядке, как себя чувствуешь?

Муж сделал шаг в её сторону, что вызвало непредсказуемую для него реакцию. Людмила вжалась спиной в стену и закрыла лицо обеими руками.

– Что с тобой, любимая, тебе плохо? Может быть, ты сегодня не пойдёшь на работу? Иди, я тебя пожалею. Как же я люблю тебя, дорогая. Ты всё ещё сердишься? Прости, прости, прости! Так и будем в молчанку играть?

– Пора на работу. Я не могу прогулять.

– Замечательно. Да не бойся же. Я не враг тебе. Ну, сорвался. С кем не бывает? Все супруги время от времени вздорят. Разве можно из этого делать проблему? Дай я тебя поцелую. Сладенькая моя. Постой, сейчас оденусь. Пять минут и я полностью твой. Сейчас поймаем машину. Вечером встречу тебя. Сходим в кафе. Или в кино. На твоё усмотрение.

Людмила наблюдала за его суетливыми потугами, чувствуя, что ещё несколько минут и упадёт в обморок. Голова медленно совершала кругосветное путешествие, изображение окружающих предметов расплывалось.

Собраться, во что бы то ни было. Сосредоточиться, сконцентрировать внимание. Необходимо сейчас же, немедленно вырваться из этого ада, пока Василий отвлечён на её состояние.

Не хватало ещё, чтобы он спохватился, догадался, какая бомба находится у неё в руках.

Дышать.

Почему же так не хватает воздуха?

– Мне нужно на свежий воздух. Тошнит.

– Я готов. Пошли, дорогая. Может быть, водички тебе принести?

– Пожалуй, да. Голова закружилась. Наверно не выспалась. Ничего. Нужно идти. Не хочу опоздать.

– Обопрись о мою руку. Или всё же останешься дома? Что-то ты бледная.

– Просто не накрасилась. Идём.

Василий выбежал на дорогу, поймал такси. Точнее частного извозчика.

– Ну, как, Люсенька, тебе лучше?

– Да-да, замечательно. Почти прошло.

– Доедешь сама?

– Неужели я так плохо выгляжу, что мне нужна нянька?

Василий чмокнул жену в губы, захлопнул дверцу, энергично махая в прощальном жесте одной рукой, посылая воздушные поцелуи другой.

– А теперь прощай, Вася. Надеюсь никогда больше тебя не видеть. Пока ты на свободе, я сюда не вернусь. Даже если для этого мне придётся уехать в другой город, – прошептала Люда, а вслух сказала водителю, – в травмотологию, пожалуйста.

Кулешман

В деревне коренастого низкорослого старика с довольно диким взглядом из-под рыжих кустистых бровей недолюбливали, многие побаивались.

Кулачищи у него были пудовые, силища дьявольская, нрав буйный, темперамент и вовсе взрывной, а шутки-прибаутки скверные, оскорбительные и злые.

Появлялся дед на глаза всегда неожиданно, словно из-под земли вырастал, немедленно вставлял в разговор что-либо омерзительное, по большей части выдавал неизвестно каким образом добытые сплетни о непристойностях интимного характера.

Особенно любил освещать скандальные эротические похождения подвыпивших земляков, унижать рогоносцев, у которых и без него на селе жизнь не сахар, тем более, что сам был он активный ходок.

Сельчане звали его Кулешман, а в паспорте было записано – Дружинин Николай Егорович.

Этому диковинному персонажу недавно исполнилось семьдесят лет, но он до сих пор работал скотником на ферме и без устали бегал по бабам.

Здоровье у Кулешмана звериное. Болел всегда на ногах, травмы залечивал лихой работой да крутым банным жаром.

Ростом Кулешман дай бог метра полтора, если не меньше, зато в плечах  шире некуда. Ручищи цепкие, жилистые, мышцы по всему телу узлами завязаны, словно ему лет сорок – не более.

Мешок с комбикормом весом  пятьдесят килограммов Кулешман одной рукой на плечо забрасывал и нёс вприпрыжку.

Некрасив, неказист, не особо общителен, вечно лыбится. Ухмылки его опасались даже дюжие мужики, не только бабы.

На то и причина была, но о ней позже.

Николай Егорович – местная достопримечательность. В глаза не скажут, а меж собой все шушукаются. Есть чему, право слово, удивляться.

Отец его, Егор Тимофеевич Сапрыкин, фамилия Кулешману по матери дана, после Октябрьской революции подался в общественники.

Крестьянский труд папашу не привлекал, избегал Егорка всеми способами изнурительного сельского труда, а тут оказия подвернулась.

Вступил Егор Тимофеевич в Совет бедноты, точнее возглавил эту странную организацию.

Выдали ему кожаный портфель, дали наган и поставили руководить раскулачиванием.

Всё бы ничего, да читать и писать Егорка не умел. Школы в деревне не было. Из грамотных на всё население только Мария Трофимовна Дружинина, такая же крестьянка, как и прочие бабы, но из бывших богатеев.

Поговаривали, что от гнева родительского на деревню сбежала. Хотел её папенька силком замуж отдать за купца, который, то ли в шестой, то ли в седьмой раз жениться надумал, и непременно на девственнице.

За Марию, мол, женишок сулил отписать папеньке по своей кончине немалое наследие, а немедленно после венчания кругленькую сумму и щедрое приданое.

Трофим Дружинин имущества и денег имел в достатке: муку молол, кожевенное сырьё выделывал, колбасы и рыбу коптил, но лелеял мечту со временем в Столицу перебраться, да чтобы имя на слуху было.

Марию он сначала в гимназии выучил, потом на женские курсы в Петербург отправил, а как предложение о замужестве поступило, обратно  немедленно вызвал. Даже бил, и не раз, за то, что перечит родительской воле. В монастырь обещал упечь, насмерть запороть, если осмелится упорствовать супротив отеческой воли.

Не успел. Сбежала Мария, чтобы не попасть в лапы старого ловеласа, любителя непорочных дев.

Мария Трофимовна жила на деревне тихо, скромно, на жизнь зарабатывала шитьём да вязаньем, попутно всех желающих грамоте обучала.

Жаждущих знаний было мало, но обращались. Натаскивала читать, считать и писать, истории рассказывала про купеческий и столичный быт.

К Марии тогда Егор и обратился за помощью. Никак, мол, нельзя активисту без грамоты – то декреты, то решения, приказы опять же всякие исполнять и подписывать необходимо.

– Не просить же мне посторонних прочесть документ вслух, вдруг там информация сугубо секретная, государственная. По меркам революционного времени за такое попустительство под расстрел недолго загреметь.

Мария, добрая душа, согласилась. Хоть какое-то развлечение.

Егорка – парень смышлёный, грамоту на лету схватывал. Марии Егоровне даже интересно стало. Вечерами до темноты за книжками и тетрадками просиживали.

Попутно и Егорка, паршивец, кое-чему девицу обучил – обрюхатил.

В любви клялся, ноги целовал, обещал замуж взять.

Мария, не избалованная прежде мужским вниманием и участием, сомлела в ловких Егоркиных руках от соблазнительно нежных ласк, опьянела от иллюзии счастья, верила каждому сказанному им слову, даже удачей считала эти отношения.

Наивная девушка считала, что в её дом постучало счастье. Наверно так оно и было в самом начале – любовь окрыляет.

Недолго довелось Марии радоваться. Капризная судьба в очередной раз над ней подшутила.

Не до больших и светлых чувств было тому Егорке, когда социалистическое отечество, как объяснял он своё бегство, в опасности.

У себя на селе всех, кто косо глядел или много имел, Егорка безжалостно раскулачил, но успел войти во вкус революционной борьбы. Процесс экспроприации пришёлся ему по вкусу. Егор упивался неконтролируемой властью, а перспектива женитьбы была противна его свободолюбивой натуре.

Предложение отправиться давить мироедов на Кубань он принял с восторгом. Замуж Марию обещал взять, когда коммунизм на всей Земле восторжествует.

Уехал и сгинул.

Мария Трофимовна ездила в район к партийному руководству, но следов милого не нашла.

К тому времени родился Коленька. Кудрявый, рыжий волосом как огонь – вылитый папка.

Шустрый, бесенёнок, своевольный, бойкий через меру. Ещё в грудничках, бывало, то сосок от груди материной  откусит, то волосы выдерет, то пальцем в глаз попадёт.

Учиться не захотел. Даже читать ленился. Зато до работы крестьянской жаден был до неистовства, и сноровист.

Всё, что другому тяжело, Кольке совсем не в тягость. Страсть как не любил уже с раннего возраста, когда ему перечат. Встанет в позу, кулачищи сожмёт до хруста, упрётся бешеным взглядом, в глазах безумная решимость и злоба. Всегда по-своему поступал, никаких авторитетов не признавал.

Кто знает, что у него на уме. Сельчане боялись, отступали даже дюжие мужики. Сверстники, те и вовсе стороной обходили, опасались, что приголубит.

Бить Колька умел. Первый в драку не лез, но никому не спускал, сразу кулаки в ход, и прёт  буром, пока противник не сам отступит, или кровища не прольётся.

Работать в колхоз на ферму Кулешман пошёл в десять лет. Определили его скотником.

С обязанностями справлялся ловко. Начальство и общество были довольны.

В эти, совсем уж детские годы, появилась у Кольки непреодолимая страсть к бабам и девкам. Сначала тайная.

По субботам шельмец подкрадывался к окнам деревенских бань и наблюдал как бабы и девки голышом щеголяют, как задами да титьками трясут.

Иногда удавалось подглядеть, как мужики на баб взлезают. Видно, конечно, не очень, но впечатляло до колик внизу живота.

Восстание, которое происходило в такие минуты в штанах, Колька научился гасить революционными методами.

Взрослые девки и бабы нравились Кольке больше, чем ровесницы – у девчушек титек нет и формы не впечатляют. То ли дело округлые телеса зрелых прелестниц: есть, на что приятно посмотреть. Вон сколько у них добра за пазухой и везде.

В те годы заветной мечтой у паренька было желание дотронуться до нагой женщины, прижаться к ней обнажённым телом, как мужики в бане. Не к девчонке, к взрослой бабе со всеми её соблазнительными выпуклостями и впадинками.

Мечта эта и неистребимое желание скорее стать взрослым преследовали мальца нещадно, не позволяли думать о чём-то ином, кроме сокровенных фантазий.

Выход Колька нашёл в четырнадцать лет, решив как-то вечером тайком забрести к одинокой селянке, Верке Струковой, которую преследовала слава непутёвой, но доступной.

Вздорная характером она трижды побывала замужем, но мужики спустя пару-тройку месяцев непременно от неё сбегали.

Истинную причину неуживчивости никто не знал. Бывшие её муженьки молчали, словно воды в рот набрали.

Кольке было плевать на ущербную Веркину репутацию. Парню нужна была даже не сама эта аппетитная бабёнка, а её женские тайны, разглядеть и распробовать которые Колька хотел так, что челюсть скрипела от напряжения.

На удачу мальчишка не рассчитывал, но решился попытать счастья.

Верка его визиту нисколько не удивилась, не смутилась даже, напротив, обрадовалась, даже стол накрыла и самогона налила. Видно не первый недоросль на огонёк к ней захаживал. Хоть и малец, а всё мужик, к тому же здоровый и сильный.

Чему и как она его обучала, молва людская умалчивает. Разговоров и сплетен было полно, но на деле никто ничего сам не видел.

К шестнадцати годам Кольку уже прозвали Кулешманом. Откуда появилось это прозвище – неизвестно, только приросло оно основательно.

Бабы, кто моложе, уже тогда его остерегались. Глазищами Кулешман стрелял, словно раздевал донага. Вперит взгляд, нагло оглядит снизу доверху, даже со стороны видно, как он по срамным местам мысленно путешествует.

Замужние бабы и те краской наливались, старались отойти от Колькиного догляда и его непристойных развлечений подальше, не говоря уже про молодиц и девок, которых супостат запросто взглядом доводил до истерики.

К тому ещё слухи недобрые. Многие видели, как парень запросто вечерами к вдовицам и засидевшимся в девках холостым бабам захаживал. По какой надобности – неважно. Ясно же – не воду в ступе толочь да не порты чинить. Кой чего срамное на ум приходило.

Однажды охальник обратил червивый взор на дочь кузнеца, чернобровую красавицу Танюшку Ерёмину.

Девушке семнадцать лет было. Уже фигурой и статью оформляться начала, сладкими женственными изгибами манила. Высоко поднятая голова в знатных смоляных косах, алые губы, серые с поволокой глазищи в половину лица. Скромностью и целомудрием как жемчугами да кораллами щеголяла.

На парней Танюшка смотрела смущённо, неловко краснела, опуская трепетный взор долу. Как не оглянуться на такую красу, как не полюбить!

Парни вокруг неё хороводились, да всё даром. Девица не торопилась выбрать кого-то.

Кулешман, встречаясь с ней взглядом, сам не свой становился. Парней, кто внимание на неё обращал, просто так задирал, порой злобничал, настроение портил.

Хороша Танюшка: спелая, сладкая. Расцвела как яблонька по весне, соком ядрёным налилась, а в Колькину сторону даже бровью не ведёт.

Не такой милёнок девушке нужен. Он и ростом на голову ниже, и рыжий совсем, да и глядит как сыч.

Батька Танечкин, Ефим Пантелеевич, другого молодца на примете имел для своей красавицы-дочки. С родителями облюбованного в зятья отрока не однажды переговоры вёл. Ещё ничего конкретно  решено не было, но сватовство определённо дозревало – о том вся деревня знала.

И Колька тоже.

На Святки после Рождества девушки обычно на суженого гадают. Собралась и Танюшка с подругами в заброшенном хлеву ночью судьбу испытать. Интересно же, кто вообразится-привидится.

Поставили лавку, колоду вместо стола, в полной темноте раскрыли ворота, чтобы свет от Луны обряд освещал.

Гадали на зеркальце, наклоняя его таким образом, чтобы в нём месяц отражался. Танюшке, ужас-то какой, Колька Кулешман привиделся.

Девушка в суеверной панике закричала и убежала прочь.

– Свят-свят, только не он! Пусть будет тятькин жених. Тот, хоть и незнакомый, чужой, но симпатичный, и сердцу мил. А Кулешман страшный, угрюмый, злой. На селе им малых деток стращали, если засыпать не хотели.

Так Танюшка отцу и сказала, когда в слезах ворвалась в дом. Ефим дочурку успокоил, дал слово, что намедни сватов пошлёт, а к весне свадьбу справит.

Слухи в деревне как мухи летают – происшествия, дающие повод посудачить, от активных сплетников и неравнодушной общественности не спрячешь.

Онамечающемся сватовстве, уничтожающем на корню мечту, Колька узнал в тот же день. Он был в бешенстве, даже слезу проронил, но устыдился такой слабости, отчего пришлось прятаться в холодном погребе, пока не удалось вернуть на лицо привычную для местного населения ухмылку, похожую на оскал.

Целый день Кулешман метался по коровнику, словно осой ужаленный, глазами злобно косил, мысли недобрые вынашивал, поясняя себе, что речь идёт исключительно о любви.

– Нечего дурью маяться, воду мутить, браниться, да судьбу окаянную клясть. Делать что-то надобно. Решительно и быстро. Не желает Танюха по добру любить, значит, будет по-моему. Украду силком, увезу на край света. Стерпится – слюбится. С каких это пор бабы сами решают, кого любить, к кому ластиться. Мужик я или телок!

Дождался Колька момента, когда беззащитная селянка отправилась в одиночестве по какой-нибудь надобности за околицу.

И такой день настал. Танюшка – девочка впечатлительная. Очень уж расстроило её гадание. Обдумывая неожиданный, даже непонятно какой – радостный или нет, поворот в судьбе, сватовство с парнем, которого она даже не знала, увлеклась. Шла-шла по дорожке и не заметила как оказалась за селом.

Замуж-то Танюшка хотела, даже очень, но любви пока не познала, не прикипела ни к кому душой, а без неё всё не так. Девушка была воспитана на романтических сказках, ей хотелось видеть себя в роли героинь историй со счастливым концом.

Сживётся ли она с тем женихом, слюбится ли!

Всё лучше, чем жить с нелюдимым бирюком, который то и дело распускает руки, и бранится со всеми подряд.

Колька даром времени не терял, пока Танюшку затягивали в омут видений сентиментальные  мысли, он решительно приступил к действиям. Дерзко, самоуверенно, нагло.

Кулешман неслышно подкрался, что всегда удавалось ему безупречно, крепко обхватил красавицу-невесту сзади, запечатал рот ручищей-лопатой и затащил  в амбар, где предусмотрительно была заготовлена лёжка из духовитого сена да стёганая тряпица для подстилки, чтобы не наколоть девице зад, когда подол задирать придётся.

Прижал Кулешман растерянную пичужку посильнее и поволок как куль с зерном.

От неожиданности, потрясения и леденящего душу страха Танюшка моментом провалилась в глубокий обморок – обмякла сразу, впала в беспамятство.

Колька волновался, долго не мог приступить к задуманному – всматривался в лицо любимой, гладил смоляные волосы, бархатистую кожу на груди и шее, прикасался к губам.

Безумное желание овладело им задолго до триумфа. Теперь-то Танюшка никуда не денется.

Девушка начала приходить в себя. Кулешман нервничал, торопился осуществить задуманное пока девчонка не сопротивляется. Лихорадочно стягивал с неё одежду, хотел всё рассмотреть вблизи, всё потрогать. В губы целовал, сладость которых нечего было даже сравнивать с Веркиными.

Танюшка была первой в его жизни непорочной девственницей, которая теперь до скончания века будет принадлежать только ему.

Колька долго, но очень осторожно мял и терзал неподвижное тело, стараясь не причинять любимой боли, не делать резких движений, что удавалось не всегда.

Это был его звёздный час, долгожданная блистательная победа.

– Будь что будет, я не мог поступить иначе, со мной так нельзя, пусть даже убьют, мне всё едино, – твердил себе под нос Кулешман, сосредоточенно насилуя безвольную жертву.

– Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю, – с каждой минутой увереннее и громче выкрикивал он в припадке неистовой похоти, – я тебе это докажу. Жить будешь как королева. Я для тебя…

Пришедшая в себя “королева” с окровавленными ногами и искусанными губами закричала было. Колька зажал ей рот, пригрозил.

– Поздно невестушка, жена ты мне теперь, моей волей жить будешь. А любить, любить научу, заставлю. И не вздумай орать – взгрею. У меня рука тяжёлая, сама знаешь.

Танюшка беззвучно билась в истерике, пустила слезу, но больше не голосила, а когда успокоилась, часа два просидев в Колькиных объятиях, безропотно позволила себя целовать.

Тёмной ночью, почти к полуночи Кулешман привёл Танюшку отцу, Ефиму Пантелеевичу, и безапелляционно заявил, – дочку твою тестюшка я спортил, извиняй уж, не стерпел её противления. Не девица она теперь. Ругать и наказывать не смей – зашибу. Я за всё в ответе, с меня и спрашивай. У нас на Руси закон такой – кто молодицу бабой сделал –  тот и под венец ведёт. Решай сам, хочешь, воля  твоя. Только я по факту ейный муж. Переиначить это неоспоримое обстоятельство не можно, невинность взад не возвернёшь. Никому боле не отдам, пока жив буду, поскольку люблю. Если желание имеешь, можешь прирезать меня, сопротивляться не стану. Решай.

Неделю кузнец сивуху без меры пил, решал, что делать. Пороть и срамить дочь побоялся.

Обрядовые церемонии соблюли, как положено. Без роскошества, но с белым платьем, с фатой и полусотней гостей справили печальное торжество.

Дрожки свадебные были, украшенные по обычаю, запряженные в конскую повозку. Правда, кони были рабочие, заезженные, дружки у жениха отсутствовали, радости на лицах приглашённых не было видно, а в остальном свадьба как свадьба, не хуже, чем у других.

Родила Танюшка дочку в положенный срок, особо не мучилась. Девочку назвали Марией.

Славная выросла девица. Лицом и статью не в отца пошла – в маменьку. Костью тонкая, волос как вороново крыло, осанистая, смешливая, но уверенная и спокойная.

Николай со временем душой отогрелся, норов слегка умерил. Люльку, бывало, качает, обнимая прикорнувшую от устатку жёнушку, чтобы, значит, Танюшка выспалась. Жизнь, хоть и по принуждению, начала понемногу налаживаться.

Русские бабы добрые, терпеливые, податливые.

Одна у молодых проблема – жене с мужиком в постель пока нельзя, разорвалась при родах, а Кольке край как необходима женская ласка. Не было у Кулешмана терпежу.

Пошёл Колька за подмогой по женской части к той же Верке Струковой. Там его кузнец и застукал.

Не стерпел тестюшка измены, вломил “по самое не балуй”, силушки богатырской не размерив: нос зятюшке в запале набок свернул, ногу в трёх местах переломил и так, по мелочи.

Слёг Кулешман.

Танюшке его жалко до слёз. Хоть и силой взял, а всё муж, отец Марусенькин. Притерпелась, любить научилась. Душа-то у Кольки добрая была.

Ухаживала, переломы и раны лечила. Кулешману всё нипочем. Он и на тестя не в обиде – за дело учил.

Пока Танюшка рану перевязывает, Колька под себя её подомнёт и под подолом хозяйничает. Та кричит, отбивается, а у муженька от бабьего запаха крышу сносит.

– Можно, нельзя, плевать я хотел на всех вас. Давать обязана. У меня штамп в паспорте. Мне государство дало полное право бабьей серёдкой по своему усмотрению распоряжаться.

Ладно бы ласково, тогда бабе легче боль стерпеть, а он грубо, с размаху, даже переломов не чует, как сладкого мёда хочется. Набрасывается как хищник на добычу и долбит, долбит, покуда Танюха сознания не лишится.

Потом опомнится, ластиться начинает, прощения просит. Понимает ирод, что подобная лихость – не любовь вовсе, а похоть звериная, что по причине природной одержимости обладать властью над женщиной, справиться с которой, с греховными помыслами, не в силах.

Очнулся, а Танюшка опять лежит, обливаясь горючими слезами, растерзанная, с кровавой раной в промежности.

Как ни крути, а по собственному желанию выбрала лихую долю, не захотела срама. Добровольно согласилась стать женой ненасытного зверя. Потому, что понимала – никому теперь, кроме Кулешмана постылого, порченая баба не нужна будет. Это в городе можно по всякому, а на селе хочешь или нет – блюди себя, пока замуж не пошла.

– Лучше бы порешила себя тогда. Воли недостало с жизнью расстаться. Хотела как лучше…

Силища у Кольки воловья. Входит в Танюшку, словно сваю вбивает. Больно и обидно, но муж. Богом данный. Венчанные ведь они теперь. Видно судьба, такая. На роду говорят писано, испытывать муки невыносимые или счастье безмерное в освящённом церковью браке.

Бог терпел и нам велел.

Верка, однако, Струкова, принимала его с радостью. Ей чем больнее и шибче – тем приятнее. Крутится под Кулешманом, бесстыдно подмахивает навстречу размашистым толчкам тазом, разогревая тем самым и без того зверский Колькин аппетит, и орёт как ненормальная, – глыбже давай, соколик, глыбже, страсть как люблю, когда ты весь во мне. Была бы моя воля – всего бы тебя туды запихала.

Может, это она, Танюшка, неправильная, может это у неё по женской части чего не так устроено? Мужу старается не отказывать, но принимает его кобелиные ласки как муку адскую, как пытку. Каждый раз после его грубых набегов промежность горит и в животе ноет.

– Терпеть нужно. Ради дочки терпеть. Без родителя девке никак нельзя. Меня батька до семнадцати годков сберёг,  дале не сдюжил, а без отца вовсе беда

Божечки, как меня угораздило на глаза Кулешману в тот день попасться, похоть его ненасытную возбудить. Вот и стала бабонька королевной. Хорошо хоть не бьёт.

Так и жили до поры.

Делить Кулешмана в постели Танюшке чуть не с половиной деревни приходилось. Людям в глаза смотреть тошно. При ней молчат, а за глаза такое бают – не приведи господи.

Колька никем не брезговал. Мог и старуху силой взять, и молодицу замужнюю приголубить.

Бит был многократно, увечий накопил достаточно, но не унимался. Самое удивительное, что всё сходило ему с рук. Ни разу на него не заводили уголовного дела, хотя и девок и баб, осрамлённых, обиженных непристойными домогательствами и насилием, было предостаточно.

Телятницы на ферме опасались оставаться на ночные дежурства в его смену за исключением пары любительниц, которым его ласки пришлись по вкусу.

Любимым делом Кулешман мог заниматься когда угодно и сколько угодно.

Продолжалась такая неспокойная жизнь до тех пор, пока не случилось вовсе ужасное событие.

Марийка, дочь, была тогда в том же возрасте, когда Колька насильно сделал Танюшку женщиной. Стройная, гибкая, изящная. Не девчонка – загляденье. В деревне люди нескромно шептались, мол, Кулешманова ли дочка? Больно уж справная девка, без изъянов, словно городская, а самое главное – совсем не рудая.

Известно же всем, что рыжая масть всегда у детишек в первую очередь вылезает, а Манька чернявая. Говорят, что в тихом омуте…

Кулешман умом силён не был, богатырская стать в мышцы ушла да в корень, которым он что ни попадя ковырял. Ребятишек с огненными кудрями по деревне бегало немало. Этих головок, как у молоденького подосиновика, хоть в свидетельствах о рождении были записаны другие отцы, на селе не скроешь.

Однако, догадку к делу не пришьёшь. Бабы не признавались, а Кулешман гордо ухмылялся.

Услышал строптивый родитель обидную для себя версию о инородном происхождении дочери, и психанул. Что творилось в его голове – никто не ведает, но с фермы Кулешман пришёл в состоянии сильного подпития.

Опьянение родителя было тем непонятнее, что он отродясь капли спиртного в рот не брал. Его от горячительного зелья и вообще от пьяниц с души воротило. И вдруг такая оказия…

Глаза у Николая Егоровича сверкали молниями, сжатые кулаки хрустели, желваки на челюстях ходуном ходили, про дикий взгляд и говорить нечего.

Вёл он себя более чем странно – ходил взад-вперёд по горнице, размахивая ручищами, и красноречиво молчал, словно готовился разнести всю хату к чёртовой матери.

Марийка предпочла ретироваться в свою комнатку, благо ей было чем заняться. Родительницы дома в ту пору не было.

Потом отец улёгся, успокоился, даже к стенке отвернулся, но явно не спал – его возбуждение выдавали странные вздохи и кашель.

Девочка начала беспокоиться, возможно, интуиция лихорадочно сигналила о приближающейся откуда невозможно её ожидать, опасности, или опыт совместной жизни сообщил – что-то не так с родителем.

Так и вышло. Чутьё опоздало с подсказкой. Кулешман резко встал с кровати, подскочил к Марийке, с хрустом рванул на её груди платье, отхлестал ни за что по щекам, больно схватил за косы, повернул задом, загнул, повалив на стол, и изнасиловал.

Больно, жестоко, не обращая внимания на сопротивление и крики.

– Папа, папочка, не надо, – яростно вопила Маша, – как мне теперь жить, утоплюсь ведь!

– Все бабы шлюхи! И ты дрянь, и мамаша твоя паскудная. Теперь уж не узнать, кто её подлюку обрюхатил. Придёт домой – убью, шалаву подзаборную. Меня, Кулешмана, посмешищем на селе сделала.

Позже, когда вскрылась правда, отнекивался, твердил, что оговаривают, что напраслину возводят.

– Не мог я… как же это, родную-то доченьку, кровиночку. Не было того! Марийка, ты хоть скажи.

– Мог, батя, мог!

Это был приговор. Дочь долго скрывала, что родной отец над ней так паскудно надругался, бинтовала растущий живот, чтобы раньше времени себя не выдать. Увы, шила в мешке не утаить.

Машка родила. От собственного отца родила. Стыдоба – не пересказать.

Чтобы хоть как-то скрыть срам, тогда ещё Ефим Пантелеевич жив был, пришлось Маньку  к родственникам отправить в соседнюю область.

Кулешману и на этот раз сошло с рук, а сам он и глазом не моргнул. Если не бьют – значит можно.

Однако сельчане прознали о той секретной спецоперации – Земля-то круглая, а языки шершавые. Вскоре вся деревня лишь о том и судачила, что Кулешман обрюхатил собственное дитяти, что “таперича никак не понять – дочка Ангелинка ему или внучка”.

– А коды дитя вырастет, что этот зверюга ей баить будет? Бяда! Одно слово – Кулешман. И откуда такие нелюди на свет родятся!

– Знамо откуда, из той же щели, что и мы с тобой.

– Дурило, я ж не о том. Как таких типов Земля носит! Это же нать – собственную кровиночку… не по-людски это.

Марию с Ангелинкой, так назвали ребёнка, привезли обратно в родную деревню.

Колька себя Царём горы почуял. Сексуальные забавы на стороне поставил на поток. И дочку свою, Марийку не забывал время от времени навещать, когда мамаши дома не было. По накатанной тропинке уже проще было вход в рай искать.

Манька только поначалу сопротивлялась, потом свыклась, даже ждала, когда родитель её “облагодетельствует”. Может и правду говорят, что-то про Стокгольмский синдром, будто бы у жертвы агрессора-насильника в качестве бессознательной защитной реакции довольно часто возникает симпатия, чтобы окончательно не свихнуться.

Танюшка мерзкой популярности, тоски по загубленной жизни и безмерного чувства вины не вынесла – порешила себя, вскрыв серпом вены на обеих руках.

В том, что Марийка разделила её горемычную судьбу, она только себя кляла. Кого же ещё, если выходит, что родила дитя на потребу стареющего сатира?

После смерти Танюшки Кулешман уже не стеснялся совокупляться с Марийкой – совсем распоясался, женой дочку на людях кликал.

Ладно ещё, если бы миром и ладом жили. Не тут-то было. Обижал Колька жену-дочь часто. Мордовал нещадно, гулял напропалую, а спать заставлял непременно вместе.

С возрастом его сексуальные потребности и мужская сила, как ни странно лишь возросли.

Манька ещё и Сергуньку от отца родила, потом Павлика прижила.

Последыш на свет появился болезным, хилым, едва выжил. Мамаша его до пяти лет с рук не спускала, молоком грудным отпаивала. Отцу-то всё равно, у него одна забота – кобелиная, а Машка в край извелась, высохла как тростинка.

Время прошлось по Марьиной семье безжалостно, как асфальтовый каток. Первым Серёжка сгинул от туберкулёза, который непонятно от кого и где подхватил. Следом за ним умерла от внематочной беременности Ангелина.

Только ведь жить начала, замуж вышла за агронома, дом построили.

Глубинка. Можно было наверно спасти, только кому это теперь нужно. На всю деревню один телефон, да и тот в совхозной конторе. Пока председателя разбудили, пока дозвонились, потом два часа паромщика пьяного искали.

Не успели.

Марийка от горя совсем хиреть начала, путь свой решила завершить раньше отведенного Богом времени, как и мамка – руки на себя наложила по накатанному сценарию. Нашли её полностью сухой, без единой кровинки, с безжизненным Павликом, держащим пустую как простыня титьку во рту.

А Кулешман?

Чего ему сделается.

Вчера бабы на ферме  ругались и спорили, кому с вечера на дежурство заступать. Все боятся, что у деда окончательно крышу снесёт. Мало ли чего юному перестарку захочется. Хорошо, если по согласию оприходует, а ежели по-звериному – сильничать начнёт?

Сколько женщин, гадёныш, уморил. Никак естество своё поганое утихомирить, насытить не может. Девятый десяток  охальнику, а на уме, как и в десять лет, одно неистребимое желание – бабу хочет.

Я тоже мать!

Трагедия пряма и неуклончива,

однако, до поры таясь во мраке,

она всегда невнятно и настойчиво

являет нам какие-нибудь знаки.

И. Губерман

Утром Виктору принесли телеграмму о безвременной кончине Валентины Алексеевны, мамы бывшей жены, Лизы, с которой он давно и бесповоротно в разводе, совсем не общается, намеренно избегает встреч по множеству объективных причин.

Дети после её скандального ухода остались с ним, настолько маргинальные мировоззрения приобрела Лиза, пустившись с лёгким сердцем во все тяжкие.

Единственным увлечением жены перед разводом стали шумные сборища с пьяными застольями. Причём, для неё не было важно, кто сидит за столом, главное, чтобы людей было много, чтобы вино и водка лились рекой.

Своё желание жить именно так она выразила своеобразно, – такую свободу ни на что не променяю.

Что она имела в виду, Витька так и не понял. Какая свобода, когда живёшь фактически на подаяние добровольных кормильцев, по совместительству любовников!

Мужчина искренне уважал семейные ценности, настойчиво и добросовестно выстраивал крепкое хозяйство и правильные отношения, какими они ему виделись, хотя втайне тоже иногда мечтал о независимости, которую представлял в виде возможности беспрепятственно заниматься любимыми делами, только и всего.

Увлечения у него были, но Лизу они страшно раздражали. Особенно Витька любил аквариум, цветы и фотографию. Ещё стихи, которыми его увлёк папка, большой любитель Есенина, Пушкина и Маяковского.

Когда Лиза вступила на шаткий мостик, переброшенный от тёплого семейного очага к социальной деградации, он – мечтатель и романтик, не заметил.

Его корабль всегда плавал в тихих прибрежных водах, обласканный солнечным светом семейного очага.

Мужчина был склонен к созерцанию, замечал каждую завораживающую мелочь, как у себя под ногами, так и вдалеке.

Для того чтобы зарядиться хорошим настроением, ему достаточно было побродить по цветущему лугу, по осеннему лесу, или просто посидеть в тишине.

Лиза была полной противоположностью. Она походила на шаровую молнию, которая с шумом и треском носится во всех направлениях одновременно. Ей с утра до поздней ночи необходимы были новые впечатления, яркие эмоции, приключения, общение, встречи.

Витька её очень любил, потому мирился с её непоседливым образом жизни.

Лиза постоянно тянула его куда-то, с кем-то знакомила, мечтала о бесконечных приобретениях, покупках и путешествиях, не имеет значения, куда.

Когда получала желаемое, вопреки логике, не радовалась, а расстраивалась, потому, что обретённое никогда не могло её удовлетворить. В нём, ещё недавно объекте вожделения, обычно недоставало самого главного, о чём она почему-то не подумала сразу, а теперь увидела, что хотела совсем не то.

Лиза тут же переключалась на другие навязчивые идеи, которым не было конца, будоража свои эмоции, разжигая эмоции и чувства, используя для этого необузданные фантазии.

Она была ненасытна, неистова, безудержна: гуляла до отрыва, танцевала до упада, неистово ругалась и спорила, неважно по какому поводу, почему и зачем.

Лизу всегда терзали сомнения и страсти, распирали противоречия, переполняли внезапно нахлынувшие переживания. Она часто влюблялась, самозабвенно отдаваясь нахлынувшему вдруг чувству, высказывая свои ощущения и суждения Витьке вслух.

Но он любил её всякую, независимо от настроения. Такой уж у человека характер.

Зажиточной их семья никогда не была, но в сравнении с окружающими   людьми возможности были куда более обширными. Витька старался изо всех сил.

Достаток всегда требует усилий и ответственности. Дети, квартира, имущество, красивые вещи – всё это требует определённой доли внимания. Это нельзя просто иметь. Приходится отдавать вещам и событиям жизненную энергию, внимание и время.

Именно это, особенно бытовые и супружеские обязанности, Лиза считала насилием над личностью.

Она желала жить, порхая и радуясь, не тратя времени на семью и быт.

Фонтанирующая энергия моментально ослабевала, если требовалось приготовить обед или вымыть пол.

Она откровенно полагала, что жизнь дана не для этого. Кому нравится, пусть занимаются ерундой. Её предназначение – любовь.

Правда в это слово Лиза вкладывала особенное, непонятное для мужа значение.

Любить непременно должны были только её. Причём, однообразие становилось скучным уже вскоре после бурных чувствований.

– Ты испортил мою жизнь, ты отнял у меня молодость, всё из-за тебя, зачем ты мне такой нужен, – эти эмоциональные реплики Лиза вставляла в страстную, наполненную до отказа нелестными эпитетами речь вместо привычных междометий.

Она хотела, хотела и хотела. Всегда, всего, много.

В итоге добилась своего, правда совсем в иной плоскости. Освобождение от семейных обязанностей стоило ей сокращения до минимума величины материальных ресурсов, к чему женщина с лёгкостью небывалой моментально приспособилась.

Главное, что ничего не нужно делать. Совсем ничего.

Лиза весь день читала книжки, лузгала семечки и мечтала, не обращая внимания на детей, а вечером уходила к подругам, где довольно часто задерживалась до самого утра.

Всё это случилось задолго до развода и телеграммы.

Виктор, к сожалению, поехать на похороны никак не мог. Некому заменить на новой, куда только что устроился, работе. И дети, которых не с кем оставить.

Капитализм жесток. Он требует от работника полной отдачи.

Двоих детей тоже одному тянуть непросто.

Лишиться работы, когда каждый второй не имеет её вовсе, безрассудство.

Лизу Витька разыскал, хотя это оказалось непросто. Разбитная кампания, к которой она прибилась, определённой штаб-квартиры не имела. Гуляли, где придётся.

Он показал телеграмму, не скупясь, дал денег на дорогу и похороны, хотя выкроить их из скудного семейного бюджета было непросто. Даже пытался успокоить.

Реакция на печальное известие Витьку удивила.

В её глазах не было слёз, печали, скорби. Не было совсем ничего человеческого.

Нескрываемое тупое равнодушие и немного растерянности.

Не от телеграммы. Ей бы опохмелиться…

Лиза постояла некоторое время, молча, словно пыталась уловить цель Витькиного визита.

– Какого чёрта, – телеграфировал её тусклый взгляд.

Потом в выцветших, некогда зелёных, теперь бесцветно-водянистых  глазах вспыхнули искорки осознания чего-то важного. Ведь в её руках деньги, и немалые.

Губы женщины изобразили подобие улыбки, искривлённой и нелепой в очевидной, однозначно трагичной ситуации.

Лиза посмотрела на купюры, спрятала их в карман и развернулась уходить, считая свою миссию выполненной.

Затем, словно что-то вспомнив, или по-иному оценив момент, остановилась.

Медленно вытащила из кармана купюры, пересчитала, будто не веря в их существование, опять засунула, на этот раз куда-то внутрь неопрятного одеяния в область декольте.

Она явно силилась что-то сказать, видимо разыскивая нечто человеческое в огромном объёме духовной пустоты.

Возможно, пылинки скорби по матери.

Но желание глотнуть чего-нибудь горячительного не давало ей сосредоточиться.

Внутренняя борьба отразилась на одутловатом лице, быстро меняя подвижную мимику.

Один миг сосредоточенности на факте смерти и более продолжительное желание бежать скорее в ларёк за желанной дозой более приземлённой субстанции.

– Покажи ещё раз телеграмму. Ах, вот оно что! Похороны-то послезавтра? Так я не успею.

– Это твоя мать, Лиза. Она тебя родила. Ты не можешь отказать ей в последней скорбной благодарности.

–Я тоже мать… ну и что с того! Скажи ещё, что я просила себя рожать.

Она посмотрела на Виктора с нескрываемой ненавистью, словно во всём, что случилось, и что теперь происходит в её жизни, виноват исключительно он, махнула рукой, ещё раз проверила, на месте ли деньги, развернулась и ушла.

На следующий день, когда Виктор пришёл домой с ночной смены, ему рассказали, что Лиза с подругами, пьяные, шумные, весёлые и азартные, ходили по квартирам, просили деньги на похороны мамы.

Многие давали. На другое, на баловство отказали бы. А так… на похороны же.

Лиза никуда не поехала.

Впрочем, это Витьку нисколько не удивило.

Они прожили вместе шестнадцать лет. Удовлетворение личных потребностей всегда было для неё в приоритете.

Деньги, которые в руках, гораздо реальнее смерти, пусть даже и матери.

Это сознательный выбор, не Виктору его осуждать.

Жизнь представляется ей именно такой. Ведь то, что мы видим, всегда иллюзия. Хорошие мысли рождают красоту, нейтральные – обыденность, а злые и раздражительные – разрушение и хаос.

Пути супругов давно разошлись, но даже после полного расставания Виктор много раз вытаскивал её из проблем и неприятностей. В конце концов, он не выдержал, просто отпустил жену в свободное плавание, предоставив возможность самой выбирать и определять жизненный путь.

Но на выбор, тем более на реализацию чего бы то ни было, Лизе не хватило жизненной энергии. Она всю жизнь лишь потребляла, стараясь ничего не давать взамен. Витька был для неё моторчиком и батарейкой. Но женщина так этого и не поняла.

Теперь Виктор совсем другой.

Лиза в сегодняшней жизни, его и детей, лишь случайный прохожий.

Бывает и так…

В голове мужчины крутились слова из песни “жизнь невозможно повернуть назад. И время ни на миг не остановишь… “, в глазах блестели слёзы. Ничего не поделаешь, он чрезмерно сентиментален.

Это не очень правильно для мужчины.

Однако, что выросло, то выросло…  не может он изменить себя. И свою жизнь тоже не может.

В его силах и возможности только желание и умение сделать верный выбор, позволяющий открытыми глазами смотреть на мир.

Впрочем, чего пенять на жизнь – она замечательна в любых проявлениях, даже в трагических.

Во всяком случае, продолжается вопреки всему.

Пусть каждый ответит за свою судьбу, которую создаёт собственноручно.

А одиночество… у каждого из героев повествования оно настолько разное.

У Виктора в праздники полный дом родных и близких, но он считает себя одиноким.

Лиза же всегда в компании, которую воодушевить может только водка, где никто никому не нужен. Но одинокой она себя не чувствует.

Вы удивитесь, но Лиза по-своему счастлива.

В сетях греховного соблазна

Я и он по-разному ранимы.

Близость не подходит для далёких –

И когда он всё-таки обнимет,

Я умру от воспаленья лёгких.

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Костя в мрачном настроении на исходе терпения сидел в машине, полулёжа, завалив назад кресло. Таксистская удача покинула его ещё вчера. Денег едва хватило на заправку, в животе урчало от голода.  Тяжёлые мысли тревожно высверливали мозг.

Жене он как-нибудь объяснит временное безденежье, а что скажет детям?

Какое им дело до того, что у пассажиров в сложившейся экономической обстановке с финансами тоже не густо. Все в одном котле варимся, перебиваясь с трудом тем малым, что удаётся заработать.

Есть, конечно, денежные мешки, которым тем лучше, чем всем остальным хуже, но они больше на своих автомобилях катаются.

Прежде хоть на хлеб денег хватало, ближе к весне паёк с каждым днём жиже становится.

На календаре начало апреля. Как назло, погода соответствует настроению. Утром солнце светило, даже разморило в машине, потом ветер холодный налетел, а с полчаса назад снежная крупа волнами посыпалась.

Домой с пустым карманом возвращаться не хочется.

Настеньку, жену, забыл, когда обнимал последний раз. Целыми днями в ожидании пассажиров да в разъездах. Поспит часа четыре и опять за баранку.

Ладно бы заработок был, а то больше даром катается.

А что делать! Работы толком вообще нет. Где штат набирают, там платить забывают вовсе, кивая на кризис.

Костю от усталости и унылых дум разморило. Но уж так устроен человек, что не может страдать и унывать слишком долго. На смену безрадостной реальности поспешили красочные фантазии.

Прикрыл глаза, разомлел, размечтался.

Настенька. Хоть и живут больше пяти лет вместе, двоих детишек воспитывают, а любовь у них до сих пор как в самом начале, словно растянули медовый месяц на добрую половину жизни.

Каждый раз, когда видит жену в романтических грёзах, а случается это довольно часто, воображение рисует Настю в приталенном красном платье, развевающемся на лёгком ветру.

Крупный белый горошек на ярком фоне, распущенные по плечам густые волосы, огромные, светящиеся ликующей радостью тёмно-серые глаза, улыбка во всё лицо, раскинутые навстречу ему зовущие руки-крылья.

Каждый раз, представляя её в тот замечательный день, запомнившийся навсегда, он вновь и вновь удивляется, как эта миниатюрная, до сих пор похожая на маленькую девочку женщина, могла родить таких замечательных ребятишек.

До сих пор она кажется ему той, семнадцатилетней. Столько Настеньке было, когда судьба свела их вместе, неожиданно сблизив посредством комичной ситуации.

Так же как сейчас он томился в ожидании пассажиров. Погода была совсем нелётная. Зарплату в организациях и на производстве только через неделю начнут выдавать.  А пока никто не ездит.

Тоска зелёная да и только.

Чтобы скоротать время и унять меланхолию, Костя раскрыл томик Драйзера.

На странице удачливый авантюрист Фрэнк Каупервуд с лёгкостью необыкновенной шагал по головам, делал деньги практически из воздуха, завоёвывал благосклонность красавиц.

Костя ему немного завидовал. Не раз и не два задавал себе вопрос, почему у него никогда так не получается? В чём кроется изъян: в характере, в неблагоприятных обстоятельствах или судьба наперёд до конца дней расписана?

Ответа не было.

Наверно, просто не смог бы так запросто, как герой романа, предавать и перестраиваться, следовать всю жизнь за единственной целью – за большими деньгами, несмотря ни на что.

Да, деньги сейчас пришлись бы кстати. Но, увы, пока что юноша читает, как красиво живёт Каупервуд и его окружение.

Сначала и он не был прожжённым проходимцем. Обыкновенный искатель приключений, немного авантюрист.

Каупервуд увлекался податливыми девочками в доходных домах, довольствовался малым, потом влюбился в Лилиан Сэмпл, замужнюю женщину старше себя, уже имеющую жизненный опыт.

Наверно Лилиан и обучила его относиться к жизни, безжалостно отсекая мораль и душевные резания.

Спустя немного времени женщина стала вдовой, и женой самого Фрэнка.

Обеспеченная жизнь и новые финансовые возможности превратили его в расчётливого эгоиста и сноба.

Вскоре женщина перестала удовлетворять растущие как на дрожжах потребности, вкусы и стремление к жизни в высшем обществе у Каупервуда.

На горизонте событий появилась молоденькая, совершенно обворожительная девушка Эйлин Батлер. “ Вся она, каждое её движение было исполнено прелести”.

Костя увлёкся описанием девушки, историей её романтического завоевания начинающим хищником, физически представлял себе это божественное создание.

В теле юноши естественным для его возраста образом бурлили молодые соки. Ощущения близости к понравившейся героине были невыносимо реальными, заставляли чувствовать её дыхание, запах, вкус поцелуя.

Волны вожделения будоражили Костину кровь, руки дрожали от нетерпения. Он целиком и полностью сосредоточился на сюжете, ощущая себя в этот момент тем самым Каупервудом.

Юноша торопился прожить сладостные моменты вместе с персонажем, перескакивал глазами через предложения и целые абзацы, которые упускали процесс чувственного соблазнения и саму любовную страсть.

Дверца машины тем временем резко распахнулась, впустила внутрь кабины свежий холодный воздух, а вместе с ним облако очаровательных запахов и милую Эйлин.

Перескочить за одно мгновение из одной реальности в другую никак не получалось. События странным образом смешались, не давая сосредоточиться.

Миниатюрная девушка бесцеремонно плюхнулась на сиденье, изящным жестом поправила изысканное платье, явно предназначенное для праздной жизни, положила на колени малюсенькие ручки с детскими ноготками кораллового оттенка, и требовательно приказала, – ну…

– Я вас слушаю, милая Эйлин.

– Вы ненормальный, да? Поехали уже.

– Куда, принцесса?

– Куда и раньше…

– Извините, разве мы с вами куда-то ездили, не припомню?

– Я же сразу расплатилась. Спросите у диспетчера, если у вас проблемы с памятью, сидели бы дома. Клуб Юбилейный. Давайте же быстрей, я опаздываю.

– Да-да, готов катать вас даже бесплатно. Вы так живо напоминаете мне… впрочем, неважно, кого. Можно полюбопытствовать, как вас зовут на самом деле?

– Вы со всеми девушками так прытко знакомитесь! Между прочим, я несовершеннолетняя. Мне не нужно одолжений, деньги я вам отдала. Заканчивайте попытки познакомиться, мне сейчас не до вас.

– Не сомневаюсь. У меня впечатление, что знаком с вами очень давно.

– Глупости. Первый раз вас вижу. Мы едем или нет!

– Как скажете. Но у меня не было ни одного заказа, с самого утра.

– Издеваетесь? Вы меня привезли, я бегала в магазин, всего на минутку. Мне что, снова платить?

– Ну что вы, Эйлин. Такие прелестницы вообще ни за что платить не обязаны.

Костя всё ещё плыл на волне книжных событий.

– А не на той машине случайно вы приехали? Водитель явно нервничает, – показал он на припаркованный почти рядом автомобиль с шашечками.

– Ой! Перепутала. Извините, ради бога! Немножко нервничаю. Меня девочки ждут. У нас музыкальный номер, без меня ничего не получится, я солистка.

– Значит, едем.

– А тот водитель?

– Вы же ему заплатили за всю поездку, Эйлин. Какая ему разница?

– Никакая я не Эйлин. Меня Настя зовут.

– Какое нежное имя. Настенька. А я просто Костя. Можно я вас после концерта встречу? Это вас ни к чему не обяжет. Продолжим беседу, только и всего. Вы меня выдернули из беспросветного уныния по причине полного отсутствия пассажиров.

– Я же вас бессовестно эксплуатирую. А вы точно не потребуете деньги?

– Точнее не бывает. Только обещайте опять не перепутать машину. Впрочем, я буду встречать на выходе, вы такая рассеянная, а колокольчик этого изумительного платья не заметить невозможно.

Не успел Костя высадить Настю возле клуба, как посыпались заказы, один за другим.

Кажется, девочка приносит удачу, – подумал юноша, и закрутился в вихре профессиональных обязанностей.

Работать стало легко и весело.

Они встретились, почти до утра катались, оживлённо беседовали.

Девочка была прелестна. Впрочем, она и теперь такая же удивительная.

Затем была волшебная весна и совершенно фантастическое лето любви, полное насыщенных эмоций и сказочно приятных сюрпризов.

С Настенькой Косте расхотелось быть Каупервудом. Очаровательная малышка забрала его сердце в плен, полностью лишив рассудка.

Незадолго до наступления Нового года они поженились, имея на балансе неугасающую любовь и двадцать три недели самой прекрасной на свете беременности.

Костя пребывал в полудрёме, но фоном отчётливо слышал происходящее в реальности, мысленно обнимая в воображении Настеньку, сгорая от вожделения и страсти.

Конечно, она была одета в то же красивое расклешённое платье в горошек.

В фантазии он стремился, во что бы то ни стало дотронуться до желанного тела, предвкушал немедленный восторг единения.

Длинное платье почему-то мешало прикоснуться, скрывало от разыгравшихся чувств самое желанное и соблазнительное.

Запах нетронутой девственности (возможность возвращаться мыслями по желанию в тот замечательный день было в его власти) манил невыносимо, отзывался спазмами внизу живота.

Костя запутался в нижних юбках жены, которых отчего-то оказалось не одна, а несчётное число. Сверху добраться до желанной цели мешал глухой ворот (откуда он взялся в лёгком платье!)

Губы Настеньки всё время ускользали от поцелуя. Вместо налитых грудей в руках почему-то оказался автомобильный руль…

Запыхавшийся, с тягучей слюной на подбородке, Костя очнулся от тяжёлого забытья.

В окно машины настойчиво барабанил странного вида парень.

– Такой кайф, паразит, испоганил, – с досадой подумал Константин, хотя несколько минут назад мечтал хоть кого-нибудь с деньгами взять на борт.

– Шеф, свободен?

– Да, я вас слушаю, – ответил Костя, постепенно приходя в себя.

– Мне бы за девочками съездить. Плачу два конца, и за простой. Деньги сразу.

– А если не найдём?

Костя лихорадочно соображал, соглашаться или нет. Не любил он ездить за ночными бабочками. Такие рейсы нередко заканчивались неприятностями, разборками с клиентами, которые некоторое время сорили деньгами, пока не обнаруживали дырку в кармане.

С другой стороны, в его кармане денег совсем нет.

– Мои проблемы. Знаю, где точно есть. У меня сегодня праздник, племянник родился. Прикидываешь! Сестрёнка удружила. Нужно как следует оттянуться. Ну что, едем, брат?

– Скажи куда… и сколько.

– Если на Щелчке нет, метнёмся на Горьковку. Или на Ярославку. Найдём, не боись. Я сегодня фартовый, дядькой стал. Ну, сеструха, уважаю!

– Я не против кататься, если не даром. Хоть на край света доставлю. Любой каприз за ваши деньги. Но, хотелось бы для начала пощупать руками реальные аргументы в реальных купюрах.

– Так далеко мы не поедем. Всё намного проще, и прозаичнее. Меня Денис зовут.

– Костя. Хочу сразу предупредить, что разговоры про девочек и разврат не люблю. Я человек глубоко семейный, с определёнными моральными принципами. Эта поездка для меня просто работа. Если не сложно, упускайте в разговоре фривольные темы.

– Годится. Сложно, конечно. Ведь о чём бы мы ни говорили, всё в жизни сводится к банальному траху, как его ни назови. Любовь – это выдумка. Всё, брат, молчу. Табу.

Денис вынул из кармана объёмный бумажник, вытащил с таким выражением на лице, словно стряхивает пыль, три сотенных бумажки с американским президентом и вручил Косте.

– Это аванс, я сегодня добрый. Если срастётся на ближних точках, всё равно оставишь себе. Как видишь, я не собираюсь ловчить. У тебя своя цель, у меня своя. Поехали. Не обидишься, если буду в дороге пить пиво?

– Пей. Только не кури. Я бросил, задыхаюсь от табачного дыма.

– Я тоже бросаю. Вместе веселей.

Тронулись. Оба удобно устроились, каждый на своей душевной волне.

Костя в уме производил несложные расчёты с лежащими в кармане купюрами, ловко распределял деньги на необходимые для семейной жизни первоочередные траты.

Срочных расходов выходило много, но полученной суммы хватало почти на всё.

Это радовало. Но, деньги пока не заработаны.

Юноша немного послушал Дениса, который отхлёбывал пиво и говорил, говорил, всё больше о личных фантастических достижениях. О том, что “таксует” на измайловском входе Черкизовского рынка. Что катает в прямом и переносном смысле мелких оптовиков с закупленным ими товаром.

По его рассказам деньги в карман сыпались щедрым потоком.

Сегодня и завтра у него выходной.

– Сеструха всё же. Родная кровь. Я ей такой подарок задумал – закачаешься.

Костя безуспешно боролся с необходимостью слушать, потому перевёл беседу в фоновый режим: время от времени кивал собеседнику или вставлял короткие нейтральные реплики.

Что именно пассажир говорит, он не понимал, почти не слышал.

Впрочем, собеседнику это было не слишком нужно. Он балдел от удачи и воображаемой значимости, от постоянного и неизменного везения, от наличия денег в кошельке, и многого-многого от чего ещё, о чём повествовал с придыханием.

Его речь дышала оптимизмом, далеко идущими финансовыми планами и избытком энергии, которыми он сейчас пытался щедро делиться.

Водителю до всего этого не было дела. Он думал о своём, одновременно выполняя на автомате профессиональные действия.

Во время движения у Кости включался особенный режим функционирования. Его внимание становилось объёмным, многоканальным. Он всё видел вокруг, всё слышал и замечал, чувствовал дорогу, предвидя заранее события и спонтанные реакции других водителей.

Контролировать процесс было просто. Денис нисколько не мешал. Он даже не требовал включить шансон на полную громкость, как это происходило обычно с подобными клиентами.

Слово шансон Костю раздражало и коробило. Большинство пассажиров этим термином называли шедевры лагерной лирики, бездарные, похабные, идеализирующие тюремную романтику, разврат и худшие стороны примитивных инстинктов.

– Мурку давай, – с вожделением орали некоторые из них, упиваясь эффектом, производимым примитивной “нетленкой”.

Костя мог послушать некоторые образцы означенного жанра, например Круга или Танича. Например, “ Я куплю тебе дом у пруда в Подмосковье…”. Довольно приличная песенка, задушевный вокал. Содержание, конечно, если вдуматься, не очень. Денег нет, и не будет, но ведь можно выиграть их в лотерею.

Такие вещи обычно слушают душой, не вдаваясь в смысл слов, просто парят на восходящем потоке обманчивых эмоций. У Кости так не получалось. Юноша начинал вслушиваться в слова, анализировал смысловую составляющую, которая полностью изменяла впечатление.

С содержанием выходила полная белиберда.

Даже эти барды, пусть красиво и душевно, пели о примитивных неудачниках, которые ничего не умели, не хотели учиться жить, плыли по течению, мечтали лишь о том, чтобы их грели молодые доступные красавицы без особенных обязательств, а деньги появлялись сами собой, стоит только раскрутить барабан удачи.

Костя думал и чувствовал иначе. Счастье и своё будущее он находил в семье. Для жены и детишек готов был трудиться день и ночь, лишь бы видеть их радостные лица.

Не его вина, что проклятая перестройка разрушила и перекроила жизненный уклад, лишила надолго не только стабильности, всего, что строили до этого долгие годы.

Денис был в ударе, повествуя о героических буднях. С каждым новым рассказом его доходы росли, кошелёк пух, возможности вырастали в геометрической прогрессии.

Попутно пассажир опустошал пиво, бутылку за бутылкой, время от времени забегал в попутные ларьки и магазины за новой порцией пенной продукции.

Проехали Щёлковское шоссе до кольцевой автодороги. Ни одной точки, где девочки торгуют телом, не встретили.

Денис щедро добавил ещё сто зелёных рублей, с лёгкостью небывалой брезгливо расстался с очередной купюрой.

Поехали в другие возможные места, где можно было встретить девочек с низкой социальной ответственностью.

Видно день выдался для Дениса не очень удачный. Цель его путешествия не думала приближаться. Из кошелька пассажира в Костин карман, грея теплом неожиданных возможностей, легли ещё несколько купюр.

Потом ещё, что заставляло Костю менять финансовые планы в сторону неожиданного изобилия.

По выражению лица возбуждённого собственными рассказами Дениса не было заметно, что его волнует неудачная поездка. Он, словно глухарь на току, радовался жизни. Даже неудачи приводили его в некое подобие восторга, на ходу рождали шутки и новые порции неправдоподобных баек о сумасшедших заработках.

Для Кости эта поездка была нереально удачной. О таком заработке он и мечтать не мог.

В итоге повезло и Денису достичь желанной цели.

Неожиданно они нарвались на большую точку, где кучковались путаны на любой вкус.

Тут же к машине подбежала “мамочка”. Она увлечённо расхваливала товар, словно торговала не продажной любовью, а произведениями искусства, преувеличенно щедро расписывала выдающиеся породные и экстерьерные качества девчонок, их необузданный интимный темперамент, сексуальные предпочтения и способности, озвучивала небывалый, раз в десять, разброс цен.

Костя включил фары, направил свет на строй жриц любви.

Денис ходил, вглядывался в фигуры и лица девочек, нагло теребил их груди, пробуя на упругость, лапал за задницы, вглядывался в лица.

Нет. Ему ни одна не нравилась.

– Есть эксклюзив, – шепнула на ушко “мамочка”, – но очень дорого. Не каждому по карману такие экземпляры.

– Не томи. Сколько?

– Семьсот.

– Рублей?

– Баксов.

– Предъявляй, показывай.

– Капелька, дуй сюда, живо. Но смотри, парниша, если что, я номер машины сфотографировала. Испортишь товар – пожалеешь, что на свет появился. Эта девочка, наш бренд.

– Ну же, не томи.

Из блестящего джипа материализовалась миниатюрная девушка, одетая в объёмное платье, скрывающее под многочисленными складками подробности телосложения. Вид у неё был слишком скромен для представительницы столь откровенной профессии.

– Ничего себе, – присвистнул Костя, – Эйлин.

Фея неуловимыми глазу деталями походила на его Настеньку. Правда, платье в крупный горох было васильковое, но талия даже тоньше, чем у жены тогда, в день их знаменательного знакомства.

На её ногах были мизерного размера туфельки в тон платью на высоченных шпильках. Пушистая рыжая грива, белоснежная мраморная кожа, обезоруживающее скромностью милое личико, абсолютно целомудренный взгляд.

Костя на мгновение потерялся. На поверхность восприятия всплыло возмущение. Как они посмели торговать телом ребёнка!

На вид малышке было не больше семнадцати лет. А как обворожительно она улыбалась…

И глаза. Они просто не умещались на идеально правильном лице. Невозможно было поверить в то, что они находятся на рынке товара для извращённых эротических утех.

Костя смотрел на девушку, открыв рот. Сердце выпрыгивало из исконных пределов, отзываясь набатом в каждой клеточке изумлённого видением тела.

Стоит ли говорить, что Денис расплатился не глядя?

В бумажнике у него после этой процедуры остались лишь несколько мелких купюр. Но это нисколько его не огорчило. Оптимизм так и не покинул искателя приключений.

Он светился, считая сделку успешной.

– Деньги – мусор, тьфу, жалкие бумажки! Сейчас съездим в одно место, займу у друзей. Мне не откажут. Костя, я твой должник.

Денис нежно, едва касаясь губ девушки, запечатлел поцелуй, галантно усадил её на заднее сиденье и скорректировал маршрут.

– Не дрейфь, братан. За всё рассчитаюсь. Смотри, какую королеву отхватил. Сам себе не верю. Богиня. Вперёд, дружище! Расценки знаю. В долгу не останусь. Костя, мы теперь так отпразднуем рождение племянника, мало не покажется.

Слова сыпались из него как из рога изобилия. Пиво между тем тоже лилось рекой.

– Капелька. Это же надо такое придумать. Кто же тебе дал такое имечко?

– Мама. Это она меня так называла в детстве. Любит, до сих пор считает ребёнком.

– Не сомневаюсь, что любит. Я в тебя тоже влюбился. С первого взгляда. Мы с тобой такое замутим. Замуж за меня пойдёшь, – непонятно, шутя, или всерьёз спросил Денис.

– Ты так говоришь, пока ничего между нами не было. Получишь желаемое и забудешь. Для того чтобы принять или отклонить подобное предложение, нужно сначала узнать человека. Без любви семья в тягость.

– Надо же. Зарабатываешь развратом, а размышляешь как невинная дева.

– Зачем ты так? Ведь не знаешь, какая напасть завела меня в тупик. Хотя понимаю насколько смешно и нелепо, когда путана философствует, пытается изображать из себя жертву.  Товарно-денежные отношения ими и должны оставаться. Ты ведь заплатил как за элитный товар. Скажу больше, однозначно переплатил. Но ведь для тебя деньги не проблема, я правильно поняла?

– Немного не так. Деньги для меня не цель. Как приходят, так и уходят. Чего их жалеть. Но и выбрасывать их на ветер не желаю. У меня сегодня праздник. Ты – его самая яркая часть. Гульнём на славу. Вот, смотри – это презервативы. Разные, шесть видов. С пупырышками, сверхтонкие, с запахом клубники, для минета, с разными вкусами, а эти вообще прикол – в темноте светятся. Пробовать будем все. Я столько желания накопил – на неделю хватит. Главное, чтобы твоя капелька выдержала.

– Хвастун, – подумал Костя.

Несколько часов он его слушает, всё парень врёт, каждое его слово – гротеск. Просто не может иначе. Ну, да и бес с ним. Таксистское дело сторона: баранку крутить, ухо держать востро, помалкивать.

– Так говоришь, нужда заставила? Вот и поделись. Излей душу. Авось легче станет. Люблю исповеди слушать, – явно бравируя положением владельца девушки, как товара, произнёс Денис.

– Не в чем мне каяться. Ты же видишь: не плачу, судьбу не кляну. Да и тебе лишний груз ни к чему. Любопытство не всегда безопасно.

– Мата Хари что ли, на спецзадании? Не смеши. Не хочешь – не говори. Тогда помолчи, отдохни, настраивайся на самый жёсткий секс. Так отдеру – мало не покажется.

– Как скажешь. Мне за разговоры по душам не платят, а цену свою отработаю.

– Капелька, не заводи меня. Я ведь и без того на взводе. Из последних сил держусь, уговаривая эрекцию успокоиться. Того и гляди к процедуре глубокого бурения прямо в транспорте приступлю. Тебе это нужно?

– Хозяин – барин. Желание клиента – закон. Я ведь не собираюсь от страсти в обморок падать.

– А придётся. Не такие как ты пощады просили.

У ворот вещевого рынка, в том месте, которое указал Денис, стояли две Волги. Он глянул на них и рассвирепел, – чужаки! Сколько работаеюздесь, никогда их не видел. И знакомых никого. Пойду, разберусь. Сейчас они у меня попляшут.

 Минут пять продолжалась возле машин возня и крики. Денис пришёл расстроенный, с оторванным у куртки рукавом и наливающимся бланшем под глазом.

– Уроды! Я это так не оставлю. Ладно, сейчас братва подъедет, уроем насмерть.

Знакомые бомбилы появились минут через двадцать. Оказалось, тех двух поставила крыша. Денис долго мирился и братался с незнакомцами.

Удивительно, но его настроение нисколько от инцидента не пострадало. Он всё так же светился оптимизмом.

 Денег взаймы ему дали: пятьсот долларов и сколько-то тысяч рублями. Почти половина сразу перекочевала в карман к Косте.

 Счастливый и шумный, Денис продолжал пить пиво, время от времени убегал в кусты по малой нужде, всё более вихляющей походкой.

– Блин, – задумчиво заявил он, сбегав в очередной раз, – совсем потерял бдительность. Капелька, твоё очарование лишило меня разума. Я ведь таксист. Знаю, что менты по вечерам промышляют этой подлой темой. У тебя ведь паспорта с собой нет, я прав?

– Конечно, нет. Я же путана.

– И я о том же. Остановят, начнут документы проверять. И не останется у меня ни подруги, ни денег, одни презервативы. Тебя как зовут на самом деле, если что?

– Зовите Машей. Не всё ли равно? Только зря беспокоишься. Не похожа я на ночную бабочку. Те вульгарно одеваются и выглядят соответственно. Скажете, что на дискотеку едем. Поверят.

– А ведь верно. Ты чего пить будешь? Пива хочешь?

– Если только красного вина чуточку, а лучше без него.

– Ёщё скажи, что не куришь.

– Так и есть.

– Чудеса. Не девочка – сплошная загадка. Лет-то тебе сколько?

– С возрастом порядок, уже можно.

Встретив по дороге большой гастроном, Денис попросил остановить. Закупал выпивку и закуску долго, основательно.

Из тележки выгружали в багажник, запихивая товары впритирку. Он уже был основательно навеселе, нисколько не скупился. Чуть не всю занятую сумму потратил.

 У Кости сосало под ложечкой от вида обилия деликатесов.

Сегодня он ещё ничего не ел. Правда, содержимое кармана радовало. Ради такого заработка можно один день поголодать.

Денис основательно утомил парня говорливостью, но работа есть работа.  Просто так никто не платит.

Пиво и завиральные истории лились рекой.

Когда подъезжали к своему городу, парень, наконец, утомился и заснул.

С одной стороны это обрадовало, но куда ехать? Нужно будить.

Денис долго брыкался, не желал открывать глаза, потом нехотя выплюнул адрес заплетающимся языком и опять отбыл в гости к Морфею.

Это уже становилось проблемой.

Капелька безучастно наблюдала за процедурой побудки нанимателя с заднего сиденья. Казалось, её совсем не трогало его овощное состояние. Спит и спит. Что с того? За всё уплачено.

Костя мял пассажиру уши, хлопал по щекам, зажимал нос. Денис храпел, пускал пузыри, но стойко держал удар – даже во сне оставался оптимистом.

Зато Костя начал выходить из себя. Он проголодался, засыпал на ходу, валился с ног от усталости. Силы потихоньку угасали, зато появлялась злость.

Не везти же его к себе. Ещё эта малолетняя шмара.

Нет, на неё Костя не злился. Напротив, она вызывала в нём бурю взаимоисключающих эмоций. Девочка одновременно нравилась, вызывала вожделение и тем же раздражала.

Водитель давал себе отчёт, что перед ним опустившаяся, падшая женщина.

Но какая!

В похожую девочку, только в красном платье, он влюбился тогда. Только ту зовут Настенька. А эту… понятно, что она совсем не Капелька.

Впрочем, это совсем не имеет значения.

Проснётся Денис, и распрощаются навсегда.

Пусть тешит его пока порочной привлекательностью, перемешанной в странной пропорции с молодостью и невинной свежестью. Удивительное, парадоксальное сочетание целомудренной оболочки с греховным и лживым содержимым.

Боже, ну о чём он думает, какая может быть свежесть у проститутки! Бред. Какая свежесть: первая, вторая, десятая, последняя?

– Да просыпайся же, наконец, скотина! Устал я от тебя. Мне домой пора.

Денис открыл глаз, затем второй, дохнул жёстким перегаром, – ты кто, блин, чего тебе надо!

– Приехали домой. К тебе домой. У тебя сегодня, точнее уже вчера, был праздник. Сеструха родила племянника. Мы ездили за девочкой. Ты выбрал самую дорогую. Вспоминаешь?

– А мне какое дело!

– То есть как, какое? Забирай свою девку и вали отсюда. Я устал катать твою пьяную задницу. Моя часть договора выполнена. Что будет происходить дальше, мне по барабану. Это твой дом, твой подъезд. Поднимайся и уматывай.

Денис долго соображал, потом вдруг подхватился, выпрыгнул из машины, пропахал носом асфальт, расцарапав фейс по всему периметру.

Костя с трудом поднял его.

– Сам дойдёшь? Не хочу неприятностей от твоей родни.

– Угу.

– Тёлку свою забирай. И презервативы.

– Какую тёлку?

– Которую приобрёл за сумасшедшие деньги. Для праздника плоти.

– Да пошли вы! Никто мне не нужен. Себе забирай. Дарю. У меня племянник родился. Я сегодня щедрый.

– Денис, ты совсем ку-ку? Зачем тогда ездили? Ты денег потратил больше, чем я за месяц зарабатываю. Ничего не понимаю.

– Отвали. Я тебе больше не должен? Ну и мотай отсюда со этой шалавой. Спать хочу.

– Поясни, как это себе забирай, зачем мне такие подарки?

– Не до вас мне, Сказал же, спать хочу. А эту… тебе дарю. Используй на своё усмотрение. Плохо мне. Зачем напоили? И избили вдобавок.

– Дурак ты, парень. Никто тебя не трогал. Разве что дружки, там, на рынке, глаз подбили. Сам грохнулся. Пить нужно меньше.

– Ага, сам себе всю рожу разбил. Дверь в подъезд открой, замок кодовый.

– Говори код.

– Не помню.

– Ещё интереснее. Вечер перестаёт быть томным. Мне что, ночевать тут с тобой?

– Звони. Триста шестнадцатая квартира. Мамаша дома должна быть.

– Другое дело. Но, она, скорее всего, спит.

Минут через десять трубку домофона подняли.

– Мамаша, тут сыночек ваш рождение племянника справлял, лыка не вяжет. Дверь откройте.

– Носят вас черти среди ночи, покоя нет.

– Могу у подъезда его оставить.

– Открываю.

Костя с трудом дотащил его до лифта, погрузил, нажал этаж и стремглав выбежал на улицу.

– С тобой-то мне что делать, подруга?

– За что заплатили, то и делай.

– Это ты брось. Я человек семейный. Меня дома жена ждёт, Настенька. Мне приключения на задницу не нужны.

– Хочешь выбросить из машины и оставить, среди ночи?

– Я этого не говорил.

– Значит, вези домой и трахай. Утром на такси отправишь.

– Это у тебя юмор такой? Сказал же, жена. Понимать нужно.

– Тогда домой вези.

– Куда, где твой дом?

– Дом далеко, а комната в гостиничном комплексе “Космодром”. Мы её с подружкой на двоих снимаем.

– Где это?

– По дороге на Красноармейск, недалеко от Зверосовхоза.

– Ого! Время-то, знаешь сколько?

– Какая мне разница.  К себе не берёшь, значит вези. Я заплачу. Вот тебе для начала пятьсот рублей. Деньги лишними не бывают. Можно я спереди сяду?

– Садись куда хочешь. Только поехали скорее. Навязалась на мою голову.

– Я не вязалась. Сами за мной приехали. Между прочим, меня Лариса зовут. По-настоящему.

– Костя я. Но. Лучше, если ты по пути молчать будешь. Бесите вы меня, жертвы свободной любви.

– Первый раз встречаю мужика, который от дармового секса отказывается. Меня за такие деньги покупают, что порой рычать хочется. Попробуй, дурачина, испытай судьбу.

– Моя судьба всегда при мне. Сказал же, Настенькой зовут. Тебя понять не могу. И презираю.

– Не злись, Костя. Я-то перед тобой, чем провинилась? Думаешь, от хорошей жизни на панель пошла?

– Ничего я не думаю. Ладно, проехали. А правда, почему? Ну да чего я в душу-то лезу, самого в такси нужда загнала. Терпеть не могу этот волчий промысел. Каждый норовит носом ткнуть, словно прислугу, хозяев из себя строят. Ненавижу, когда помыкают. Это же получается форменное насилие. Обидно. А что делать, если другой работы нет?

– Видишь, Костя, задаешь вопросы, сам на них ответ знаешь. Нужда. А у меня и кроме нужды причина есть. Проиграл меня друг милый, можно сказать жених, в карты проиграл. Вот такая незадача. Только я не плачу. Потеряла веру в людей, в будущее. И в себя заодно. Долг за него отрабатываю. И ведь странная, понимаешь, ситуация. Чем больше им денег приношу, тем быстрее долг растёт. У тебя есть долги?

– Сторонюсь заимствований. Родители научили на заработанные средства жить.

– Вот и думаю, глядя на тебя: долг-то не мой. Пусть бы милый сам за него отвечал. Посмотрела я на твоего друга, на тебя, и поняла – люди все разные. Мне бы такого, как ты, преданного, верного.

– Какой он мне друг, так, случайный попутчик, транзитный пассажир.

– Вот и мой транзитный. Думала любовь. Оказалось, что всё придумала. А я убегу от них. Теперь точно решила.

– Это же мафия. Поймают. Покалечить могут.

– Справлюсь. Не дам загубить окончательно свою жизнь. Подготовлюсь хорошенько и сбегу.

– Да уж! Думал, что у меня всё плохо. А сравнить с твоей ситуацией, я счастлив. По самые уши в благополучии.

Незаметно, слово за слово, оба вывернули наизнанку души. Откуда-то с самого дна сознания поднялось желание помочь, о чём парень зачем-то сказал Ларисе.

Костя почувствовал вдруг, как соприкоснулись оголённые участки их сущностей, пытаясь внедриться в возбуждённую несправедливостью жизни нервную ткань.

Остатки сознания велели сопротивляться, но на эти действия не хватало уже сил, ещё меньше было желания.

Похоже, он слишком широко распахнул дверцу души, потому что Лариса неожиданно выпустила иголки. Видимо у неё уже был соответствующий жизненный опыт.

– Даже не думай вмешиваться в мою судьбу. Это мои и больше ничьи проблемы. Береги семью. Ну, почему ты мне раньше не встретился? Ничего этого со мной не произошло бы.

По лицу Ларисы медленно скатывались трогательные до спазмов в голове волнующие капельки девичьих слёз. Она съёжилась, застыла.

Даже со стороны было видно, как человечек страдает.

Не было даже капли понимания, что между ними происходит. Оба не имели воли руководить своими действиями.

Что-то чрезмерно сильное и требовательное захлестнуло душу, заставило вдруг безоговорочно подчиниться мгновению, подарить друг другу частичку тепла и нежности, принять от незнакомого человека невыносимо чувствительные ласки.

Оба моментально покрылись испариной, сознавая, что стоят на краю бездонной пропасти, выхода из которой нет, и не будет, стоит лишь сделать хоть один неверный шаг.

Костя не заметил, как голова девочки оказалась на его плече.

Одна рука нырнула в волосы, другая легла на его ладонь.

Нужно бы одёрнуть девицу, сбросить с себя непосильный груз этих ласковых рук, от которых исходит неведомая, сковывающая свободу действий энергия, делающая покорным, податливым и робким.

Гипнотическое действие близости, мощное притяжение, желание немедленно объединить тела и души в единое целое, требовательная пульсация внизу живота, давила, требовала немедленной реализации.

– Неужели нет никакого выхода, – судорожно соображал Костя, хмелея от желания?

Но как, скажите, как отбросить несчастного бездомного котёнка, ласково трущегося о твою ногу в надежде на спасение? Может быть, ему и нужно-то всего несколько минут ласки, участия, сопереживания.

– А потом! Что последует после первой нечаянной ласки? Есть ли сила, способная остановить поступательное движение безумной страсти, накрывающей уже сейчас?

От нежных прикосновений, возможно и не от них вовсе, от самой обстановки, Костю основательно затрясло.

Он почувствовал, как захлёстывает, накрывает целиком неудержимое желание ощутить обнаженное тело, впиться в него губами. Ласкать, теребить, сминать эту желанную, соблазнительно нежную плоть, и непременно войти как можно глубже, желательно целиком и полностью, до абсолютного поглощения, чтобы не стало его и её, а появилось нечто общее, чего невозможно разъединить иным способом, кроме смерти.

Костя неожиданно понял, что не чувствует, совсем не видит дорогу.

Внимание и воля сосредоточились на теле Ларисы, драпированном таким родным и близким платьем в горошек, пусть другого цвета, на тонюсенькой талии, соблазнительных полушариях трепещущей груди, призывно и дерзко выпирающей колокольчиками наружу.

Он медленно погасил скорость, чувствуя, что не владеет больше собой, съехал на обочину, повернулся лицом к девушке и впился в её алые губы, на несколько бесконечно долгих минут потеряв от соприкосновения с зовущим ртом и вкуса слюны сознание.

То же самое происходило с Ларисой.

Её тело сотрясали внутренние толчки огромной силы и интенсивности, отражающиеся на лице выражением безмерной величины блаженства.

К счастью девушка пришла в себя первая, прекратила дальнейшие действия, отстранив Костю обеими руками.

Продолжение неминуемо привело бы к немыслимым для мужчины последствием, основное и главное из которых с необычайной лёгкостью разрушило бы его семью.

Лариса прикрыла его рот ладонью, запрещая продолжение, посмотрела сосредоточенно и нежно в его глаза.

– Достаточно, Костя, довольно. Мы и так чуть всё не испортили. Это химия. Всего лишь гормональная команда, посылаемая воспалённым сознанием. Я когда-то изучала этот предмет. Не смотри, что я молодо выгляжу. Всё не так, как кажется. Знаешь, я только теперь поняла… не было у меня на самом деле никакого жениха. Был лишь похотливый мужчина, который воспользовался моим невменяемым состоянием, только и всего.

А я, маленькая наивная глупышка, приняла примитивные эмоции за состояние любви. Не представляешь, как это гадко, сознавать, что тебя использовали, словно тряпку. Не хочу так же испортить твою жизнь.

Ты теперь самый дорогой человек в моей жизни. Сейчас мы расстанемся. Навсегда. Не спорь. Я так решила. Не пытайся изменить ход событий. Это не твоя жизнь, и не твои драматические события. Лишь я одна за них в ответе.

Всё-всё… выдохни, успокойся. Продолжения не будет. Чтобы не усложнять, пересяду назад. Успокоился? Тогда поехали. Ты мне открыл глаза, сам того не ведая. Какое счастье, что так вышло. Я сильная, молодая, здоровая. Я всё исправлю.

Дальше ехали молча.

В висках у Кости стучало и ухало. Его трясло, словно после аварии с многочисленными жертвами. Собственно, они сами и были пострадавшими. Точнее, отделались лёгким испугом.

– Ничего, в сущности, не произошло, – как заведённый твердил про себя Костя, – небольшое сотрясение мозга, только и всего. Это излечимо.

Настя, Настенька. Какой же я дурак! Нужно выбросить из головы эти ненормальные сутки. Это был дурной сон, только и всего. Надо же, так безвольно пойти на поводу у древнейших инстинктов! Нужно сосредоточиться, вспомнить поминутно, где, когда и как поддался низменному соблазну. Конечно, это совсем не любовь. Это примитивная похоть.

Тем не менее, его трясло. Нереализованное желание рвалось изнутри, выплёскивалось наружу физиологическими импульсами, требующими удовлетворения, которое невозможно реализовать.

Костя сосредоточенно смотрел на дорогу, которую свет фар вырывал из непроглядной тьмы.

Лишь освещённая часть трассы казалась реальной. Сдержать желание временами казалось немыслимым.

Прийти в себя никак не удавалось. Часть сознания боролась за, другая была категорически против.

Его лихорадило.

Стоит только перешагнуть невидимую черту, уступить страсти и клубок неизвестного грядущего уведёт далеко от той жизни, которая ещё вчера казалась единственно возможной.

Костя боролся с внутренним оппонентом, приводил существенные аргументы. Тот вроде соглашался, но нашёптывал обратное, выставляя на вид, что глупо упускать такую прекрасную возможность.

– Что тебе стоит окунуться с головой в средоточие её интимной вселенной, испытать неизведанное? Никто не узнает, никто не осудит. Решайся же, – упрямо твердило внутреннее “я”.

– Но, тогда вся прошлая жизнь может превратиться в руины, которые нельзя будет воссоздать в прежнем виде. Родной до боли мир может рухнуть в одночасье.

Пока человек не дошёл до предела, всё можно начать заново. Но предугадать последствия необдуманных действий невозможно в принципе. Это почти лотерея, за тем исключением, что есть возможность и право её не приобретать.

Надо сказать спасибо Ларисе. Это у неё достало ума и силы воли не доводить Костю до греха. Хотя, если вдуматься, факт измены уже имел место. Ведь Костя пожелал другую женщину, предпочел мысленно её тело достойным измены Настеньке.

– Прости меня, Костя, – нарушила молчание Лариса, – если можешь, конечно. Я негодяйка. Воспользоваться слабостью самого замечательного в мире мужчины, это так низко. Проклинаю себя за это. Прости! Я падшая женщина, но не настолько, чтобы лишить тебя самого дорогого. Мы подъезжаем. Довезёшь до корпуса и уноси отсюда ноги. Не вздумай меня искать. Пусть минутная слабость станет воспоминанием. Плохим или хорошим – решать тебе.

– Ты ни в чём не виновата. Я потерял голову ничуть не меньше, тем более что у меня было противоядие. Ведь я действительно люблю жену. За годы совместной жизни наши с ней чувства нисколько не выцвели, напротив стали ровнее и ярче за счёт приобретённого опыта, умения уступать. Ты прелестная девушка. Избавляйся, если сможешь, от власти циничных сутенёров.

– Да, теперь я отчётливо поняла, что хороша и желанна. Конечно, я обязательно начну скучать по тебе. Это пройдёт со временем. Я стану счастливой. Обязательно стану. У меня будет любимый, семья, детишки. Поверь, теперь я никому не дам разрушить свою судьбу. Если бы не ты, возможно, я так и не сумела бы это понять.

Они подъехали к проходной Космодрома. На воротах стояла охрана в чёрных камуфлированных формах с помповым оружием. Лариса показала пластиковую карточку, предупредила, что через несколько минут машина вернётся, только довезёт до гостиничного корпуса.

На одной из ярко освещенных извилистых аллей им повстречался яростно голосующий мужчина. Молодой, весьма привлекательный, элегантно одетый, но возбуждённый.

– Останови, Костя. Кажется, сегодня тебе везёт как никогда. Возможно, это я приношу удачу. Узнай, что он хочет.

– Извините, леди, вы сейчас отпустите машину?

– Что вы хотели, любезный?

– Мне сложно произносить суть своего желания при даме, тем более, настолько привлекательной. Вы само очарование. Как бы мне хотелось повстречать подобный цветок. Я готов пожертвовать для этого многим. Хотелось бы найти на ночь утешительницу. Надеюсь, ваш водитель мне в этом поможет. Готов хорошо заплатить.

– Прошу прощения, нам нужно посекретничать с водителем. Не обидитесь, если мы перекинемся парой слов без свидетелей? Всего минута и мы дадим вам ответ.

– Костя, в конце концов, это моя работа, развлекать и утешать мужчин. К тому же я настолько возбуждена, что не в силах держать в себе напряжение. Ты же не станешь меня ревновать?

– Лариса, какое я имею право распоряжаться твоей жизнью? Поступай как лучше тебе.

– Я сделаю хорошо нам обоим. Проси у него пятьсот долларов. Остальное – мои проблемы. Я в накладе не останусь. И сразу поезжай к жене. Эти деньги – компенсация ей за то, что чуть не увела тебя. Буду помнить этот день всегда. Ты самое светлое пятно в моей жизни. Открывай окно.

– Если вы не против, я уступлю вам даму за пятьсот долларов. Только не вздумайте её обижать.

– Конечно, конечно. Вы меня так выручили. Богиня… как вас зовут, моя фея?

Через сорок минут Костя был дома. Настенька не спала. Выглядела она расстроенной и уставшей.

– Я боялась, что с тобой что-то случилось. Между прочим, я опять беременна…

Костя прижал жену к груди, начал целовать: губы, шею, ушки, руки, сантиметр за сантиметром. Потом упал на колени, покрыл поцелуями ноги до самого средоточия.

 Чуть позже на него накатила волна раскаяния. Мужчина заплакал, судорожно вздрагивая, почти рыдая.

– Какой же я идиот, Настенька. Чуть не потерял тебя.

– Прекрати истерику. Я ничего не понимаю. Ты не рад! Мы что с тобой, в конце концов, первый раз беременны, к чему так бурно реагировать?

– Не так, всё не так, родная моя. Я чуть не изменил тебе.

– Так изменил или нет?

– Даже не знаю, как тебе сказать.

Костя прижал Настеньку к себе и рассказывал, рассказывал, захлёбываясь от волнения, глотал слова, словно торопился не успеть.

– Ах, вон оно что. Мой муж, оказывается, из породы блудливых кобелей. Но ведь я тебя выбрала ещё щенком. Да, актёр из тебя неважный. Переигрываешь. Так я и поверила. Нет такого мужика на свете, чтобы устоял перед молодой соблазнительницей. Ты всё выдумал. Выходит, мечтаешь изменить, переживаешь, мучаешься от излишней верности, так?

– Да нет же! Вообще не понимаю, как удалось вырваться из того гипнотического состояния.

– Будем считать, что измена состоялась, но ты покаялся. Я правильно понимаю? Так ты меня любишь?

– Об этом я и говорю. Мне нельзя без тебя, без вас. Мы семья.

– За это непременно нужно выпить. Жаль, что у нас ничегошеньки нет. Даже холодильник пустой. Мой муж абсолютный неудачник. Ну и ладно. Обойдёмся. Можем заменить ужин, или уже завтрак, например… хорошим сексом, ты как, готов доказать, что у тебя действительно ничего не было?

– Конечно, готов и страстно желаю, но…

– Никаких но. На абордаж.

– Настя, у меня в машине полный багажник вина и деликатесов.

– Так! Стоп. С этого места подробнее. Так ты не врал!!!

– Конечно же, нет, я никогда не вру.

– Тогда давай… рассказывай с самого начала, как можно подробнее. Я не всё поняла. Точнее, не поняла совсем ничего. Значит и деньги тоже реальные? Мы что, настоящие богачи!

– Да вот же они, деньги. Смотри сколько. Можно целый месяц не работать. Нет. Два месяца.

– Ах ты, кобель! Я тут рожать для него собралась, мучаюсь. Обстирываю их, готовлю, душу вкладываю, а он по бабам наладился? Костя, ну, правда что ли ничего не было!

Теперь рыдать принялась Настя, лучше сразу скажи. Я этого не переживу. Я вены себе вскрою.

– Клянусь, Настенька! Никогда… чуть чёрт не попутал. Наваждение было. Но я предотвратил. Не поддался проклятому соблазну. Потому что тебя люблю, и больше никого. Да! И точка.

– Погоди-ка гундеть, милый, какая такая точка! Целовал, обнимал? Это как понимать: временно беременна… а если я отомщу… нет уж, дудки! Потом ты мне, после опять я тебе. Так не пойдёт. Ты меня окончательно расстроил. Нет, ты меня наповал убил. Изменник. В военное время я бы тебя расстреляла без суда и следствия. Давай выпьем, а… кто ты после всего этого, ну не скотина, а!

– Я же устоял, выдержал, – пытался успокоить жену Костя, – не сбежал, не предал, к тебе вернулся. Что ещё нужно! Хочешь, я с крыши нашей пятиэтажки спрыгну? Разбегусь и…

– Я тебе разбегусь. Прыгнет он. А детей твоих одна поднимать буду! Фигушки. И за что я тебя только люблю, ловеласа, предателя?

– За то же, за что я тебя. Потому, что ты единственная и я единственный. Хочешь – ударь. Всё. Хватит выяснений. Одевайся, пошли за харчами. Не было ничего. Пошутил я.

– Так бы сразу и сказал. Ага, а деньги тогда откуда?

Рукотворная судьба

…Пускай бессонница продлится

как пробужденья неуют.

Пусть недослушанные птицы

Всю ночь в груди моей поют.

Звучат несдержанные клятвы

И проклинают за обман;

И наступает время жатвы

Мной не посеянных семян.

Ольга Горпенко

Как романтично начинались их отношения, какое яркое светило солнце на абсолютно чистом небе бирюзового цвета. Воздух был упоительно свеж, вода в реке искрилась брызгами от взмахов вёсел.

Нина смотрела на любимого зачарованным взором.

Немного покатавшись на лодке, они заплыли в заводь, в самые камыши. Их толпой окружили кувшинки. Тишину нарушал лишь шелест крыльев разноцветных стрекоз, зависающих над водой.

Они целовались, целовались, целовались. Потом зачарованно смотрели в небо и друг на друга, рассуждали обо всём на свете, и совсем ни о чём, потому что тема разговоров не имела значения, важен был факт общения, состояние духовной и физической близости.

Саша положил голову ей на колени. Так приятно было запускать руку в его шелковистую шевелюру, смотреть на него, засыпающего, млеющего от избытка чувств, оттого, что Нина баюкала его, как мама любимого малыша.

Не было даже нужды говорить. Без этого было хорошо, потому, что она с ним, а он с ней.

Вскоре любимый засопел. Нина оберегала его сон, отгоняла мошек, даже когда у неё затекли ноги.

Спал милый совсем недолго, но за это время произошло столько всего, внутри неё и снаружи, что из переживаний и грёз можно было составить десяток романов по несколько томов каждый.

Девушка прожила за эти несколько минут дюжину разнообразных жизней, одну интереснее и содержательнее другой. Она была абсолютно счастлива.

Только было всё это совсем в другой жизни. Ни один из сценариев, которые Нина тогда представила, не сбылся. Реальная жизнь складывалась иначе, избрав для течения странный ракурс, пробивая русло среди каменистых оврагов человеческих отношений по пересечённой местности.

Любовь. Была ли она?

Оглядываясь назад, Нина не может с уверенностью сказать, что знала тогда, что это такое. Что-то определённо, конечно, было. Это что-то выглядело сказочно прекрасным, потому что выдумывать плохое она не умела.

Что такое предательство, впервые девушка узнала спустя восемь месяцев, когда до рождения первенца оставалось всего ничего.

Совершенно случайно Нина оказалась невольным свидетелем измены. Главное, с кем.

Она гуляла, медленно переступая походкой отяжелевшей утки, почувствовала тошноту и головокружение. Пришлось присесть на скамеечку возле подъезда, где на первом этаже жила единственная подруга, практически член семьи. Улучшения самочувствия не наступало. Напротив, начало колотиться сердце, спазмом сжало лёгкие, судорожно сокращались мышцы живота.

Зашла в подъезд, но ноги стали безвольными, ватными. Лишь опасение повредить плод придало сил, чтобы не упасть немедленно.

Немного придя в себя, Нина двинулась к квартире Леночки, попыталась позвонить, но тут основательно скрутило живот. Она опёрлась о дверь, которая оказалась незапертой.

Сил кричать, чтобы оповестить подругу о своём присутствии, не было. Нина неуверенно двинулась в единственную комнату, где и застала неприглядную картину.

Сашка со спущенными штанами мощными толчками входил в Ленку, та извивалась и громко стонала.

Что происходило дальше, Нина не знает, потому что потеряла сознание.

Подруга и муж потом убеждали её, что ничего подобного не было, что это галлюцинации, рождённые токсикозом.

Возможно, так и было, но через месяц, когда Нина уже родила, Ленка ходила на аборт. Подруга хотела скрыть этот факт, однако доброхоты с гадкой ухмылкой, явно хорошо осведомлённые о том, кто виновник незапланированной беременности, доложили.

Сашку Нина простила, во всяком случае, попыталась это сделать. Не растить же ребёнка одной.

Конечно, испытывала брезгливость, потому что сцену разврата невозможно было забыть.

С подругой без сожаления рассталась. Впрочем, она сама старалась не попадать Нине на глаза.

У молодой мамочки времени ни на что не оставалось. Мальчишка родился болезненный, капризный, но очень сильный. Мишутка с остервенением грыз её грудь, неоднократно откусывал соски, с корнем рвал волосы на голове, царапал.

Хроническая усталость, бессонные ночи, миллион бытовых обязанностей, психическое напряжение: именно так выглядели тогда её будни.

Времени и сил на себя оставалось всё меньше с каждым днём. Сын рос, добавляя новые проблемы.

Про любовь и секс в этот период она просто не думала, не до этого было. Денег на жизнь катастрофически не хватало.

Сашка учился в школе милиции. Его она видела реже и реже.

Чем муж занимался, чем жил, стало бы для Нины загадкой, если бы появилось желание вникать в реалии его жизни.

Потенция и темперамент у него всегда были отменные, аппетит на интимные подвиги не пропадал. Вряд ли он терпеливо переносил сексуальные лишения, как стойкий на испытания монах-отшельник.

Ревновать она не могла, ресурсы организма полностью забирал сын. Мысли о том, как муж переносит временное безбрачие, посещали иногда в фоновом режиме, но оформить их в любовные переживания и романтические грёзы не получалось.

Так супруги жили довольно долго, пока у Нины не выправилось здоровье, а Миша отказался сосать грудь.

Жизнь встала на мирные рельсы. Вновь появилось потребность в духовном единстве, взаимопонимании, вернулась физиологическая чувствительность, желание близости.

Перезагрузка буксовала, но новый виток страсти случился, вместе с ним наступила вторая беременность.

Мужу к моменту повторных родов предложили повышение, но для этого нужно было поступать в институт на юридический факультет.

Жизнь визуально налаживалась, в какой-то мере этому способствовали родители. Серьёзной причины отказываться от карьерного роста не было.

Нина тащила семью, родила второго, практически сразу, когда малыша удалось отдать в ясли, пошла работать.

Сашку, как только стал студентом, поставили заместителем начальника паспортного стола.

В семье появились денежные средства и прочие возможности. Жить стало веселее.

Только муж теперь постоянно был занят.

Сашка часто приходил поздно, иногда возвращался под утро. От него пахло дорогим спиртным и экзотическими духами.

В дом стали приходить многочисленные гости, мужчины и женщины, одетые изысканно, дорого, со вкусом.

Нина при них была попросту прислугой.

Дамы смотрели на Сашку томными глазками, плотоядно щурились, не стесняясь, прижимались, посылали ему воздушные поцелуи. Было между ними чего или не было, понять невозможно, но на скабрезные шутки и пошлые анекдоты гостьи совсем не реагировали, точнее, не выказывали и толики стыдливости.

А ещё у них в новой двухкомнатной квартире появился служебный телефон.

Однажды томным голосом в трубку поведали, что ждут от её мужа ребёночка.

Эта новость повергла Нину в шоковое состояние. Ведь их было уже четверо.

Состоялся откровенный разговор на повышенных тонах, выяснение отношений, потом сбор вещей и предварительный развод, пока без оформления.

Нина ушла жить к родителям.

Любовница нашла её и там, устраивала скандалы, чего-то требовала.

Спустя немного времени квартиру родителей начал осаждать бывший муж. Сашка клялся в любви, обещал отныне и навсегда быть верным, показывал, как непомерно страдает от разлуки с женой и сыновьями.

К этому времени он уже был начальником районного отделения паспортного стола в звании майора. В качестве аргумента серьёзности намерений он подарил Нине золотой ювелирный гарнитур с бриллиантами из пяти предметов.

Родители её жили не бедно, но скудно. Одной тащить двоих детей было сложно. Крепость была взята измором спустя три месяца после начала осады. Ещё через месяц Нина вновь обнаружила положительный тест на беременность.

Сашка был нежен, предупредителен и заботлив, как никогда.

Не очень долго.

Вскоре ему опять наскучила пресная семейная жизнь. Опять объявилась старая пассия, которая названивала ежедневно. И да, появилась новая, теперь уже совсемюная, в соответствии с новым социальным статусом: симпатичная евреечка с глазками в половину лица в звании старшего лейтенанта милиции.

Эта на особое положение открыто не претендовала, но целовала в губы прямо при жене, и постоянно провожала до самых дверей государственного учреждения.

Нина взвыла, однако устраивать взрывоопасное семейное шоу больше не стала. Третий ребёночек был на подходе.

– Поздно метаться, – решила она, – когда семейная лодка уже напоролась на мель. Пора приспосабливаться к новым, слишком быстро меняющимся реалиям, устраивать и свою жизнь.

Результатом раздумий и внутренних переговоров с собой стало решение завести любовника, для души и тела, а с мужем имитировать супружество, чтобы не разбивать семью.

Не сейчас – немного позднее. Пусть младший сын пойдёт в детский сад.

С бытовыми вопросами и материальными благами стало проще при новой должности мужа.

– Пусть отрабатывает, – цинично решила Нина, – теперь вовек не рассчитается.

В семье происходило нечто невообразимое. Случалось, что на одной вечеринке встречались супруги, его любовницы, иногда сразу две, и штатный любовник жены, всегда один и тот же.

Видимость приличий соблюдалась безоговорочно. Считалось, что никто ничего не знает.

Единственное, чего невозможно было учесть – осведомлённость в неприглядных реалиях сыновей. Из отца они сосали деньги за молчание, не выказывая к нему сыновних чувств. Мамку жалели, даже переживали, но в душе осуждали и её.

Несмотря на завидные левые доходы, дом день ото дня хирел, разваливался. Ни жене, ни мужу, не было дела до чистоты и уюта.

Любовник Нины, Егор, был женат. Утверждал, что супругу не любил и не любит, но что она серьёзно больна, потому бросить её, равносильно тому, что убить.

Так и тянулись их отношения от случая к случаю, пока у Нины не диагностировали рак молочной железы.

Свидания с любимым сами собой прекратились. С мужем отношения увяли вовсе.

Нина осталась совсем одна.

Так ей казалось. Сашка старался изо всех сил: оплачивал диагностику, лечение, засыпал подарками.

Безответно.

Он даже порвал на время со всеми любовницами. Увы, Нина больше ничего, кроме глухого раздражения, к нему не чувствовала.

Егор тоже искал возможность возобновить контакт. Разрыв отношений с любовницей вызвал у него глубокий эмоциональный шок. Оказывается, он её страстно полюбил, о чём до разлуки даже не догадывался.

– Разводись, – потребовала Нина.

Ответом было молчание и опущенные глаза.

– Уходи и больше не возвращайся. Никогда. Если уж здоровая я тебе была не нужна, о чём рассуждать теперь, когда я инвалид!

Были месяцы изнурительного лечения: операция по удалению молочной железы, неоднократная химиотерапия, длительная реабилитация.

Сашка искренне страдал, запивал горе водкой, пока не лишился должности и погон.

Егор ходил за Ниной по пятам, тоже выклянчивал прощение.

В этот момент умерла мама, оставив ей квартиру. Нина переселилась в неё с младшим сыном, который к тому времени закончил учёбу в школе.

Егор развёлся с женой, предлагал Нине оформить отношения.

– Поздно, Егорушка, поздно милый, перегорели мои к тебе чувства. Мне уже никто не нужен.

Милый страдал и унижался, но прощения так и не заслужил.

Сашка тоже.

Так и жили, каждый сам по себе, неприкаянные, несчастные.

Егор тоже запил. Как-то раз у него с похмелья прихватило сердце. Оторвался и перекрыл сосуд тромб.

О его смерти Нине сообщила жена Егора. Оказывается, она всё знала с самого начала.

Женщины похоронили его, поплакали, помянули, вскрыв попутно душевные гнойники.

Друг друга они простили, Егора – нет.

Сашка пережил увольнение, через знакомых устроился в солидную фирму начальником охраны. То и дело пытается вымолить у бывшей жены прощение.

Иногда Нина позволяла свозить себя на автобусную экскурсию по стране, принимала подарки, но близко не подпускала.

Так и жили, каждый сам по себе.

Сыновья тем временем пошли по стопам отца: пьют, гуляют, женятся, со вкусом осеменяют официальных и временных жён, вновь разводятся, опять влюбляются, снова женятся, оставляя после себя выжженные сердца, пустоту и несчастья.

Похоже судьба – заболевание заразное.

Но и это ещё не финиш. Через пять лет (Сашке было пятьдесят два года), Нине справляли юбилей в ресторане. Приглашать мужа (развестись они поленились) женщина не хотела, но так вышло, что расходы он оплатил из своего кармана, пел с сыновьями чувственные поздравления и здравицы, а на следующий день свалился с инфарктом.

Нина таскала ему в больницу продуктовые передачи, стирала бельё, но, руки ни разу не подала.

Болезнь не то, чтобы отступила, приспособилась она жить с болью, даже поправилась внешне. Но через некоторое время поняла, что не может больше подниматься в квартиру на четвёртом этаже.

Продала квартиру, купила маленький домик с мансардным этажом в жилищном кооперативе. Прожила там всего ничего – полгода, не больше. Однажды оступилась, упала с лестницы и свернула шею.

Сашку к тому времени разбил сначала второй, потом третий инфаркт. Следом настиг инсульт.

Сидит теперь овощем круглые сутки в интернете. С трудом двигается, еле ворочает языком.

А дети… он ведь их не растил. Платят родителю той же монетой. Холодильник и биотуалет поставили рядом с компьютерным столом, стол рядом с кроватью. Купят продукты на неделю и забывают о нём, как он когда-то не обращал внимания на их жизнь.

Хотелось бы знать, как будут к ним относиться, теперь уже собственные дети, до которых им точно так же нет дела.

Вот такая получилась история любви длиной в сорок лет, которая начиналась довольно романтично. Увы, они собственноручно всё испортили.

Доченька

В старой кухоньке малогабаритной квартиры ветхой пятиэтажки сидела за столом при свете стеариновой свечки Степанида Егоровна, семидесятитрёхлетняя пенсионерка. С детства женщина достатка особого не знала, всегда экономила. Вот и сейчас электричество не зажигает – считает, что таким образом выиграет малую копеечку.

Одета женщина чистенько, но в сильно поношенные вещи, какие теперь уже не шьют: на пенсию не разгуляешься, а тут ещё внука поднимать нужно на старости лет.

Несмотря на поздний час, не спится ей. Горькая дума одолевает Степаниду Егоровну, ох горькая.

Глаза старушки полны слёз: они даже не текут уже – зависли пеленой, размывают и без того  расплывающиеся  в сумеречном свете предметы, колышущиеся от мерцания язычка пламени.

Тошнёхонько!

Судьба изначально, с раннего детства не сильно её привечала. Сначала война дышать полной грудью не позволяла. Тогда она была совсем пигалица.

Папка ушёл на фронт в самом начале, в числе первых и сгинул, не успев толком повоевать: эшелон разбомбили ещё в пути следования.

Может, остался кто из того призыва живой, только семье о том неведомо.

Позже, когда война закончилась, ездила мамка в те края, пыталась хоть чего-то узнать о муже с единственной думой, упокоить по-человечески, но так и возвратилась, ни с чем.

Очевидцы той бомбёжки кое-что рассказали о налёте: авиации,  мол, было просто тьма. Утюжили всё без разбора: составы, станции, посёлки. Похоронная команда неделю трупы свозила к санитарному захоронению. Посторонних близко не подпускали.

Сохранилось ли чего из личных вещей погибших – неведомо.

Немцы тогда лавиной наступали, всё делалось второпях, кое-как. Не отыскала мамка следов мужа. С тем и воротилась.

Но это после войны. В ту пору как мужики на фронт отправились, всем худо было: бабы да калеки остались в тылу. Работали день и ночь, а поесть нечего. В деревнях хоть подножное пропитание было, а горожане совсем с голода пухли.

Немало бед и Степаниде с мамкой на долю выпало.

Помнит она из того времени не очень много, но как картошку мерзлую ходили на заброшенное поле копать среди зимы, забыть не может. И карточки продуктовые тоже. Как в квартире кур держали, кормили их ивовыми и берёзовыми почками, но не долго: не выдержали, съели.

Керогаз вспоминает часто, особенно случай, когда он пыхнул, чуть квартира не сгорела. Ещё как каштаны жарили на костре с девчонками, весной салат делали из одуванчика с крапивой. А мальчишки приносили ведро лягушек и пекли лягушачьи лапки. Это было объедение. Ловили раков, иногда рыбу. Про грибы и ягоды говорить нечего: немыслимые деликатесы.

Сколько воспоминаний, а всё больше о еде, хотя и других событий хватало: друзья, подружки. Мальчишки в ту пору с ней неловко дружили, изображая большую любовь.

Смехотища. От горшка два вершка, а туда же – целоваться им давай. А что, и целовались.

И в куклы играли.

У Степаниды под кроватью заветный чемоданчик был, коричневый, картонный такой. В нём самые дорогие для неё вещи лежали. Вырезанная из коленкора кукла с приклеенными из льняной пряжи волосами, раскрашенная настоящими красками; целая стопка бумажной одежды для неё, мебель, выстроганная из деревяшек, разноцветные фантики от конфет, переливающиеся кусочки стекла и много других драгоценностей.

Не очень часто получалось играть, тогда заботы в семье дети и взрослые поровну делили, но иногда удавалось посвятить время досугу.

Степанида любила вынимать и раскладывать свои “секретики” в тишине и одиночестве, чтобы ни с кем не делиться, чтобы не отняли ненароком, ведь так непросто было всё это богатство собрать.

Только не часто баловала она себя играми и развлечениями, больше по хозяйству: прибраться, постирать, столовые приборы песком начистить.

Хоть и маленькая была, когда война началась, двенадцать минуло, а кроме неё дом вести некому: мамка, то на заводе работала, то увезут окопы копать, или ещё чего для фронта делать.

Домой мама едва живая приползала, иногда даже есть отказывалась, так уставала. Да и кушать толком нечего было, особенно зимой. В животе всегда урчало, зубы шатались. Хорошо, умные люди присоветовали еловые и сосновые иголки варить да отвар этот пить по стакану в день, а то к весне можно совсем без зубов остаться.

Выжили, слава Богу. Неверующие были, но мамка с оглядкой частенько свечку зажигала перед ночью и тихо молилась без слов: на коленях стояла, глядя на портрет папки, крестилась и поклоны била.

Степанида тоже пробовала молиться, но не поняла для чего это нужно: ничего в итоге не происходило, видно у взрослых всё иначе чем у детей.

В пятнадцать лет, ещё война не закончилась, пришлось Степаниде тоже на завод идти: мамка вконец изголодала, кашлять начала, бледностью покрылась, еле ходила, но деваться некуда – трудилась как все, чтобы с голоду не помереть,  да и кто даст в военное время зазря прохлаждаться, хоть и болеешь.

Оформилась Степанида в мамкин цех, сначала подсобницей, потом на токарный станок выучилась. Рабочий паёк стала получать, мамку подкормила, вылечила.

Наверно вся болезнь от голода и случилась.

Как стала мамка кушать плотнее, порозовела, оклемалась. Жить проще стало, только времени не оставалось свободного.

Вытащит, бывало, Степанида заветный чемоданчик, раскроет, дотронется до богатства и снова под кровать задвигает. Недосуг.

К тому времени она уже округляться начала, приобретая едва заметные, но выразительные женские формы: выпуклые бёдра, осиную талию, выступающие ягодки грудей, пухлые щёчки, девичий румянец и пронзительный взгляд.

Мальчишки, хоть и уставшие, голодные, но энергичные и подвижные после рабочей смены, начали уделять ей знаки внимания: от желающих проводить до дома отбоя не было. А то ещё петушка на палочке преподнесут, или конфеты подушечки.

Несколько раз в кино приглашали. На танцы она ходить наотрез отказывалась: мамка не велела, строго настрого наказывала беречь девичью честь. А провожаться дозволяла: почему бы нет?

С мальчишками было интересно, особенно кто рассказывать умел. И целоваться пробовала. Так, чуточку…

Толком не разобрала, какой от этого прок, но поняла, что сладко: сердечко из груди выскакивало, тепло по всему телу разливалось и такое блаженство чудилось – объяснить невозможно.

Дольше всех за ней Федька Хромов ходил. С ним интереснее было, чем с другими.

Ухаживал, даже стихи читал. Одеколон дарил. От его близости пуще прочих у Степаниды жар шёл. Как дотронется – по телу дрожь.

Было дело, чуть в обморок не падала, до чего хорошо становилось. Только судьба распорядилась по-своему, не спрашивая её желания и согласия.

Как-то под вечер, после смены, Федька проводил Степаниду, расцеловал в лоб и в нос, попрощался и счастливый поскакал от неё вприпрыжку, додумывая, выстраивая линию будущего.

Через полчаса или около того, пришёл мастер цеха, Петр Ефимович – инвалид. Одна нога у него совсем сухая была после ранения, другую приволакивал.

Скакал обычно мастер по цеху козлом. Он и похож был на это несуразное животное: жидкая бородёнка, реденькие засаленные волосы, сбитые в калтуки, малюсенькие глазки, залысины.

Сколько ему лет было, определить сложно, но никак не меньше сорока. В тяжёлое военное время и такие мужики в тылу на вес золота были. Этот же до сих пор не при хозяйке: слухи ходили, что большой любитель женской ласки, но задарма, и без обязательств.

Может, и напраслина, кто знает: кругом одни солдатки, каждая для себя мужика сберечь пытается, не потому ли оговаривают?

Постучал Петр Ефимович в дверь, но зашёл, не дождавшись ответа, по-хозяйски: по делу, мол, заказ оборонный срочный.

– Нужно будет, Степанида, сверхурочно выйти.

И просит чайку вскипятить.

Сам узелок из кармана достаёт с заваркой и карамельками.

Девчонке бы остеречься, подумать о причине невиданной щедрости, так ведь начальство – не прогонишь.

Поставила чайник на керогаз, подожгла.

Мастер уже раздеться успел: бородёнку  пятернёй расчёсывает, прицокивает, глядя на Степаниду мудрёно, словно оценивает.

Взгляд у него в ту минуту по-настоящему козлиный был, высверливал до внутренностей.

Степанида разволновалась, огляделась по сторонам, словно чего увидеть хотела или защиты искала. Отчего-то ей сразу тревожно сделалось, не по себе от такого взгляда, да и от странного гостинца тоже.

С чего бы вдруг!

Это потом она догадалась: старый чёрт знал, что мамка на смене, наверняка дождался, когда Федька уйдёт.

Степанида неосознанно, нутром чувствовала недобрые намерения Петра Ефимовича, пыталась было остеречься от его внимания, да куда там.

Подступил паскудник к девчонке, руку за спину заломил, довёл до кровати и бросил, словно куль с зерном. Навалился тщедушным, но тяжёлым в сравнении со Степанидой телом, и надругался.

Поначалу девица вырывалась, сучила руками и ногами, но помалу поняла, что сил для борьбы  недостаточно, да и поздно было сопротивляться, ловок оказался по женской части, срамник.

Боль железным штырём пронзила низ живота, хлынула по ногам горячая кровь, голова перестала соображать, а тело слушаться.

Степанида обмякла разом, осознав с ужасом, что произошло, моментально нарисовав картину своего нравственного падения и его последствия, осмыслить которые просто невозможно.

– Беда! А Федя, а мамка, чего люди скажут! Как же я теперь, куда?

Пётр Ефимович, видя, что сопротивления больше не будет, слез тихонько, натянул портки, начал пальто одевать.

– Ты бы лучше молчала. На работе послабление получишь. Да и не поверит тебе никто. И зла не держи. Разве может мужик спокойно вынести, глядя на твои прелести каждый день, терпежу ведь нет.

Сама виновата, слишком справная выросла. Да не лежи бревном, застирай исподнее, замой тут всё. Ничего страшного не случилось. Все девки к ентому сроку бабами становятся. Ты таперича взрослая стала, беречь больше нечего. Можешь и других мужичков спробовать.

Федьку свово, например. Небось понравилося? Я мужик видный, при должности. Можешь и впредь обращаться. Мамке твоей за такую дочку выработку припишу. Ты тоже в накладе не останешься. Ладно, пошёл я.

Перемогла Степанида, перетерпела. Никому слова о насильнике не сказала. Только всё зря: животик расти начал, слухи зайцами поскакали по посёлку.

Мамке сознаться пришлось.

Та рыдала, причитала, молилась всю ночь. И что? Слезами ничего уже не исправить.

Утром пошла мамка в партком и прямым текстом: так, мол, и так – обрюхатил кровиночку, скотина бородатая.

Петра Ефимовича на ковёр и шкерить.

Мужик оказался кремень: я не я, и хата не моя. Все, мол, видели, что Федька Хромов её обхаживал: целовал, миловал.

– Он и обрюхатил, паршивец, не иначе. Федьку и гнобите. А я ни сном, ни духом.

Короче, отговорился. Поверили ему.

На Степаниду и её мать совсем косо глядеть начали: мало того, осрамились, так ещё и напраслину на уважаемого человека, мастера производства, инвалида войны, награждённого медалями за отвагу, возвели. Где такое видано!

Федька подумал, отговариваться не стал.

Хоть и не по себе ему, а любил Степаниду.

Принял вину на себя, обещал жениться. Насмешки, проклятья – всё выдержал. Слово сдержал, заслал сватов, хоть девчонке такой расклад не по душе был.

Мамка уговорила, – срам прикрой, а там видно будет. Дело парень предлагает. А Петьку козломордого бог накажет. День и ночь молиться буду, сама за  ним присмотрю. Рано или поздно оступится, охальник. Бог не Ермошка, видит немножко. Ох, чёрт окаянный! Чтоб тебе ни дна, ни покрышки. Догуляется, козёл, оторвут бабы евойные причиндалы, и котлет из них наделают. Ирод окаянный!

Не хотела Степанида начинать семейную жизнь с непонятного факта, который поначалу мог не сказаться. Неизвестно, чем дальше такой расклад обернуться может.

Но деваться некуда: справили свадебку.

Гостям весело было, не то, что молодым.

Еле дотерпел Федька до окончания гулянья. Не церемонился с невестой: впился в губы как клещ, затем рукой быстренько влажное нашарил, задрал подол и ворвался. Не так больно как Пётр Ефимович, ласковее, только от ожидания боли всё одно ничего приятного не было.

Отстрелялся Фёдор быстро, откинулся, дышал, словно молотобоец, после в себя пришёл и другой раз принялся. Потом опять. Отлежится, отдышится и снова наваливается.

Степанида молча неизбежную участь принимала, тем более мамка наставляла, чтобы не напугала ненароком молодого муженька отказом, – может и до скончания веку проживёте вместе, если повезёт, а на нет и суда нет. Как уж сложится, доченька. Хотелось бы, чтобы  хорошо, по-людски.

Прожили молодые в любви и согласии с полгода.

Фёдор поначалу в Степаниде души не чаял, каждую свободную секунду ластился, слова приятные говорил, животик нежно оглаживал, мечтал вслух, как заживут, когда ребёночек родится, а война закончится.

Про окончание войны в то время все мечтали. Ждали радостной вести. Солдатки извелись без мужиков.

У Степаниды к тому времени живот на нос полез, вот-вот опростается. Казалось бы, всё у них с Феденькой срослось: обвыклись, притёрлись.

Как и раньше смотрел парнишка на жену влюблённым взглядом, полным неподдельного изумления и восхищения ненаглядной милашкой. Каждую секундочку знаки внимания выказывал, ласково и нежно прикасался, чем ублажить не ведал.

Однажды у дружка праздновали что-то, позвали и Федю. Идти не хотел, думал с женой вечер провести. Степанида сама уговорила. Что же парень всё с ней да с ней, пусть развеется, повеселится. Устаёт ведь как.

Знала бы, где упасть, так соломки подстелила. Может, и не помогло бы, но все же…

Пришёл Федор едва не под утро, чернее тучи: видно дружки чего наговорили, разбудили лихо.

Пьяненький был крепко, сердитый. Привязался к Степаниде – расскажи да расскажи, – как тебя старый козёл брюхатил, по согласию, али как!

– Ласков ли Петруха с тобой был, когда невинности лишал? Глазки, небось, от приятности закатывала. Или кричала от восторга и вожделения, а, тварюшка?  Кто ещё, окромя него, в пещерку твою мерзкие причиндалы макал? Сказывай, дрянь!

Сам смотрит исподлобья. Кулаки сжал, наступает.

Степанида окаменела от предчувствия, задний ход включила, пятится.

На очередном шагу споткнулась и завалилась навзничь, головой о табуретку ударилась.

– Ах ты ж, зараза, ещё и орёшь! Мне больно сделала, сама криком заводишься! Вот тебе, подстилка, вот, вот!

Вторым или третьим ударом кровь из губы вышиб, что разозлило Федьку пуще прежнего.

Начал он наносить удары руками и ногами попеременно.

Степанида, боясь разозлить злодея ещё сильнее, молча побои приняла, только охала про себя, молилась, чтобы дитя не зашиб, да саму калекой не сделал.

– Вот и сказке конец, – думала она, – чего на него нашло-то? Полгода молчал, ни единого упрёка, только жизни радовался, а тут…

Степанида получала удары ногой в лицо, по животу, по почкам.

Фёдор сбил кулаки в кровь, бесновался.

Очнулся, пришёл в себя, не скоро.

Когда понял, что натворил, начал приводить Степаниду в чувство. Да где там, поздно.

Пятно жидкости по всему полу растеклось, начались схватки, а она в беспамятстве. Испугался Федька жестокости своей беспричинной, и убежал.

Нет больше у Степаниды ребёночка. Совсем нет. И мужа нет боле.

Как пришла в себя, увидела скользкую лужу на полу, плод в ней окровавленный с пуповиной, торчащей из чрева, пришла в неописуемый ужас.

Степанида распухшее лицо кровавыми руками потрогала, опросталась до конца, завернула мальца в тряпицу, положила на стол, – гробик нужно бы.

Привела себя в относительный порядок. Голова шла кругом, предметы расплывались, боль сковывала движения.

В голову приходили мысли о том, что в том мире, куда отправился сыночек, некому будет за ним приглядеть.

Женщина долго соображала, как же назвать не рождённого первенца. Не помня себя, прибралась в горнице, переоделась в праздничный наряд и только тогда поняла, чо прежняя жизнь закончилась навсегда.

Степанида собрала Федькины вещи в старенький чемодан и выставила за порог.

Федька несколько месяцев к её двери как на работу приходил, прощение выклянчивал.

Степанида была непреклонна.

– Нет мужа и такого не надо.

Недели через две как Федьке отставку дали, Степанида тогда ещё от побоев не оправилась, опять припёрся Петр Ефимович, начал ересь нести несусветную, – я, – мол, – тебе семя доверил, а ты что с им сотворила, окаянная! Таперича давай нового ребятёнка строгать. Я это дело так не оставлю, поскольку мужчина видный. Всё равно тебя поимею и плод свой в чрево воткну. Так и знай. Не отвертисся. Тем более ты баба холостая и со всех боков спробованная.

Степанида схватила швабру, намолотила чёрту козломордому, куда пришлось, не шибко примеряясь. Кажется один раз даже в глаз звезданула.

Только его и видели, даже хромать и подпрыгивать позабыл. Но, видно, опять слушок чёрный пустил, гадёныш: дружки Федькины пришли ватагой, подпитые, – всем даёшь, мы тоже хочем.

Хорошо мамка вовремя пришла, выручила.

А по посёлку ходить страшно стало: мужики и после приставали, требовали женскую услугу, словно она всем должна. К участковому ходила. Жаловалась, заступиться просила – без толку.

Хоть съезжай с этих мест. Только куда нынче податься, если кругом разор? Пришлось терпеть.

Тут война закончилась. Мужики с фронта косяком возвращались.

Кому ордена да медали, кому похоронки.

Мамка так и не дождалась, искать своего поехала.

Женихов для молодых баб сразу перебор случился, хоть отбавляй.

Посватались и к Степаниде.

Капитан с россыпью наград на кителе.

Не особенно видный, но серьёзный. Партийный.

– Понравилась ты мне, девица, – говорит, – жить с тобой хочу. Любить обязуюсь по чести.

Степанида и не прочь бы, да прежний опыт охолаживает: а ну как и этот драться начнёт! Лучше уж одной век коротать.

Короче: и ни да, ни нет.

А капитан, Иван Леонидович, ходит и ходит.

Приняла- таки. Даже свадебку сыграли.

Ненароком ему про Петра Ефимовича кто-то шепнул, и про Федьку заодно.

Навалял капитан слегонца и тому, и другому, предупредил, чтобы язык за зубами держали, вроде как крест поставил.

– Всё, что было, быльём поросло, Степанида, дальше черта, новая строчка. Война закончилась, начинается другая жизнь. Ты моя жена и этим всё сказано.

Действительно, для Стеаниды наступила иная эпоха, где о прошлом никто ни слова, ни полслова.

Взамен прежней неприглядной жизни любовь, доверие и нежность.

Каждый дружке угодить старается, а хорошо обоим.

Одна беда в доме – детишек нет.

Три раза Степанида беременела, почти срок выхаживала и каждый раз выкидыш.

Такая беда.

Тут ещё мамка затосковала, пригорюнилась, начала сохнуть: ходить перестала, потом совсем слегла, есть отказалась.

Схоронили мамку.

Никого теперь у Степаниды, кроме Ивана Леонидовича на всём белом свете не осталось. Затосковала.

Сядет, бывало у окна и плачет, сама причины не ведая. Кто его знает: от горя или от счастья.

 Ребятёночка бы ей. Тогда да!

Бог, наверно, услышал её просьбы, она теперь частенько на коленках перед образами беззвучно молилась, хотя всё равно ни во что не верила.

А ребёночка он все одно послал. Девочку. Ладненькую, справную, пухленькую.

Верочкой назвала.

Нарадоваться не могли оба. Что один, что другой, готовы были в огонь и в воду, чтобы девочке хорошо жилось и сладко спалось. Про еду и одежду говорить нечего – всего вдосталь.

Чего ни попросит доченька – получите, распишись.

Верочке шесть лет исполнилось, как захворал Иван Леонидович: видно боевые раны дали знать о себе спустя столько лет.

Какие только доктора ни смотрели, помочь не смогли. Во многих больницах лежал, обследовался. Подлечат немножечко и домой.

Радуется. Через месяц опять. И всё хуже. Под конец, когда в армейском госпитале основательно обосновался, уколы от боли каждые три часа делали.

Криком кричал. Как только действие препарата кончается, плачет, словно мальчишка.

Хоронили с почётным караулом. Из автоматов в воздух палили.

Степанида снова одна, точнее с дочкой, но без мужской поддержки.

Пришлось ей за двоих трудиться, чтобы дочку вырастить не хуже, чем в полных семьях.

 Старалась, убиваясь на двух, а то и на трёх работах, чтобы у дочурки всё было.

Сама в нужде половину жизни прожила, для родного ребёнка такого не хочет. Пусть уж хоть она счастливая будет.

Наглядеться на свою Верочку никак не могла.

– Вот папка бы увидел… как он там, видит ли нас? Хороший человек был, а как муж и говорить нечего лучше не бывает.

Верочка росла славная, красивая, послушная. Училась замечательно, общественной деятельностью занималась, в художественную студию ходила.

Вот мамке-то радость.

До шестнадцати лет так всё и было.

Потом девочка как с цепи сорвалась: компания, танцы, вино, курево, ночёвки неизвестно где.

– Да, ладно мам! Ты в моём возрасте уже с беременностью бегала. Сама рассказывала. А я предохраняюсь. Ладно, ладно, шучу.

– Не по своей воле я невинности лишилась. О том тебе тоже рассказывала. Думала предостеречь. О тебе ведь думаю, о судьбе твоей. Не хочу, чтобы твоя жизнь под откос, как у меня некогда, свалилась. С оглядкой жить нужно и в любви, только тогда счастливой стать можно.

– Не бойся, мамка, не пропаду. Про романтику и любовь лучше не заикайся, времена другие. Лучше денег дай. Кавалеры нынче захудалые пошли, даже в кафе за девушку заплатить не могут. Я себе делового найду, буду жить как принцесса, вот увидишь.

– Ты же знаешь, мы еле концы с концами сводим. Одежонку толком купить не на что. Откуда у меня деньги на гулянки?

– Не прибедняйся, мам. В отцовых книжках, между страниц, денежки лежат. Не хотела без спроса брать. Я и сама заработаю, только мне прямо сейчас нужно.

– Это где так запросто заработать можно?

– Места знать нужно. Даёшь или нет? Ждут меня.

– Сколько же тебе нужно?

– А ты для родной дочки не жалей, сыпь не глядя, сколько в руку попадёт. Все давай.

– Мне для тебя ничего не жалко, только на блажь не хочется отдавать. Может, не пойдёшь никуда, а? Нам ведь и вдвоём хорошо.

– Ты же старуха, скучно с тобой? Найди клуб по интересам, там и веселись. Авось кого подцепишь, старичка лесовичка какого-нибудь, с козлиной бородкой. Зачалитесь, глядишь и переконтуетесь как-нибудь до последнего часа.

– Чего это ты, смерти моей ждёшь?

– Да нет, я так, к слову пришлось. Живи на здоровье. Ты мне пока не мешаешь. Наоборот, замуж тебя выдать мечтаю.

– Я там была. Больше не хочу. Такого как отец твой, днём с огнём не сыщешь, нынче подобных не изготавливают. Большой любви и ответственности был человек. И тебе такого мужа желаю.

– Какая уж там ответственность – нищеброд папаша мой был. Мужик должен успешным быть, солидным, при денежках.

– Рано тебе о том судить. На вот тебе деньги, отдыхай, покуда не выросла. И помни, чего от девочек мужикам нужно. Остерегись.

– Не учи, мам. У меня те мужики во где, раздавлю, если что. Со мной не забалуешь. Я побежала.

Вера стала одеваться, не сказать странно, необычно. Во всяком случае, Степанида Егоровна себя в таком виде начала бы презирать. Однако, сколько ей лет и сколько Верочке. Наверно в этом возрасте все девчонки немножко глуповатые. Придёт время – повзрослеет.

На восемнадцатом году Верочка забеременела. Самое ужасное, что сама не ведала от кого. У неё одновременно было несколько ухажёров, спала со всеми по очереди.

– А чего, маман, нынче все так делают: один туфельки новые подарил и духи, другой платье, в ресторан водил целую неделю, третий деньгами спонсировал. За так никому не давала.

Рассказывала мамке о своих интимных приключениях без всякого стеснения, откровенно, в деталях.

Степанида за голову бралась, краснела.

– Как же у вас теперь запросто всё получается. Кто же тебя замуж возьмёт с таким послужным списком? Без мужа ребятёнка поднять тяжело.

– На аборт пойду. Мне ребёнок ни к чему. Ещё не нагулялась. До свадьбы нужно успеть всё попробовать. Я всё ещё не успела.

На аборт сходила как на свидание. Пришла к обеду, как ни в чём не бывало. Провалялась до вечера на постели и ускакала на очередное свидание.

Степанида в слёзы. Ночь напролёт глаз не сомкнула: наяву грезила, перед глазами ребёночек не рождённый стоял, внучок. Ручонками машет, зовёт к себе.

Это был мальчик.

Долго он Степаниде снился, во сне с ней разговаривал, просил мамку простить.

– Бог простит, коли он есть. Или не простит.

Степанида бы не простила, только она мать, а потому своё дитя всегда оправдает.

За несколько лет этих абортов было много. Мамка только охала да ахала, потом привыкла.

А Верочка всё искала нечто особенное, идеальное, чтобы по всем статьям подходил её прихотям.

– А она, Верка-то, ему подойдёт али как? Кабы всё в жизни по хотелкам складывалось, не было бы убогих да несчастных, а их вон сколько, куда ни ткни.

Степанида сама такая.

Однако Верочка всё же родила.

Мальчика. Ванечку. Проворонила свой срок, в операции отказали.

Ругалась на медицину почём зря, потом смирилась.

Степаниде к тому времени седьмой десяток шёл. У неё уже руки скрючило, ноги еле ходили, зрение никуда.

Пришлось на пенсию жить.

А дочка никак не нагуляется: кавалеров перебирает, хотя чего там искать – сама скоро никому не нужна будет. Работает через пень-колоду, зарабатывает копейки, но хорохорится.

Мужики пока клюют, даже в клювике чего-то приносят, но Верку не устраивают.

Ванечка полностью на бабушкиной опеке. Лишь изредка мамка удосуживается покачать, накормить, переодеть.

С грудничком Степанида ещё справлялась материально, хоть и с трудом, а после совсем стало пенсии не хватать.

Верочка редко когда деньжат подкидывала, оправдывалась, что самой не хватает.

Одежда на мальчика всё дороже с возрастом, а тут и вовсе Перестройка нагрянула.

С голода не пухли, но опять как в военные годы выживать стали.

Пришлось Степаниде работать идти. Курами и яйцами торговала у частника.

Платил тот не очень, но частенько позволял яичный бой домой забирать.

Мало, что Ванятку накормить нужно, так ещё и Верка порой столовалась, не стеснялась мать объедать.

Работать не хотела, говорила. что для её квалификации вакансий нет, а если есть – платить не желают .

– Какая к чертям собачьим квалификация? Иди хоть торговать чем, или уборщицей, всё копейка. Не с голода же пухнуть.

Куда там. Так и ищет. Чего?

И ведь нашла.

Собрала вещички и упорхнула в неизвестном направлении, только хвостиком махнула.

Бабке-то с дитём как жить?

Ладно, пока силы есть, а как совсем не станет? Вот уж лихо, так лихо. В войну, легче было: молодость, люди добрее были, проще, помогали, чем могли. Теперь, совсем не так. Каждый сам по себе. Вот и дочка тоже.

– Как же она могла нас бросить? Ладно меня, Ванечку, кровиночку родную, как кутёнка слепого… доченька, опомнись, милая!

Разве она услышит?

– Женишка себе отхватила. Надолго ли?  Нагуляется, придёт худая, оголодавшая, опять деньги будет требовать. И где взять денег этих проклятущих. А как помру, тогда что, Ванятку в детдом определят?  Нельзя помирать, никак нельзя. Он мой, родной, всё одно дотяну, выращу. Что бы ни случилось.

Время неумолимо приближало неизбежность. Возраст всё больше давал о себе знать. А доченька как сквозь землю провалилась.

Такого ещё не бывало, чтобы долго так у очередного принца жила.

Решила Степанида в разведку идти.

Кого могла – всех опросила. Выяснила, что живёт Верочка с нефтяным магнатом местного розлива, хозяином двух заправочных станций, оптового склада ширпотреба, целого ряда лотков на рынке, и так, по мелочам, киоски всякие.

По представлениям Степаниды – миллионер. Зовут Зорик. То ли азербайджанец, то ли чеченец.

Ещё сказали, что ему под шестьдесят. Решила точнее узнать, не вздор ли несут?

Оказалось, правда. И адрес отыскала.

Дом двухэтажный красного кирпича, огромный, богатый. Машина во дворе чуть меньше дома, а Зорик тот – сморщенный как сморчок старикан.

Степаниде даже смешно стало, хоть и не до веселья.

Позже испугалась. Как так, молодая ещё женщина, и старик, чуть не ровесник ей, матери. Чепуха какая-то.

Дождалась Степанида, когда этот Зорик со двора куда-то уехал, и позвонила в дом.

Долго никого не было, потом окно на втором этаже отворилось, Верочка в него высунулась. К матери так и не вышла.

– Мама, ты чего, ты зачем припёрлась сюда? Уходи быстро, не дай бог Зорик тебя увидит. Очень не любит он посторонних. Хочешь мне жизнь испортить?

– Верочка, он же гриб трухлявый. А мы, мы-то с Ванюшкой как? Я уже старая, не справляюсь. Если хочешь, живи со своим мухомором, только и нам помоги.  У тебя ведь теперь денег достаточно, вот и давай сыну на прокорм. Я на пенсию протяну, а ему много чего нужно. Вырос уже.

– Какие деньги, мама? Деньги у Зорика, а он нищих страсть как не любит.

– Какие же мы нищие? Мать я твоя, а Ванюшка – сын.

– Сын, не сын, какая разница. Мама, уходи. Не порть мне жизнь, я долго такого Зорика искала. Помрёт, мне всё останется. Может, тогда…

– Дура ты, Верка. Вы хоть расписаны? Наследство. Домработница ему нужна. Хотя, какая из тебя хозяйка. Ты ведь даже готовить не умеешь.

– Мы в ресторане кушаем. У Зорика свой ресторан.

– А Ванюшке твоему и мамке иногда поесть нечего. Не пойму я тебя, дочка. Ты хоть помнишь, сколько мне лет? Скоро, очень скоро, заметить не успеешь, как к Отцу Небесному на поклон отправлюсь,  а ты и знать о том не будешь. Непутёвая ты, Верка. Непутёвая.

Наступит и твоей молодости срок. Думаешь, этот гриб в старости о тебе позаботится? Он к тому времени молодую себе найдёт. Кобель он старый. В молодухе силу мужскую ищет, более ничего. Люблю, говоришь?  Какая это любовь! Одна видимость. Бизнес, как вы теперь  выражаетесь, корысть.

– Если и так, то что? Как вы с отцом жизнь прожить, ничего не имея? Это не для меня. Ваньку ты хотела. Вот и воспитывай. А от меня отвали. И не приходи больше. Смогу помочь – сама приду. Мне здесь удержаться нужно. Вы для меня теперь только обуза.

– Когда ты со своей помощью разродишься, может уже в тебе необходимость пропадёт. Если помру, сына твоего в детский дом определят. При живой матери. А если тебя обнаружат, материнства лишат и назначат элементы выплачивать. Думаю, Зорику  не понравится. Ладно, вижу, сердце твоё каменное. Бог тебе судья.

Сидит Степанида на кухне, на ладони скрюченные смотрит. Страшное зрелище: кожа пергаментная, натянутая, вздувшиеся вены, толстые растрескавшиеся ногти, заострённые пальцы.

Долго ли эти натруженные руки смогут чего-либо по хозяйству делать?

Ванечка спит.

Смотрит она перед собой влажными глазами и ничегошеньки не видит.

Прежде обида была, теперь и её нет.

Пустота одна.

Вся дотла выгорела.

Жених с приданым

То ли кармическое влияние проявленных звёзд в гороскопе посёлка, то ли иные причины определили появление всё большего числа свободных невест в возрасте за тридцать на местной остановке, в простонародье называемой “Плешка”.

Достопочтенные леди  даже клуб создали по интересам, где собираются табуном часиков с шести утра, активно обсуждая последние сводки местных новостей, по большей части пикантного характера.

У вышеназванных дам строгий дресс-код: мятая застиранная одежда, причёска “дождь идёт, а мы скирдуем”, отдающие естественной синевой унылые лица и опухшие глаза.

Желание выйти замуж посещает их немного позже, когда удаётся настрелять немного денег на утреннюю лечебную дозу алкогольного зелья.

Правильно опохмелённые невесты готовы на всё ради бесконечного продолжения соблазнительного в своей непритязательной привлекательности праздника жизни.

Взаимная самоотверженная преданность любимому увлечению, готовность ради него влезать в экстремальные ситуации, преодолевая любые трудности, сплотила этот пёстрый коллектив.

Стёпка Полуянов трудился сантехником в местном ЖЭКе, в свободное от основного увлекательного занятия время. Его хобби и стиль жизни, реализующий в полной мере инстинкт самца – жениться время от времени.

Любимому занятию мужчина посвящает себя с полной отдачей, подходит к моделированию тактических мероприятий с творческой выдумкой и полной самоотдачей.

Денежки у него порой водятся. Сантехника есть у всех, ломается часто. Во всяком случае, на проведение систематических свадебных мероприятий всегда хватает.

По неписанному закону общественной жизни с работниками сферы обслуживания рассчитываются охотнее и чаще жидкой валютой.

Нехватка литров лично для него исключена полностью. Запасы пойла пополняются регулярно, чем Стёпка пользуется без зазрения совести, обменивая горячительное снадобье на натуральный эротический продукт.

К брачному вопросу он подходит предельно серьёзно. Не мальчик уже. Скоро сорок нативает. Желание обзавестись семьёй у него в крови.

Выпивку для свадебного торжества Стёпка готовит с вечера, не позволяя никому из многочисленных собутыльников опорожнить праздничные объёмы.

Для торжественной церемонии он оставляет самое-самое крепкое, в симпатичных ёмкостях, с красивыми этикетками бухло, чтобы счастливая невеста могла запомнить изумительные моменты торжества надолго, если не навсегда.

На охоту выходит к шести, когда синеглазые невесты сидят на остановке в ожидании чуда.

Завидев завидного жениха, они дружно, как подсолнухи в сторону солнца, поворачивают головы в его сторону. Кого он сегодня выберет!

В их светской тусовке к данному событию, к торжественному избирательному процессу, относятся весьма серьёзно.

Стёпкин рейтинг давно и прочно взлетел на недосягаемую высоту. Пожить недельку за его счёт – голубая мечта каждой синеглазой невесты.

Стёпка обходит строй избранниц, выбирая самую достойную. Степень привлекательности и свежести он определяет безошибочно.

Вот она, понимает он, глядя на очередную избранницу. О такой невесте только мечтать. Надо же, тридцатник уже, а как сохранилась.

Жених подходит к ней с торжественным выражением лица, становится на одно колено и преподносит в качестве свадебного букета закупоренную бутылку беленькой.

Невеста оживает. Выразительные глаза, как безбрежные голубые озёра в погожий день, искрятся трогательной нежностью, любовью и благодарностью.

Она согласна и очень счастлива.

Стёпка уводит избранницу, обычно к ней домой. В благородном собрании нет бездомных, каждая из них некогда была благополучной.

Свадебные торжества продолжаются весь выходной день. Обычно на церемонии помолвки бывает очень весело. Ещё бы, такой океан любви не каждая возлюбленная осилит.

Отдыхать на супружеском ложе приходится через каждые две-три бутылки. Правда раздеться, как правило, им не удаётся, потому, что очень устают.

В особо удачном случае, когда претендентка оказывается горяча в постели и в застолье настолько, что заводит Стёпку, словно динамо машину, даже гостей зовут. Бывает, даже свадебные подарки принимают: кто огурцов принесёт, кто кильку в томате.

Если невеста оказывается правильной, ближе к вечеру Стёпка вызывает такси и привозит из своей квартиры огромный ламповый телевизор в качестве приданного.

Больше в его двух комнатах ничего нет. Совсем. Ну, кроме алюминиевой кастрюли и пары железных кружек.

Зато всегда есть неприкосновенный запас жидкой валюты. Он прячет его под ванной.

Но это только для тех невест, которые ему особенно нравятся. С такими разудалыми молодицами Степан обычно живёт не меньше недели.

Был случай, что новобрачная месяц продержалась. Никому, ни-ни, ни разу не уступила. Та самая честная была и непорочная. Любил он её… жуть.

Всё одно потом скурвилась.

Дальше обычно следовал ритуал развода. Очередная неверная жена, пойманная с поличным, пока он куёт семейный бюджет на нелёгкой трудовой вахте, непременно получала в глаз, обновляя фирменный фиолетовый макияж для правильной тусовки на плешке.

После этого Стёпка вновь вызывал такси, отвозил телевизор обратно в холостяцкую берлогу, долго страдал от неразделённой любви и неверности очередной пассии, обнуляя с таким трудом накопленный под ванной ресурс.

Без жены ему почему-то не пилось. Семейный он человек,серьёзный.

– Все бабы…, дальше обычно следовала непечатная формулировка, обозначающая леди с низкой социальной ответственностью, пойманной после очередной скандальной инициативы.

– Ни одной нормальной невесты в этой треклятой стране не сыскать! Я для них душу наизнанку выворачиваю, а они! Неблагодарные жертвы маргинального воспитания.

Несколько дней раздосадованный жених пребывал в невыносимой меланхолии, даже с тюфяка брачного не вставал, но молодость и мечта о счастливой семейной жизни всё равно брала своё, заставляя вновь и вновь думать о любви.

Стёпка приглашал друзей и устраивал форменный разврат, угощая их без норм и правил.

Выйдя из депрессивного запоя, вновь принимался трудиться в поте лица, пополняя ресурс разнокалиберным арсеналом: кто чего поднесёт.

Нужно готовиться к новой свадьбе, решал Степан. Не век же одному куковать.

А невесты тем временем подрастали и тоже шли на Плешку нескончаемым потоком.

Жизнь ведь не стоит на месте, поставляя новые кадры для любимого хобби. Свято место, говорят, пусто не бывает.

Каждой приличной обитательнице злачного места хочется похвастаться, что и она бывшая невеста самого завидного жениха в посёлке.

Не буди лихо…

что бездарен и слаб. Что тужи – не тужи,

а вопросы, как дождь, бесконечные.

Ну и холодно здесь!.. Скучно жить без души.

Даже чёрту закладывать нечего.

Виктор Николаевич Левашов

Он был чертовски удачлив, Евгений Борисович Богатов, довольно красив и влиятелен.

В его крепких объятиях нуждались многие: сотни друзей, постоянные и временные женщины, жена, дети, соратники, холдинг, деньги. Особенно деньги.

Денег было много. Сколько, он и сам не знал, потому, что имущество и средства крутились вокруг центральной оси с невероятной энергией

Правда, так было не всегда. В детстве и юности Евгений был полным аутсайдером. И фамилия у него была иная – Ищенко. Поменять её на Богатова посоветовала жена, Зоечка, со встречи с которой и началось его восхождение на финансовый и социальный олимп.

Школу Женька закончил кое-как, сразу загремел в армию, да не куда-нибудь, в Афганистан.

Спустя пару месяцев “поймал зубами” гранату, с тяжёлой контузией и разорванным в клочья брюхом был эвакуирован в Бишкек. Так вышло, что эта граната, попавшая не туда, для чего предназначалась, решила исход боя в пользу Женькиного взвода.

С того памятного момента как над ним и его здоровьем взяла шефство шустрая миниатюрная врачиха и начались в его жизни настоящие чудеса.

Зоечка буквально искрилась энергией, которой делилась со всеми. С Женькой в особенности.

Собственно, именно она его выходила, а заодно нанизала на некий квантовый стержень, основу и прочность которого составляла её беззаветная любовь.

В числе спасённых и выхоженных Зоечкиными стараниями раненых был известный журналист газеты “Красная звезда”, который клятвенно обещал оказать любую доступную помощь.

Детали Евгений не знал, но военкор приехал, взял интервью, в ходе которого два часа с придыханием и энтузиазмом Зоечка расписывала его подвиги, о которых сам герой, ни сном, ни духом не ведал, или запамятовал.

Женьку наградили.

Потом была демобилизация, свадьба, три медовых месяца, после которых он, с радостью подчинившись жене, поступил в военное училище. Несколько лет гарнизонных скитаний, феерический служебный рост и внезапный уход в бизнес.

Всё, что он делал, было посвящено Зоечке и детям, кроме одной большой страсти, которая была сильнее любви – сексу.

До Зоечки Евгений Борисович был девственником. Именно с ней юноша познал поцелуйную грамоту, науку постельной атлетики, прелесть эротических экспериментов, основы обольщения и художественного флирта.

Но прежде, в седьмом классе, он случайно наткнулся в лесу, собирая для мамы букет цветов, на двух солдатиков, энергично совращающих худющую длинноногую девчонку школьного возраста, которая не только не сопротивлялась, но явно испытывала удовольствие.

Часа полтора, пока безобразники не ушли с поляны в обнимку, мальчишка лежал за кустами неподвижно, наблюдая завораживающий спектакль, о котором думал теперь днём и ночью, который видел и чувствовал, стоило только прикрыть глаза.

Как же он мечтал оказаться в подобной ситуации. Только не судьба.

Зоечка разбудила в нём характер альфа самца. Она вливала в него столько позитивной сексуальной энергии, что её необходимо стало утилизировать, чем Женька и занимался при любом удобном случае, частота которых возрастала в геометрической прогрессии соответственно полученному опыту охмурения претенденток, а затем усиленное возрастающим день ото дня социальным и финансовым положением.

Прежде Евгений Борисович никогда не использовал служебный статус, но с годами раздобрел, стал лениться заводить бесконечные интрижки, потому выбрал в качестве основного источника интима стабильность в виде сексапильной секретарши в качестве скорой помощи.

Двух таких сотрудниц он уже проводил в декретный отпуск, завершив порочные связи покупкой меблированных квартир и вручением лимитированных банковских карточек.

Там всё было шито-крыто, без эксцессов, претензий и амбиций: девочки оказались расчетливыми, но с пониманием.

После Вики, которая проработала у него референтом около восьми месяцев, Евгений Борисович объявил конкурс на освободившуюся должность.

Любил он девочек миниатюрных, фигуристых, послушных, глазастых, с застенчивым взглядом и тихим мелодичным голосом, а выбрал, неожиданно для себя, высокую, ироничную, худую и дерзкую в общении помощницу, к тому же рыжую и в очках.

Претендентка сходу заявила, что у неё два высших образования, что свободно общается устно и письменно на четырех языках, в совершенстве владеет языком программирования. Что у неё фотографическая память и миллиона полтора других способностей. А ещё объявила о том, что готова за адекватное материальное вознаграждение выкладываться на службе по полной.

Но, – надеюсь, вы, босс, человек порядочный. Интим, щекотливые и пикантные поручения исключены в принципе. Меня устроит взаимовыгодное сотрудничество, но никак не аренда, и не приобретение в безраздельную собственность.

Виталина была остра на язычок, но удивительно исполнительна. На фоне прочих сотрудниц выглядела девочка настоящей Жар-птицей.

Возможно, именно по причине предъявленного ультиматума Евгений Борисович и взял её референтом, дав себе мысленно слово, что обломает задиру, укротит, окоротит, взнуздает, оседлает, украсит золочёными удилами с рубинами и поставит в уютное  стойло.

Торопиться необходимости не было, сначала нужно основательно изучить материал, завоевать доверие.

Девчонка попалась крайне строптивая и несговорчивая, но очень способная. Спустя месяц Евгений Борисович не представлял, как прежде справлялся без неё.

Виталина помнила буквально всё, полностью контролировала подводные и поверхностные течения его обширного финансового холдинга, всего объёма которого не мог объять даже он, хозяин, но влиять на тактику и стратегию бизнеса даже не пыталась.

Именно этим помощница его и покорила. Зато крайне раздражала недоступной сексапильностью вкупе с концентрированным очарованием девственной привлекательности.

Виталина сопровождала босса везде и всюду, часто в вечернее и ночное время, поскольку масса переговоров и сделок проходили в закрытой обстановке отдельных ресторанных кабинетов, развлекательных заведений и саун.

Евгений Борисович намеренно выставлял напоказ довольно развитый, тренированный мышечный корсет, дефилировал при помощнице в неглиже, нагло флиртовал с компаньонами женского пола и персоналом, не стеснялся откровенно пользовать нанятых для такого случая молоденьких профессионалок горизонтальной любви.

Девушка оставалась равнодушной как к его эротическим подвигам, так и к откровенным попыткам соблазнения.

Осада продолжалась довольно долго, пока не была сломлена насильно: весьма вероломно, с причинением боли, выкручиванием рук и унижением.

Истерики, как ни странно, не последовало, хотя Евгений был готов к поединку. Был период холодного противостояния, но закончился он довольно быстро. Референт, как ни в чём не бывало, исполняла служебные и околослужебные обязанности, но держала теперь приличную дистанцию: не дозволяла приближаться к себе ближе полутора метров.

Повышение зарплаты втрое Виталина приняла, но бриллиантовые кольца и колье с изумрудами отвергла, вернув немедленно хозяину.

Правильнее было бы уволить неблагодарную дрянь, но такой ход стал бы  свидетельством того, что девчонка сражение выиграла, хоть и лишилась девственности, но не подчинилась, не сдалась на милость “победителя”.

Общался теперь Евгений Борисович с подчинённой сухо, лаконично. Точнее, помощница с ним перекидывалась рублеными служебными фразами без тени эмоций.

Дела в холдинге шли замечательно, денежки капали размеренно, девочки на крючок садились ритмично, социальные связи с общественностью становились обширнее, шире, как и финансовые возможности.

Тем не менее, Евгений теперь медитировал не на ту энергичную парочку из далёкой юности, а на образ Виталины.

Очень уж хотелось ему повторения насильственного полового акта, причём именно с ней. Евгений каждой клеточкой тела чувствовал невероятной силы напряжение, неистовое и жёсткое проникновение в чувствительную девственную плоть, мощнейший за всю жизнь финал, ощущение беспредельной власти и… и в то же время страх за содеянное.

Увы, страх. Но возможно именно он настолько ярко окрасил эмоциональную картину совращения невинной жертвы.

Виталина была единственной женщиной, которую он взял силой.

Евгений Борисович в цветастом узбекском халате и в тюбетейке на голове после традиционного ежеутреннего любовного поединка в постели с женой, и контрастного душа, сидел в кабинете за чашечкой ароматного кофе с местной газетёнкой в руках.

Азиатское облачение – его пунктик: память о серьёзном ранении, о встрече с магическим талисманом, амулетом и путеводной звездой – любимой женщиной, матерью трёх замечательных дочурок – супругой Зоечкой.

А газету читать необходимо, чтобы всегда быть в курсе последних новостей, хотя местные сплетни были ему крайне неприятны.

Утреннюю газету принесли ещё вечером, но не было времени заглянуть в неё: пришлось срочно, очень жёстко и оперативно решать вопрос с конкурентом, который едва не лишил его весьма аппетитного куска государственных инвестиций.

Пришлось проучить негодяя. Поделом. Будет знать, на чью котлету позарился.

С кухни доносились весьма аппетитные запахи. Зоенька молодец: когда только всё успевает. Евгений испытывал к ней удивительно нежные чувства.

На первой газетной полосе был опубликован очень чёткий снимок, на котором он, Евгений Борисович Богатов, глава холдинга “Квант”,  без штанов, но в пиджаке, нагло задирал юбку вульгарного вида даме без нижнего белья, а другой рукой шарил у неё глубоко в декольте.

“Евгений Борисович Богатов, кандидат в депутаты городской Думы не чист на руку!”

“Ваш кандидат не только плохой семьянин, но и экономический преступник. Налоговая полиция готова предъявить ему обвинение в сокрытии доходов, неуплате налогов, в прямом хищении государственных инвестиций, манипулировании чёрным налом, в ведении двойной бухгалтерии, наличии у холдинга неучтённых производственных мощностей, тайных складов, подпольной логистики…”

Далее следовал ряд цифр и фактов, от которых Евгения Борисовича основательно затрясло.

Он задохнулся, схватился за сердце, начал шарить по столу в поисках воды.

Мысли и эмоции понеслись вскачь. Он был уничтожен, раздавлен. Правда, сознание подсовывало спасительную соломинку: что, если это розыгрыш, ведь сегодня первое апреля – день смеха.

В эту секунду совсем некстати заверещал телефон.

– Евгений Петрович, узнали?

– Не до тебя сейчас, Виталина. У меня тут такое!

– Я в курсе. Телевизор смотрела. Реальная жесть. Евгений Петрович, вы теневой герой дня. Сейчас перешлю передачу файлом, но, думаю, повторят и не раз. Обмозгуйте линию защиты. У вас есть, что предъявить общественности, чем опровергнуть опубликованные факты? Нет? Мне вас жаль. Список косяков потянет на длительную отсидку.

– Типун тебе на язык. Ты же знаешь, какие у меня завязки. Отмажемся. Думаю, нет, уверен – порешаем, соскочим.

– У налоговой и в следственной прокуратуре реальные документы, целый альбом снимков, аудио и видеоролики, свидетели.

– Откуда, откуда у них это дерьмо! Откуда, я тебя спрашиваю!? Звони Куприянову, Сотникову звони, адвоката вызови, немедленно, срочно!

– Уже позвонила. На подъезде они. Следственная группа тоже выехала, наверно сейчас постучат в дверь.

– Чего это ты такая радостная, жить-то на что собираешься, дура? Если меня не отмажут, ты прицепом пойдёшь.

– Иллюзия, босс. Я добросовестный исполнитель. У меня железобетонное алиби.

– Фигалиби у тебя! Ты на всех переговорах присутствовала. Все схемы, все торговые и финансовые потоки, все логистические цепочки сопровождала. Об этом подумай.

– Уже подумала. На следующий день после того как ты надо мной надругался, сразу и подумала. Пришла в прокуратуру, дала послушать записи особенно интересных переговоров, показала несколько любопытных снимков…

– Шпионила за мной! Да я тебя…

– Я, я… головка… от патефона. Не шпионила, а проводила следственные мероприятия по согласованию с прокуратурой. А те записи на всякий случай вела, если ты наш общественный договор попытаешься нарушить.

Плохих мальчиков учить нужно их же методами… и лечить. Я ведь тебе сразу, ещё на собеседовании весь список личных условий и возможностей перечислила. Честно и откровенно. Ты согласился, а сам… некрасиво, гадко поступил. И да, кобель ты драный, а не альфа-самец. Слабоват в коленках. В руках силы есть, а лингам вялый. Не впечатлил ты меня, Евгений Борисович, совсем не впечатлил.

– Только попробуй против меня слово вякнуть – уничтожу, в порошок сотру.

– Долго тереть придётся. Уже дрожу. Кстати, что касается логистики и финансовых потоков. Открой файл “моральный ущерб, унижение, девственность”, на почту тебе метнула. В папочке весьма любопытные документики: сканы с подлинников, на всех твоя личная подпись. Открой, может, ещё успеешь насладиться чтением. Там ещё не стучат в дверь? Портки хоть накинь. Неудобно как-то, глава холдинга всё же.

– Стерва! Урою…

– Не кипятись, босс. Открыл, впечатлился? Там внутри ещё одна папочка, в ней документы, удостоверяющие права собственности Виталины Андреевны Кравцовой на часть холдинга. Прочитал, удивился? Очень рада. А ты хотел серьгами и ожерельем откупиться. Я девочка дорогая. А пока ты искупать будешь свои прегрешения передо мной, государством и обществом, я буду возглавлять холдинг. Там ещё одна папочка есть, в ней твой приказ, можешь ознакомиться.

– Оспорю, это мошенничество.

– Ничего подобного, босс: законное добросовестное приобретение. Обрати внимание на личные подписи. Они настоящие. Я тебя не неволила – добровольно отписал мне все эти авуары. Доверие – штука обоюдоострая. Нарушил – жди ответку. Закон бумеранга. Ты мне ещё спасибо скажешь, что имущество твоё сохраню. Что семью содержать буду, что изнасилование на суде предъявлять не стану. Жене-то что скажешь, Казанова? Она наверно тоже тебе верила.

В дверь позвонили.

Евгений Борисович задохнулся, покраснел, потерял сознание и рухнул оземь.

– Что случилось, любимый, – закричала Зоенька, вбегая в кабинет.

– Девочки, доченьки, да что же это такое! Люся, Вера, Катенька – звоните скорее в скорую! Да откройте же эту чёртову дверь. Женечка! Миленький, любименький, единственный…

Главное дома – на родине

А весною речка сменит русло,

В ней кораблики запустят дети…

Знаешь, мне сегодня… стало грустно

Оттого, что нет любви на свете…

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Раннее утро. По пустынной деревенской улочке, с двумя десятками скособоченных бревенчатых домишек, стены которых местами поросли зелёным мхом, бредёт, глубоко увязая в грязи, женщина.

Слева её поддерживает под ручку молодая, лет двадцати девушка, справа уцепились четверо ребятишек.

Младшему мальчугану не больше четырёх лет. Кроме него три девочки от шести до десяти. Вся компания одета в сильно поношенные, однако яркие одежды, явно с чужого плеча, совершенно случайные, не подходящие по размеру.

На ногах у всех ботиночки, на которых гирями нависла весенняя глина, растащенная гусеницами тракторов по всему просёлку.

Здесь, в этой глуши, подобным образом никто не одевается. Обувь не подходит для сурового северного климата, тем более в сельской местности. Жители деревни даже зимой носят высокие резиновые сапоги с шерстяными носками грубой домашней вязки.

Путники по колено грязные, явно вымокли. У взрослых в поблекших взглядах нечто среднее между унынием и безразличием. Дети, явно голодны.

Мальчуган кулачком размазывает по щекам зелёные сопли. Вещей, кроме узелка из цветастого платка за спиной у женщины, размером с ведро для носки воды из колодца, нет. Лишь у одной девочки в руках, которые согревают дырявые перчатки, крепко прижатая к груди кукла.

Дети перевязаны поперёк груди шерстяными платками, больше похожими на лохмотья. Такие же обноски надеты на их головы.

В деревне их приметили сразу: незаметно, стараясь не высовываться, не обнаруживать своей осведомленности, выглядывали в прорези занавешенных пёстрыми ситцами окон.

Кое-кто из селян сходу узнал женщину, возглавляющую живописное семейство.

– Октябрину черти приволокли. Ишь, настряпала ребятни. Что цыганы, право слово. Дом-то отцов совсем просел. Почитай годков двадцать живая нога в него не ступала. Стены, поди, изнутри грибом поросли, если до сих целы. Чего бабе не живётся по-человечески! Ни дать, ни взять – кикимора болотная.

А ведь справная в девках-то была. Кузнец за ней ухлёстывал, а она, дура бестолковая, на заезжего командировочного повесилась. Той вертихвост не токмо Октю в тот год оприходовал. Помнится, еще и Алевтина от него понесла. Ну, та, хоть баба гожая, взамуж выскочила. По сей день в законном браке… и Колька, мужик ейный, боской, рукастый. А эта… небося и взамужем николи не бывала. Глянь, пятерых в подоле принесла. Будут теперь по деревне блукать, жрать клянчить. Ребятёнков жалко. Им-то за что такая доля?

– Яблоко от яблони… от осины не бывает апельсинов. А то не знаешь! Старшей, Ленке, поди годов двадцать уже. Кода из дяревни упорхнула, около года малой было. Спокойная, помнится, дитя. Мамка мужиков за ведро картошки да краюху хлеба всю ночь ублажает бывалоча, а та ни звука, словно и нет её. Мужик-от, от которого понесла, красавчик, помнится, был. Ему бы в кинах сыматься, да на екранах егозить, а ён с портхвелем по деревням шлялся, местным властям проверки устраивал, баб да девок портил. Брешут, мол, большим начальником в раёне стал. Но, то пустое бают, мы-то сами не видали. Может и правда. Чё она к ему не попёрлась… вдруг да и признал бы дитятку? Чем чёрт не шутит. Она о ту пору в теле была. И на мордашку боская.

– Не нашего ума это дело. Как пришли, так и уйдут. Жить-от на что будут? Ораву энту кормить нать, а кто таку шалавую на работу возьмёт? Хозяйства у ей отродясь не было. Да и какая с ей хозяйка… тьфу, одна напасть! Небось, кажну копеечку пропиват. Глядеть тошнёхонько.

И куды мужики-от глядят, когда в ейную поганую шшель чишечки пихают? На лярву енту без слёз не глянешь. Истаскалась, скурвилась. Бичёвка да и только. Чего ребятёнки-от жрать будут! Поди, отец, хлебца хоть дай. С нас, прости господи, не убудет. Да картохи, что поросятам наварила, в узелок отсыпь. Чё им, холерам, с  голоду помирать, не война ведь! Срамотища-от кака. Божечки святы… при живой-от матке… сиротинушки-и-и… не приведи господи сподобиться на таку срамоту!

Лукерья Степановна сходила за печку, достала из холщового мешка две буханки не остывшего ещё подового хлеба – утром только испекла. Положила в кулёк колотого сахара, малость заварки отсыпала, завернула в тряпицу с полведра картохи в мундирах, прибавила приличную щепоть соли, завязала провиант в полотняный узелок и протянула мужу, чтобы вынес голодранцам.

– После войны, бывалыча, и то помогали. Мир не без добрых людей. Поди ноне у кажного припасы имеются.

На селе как увидели скоромное подношение от конюха, двери начали расхлопывать, один за другим со свёртками к сиротам поплелись.

Кто чайник из чулана добыл, кто кружки оловянные да люменевые ложки, другие одеяла ветхие, но гожие приволокли, подушки перовые пролёжанные. На то видно у Октябрины и расчёт был, что сельчане разжалобятся.

Кто знает, может от безнадёги окончательной обратно в отчий дом оторва пропащая подалась. Родни-то у ей никого – все на погосте. И батька, и матка ейные пришлые на селе были. Никифор, отец, срок в лагере отсидел, потом на лесохимии живицу сосновую добывал.

Так и остался. А Варвару Егоровну, жинку свою, у бичей отбил. Те бабу в карты, то ли выиграли, то ли проиграли. О том краем уха все слышали, но толком никто не знал.

Нормальная с виду была семья, справная. Попивали временами, но и про хозяйство не забывали. Коров держали, овец, коз. Сено косили, рыбку со зверем промышляли.

Не голодали.

Октябрину-от родили уже в годах. Никифору, поди, лет под пятьдесят было. Мамке немногим меньше. Любили они Октю, помнится, баловали. Никифор от чахотки засох, когда девке ишшо лет пятнадцать было, а Варька, почитай, следом за ним и прибралась. Не сумела смириться с мужниной смертушкой.

Октябринка заневестилась о ту пору, скруглилася. Грудка торчком, бёдра широкаи, талия как у стрекозы. Коса в кулак толщиной. Чернобровая, темноволосая, смешливая.

Парней о ту пору всего трое-от в деревне и было. Ванька, кузнец, сын кузнеца, сам-от пока в подмастерьях ходил, бегал за ней хвостиком, подарочки всё таскал – мануфактуру всяку: дикалон, мыло душистое, ситчику на сарафан, губёшки чем намалякать. Остальные двое тоже кренделя выписывали, конфектами да пряниками баловали, но кузнеца побаивались.

Ввечеру, у ейного дома все трое бывалоча соберутся, семечки лузгают, папиросками дым в небо пускают, друг перед дружкой петухами ходят, грудь колесом.

Октябринка о ту пору одна уже жила. На постой к ей квартиранта определили, командировочного из раёна. По лесозаготовкам, по лесохимии. Он и в сельсовете чегой-то там контролировал. Мужик видный, с портхфелем. Цену себе знал.

Зиму-от вроде скоромно жил, а весной у Октябринки пузо на нос полезло.

Тот, как прознал, собрал свой портхфель и поминай, как звали.

Проревела Октя с месяц или больше да подалась в город, счастье командировочное догонять. А красавчик ейный от греха подальше на комсомольскую стройку в Сибирь подался. Поди, отыщи. Октябрина в городе на работу-от и пристроилась. В детский сад, прачкой.

А чтобы родить, пришлось обратно в деревню вертаться.

Опосля, как командировочный-от удрал, и Алевтинка округлилась. У той ведь и родители живы были, и ума поболе. Мальчонку выродила. Справного. Шибко от общественности не хоронилась – с норовом девка. Опять же, детишки-от – дело богоугодное.

Дярёвня посудачила, позубоскалили малость, да и оправдали. Несколько дней шастали к Алевтине с подарочками. Ложку серебряну справили, пелёнок воз. Самогонки-от попили тогда славно. Барана целиком сожрали.

Мальчонке года не было, когда Альку за боского мужика сосватали.

А чего, девка в плохом и постыдном замечена не была. А командировочный той… с кем оказии не случается? Дело-от молодое.

Колька, что Алевтину сосватал, рукодельный мужик был. Печки клал, плотничал, даже столярную ремесло освоил. Альку не бил, мальчонку полюбил сходу. Он и своих двух настрогал. Живут, не тужат. Всем бы так.

Другое дело, Октя. Работать-от, толком не схотела. Пробовала сколько раз, да всё бестолку. Начали к ей, как Леночку-от выродила, мужики, которые без царя в голове, пришлые да холостые. А то и местные, бывалоча, у кого вожжа под хвост попадёт, кому без разницы в кого огрызок пихать, на огонёк захаживать. С подарочками, как водится.

Пожрать принесут. Кто и ткани отрез. Самогон, понятное дело, все без меры волокли. Как без вина-от… кака радость на сухую кобелячью свадьбу справлять?

Так, помалу пристрастилась к беленькой. Зачастую заснуть без ентой отравы не могла.

Мужики про ейну безотказность знали, заглядывать не стеснялись.

Сговориться с девицей с каждым разом становилось проще.

Кому и в долг давала.

Румянец на мордашке до поры ярко светился. Кожа у Окти и о ту пору как у молодки была, ручки нежные, губки пухленькие, глаза как колодец бездонный, волосы по плечам струятся, грудь колышется. Шея лебяжья, походка сноровистая, осанистая.

Мужики вокруг крутились, как пчёлы на сладкое летели. За то Октя не раз и не два от обиженных баб, то коромыслом, то оглоблей огребала.

Дурная слава скольким людям жизнь испоганила, а Октябринке, как с гуся вода, всё до поры сходило.

Жила – радовалась. Ничё не делат, а всего у ей вдосталь. И мужиков, и жратвы.

Охотников до ейной красы хоть отбавляй было, в очередь стояли. Каждому второму отказывала.

Как-от на селе малой объявился, сиделец бывший, но боской, видный. Тоже лесохимией промышлял, пни на скипидар корчевал.

Попросился той ухарь к ей на постой. Не за так, знамо дело. Половину калыма сразу отдавал. Ишшо бы Окте ломаться. Той дядька и прижился. По весне замуж бабу позвал. Уговорил ехать в родительску хату. С северов да в Воронежску область.О, как!

Бросила баба домину, собрала скоромный скарб и за любимым вослед отправилася.

О ту пору она опять на сносях была. Одна беда – от кого понесла не ведала.

Да Егорка той и не спрашивал. Ему всё едино, бабу шибко хотел. А Актя, само знамо – безотказная… как автомат калашникова. Хоть днём, хоть ночью приходуй. Ноги в потолок, бёдра врозь и вперёд. Боле жениху ничё не надобно было.

Пить и буянить, пока сидел за колючкой, отучили. Нормальный у принципе мужик-от. И баба, ежели про прелести речь, боская. Есть за что ухватить. Одни титьки чего стоили. Горячая была, ласковая, в постельных делах толк знала.

Для хозяйства, правда, совсем не гожа. Руки у ей, с тех пор как вино лакать пристрастилась, из зада росли. Егорка, как та мимо проходила, кады ишшо в примаках жил, то за зад ущщапнётьт, то под подол заглянет. Прижмётся, мурлычет как кот мартовский.

Любил, ох как любил. Цельные ночи напролёт. Силушки-от, пока на нарах чялился, поднакопил.

В батькин дом как приехали, сразу строиться начал.

Лесу навёз, пилораму сделал самодельную. Трактор из негожих частей собрал. Поросят на откорм завёл, сразу два десятка.

Сварит бывалоча самогонки, подпоит сторожей, механизаторов, выкупит у них телеги четыре зерна, семок цельный анбар, свеклы сахарной, травы, и кормит стадо своё ненасытное.

Всё, сказывают, в дому было.

Только нежданно-негаданно, запил Егорка.

Вспомнил вдруг молодость.

А во хмелю он совсем дурной оказался, через чего и срок получил.

Короче, огулял Егорка в одиночку двухлитровку горилки, да без закуси. Припёрся домой и затеял ссору.

Октя не удержалась, саданула ему, чем под руку попалось, по физиономии. Не шибко сильно. Но Егорку переклинило напрочь, осерчал. Схватил из сапога ножик, которым свиней колол, и раз пять Октябрине в живот сунул, потом ещё коленом в лицо. Сам-то сразу пьяный свалился, а баба лежит, не очень живая и кровью истекает.

На том любовь ихна шикарна жисть да любовь и закончились.

Егорку опять засудили. Октю откачали в районной клинике, исполосовали всю пузу шрамами, наложили кое-как несколько грубых швов на лицо.

Она ведь опять пузатая была. Но девчонка выжила.

Вся больница поглядеть на то чудо бегала. Достопримечательность. Пузо пополам, а дитё живое.

Апосля еще один дохтур приезжал, шрамы осматривал, шшупал. Видно кому-то жалко стало бабу. Молодая, симпатичная, с соблазнительной фигурой.

Сделал той волшебник операцию, шрамы выправил. Кое-что осталось, но красоту сохранил.

Егорку Октя всё едино – простила бы. Как с ним – никогда прежде не жила. Бес мужика попутал, не иначе. На пересылке, что уж там случилось – неведомо, зарезали его насмерть.

Участковый, Владимир Петрович, приходил, документы о смерти вручил. На этом ейное счастье долго жить приказало.

Хотя… как же, всё только началось.

Углядел ейные бесчхозные прелести участковый. Как поправилась – начал с нехорошими вопросами захаживать. С Егором, хотя вместях они двух девок прижили, Октя расписана не была. Захаживал милицанер легулярно. Отказать ему, покуда он власть, да при исполнении, никак нельзя.

Если честно, и не хотела она отказывать. Привыкла баба к мужской ласке.

Поросят, пока по больницам валялась, сосед кормил, Валентин. Нормальный мужик, только инвалид. Правая нога покалечена. Нога-от сухая, зато чишечка исправно функционировала, а аппетит на Октябринку ишшо когда Егорка жив был, дядька зверский нагулял.

Ходил и облизывался, какая у соседа баба осанистая, даром добро пропадает.

Конечно, в ту пору она шибко несчастной и заброшенной не была. Зато Валентин по поводу нежной женской ласки обделён был по самое не балуй, через чего страдал невыносимо. И маялся, особливо одинокими ночами.

А тут такая оказия: баба-от бесхозная. Участковый, однако, леший его возьми, пристрастился ей титьки мять. Валентин сколько раз в окошко подглядывал. Вот ведь гадёныш! У паразита и жена , и любовница. Всё мало, коту жирному. Свою сметану сожрёт, и на чужую облизывается.

Маялся, горемыка Валентин, изнывая от похоти, а подойти и предложение сделатьт или силой отыметь опасался. Начальство всё же у ей в любовниках. А ну как засудит!

Пускал слюни мужик, пускал, ночами представлял как наготу разглядыват-гладит. Октя в чём мама родила, ноги врозь, титьки топоршатса. Шшолочка мокренька. Так ента баба в ночи хороша, просто невмоготу.

Физические страдания оказались сильнее страха.

Приковылял однова и говорит, – хочешь Октя, казни, хочешь – милуй, только жить без твоего соблазнительного тела больше не могу… и не желаю. Откажешь – себя порешу и всё тут. Полюбоваться хоть разреши. Скинь порты-то, расшиперь ноженьки. Хоть один малюсенький разочек дай в раю побывать, кончик обмакнуть. А уж я тебя не обижу, за хозяйством следить буду как верный пёс.

– Вот ведь дурачок. Я же тебе по гроб жизни обязана. Кто за свиньями ухаживать будет, если не ты? Один разок… чего один то! Владимир Петрович по расписанию ходит, ты же видишь, когда. Вот и заглядывай до или после. Сговоримся. За погляд денег не беру, токмо чё даром-от глядеть, ты мужик справный, вона какая шишка справная в штанах топорщится. Бабам ведь тоже веселья хочется.

Думашь, только у вас в штанах намокат? Миражом сыт не будешь. Для полного счастья бабе мужик, а мужику баба нужна. Скидавай порты, да живее. Я вся горю, аж вспотела от любопытства. Шшупай, родимый, где приглянется – там и шшупай. Да не так… ты чего, Валёк, никак баб не имел? Вот ведь свезло. Ни разу такое диво не имела. Ты первый. Не томи уже, расчехляй и суй! Провокатор, дролечка моя. Какой же ты большой, какой сильный. Вот так, вот так!

К весне Октябрина нагуляла ещё одну девку.

Махонькую. Весу в ней, чуть боле двух кило, просто мышка.

Крикливая. И опять не ясно от кого. Гадала баба, гадала, так ничего и не припомнила, хотя, пыталась считать. Где там! С другой стороны, Валентин богатырского сложения, а дитя с мизинчик. Вроде и не его. Опять же, у Владимира Петровича шевелюра светлая, а девка рыженькая.

Участковый, как дитя малость подросло, занервничал, приглядывать начал, наблюдать.

Выследил. Отмутузил Валентина, пригрозил посадить. Словно Октя его собственность.

Пусть спасибо скажет, что ноги перед ним раздвигает. Не больно-от и орёл.

Она и высказала Петровичу, за что сходу в глаз схлопотала.

На следующий день участковый припёрся не один, с понятыми. Документами какими-то тряс, орал, что дом ему принадлежит.

Мстительный оказался, гадёныш, скользкий. Заранее предусмотрел, бумаги подготовил. Поди, докажи, что ты не олень, если даже штампа о браке в паспорте нет.

Забрал. И дом, и свиней. Вещи, мебель. Так с дитями, голышами и выставил.

Валентину настрого наказал, если пикнет – тоже на выселках окажется.

Тот сник, испужался не на шутку. Встретился с Октябринкой тайком, в любви клялся, но страх перед властью пересилить не смог.

Попрощался, отодрал последний раз в кустах, не поленился. Поплакали оба, и двинулась баба с четырьмя детями куда глаза глядят.

А куда они смотреть могли, если ни черта не видят, слезьми полны?

Тут-от и выяснилось, что опять беременная. Старшей скоро семнадцать, девка на выданье, а мамка в который раз в дочки-матери играется. И опять не знамо от кого. А если бы и знала, то что?

Беда!

В лесопосадке, недалеко от трассы, устроили гнездо. Натаскали веток, крышу соорудили, тряпок разных вдоль дороги отыскали. Устроились.

Хуже, чем цыгане, прости господи!

Октябрина семейство в логове оставляла под присмотром Леночки, сама на трассу- на прожрать заработать.

Машин в обе стороны пропасть едет. Останавливают часто. Сговориться – пара секунд. Километров десять в сторону Краснодара проедет, обслужит пару-тройку дальнобойщиков, и обратно.

К вечеру в придорожных кафе еды накупит, водки там, и в шалаш. Несколько месяцев так жили, пока холода не пришли.

Живот к тому времени сильно заметен стал, на что мужики с превеликим удовольствием клевали, даже переплачивать готовы были, чтобы бабу беременную отыметь.

Как совсем холодно стало, нашли дачу, оставленную на зиму хозяевами без присмотра. Там добра всякого оказалось довольно, чтобы устроиться с комфортом.

Жизнь наладилась, приобрела стабильность. У Октябрины клиенты постоянные появились. Ждали, подарки привозили. Даже комплекты для будущего новорожденного.

Однако, сколько верёвочке не виться ,конец всё одно, будет. Родила.

На удивление легко. Сам выскочил. И не орал.

Мальчонка. Чёрненький. Точно от участкового, от паразита. Всё хорошо, только работать на трассе мамка не уже могла, а жрать всем шестерым хочется.

Неделю голодом промучились.

Деваться некуда – пришлось Леночке эстафету принимать. Октя привела дочь на трассу, объяснила, что почём и передала из рук в руки знакомым дальнобойщикам. Видно, судьба такая, каждому с рождения обозначенная.

Яблоко от яблони…

Поначалу Леночка ревела, когда после первого рейса с заработанными харчами вернулась. Кричала ночью, мамку звала, в горячечном поту вскакивала. Но на судьбу жаловаться не стала. Умылась утром и потащилась на трассу. Малые, мамка, новорожденный – все кушать хотят. От неё теперь их жизни зависят. Она теперь для всех и мамка, и кормилица.

Так табором и прожили больше трех лет.

Иногда вместе на смену выходили, когда порознь.

А потом Лена припомнила, что далеко на севере есть у мамки отчий дом, родина. Может, конечно, и нет уже ничего.

– А вдруг… поехали, мам, а, денег на дорогу на трассе заработаем. Не пропадём!

И вот, они здесь.

Как-то встретит их мамкина родина, чем!

Хуже не будет. В конце концов, есть у них, пусть и постыдный, но доходный промысел.

Мамка скоро состарится, не сможет клиентов обслуживать. Зато сёстры подрастут.

Жрать захотят – всему научатся. Главное, теперь они дома – на родине.

Как с этим жить!

С высот палящего соблазна

спадая в сон и пустоту,

по эту сторону оргазма

душа иная, чем по ту.

И.Губерман

Минул год с того дня, как в моей груди поселились светлячки.

Как же мы были счастливы всё это удивительное время.

Неужели я произнёс местоимение мы, не может быть!

Тогда я был наверху блаженства и не скрывал этого факта. Это было время открытий и познания: себя, как мужчины и Вари как женщины.

Что касается  восприятия событий и наших удивительных отношений, могу говорить лишь за себя. В свою прелестную головку жена меня так и не пустила.

Тогда мне это было неведомо, да и ни к чему: сами понимаете – когда человек неожиданно получает в миллион раз больше, чем мог бы осуществить в самых смелых романтических грёзах, восторженный мозг не способен различать унылые и безрадостные оттенки бытия.

Жизнь вдруг стала насыщенной, яркой, наполнилась до отказа эстетическими и чувственными наслаждениями. Поверить в реальность происходящего было сложно. То и дело приходилось задавать себе вопрос – не сплю ли я!

Путешествие в мир любви настолько увлекательное, азартное приключение, что время на часах начинает вести себя нелогично: то замирает, боясь потревожить светляков души, то проскакивает сходу через сутки или двое, вымарывая из памяти происходящее в головокружительном азарте чувственного экстаза.

Вы когда-нибудь гладили мраморной белизны, изрезанный видимыми невооружённым глазом кровеносными сосудами набухающий желанной беременностью животик, прислоняли к нему ухо, чтобы услышать биение сразу двух любимых сердец? Если да, то должны меня понять.

Наши отношения начались внезапно, можно сказать по недоразумению, с маленького конфликта, который неожиданным образом трансформировался в искреннюю теплоту и почти мгновенно перерос в любовь.

Или в страсть.

Довольно сложно разграничить эти понятия, когда тебя месяцами не покидает ощущение красочного праздника. Процессы эти взаимосвязаны, поскольку природа у них по сути одна. Оценку этим очаровательным состояниям я сумел дать лишь спустя годы. Попадая в энергетическое поле полубессознательного состояния романтической влюблённости, способность мыслить логически потрясённый эйфорией сказочного морока мозг выключает за ненадобностью.

Я парил над землёй, не касаясь поверхности, где происходят будничные события.

Когда предмет, который целиком поглощает интимное внимание влюблённого, находится в предельной близости, практически нет возможности обстоятельно его рассмотреть, потому, что для интимного диалога используется иная логика, не соприкасающаяся с объективным восприятием действительности. Ты видишь лишь то, чем возбуждённая увлекательной интригой фантазия наделяет объект пристального внимания.

Понятно, что без зрения обойтись невозможно, но предмет обожания в эти мгновения превращается в сгусток настолько мощных позитивных энергий, что видишь совсем не то, что происходит на самом деле.

Гипноз это или интоксикация – мне неведомо. Возбуждение непрерывно снабжает воображение избытком магических излучений, бесперебойно обеспечивающих эйфорию, окутывающую сознание и тело густым облаком восхитительного наслаждения и чувственного блаженства.

Истина и реальность для влюблённого не имеют практического значения. Мозг пылкого романтика любое незначительное событие легко превращает в оглушительный фейерверк. Он изобретательно, со вкусом раскрашивает обыденность в цвета и запахи лета в период цветения и спелости, чувствует то, чего не происходит на самом деле.

Наслаждение от соприкосновения с Варенькой и её удивительной Вселенной было настолько объёмным, чарующим и невероятным, что долгое время никто иной не попадал в зону моего восприятия.

Весь обозримый мир состоял из нас двоих; прочее казалось размытым фоном, состоящим из абстрактных мазков и бесформенных пятен.

Тогда я не знал, что такое оргазм, но трепетное блаженство от переизбытка чувственных волнений испытывал непрерывно.

Мир для двоих: этого достаточно, чтобы полностью погружаться в водоворот восхитительного наслаждения от самого факта существования рядом с объектом неодолимого влечения.

Я видел лишь огромные, пронзительные, неимоверно глубокие, просто бездонные глаза цвета знойного лета, обрамлённые обворожительной густоты ресницами. В них плескались зелёные волны разнообразных оттенков.

Варя была очаровательна, мила, настолько, что выразить восторг словами не представлялось возможным.

Любовь способна мимикрировать как хамелеон, смешивая в единую голограмму реальный образ с мечтами и фантазиями, подстраиваться под сиюминутные желания и изменчивое настроение.

Необыкновенные волосы своей девочки я мог расчёсывать часами. Они струились и потрескивали. Варенька блаженно зажмуривала глаза, я млел от прикосновений.

Невозможно было оторвать взгляд от обворожительного лица, посылающего сигналы симпатии и желания, от нежной шеи, от маленьких, почти прозрачных ушей.

Её розовато-белая кожа, фактурой и нежностью напоминала тельце новорождённого: до неё можно было дотронуться лишь губами, чтобы не поранить ненароком.

Варенька своим присутствием будоражила возвышенные чувства, одновременно пробуждая примитивные инстинкты похотливого самца.

Природа значительно сильнее нас: она способна заставить человека помимо воли следовать по пути предназначения, даже если это не входит в твои планы.

Колокольчики Варенькиной упругой груди призывно звенели у меня в мозгу: динь-динь-динь, постоянно напоминая о желании интимного единения, и где-то глубоко внутри расцветали мороком неопознанных эмоций.

Я мысленно примерял – поместятся ли в ладонь эти упругие бутоны, которые будоражили воображение, снабжая его немыслимо красочными галлюцинациями, заставляли поклоняться девушке как божеству.

Варенька была легка, невесома, полупрозрачна как видение, как мираж, который переносит умирающего от жажды путника в мир желаемого изобилия живительной жидкости. Я видел, как пульсирует кровь в её сосудах, создававших сказочной красоты рисунок под тонкой кожей.

Голова кружилась от созерцания обворожительных изгибов тела, от живого прикосновения к этому соблазнительному рельефу. Происходящее во сне и наяву казалась сказочным приключением, от которого захватывало дух.

Многозначительные детали дарили избыточную пищу воображению, способному проникнуть в суть и причину бытия, прикрытую лишь тонкими покровами искусственной драпировки.

Сочетание интимных тайн и неоспоримых достоинств действовало на мозг безотказно, заставляло помимо воли принимать охотничью стойку, беспрекословно выполнять химические приказы взбудораженного непрерывным потоком ошеломляющих открытий мозга, заставляющие идти в наступление: срывать деликатные покровы одежд, припадать к источнику вдохновения и пить, пить, пить эликсир жизни из благодатных источников.

Увы, утолить жажду было невозможно. Вожделение и желания  в процессе удовлетворения лишь увеличивались в объёме и интенсивности, наслаивались одно на другое, превращая в наркомана, требующего новую, многократно усиленную дозу любви.

Невозможно было даже минуту обойтись без всего этого великолепия, тем более что оно подарено судьбой именно мне.

Аппетит на волшебные ласки рос день ото дня. Лишь гурман способен пригубив восторгаться едва различимыми оттенками ощущений, дожидаться от изысканного блюда божественного послевкусия. Все прочие, присаживаясь за ломящийся от роскошных угощений стол, не в состоянии насытиться.

Я – не исключение.

Каюсь, не ел, жрал, черпая пикантные интимные деликатесы полной ложкой.

И чавкал от наслаждения.

Я ликовал, впадая в эйфорию, бессовестно забывая о благоразумии, сдержанности и скромности, когда с пытливостью увлечённого лавиной открытий исследователя изучал каждый миллиметр роскошного дара, дополняя сосредоточенное созерцание интимных тайн возлюбленной нежными прикосновениями и трепетными поцелуями, даже в таких недоступных сокровищницах её благостного тела, название которых неудобно произносить вслух.

Пальцы и губы невесомо порхали по загадочному интимному ландшафту, стараясь запомнить каждую неровность, впитать оттенки запредельно насыщенных возбуждающим волнением запахов, нюансы божественных вкусов, отведать эти изысканные блюда, насладиться бесценными дарами на всю оставшуюся жизнь.

Чего уж говорить о моментах, когда мне было позволено входить в святилище с тесными гротами, прикасаться к тайнам девичьего мироздания изнутри.

В такие моменты я полностью забывал о собственном существовании.

Конечно, я был благодарен за оказанное доверие, но воспользовался им слишком неосторожно.

Откуда мне, девственнику, было знать о тайне зачатия?

Незаметно в великолепии непрекращающегося блаженства пролетел ещё год.

У нас родилась замечательная дочка в доме моих родителей за полторы тысячи километров от посёлка, где работали и жили. Для того, чтобы так поступить, были объективные причины, связанные с примитивным характером медицинского обслуживания в регионе и недостатком собственного родительского опыта.

Позднее, не успев в полной мере насладиться магическим очарованием материнства, Варенька ловко разыграла комбинацию, в основе которой была неизбывная  тоска по любимому мужу. В результате грудной ребёнок, внезапно к тому же заболевший коклюшем, вынужденно остался там, с бабушкой и дедушкой, а мы продолжили жить в холодном северном посёлке.

Жену, как ни странно, расставание с малюткой нисколько не расстроило. Я, как объясняла Варя – самый главный, возможно единственный источник её радости.

Меня утешало то, что она рядом. Что может быть прекраснее любви?

Очаровательная молодая супруга, её божественные черты, роскошное тело и умение дарить миллионы оттенков интимного наслаждения, наполняли жизнь радостью.

Расстраивала лишь временная разлука с ребёнком, который стал неотделимой частью нашего существования. Жить вдали от милого первенца я не хотел и не мог, о чём постоянно напоминал жене, которая с лёгкостью необыкновенной гасила мои неуёмные стремления нежностью.

Я всё ещё пребывал в толще густого эфирного облака чувственной эйфории, которая была навеяна страстью, заполнена возвышенным отношением к самому близкому человеку, сказочно наивными представлениями об обыденной жизни и сакральном предназначении семейного очага.

Скверный, капризный, чрезмерно агрессивный характер проступал в моей милой чаровнице постепенно: поначалу она робко училась управлять семейными процессами.

И мной, как законной собственностью.

Девочку мою интересовали только те стороны бытия, которые облегчали и украшали её личную жизнь.

Варя отгородилась от семьи непроницаемой стеной эгоизма, лишь изредка открывала ворота неприступной крепости, чтобы изобразив видимость чувств получить некий необходимый на данный момент бонус.

Её устраивала жизнь без обязанностей и обязательств.

Замечательная в недавнем времени, единственная и любимая женщина неожиданно для меня заразилась уверенностью в привилегированной исключительности: ведь она единолично владела и управляла тем призовым фондом, в котором отчаянно нуждается каждый половозрелый мужчина, и вольна распоряжаться этим даром как заблагорассудится.

Власть женского начала на влюблённого в неё партнёра беспредельна, если вы понимаете, о чём я говорю. Молодой здоровый организм ежедневно требует для нормальной жизнедеятельности порцию интимных ласк, приправленных искренней нежностью, исключительной добротой и беспредельным доверием.

Варенька путём простеньких манипуляций научилась конвертировать сокровенные интимные чувства в осязаемые материальные блага.

Сначала это было смешно и необычно. Мы дурачились, но желания её, тем не менее, исполнялись в озвученном нежным голосом объёме.

Мне было крайне приятно исполнять Варины прихоти. Я испытывал истинное наслаждение, видя её воодушевление и неподдельную радость оттого, что она получала небольшие сюрпризы, о которых мечтала.

Шло время, которое странным образом разрушило радужные иллюзии. На самом деле меня грамотно использовали: покупали, имели, прикрываясь искренними чувствами.

А сегодня иду с работы домой и неожиданно ловлю себя на нелепой мысли – мне очень хочется, чтобы Варя уже спала, потому что именно сейчас остро нуждаюсь в поддержке друга, единомышленника, но никак не любовницы.

Слишком широко я открыл для супруги внутренний мир: доверился мечте, притворившейся любимой женщиной, впустил в него невзначай кого-то чужеродного, озабоченного исключительно личным благополучием, желанием процветать за чужой счёт.

Откуда вынырнула эта странная цепочка рассуждений, ведь я иду домой к любимой девочке?

Ещё и ещё раз прокручиваю эти нелогичные, нелепые мысли. Выходит, я живу с человеком, которого подсознательно остерегаюсь, которому по множеству необъяснимых причин не доверяю.

А как же любовь, состояние, в котором нет, и не может быть сомнений!

Пытаюсь забыть запорхнувшие нечаянно в возбуждённую голову рассуждения, но тревожные мысли вертятся, не дают покоя до тех пор, пока не зашёл в свой подъезд.

Варя на своём боевом посту в любимом кресле, единственном в нашей квартире.

В него никто не смеет садиться, это её личное пространство.

Жена на секунду отрывает от книги взгляд: отсутствующий, безразличный, и вновь углубляется в интересное чтиво.

Спустя минуту или две, не отрываясь от своего занятия, говорит, – самое интересное место. Дочитаю и подойду. Приготовь чего-нибудь поесть, я ужасно проголодалась, еле дождалась, когда придёшь.

Не правда ли странно, ведь с работы вернулся я.

Варя апеллирует тем, что я готовлю вкуснее, ввергая меня в состояние эйфории доверчивой улыбкой и обворожительным взглядом.

Резонно: железная, непробиваемая логика. Честно говоря, это немного льстит, но такое повторяется каждый день, что невольно порождает неприятные ощущения.

Меня здесь не ждали?

На скорую руку, без настроения, готовлю ужин, рассеянно кормлю жену. Отчего-то остро хочется побыть одному, подумать, но у неё свои планы.

Дальше реализуется театральное действо. Это ритуал, традиция, которую никому не позволено нарушать. Представление выверено в мелочах, многократно по-се-кунд-но отрепетировано.

Молодая мужская кровь, несмотря на испорченное настроение, бурлит не переставая, требует действия, разрядки, стоит только привлечь его внимание к интимным особенностям женского тела.

Несколько десятков интригующих манипуляций: церемониальный эротический танец, например частичное обнажение или намеренно медленное переодевание, заклинание в виде воздушных поцелуев, стрельбы глазками, волнующие жесты, и с жертвой можно делать всё, что заблагорассудится.

Вожделение отключает мозг, запечатывает духовные поры и превращает любого мужчину в раба плоти. Он и не мыслит сопротивляться, пребывая временно в ином измерении, а вернувшись, будет боготворить свою избранницу, отождествляя её с той далёкой Вселенной, на которой ему дозволяют побывать, открыв временный портал, надёжно запрятанный в промежутке между ног.

На меня этот гипноз действует ещё сильнее ввиду отсутствия иммунитета, тем более что некогда на мою мужскую пуповину Варенька накинула невидимую петлю, за которую всегда можно дёрнуть: ласково, неистово, даже, при желании грубо – я не обижусь.

От меня можно ожидать только чувства любви и благодарности. Для этого нужно быть владельцем поводка, её повелителем, точнее повелительницей.

Конечно, я мыслю иначе, когда возвращаюсь в привычную реальность, но это потом… хотя и позднее готов ради прекрасных мгновений на многое, чтобы ещё хоть раз испытать немыслимое блаженство.

Варенька это знает.

Не каждая женщина способна эффективно применить доставшиеся от природы исключительные женские достоинства и сокровенные знания о принципах их использования. Варя умеет.

И вот мы опять изнемогаем в чувственном экстазе лёжа во влажной от пота постели. Наши груди размеренно, часто вздымаются и опускаются, пока кровь не вернётся в исконные берега, медленно покидая воспалённые желанием органы.

Мир вокруг  в эти мгновения постепенно становится устойчивее, отдельные детали, медленно вращаясь, возвращаются свои на места.

Очень хочется спать.

– Я тебя люблю! Очень-очень!

– Я тоже тебя люблю! Ты у меня самая лучшая, единственная!

Позднее в устоявшемся ритуале появилось изменение: если жене что-либо не нравится, раздражает, срочно понадобилась какая вещь, либо уступка, Варя начинает скандалить.

Скверный характер проявился не сразу: лишь тогда, когда появилась уверенность в незыблемости достигнутого результата.

Как правило, я уступаю, но не всегда: бывают моменты, когда согласиться с ней невозможно, или требование превосходит наши материальные возможности.

Иногда претензии и просьбы вовсе абсурдны.

Так бывает не часто, но случается. Тогда в ход идёт тактика активного молчания: Варя уходит в себя, прекращает обмениваться эмоциями и информацией. Долго, иногда неделю, даже больше.

Всё это время меня в личное пространство не впускает: отлучён до момента окончательной и бесповоротной победы.

Тем не менее, шаманские пляски не прекращаются ни на минуту. Варя надевает самую откровенную одежду, намеренно демонстрирует обнажённые прелести, стараясь вызывать тем самым невыносимые приступы сладострастия.

Сдаётся, что это долгосрочная, выверенная возбуждающая техника, которая используется  с самого первого дня знакомства.

Сначала она подсадила меня на страстный секс, теперь пользуется им как пусковой кнопкой, точнее тормозом. Или наказанием, словно я собака Павлова, у которой вырабатывают безусловный рефлекс на раздражитель, а затем пользуются им, как конфеткой, либо как плёткой.

Промаявшись несколько дней, я обязательно иду на уступки, интимный леденец принимаю с видимой благодарностью, готовый и дальше вилять хвостом, лишь бы не наказывали.

Это очень действенно, но со временем начинает восприниматься как унижение, да и сладость перестаёт быть чрезмерно привлекательной, становится приторной.

Оскорбление мужского достоинства кристалл за кристаллом превращается в карстовые пещеры отчуждения. Любовь не живёт в обстановке корысти:  задыхается и гибнет.

В голове иногда мелькает мысль: а как там поживают другие сладкие булочки и сдобные пирожные, которые обитают поблизости, но до поры не вызывают непомерного аппетита, потому что ты сыт? Что случится, если попробовать пару-тройку пирожных или абрикотиновый торт с экзотическими орешками, пропитанный сладким ликёром?

Невсерьёз, исключительно в целях ознакомления с иным вкусом.

А вдруг понравится и тогда что?

Не правда ли глупые мысли заскакивают порой в возбуждённую эротическим голодом голову?

Я отмахиваюсь от них, гоню прочь, но тщетно: мыслей и фантазий на тему непорочного адюльтера становится больше.

Однако, пока процесс под контролем. Варя не даёт мелькающим крошкам сомнений разрастись в реализацию навязчивого проекта, во всяком случае, я никогда не перехожу незримую черту между фантазией и реальностью, оставаясь верным спутником жизни.

Возможно, так чувствует себя собака, которую постоянно пинают, но обещают погладить.

Наверно, если в подобной обстановке жить довольно долго, не интересуясь, что происходит за стенами личной квартиры, можно привыкнуть.

Но у меня есть и иная, альтернативная жизнь.

В той, другой, у меня нет секса, зато уважают мою индивидуальность.

Со своей подружкой я могу искренне поделиться радостями и невзгодами, выслушать утешение или совет. Там мне всегда рады.

Не знаю, хорошо это или плохо, запутался, но я ныряю из одной проруби в другую, приспосабливаясь жить в разной среде обитания.

Кому-то такое существование покажется бредом, но я так живу, одновременно в двух разных вселенных, не имея сил и смелости определиться, какая из них настоящая.

Кажется, я всё-таки счастлив.

В прошлые выходные мы отгуляли свадьбу у друзей: Гали с Геннадием. Я был свидетелем. Свадьба шумная, весёлая, народу не очень много, но все свои.

Старался ни на минуту не отпускать от себя жену, зная её пристрастие к алкоголю и флирту, что мне почти удалось.

Всё равно она нашла способ напиться до чёртиков и уединиться с одноразовым воздыхателем. Ревновать и беситься бессмысленно. Я же знаю, что Варя сделает круглые глаза, откроет слёзный клапан и зальёт всю квартиру солёной влагой, что будет выглядеть до безобразия искренне.

Домой мы ехали вместе с новобрачными. В машине она совершила ещё один непременный ритуал, заблевала платье невесты.

Не знаю, что она пила, не смог уследить за этим, но рвало супругу до самого утра.

Я терпеливо поддерживал Варину голову, подставлял тазик. Время от времени не успевал добежать вовремя: приходилось менять постельное бельё и её одежду.

Не привыкать: это тоже часть моей жизни.

На второй день торжества всё повторилось. Не могли же молодожены обойтись без  свидетеля. Гости с пониманием отворачивали взгляды, застенчиво пожимали плечами. В остальном, мероприятие удалось.

Со временем наши семейные отношения совсем расстроились, стали сложными и непонятными. Дочку жена давно и прочно сплавила моим родителям. Поначалу причина для этого была довольно серьёзной, позже ей просто понравилось ничего не делать и ни за что не отвечать.

Варя сидела дома, читала, грызла семечки. Все домашние дела отрабатывали вместе в выходные дни.

На работу жена идти не захотела, мотивируя тем, что собирается ехать к дочери. К дочери не ехала, заявляя, что меня даже на день нельзя оставить одного – конкурентки уведут.

Оригинальная позиция: со всех сторон враги, бедная девочка обороняется.

Немного отдохнув, Варя временно снимала осаду, вновь приступала к попыткам окончательно меня приручить, умело вводя в любовный транс.

Не знаю, как она шаманила, но ей это удавалось без особых усилий.

Я вновь с благодарностью припадал к источнику наслаждения, готовый беспрекословно выполнить любую команду.

В очередной раз желание Варя озвучила почти неподъемное: девочка потребовала, чтобы я уволился и перевёз её жить в столицу.

Не было никакого реально выполнимого плана, только требование жены привести её к другой жизни, которую она трактует так, – хочу жить, как люди…

Знать бы, что это значит, каких людей она имеет в виду и какие значимые события считает их замечательной жизнью.

Стремления к познанию, интеллекту, движению вперёд я у неё не замечал. Конечно, она вполне грамотная, много читает, но круг интересов ограничивался любовными приключениями и триллерами, а мечты – обилием ярких шмоток.

Мизерный опыт работы продавцом отвратил её и от этой профессии, где нужно быстро считать и уметь угождать покупателю. Эта деятельность не для неё, а чего действительно хочет – не знает: считает, что для добывания денег достаточно усилий мужа, а жена должна…

В этом вопросе, однако, большой пробел, – я тебе ничего не должна!

Не женское это дело – решать сложные вопросы. Ведь у неё есть то, чего нет у меня, значит можно размахивать этим непререкаемым аргументом как полковым знаменем.

Может показаться, что я описываю светскую львицу, фотомодель или избалованную излишествами дочь состоятельных родителей. Отнюдь, Варя – простая деревенская девчонка из многодетной семьи.

Откуда растут ноги непомерных амбиций – мне неизвестно, но они есть, а исполнителем всех желаний назначена не золотая рыбка, а я, человек без особенных талантов с ограниченным опытом и скудными финансовыми возможностями.

Для Вари этот факт не имеет практического значения: она истово верит в колдовские чары и безграничное везение, чего нельзя сказать обо мне. Я в себя по ряду причин совсем не верю, потому, что не способен справиться даже с женой.

Всё сильнее немилосердно ноет болезненная безысходность в груди, откуда испарилось сизой дымкой и истаяло как утренний туман дарующее созидательную силу сияние внутреннего света.

Вместо восторга и эйфории в душе поселилась заноза, впивающаяся всё глубже и глубже. Похоже, её уже оттуда уже не выковырнуть. Доступ к ней зарос слоем загрубевших покровов, закупоривших попутно выцветшие преждевременно интимные чувства.

Боюсь, с этой бедой придётся смириться и жить: скучно, нелепо, безрадостно. Ведь Варя – мать моего ребёнка, которого я не имею права сделать несчастным.

Хотя… порой начинаю сомневаться – мать ли она!

Что скажет дочь, когда вырастет?

А мне… мне будет, что ей ответить, когда девочка поймёт, что семья – лишь видимость?

От любви до ненависти

Превратившись в сплошное крошево,

Нахлебавшись любви сполна,

Я простила тебя, хороший мой,

Я простила… Иди ты на…!

Любовь Козырь

Когда Даша на минутку заскочила к подруге, Варенька наматывала на кулак слёзы, размазывая их по опухшему лицу вперемежку с чёрного цвета тушью. Выглядела она крайне непривлекательно, всем своим видом показывая состояние, если не трагедии, то сокрушительной драмы.

Что бы это могло быть! Дашино сердце застучало, часто-часто, сострадая и мучаясь, пока ещё неизвестно отчего. Она подскочила к Варе, взяла её рожицу, это выглядело именно так, двумя руками и принялась быстро-быстро, с нежностью целовать  родное личико, слизывая слёзы.

Варенька лучшая подруга с раннего детства, когда они держась за руки вприпрыжку бежали в детский сад, радуясь возможности целый день быть рядом.

Конечно, в их жизни были и другие девочки и мальчики, но подобного родства интересов так и не случилось. Подружки не научились жить отдельно друг от друга.

Варя пыталась совладать со своими чувствами, которые выплеснулись совсем не вовремя. Они вовсе не предназначались для Даши. Точнее, она вообще не должна была знать о переживаниях, которые предполагали ужасные последствия.

Произошло страшное. Дашин муж, Витька, изменил. Мало того, поставил это себе в заслугу.

Когда началась эта дружба, никто и вспомнить не может. Возможно, была всегда.

Во всяком случае, девочки не помнят, когда не знали друг друга. Их дружба была тотальной и безоговорочной. Её поддерживали даже родители, позволяя девочкам быть вместе и рядом, постоянно.

Если одну из них везли на дачу или в парк, то брали и другую. Нередко, они и ночевали вместе, оставаясь, то в одной квартире, то в другой. Любимой забавой у них было совместное купание в горячей ванной. Девчата наваливали на поверхность воды плавающие игрушки и устраивали морские бои с утятами и дельфинчиками.

Это было замечательно, весело.

Девочки росли и развивались, меняясь наружно и внутренне, однако, привязанности своей не утратили, считая дружбу кровным родством. Зачастую они и представлялись сёстрами. Даже одежду старались носить одинаковую, как близнецы.

Костюмчики и платьица шила соседка, подружка Вариной мамы, тетя Лена Герасимова. Она была хорошей портниха и большой выдумщицей. Подруги всегда были одеты оригинальнее всех в классе и во дворе.

*****

В комнату нахально и весело врывалось солнце, требуя для проказ пространства и времени, немилосердно раскаляя объём квартиры, заставляя танцевать и искриться каждую пылинку. Громко и протяжно играла медитативная музыка. Группа Enigma старательно выводила мелодию Mea Culpa.

В другое время эти божественные тягучие звуки вызывали бы чувство эйфории, а сегодня давали повод лишь расслабиться внутренне, позволяя непрошеным слезам, стекать горошинами.

Варенька словно обмывала потоком солёной влаги ранимую душу, по которой пробежались в грязной обуви, оставив безобразные следы.

Да, да… в этом есть и её вина. Хотела как лучше, а вышло… И ничего уже не исправить.

Она сильная. Ради дружбы способна на многое, если не на всё, но предательство, измена…

Витька, Дашенькин муж… она ведь для него…

Впрочем, Варенька не считала произошедшее лично с ней событие изменой. Это была скорее плата за дружбу и близость к подруге, в некотором смысле услуга.

Витька тогда страдал. Мучился физически и психически. Изнывал от интимной неудовлетворенности, когда беременная Дашенька лежала в клинике с жутким токсикозом.

Время шло, подругу не выписывали, а Витька бесился. В то время он не был избалован вниманием женщин, но успел познать плюсы регулярного семейного секса.

Варя видела, как плотоядно глядел он на каждую девушку, попадающую в поле зрения, раздевая её, совершая мысленное совокупление.

Дедукция подсказала выход, если это так можно назвать, чтобы Дашенькин муж не побежал налево.

Ведь они самые-самые близкие… У них всегда всё было общее.

И вот теперь, подруга обнимает её, успокаивает… а должно быть наоборот. Это Дашеньку стоит пожалеть. Это её предали в первую очередь, ей изменили. Грубо, исподтишка. У них же семья, дочка, любовь…

Любовь, к кому, к чему!

И главное, с кем изменил… да ещё, чувствуя полную безнаказанность, признался, что подобное вероломство успело войти в привычку, стало обыденным.

Он, видите ли, начал скучать от употребления каждый день одного и того же чёрствого хлеба.

Это его слова. Разнообразия ему захотелось. Интересно, когда это началось? Неужели с неё, с Вареньки?

С годами отношения между девочками приобретали иные контуры. Не подумайте о непристойном поведении, этого у них и в мыслях не было. Просто раздельную жизнь они и вовсе теперь не воспринимали, расставаясь лишь ночью, да и то не всегда.

Случалось им спать и вместе. И с мальчишками они гуляли, не расставаясь. Даже влюбились в одного и того же.

И первая любовь тоже была общей.

Их кумиром был рыжий коренастый спортсмен из соседней школы, Артур Сокольников, с которым они познакомились на сборах, когда тренировались для участия в соревнованиях по плаванью.

Мальчишка был не из числа маменькиных сынков, но очень принципиальный. Целоваться с обеими отказался наотрез, требовал от девчонок сделать выбор.

Артур признавался, что нравятся обе, но раздваиваться не желал. Готов всей душой полюбить только одну. Вторая должна смириться с этим и освободить пространство, точнее исчезнуть, дав возможность, общаться лишь двоим.

Девочки долго думали и расстались с этим кавалером, так и не научившись целоваться. Впрочем, они об этом не сильно переживали, удовлетворяясь до поры общением между собой.

Однако время шло и неясное томление, плюс обыкновенное любопытство, заставляющее искать дружбы с мальчиками, трансформировалось в нечто более чувственное.

Стихи о любви, книжки и беседы перестали удовлетворять некие скрытые потребности подружек.

Мальчики стали вызывать неведомые прежде, сильные, влекущие эмоции, заставляющие краснеть от пристального или слишком внимательного взгляда, покрываться мурашками от случайного прикосновения.

Зов плоти день ото дня усиливался. Неодолимо хотелось близости, ещё не вполне осознанной, но влекущей.

Поцелуи и объятия на танцах случались у обеих. Разговоры о том, обсуждение переживаний, ощущений, становились всё более откровенными. Пока в их жизни не появился Виктор.

Молодой человек был в меру застенчив, но иногда становился крайне решительным. Прежний его опыт ограничивался поцелуями, но какими.

Когда, проводив Дашу после танцев, он зажал Вареньку в подъезде, и ,обмусолив девочке шею, лицо и уши, впился поцелуем в губы, у неё от неожиданных ощущений напрочь отключился мозг.

Вареньке стало нестерпимо жарко. Лицо пылало, а сердце совершало акробатические этюды, пытаясь вырваться наружу.

Витька не просто целовался, виртуозно пользовался языком.

Голова кружилась. Было ощущение, что она покинула собственное тело, забыла о его существовании и летает в ином измерении, где одно мгновение длится вечность.

Варя понимала, что уже поздно, что пора домой, что их могут "застукать" за этим постыдным, как ей представлялось, занятием. Ведь такие отношения должны быть доступны только взрослым.

– А вдруг мы случайно сделаем ребёнка, – всерьёз испугалась она.

Ей стало страшно. Сознание моментально вернулось обратно, в голову или в душу, короче туда, где ему и положено быть.

Варенька вырвалась, и, не оглядываясь, поспешила домой.

Родители не спали. Её состояние или внешний вид дали повод для расспросов, что было очень неприятно и крайне стыдно.

– Как ты могла до такого докатиться, какой позор, – кричала мама, глядя как дочь на простой вопрос ответила малиновым сиянием кожи.

Это было давно, теперь Дашенька, успокаивая Варю, пыталась хоть намёком узнать причину внезапного проявления столь сильных эмоций. Нужно было что-то предпринимать.

Рассказать или нет, думала о том, что именно произошло, когда подруга лежала на сохранении? Если признаться во всём, можно навсегда потерять подругу, что попросту немыслимо.

Как же дальше жить без неё!

С другой стороны, если не рассказать обо всём, это может в дальнейшем привести к трагедии. Витька, свернул на кривую дорожку, где последствия могут быть какие угодно.

Дашенька недавно призналась, что опять беременна. Что, если этот кобель заразит подругу. Или что еще хуже, будущего ребенка?

Нужно найти выход, только кто может подсказать, как правильнее? Компромисс неуместен. Или да, или нет. Но как именно поступить сейчас?

О поцелуях в подъезде тогда Варенька подруге поведала. Как же иначе. Доверять как себе можно только в одном случае, если ты откровенен во всём и до конца. Иначе, если появятся секреты, рано или поздно ложь обнажится и приведёт к недоверию, а там и до настоящей ссоры недалеко.

Варенька рассказывала и каснела, переживая, тем не менее, случившееся, повторно. Вроде, обычные слова, но эмоции и ощущения волшебным образом оживают.

Даша слушала, смущаясь вместе с Варенькой, примеряя эти ощущения на себя. Как же и ей хочется такого. Но ведь Витя, один, а их, двое.

Как быть?

Придумали следующее: когда танцы заканчивались, у Вареньки якобы заболевал живот. Ей становилось плохо, и она убежала домой.

На самом деле, подруга ждала в укромном месте в парке, возле лавочки, которая располагалась в относительной темноте на отшибе.

Виктор, как и рассчитывали, те же действия предпринял повторно, с Дашенькой. Только времени у него на этот раз было больше.

Получив желаемое легко и быстро, он решил особенно не церемониться. Залез под Дашину блузку, расстегнув бюстгальтер. В его практике это были новые ощущения.

Если быть до конца честными, понравились они и девушке, особенно, когда он придерживая яблочко груди взял вишенку соска в рот и начал ласкать.

Не знают, что творилось в голове и теле у парня, но Дашенька чуть не лишилась сознания.

До второй груди дело не дошло. Девушка не на шутку испугалась последствий.

Виктор был на десятом небе от счастья.

Теперь у него была не одна, а целых две любимые девушки. Какую из них выбрать, если он от обеих без ума, мальчишка решить был не в силах.

Так и повелось: девушки провожались кавалером по очереди и каждый раз позволяли ему немного больше вольностей, чем в предыдущий раз, затем обсуждали между собой всё, каждую мелочь. Для подруг были важны мысли, ощущения, эмоции, впечатления.

Разговаривать о любимом они могли сколько угодно. Им казалось, что Витька – абсолютный идеал. Причём во всём: рост, внешний вид, характер, темперамент, голос. Даже у него запах был особенный, самый-самый.

Точку в этом вопросе поставила Даша, внезапно обнаружив беременность.

Варенька, одновременно, переживала, ревновала и радовалась за подругу. Всё равно Витьку напополам не распилишь. С самого начала они знали, что в итоге кому-то из них придётся уступить место под солнцем.

Подружки смеялись и плакали, обсуждая как поступить.

Победила дружба. Варенька корректно отошла в сторонку, не позволяя более Витьке до себя дотронуться.

Впрочем, она так сильно радовалась за Дашу, что пережила это легко и просто. Зато у них будет ребёночек. "У них", она произносила так, словно младенец родится от неё и Даши.

Девушки мечтали о будущем чаде, читая всё, что можно узнать, о беременности и родах, воспитании и кормлении.

Обе чувствовали себя матерями.

Варенька даже начала учиться шить и вязать. Пригодится.

*****

Решение  к Вареньке пришло внезапно: Витька не только не идеальный, он эгоист, самовлюбленный кобеляка-шатун. Если  начал гулять от жены еще в период конфетно-букетных ухаживаний, что будет дальше? Во всяком случае, не ей решать. Пусть свой выбор сделает Даша. Для этого она должна знать всё. И точка. Значит, признаваться. Пусть подруга её судит.

*****

Беременность Дашеньке далась трудно: плод настаивал на своих потребностях, не считаясь с обстоятельствами и здоровьем девушки, перестраивал организм под себя. Зародышу требовались, питание и чистая кровь.

Обычный для ранней стадии беременности токсикоз начал изнурять Дашу в первый же месяц. Варенька всегда была рядом, чтобы поддержать подругу, чего нельзя было сказать про мужа.

У него неожиданно появились проблемы и срочные дела, которые отложить невозможно.

Варя сильно переживала из-за подобного отношения, но раз Дашенька молчит, значит, наверно, так и нужно. Во всяком случае, она всегда рядом. Справятся.

Когда животик у девушки достиг гигантских для её роста и веса размеров, а противостояние Дашеньки и плода так и не прекратилось, врачи, во избежание осложнений и угрозы выкидыша, отправили девушку на сохранение, как они выразились, в клинику.

Дашенька очень переживала по этому поводу. Особенно волновалась за Витеньку, боялась, что тот не справится один с хозяйством. Очень уж он несамостоятельный: всё ему подай-принеси, мама так приучила.

Варенька обещала за её мужем проследить, помочь с домашними делами. А обещаний на ветер она бросать не привыкла. Вот и засучила рукава: готовила, стирала, гладила, прибираела, да ещё и к Дашеньке по несколько раз в день бегала, благо работала в больнице, совсем рядом, только в другом корпусе.

На второй или третий день, начала Варенька примечать как остервенело облизываясь, глотая слюни, смотрит на неё Витя.

Под его масленым взглядом, особенно когда поворачивалась спиной, Вареньке становилось горячо и не совсем уютно. А когда она заглядывала ему в глаза, видела в них мольбу и ещё… просто чувствовала, как он раздевает донага и мысленно приступает к процедуре совращения.

Ощущение было крайне неприятным, отделаться от него было невозможно – Витька не давал.

Всё время, пока она хлопотала по хозяйству, он сидел за спиной и наблюдал, пуская слюни.

– У меня с одеждой что-то не в порядке?

– Ну что ты, Варенька. Любуюсь твоей красотой… и грацией. Ты лучшая.

– Как же Дашенька?

– Но её здесь нет. Надо же мне на кого-то глядеть. Я ведь мужчина, чёрт возьми, у меня есть потребности. Мне необходима близость.

– Интересно, просвети. Я тут убиваюсь как проклятая, обслуживаю тебя. Разве что сопливчики и памперсы не меняю… чем занимаешься ты!

– Женщина…

– Что женщина?

– Ты женщина. Другой здесь нет. Я тебя хочу. Помнится, ты меня любила. Я привык иметь ежедневный секс, понимаешь. Жена меня бросила… как быть!

– Она болеет, выхаживая, между прочим, твоего ребёнка.

– Даже если так, это ничего не меняет. У меня физиологические проблемы, представь себе. Яички опухают от неудовлетворённой потребности. Я ночами спать не могу. А она, видите ли, болеет. Что делать мне – здоровому мужчине, которого природа заставляет искать близость… чтобы выжить?

– Я здесь, причём! Договориться с врачами, чтобы тебя к Дашеньке пустили на случку? Уморил. Потерпишь, родной. Другие мужики выдерживают воздержание годами. Это жизнь. Ничего не поделаешь.

– Ты же в урологии работаешь. Должна знать, что при застое крови в тазовой области с мужиками бывает. Зачем я потом Дашке нужен буду, без яиц-то?

– Дурак ты, Витька! От воздержания причиндалы не отваливаются. Спроси у мужиков как они из положения выходят.

– Как-как? Кто на сторону бежит, другие мастурбируют. Мне что – девочку с низкой социальной ответственностью заказывать на дом?

– Я тебе закажу, малахольный, только попробуй Дашутке изменить, я тебе сама эти самые, чтобы не опухли, отгрызу. Попомни. Она моя единственная подруга, почти сестра. Да что я говорю, она мне больше сестры, роднее матери.

– Вот и я о том же. С тебя не убудет. Велика беда: легла, ножки раздвинула… дальше я сам. Я же помню, как ты млела от моих поцелуев. Что изменилось-то? Вот он я, тот же самый, твой любимый мужчина. Я тебя до сих пор обожаю, честное слово, ты мне по ночам снишься. Дурак был. Неправильный выбор сделал. А всё почему? Дашка ноги вперёд тебя раздвинула. Окунулся с головой и пропал.

– Это ты брось, прелюбодей проклятый. И не хами. Во сне сколько угодно и что угодно вытворяй, ко ме приставать нечего. Кстати, я вспомнила, из учебника: при длительном воздержании ночью происходит поллюция, организм мужчины получает полную разрядку. Так что не надо рассказывать сказки. Воздерживаться не вредно.

– Умная, да! Ну ладно, как знаешь. Придётся девочку на стороне искать. Здоровье у всех разное. Моё, не позволяет жить без женщины больше одного дня.

– Только посмей!

– Неужто у тебя спрашивать буду! Всё, решено, невмоготу. По вечерам агрегат свой, то парю, то остужаю. Хочешь, покажу? Синий весь. Дашка тебе этого не простит, так и знай.

– Я думала у тебя с головой порядок. Так и скажешь – не дала, поэтому заболел. И умер… ха-ха-ха! Оригинальный подход к пикапу: не дашь – повешусь. Да пожалуйста. Нужен ты нам больно!

– Вам! Сама же говоришь, лучшая подруга, а понять самого родного человека этой подруги не хочешь. Чёрт с тобой. Сам справлюсь.

Варе бы плюнуть на всё и не ходить к нему больше, так нет, задумалась. А ну как правда по девочкам побежит? И заразу в дом приволочёт. Или того хуже…

– Да чёрт бы с ним, – подумала Варя, – не мыло, не измылится. Зато для Даши безопасно: нас-то проверяют постоянно, никакой нехорошей болезни со мной точно не подцепит. Вроде как таблетку дала. Варька, зараза, думай. Да поскорее, пока, шалаву какую в дом не привёл. Соглашаться нужно. Не для себя, для Дашеньки.

 *****

Варенька высвободилась из объятий подруги, посмотрела на неё с сожалением и болью.

– Извини! Умойся пойди, расскажу кое-что. Больше не могу в себе держать. И не буду.

Даша долго приводила себя в порядок, пришла из ванной вполне похожей на себя прежнюю.

– Ну, вот и чудненько, подружка! Ты меня подожди тут. Телевизор пока посмотри, что ли… хотя нет. Закуску приготовь, любую. Что в холодильнике найдёшь, то и мечи на стол. Я быстро. За вином только сбегаю. Разговор у меня к тебе. На сухую не осилим. Жди.

И убежала. А Дашенька так и ждала стоя, недоумевая: что за разговор такой, для которого вино требуется?

Вскоре на лестнице застучали каблучки. Знакомая походка, привычные звуки. Вошла Варенька с тяжелой сумкой, выставила на стол два фугаса вина.

– Это же крепленое. С ума рехнулась, подруга? Мы же под столом окажемся.

– Не думаю. На всякий случай ещё и водку прихватила. Садись. Веселиться будем.

На её глаза снова навернулись слёзы, но усилием воли удалось с ними справиться.

– Витька, твой…

– Ну, конечно, мой,хоть и подлец.

– Я не спрашивала, ты не дослушала. Витька тебе изменяет.

– Шутишь! Да он меня любит.

– И тебя любит, и меня любит. И Ингу Ташлову тоже любит.

– Это которую? У ней ноги от ушей… эту, что ли?

– Её самую. Раньше думали, что она фотомодель, оказалось, девочка эскортными услугами занимается. Бизнесменов в поездках сопровождает. Для создания имиджа. Параллельно иные услуги оказывает. Сама понимаешь, какие.

– Проститутка, что ли?

– Догадливая. Но Инга, это так, эпизод в длиннющем списке, самая последняя, или крайняя. Витька мне во всём признался. Бравировал, смаковал. Уверен был, что ничего тебе не расскажу, потому что у меня самой рыльце в пушку.

– Это как понять?

– О том после, под водку. Наливай подруга, иначе с ума свихнёшься.

– А как же я, дети?

– Болеет он у тебя, если с одной и той же близость имеет. Застой у него, видите ли, происходит. Только не падай в обморок. Изменять он тебе начал, когда ты ещё невестой была. Хвалился, что после очередной подружки, мог и тебя мужской удалью порадовать. Силы, мол, много скопилось, чего жадничать: другие, девки тоже любви хотят. Обижать, мол, не след.

– Ты уверена, что всё ещё мне подруга, для чего это мне говоришь? Я ведь тебя за родную считала…

– А ты суди меня. И Витьку своего, кобелину, тоже. Заслужили.

– Хочешь сказать… и ты с ним тоже?

– Не хочу, но говорю прямо. Потому что правда это. Уговорил, когда ты на сохранении лежала. Шантажировал, тем, что проститутку закажет. Испугалась я, что заразу может тебе принести. Потому и согласилась.

– Скажешь, один раз всего и было?

– Как бы ни так. Регулярно, пока тебя не было. Раза три в неделю. Мазок у него каждый раз брала. И кровь на анализ. Тогда всё в порядке было. Я уверена. Понимаю, что сложно в это поверить, но для тебя старалась. Договор у нас с ним был – только пока ты в больнице, и только со мной. В качестве необходимого лечебного средства.

– Вылечила! А потом?

– Прости, Дашуля! Дура я. Если прогонишь – не обижусь. Насчёт Витьки своего крепко подумай.

– А наливай. Думай, не думай…. катись он колбаской по Малой Спасской. Только, вот ведь беда: не верю я тебе. Вроде искренне говоришь, а на правду не похоже. Сама я убедиться должна. Инга говоришь! А откуда знаешь?

– Случайно, поймала. Бог шельму метит. Укол бабе Мане ходила делать поздно вечером, Пуляевой. Из шестнадцатиэтажки. В кошелёк в подъезде полезла за чем-то, выронила ключи. Они бряк, и под лестницу. Я бегом, а там твой Витька Ингу эту в собачьей позе шпилит, голую почти. Поздоровался сволочь, и смотрит на меня с ехидцей.

Ждал, пока я укол делала. Решил расставить точки над i, заодно, меня поиметь. Жениться обещал, между прочим.

*****

Витька как всегда ждал Варю, когда приберётся и накормит. Приобнял, развернул к себе и по отсутствию сопротивления понял, что крепость осадой взята. Похоже, противник белый флаг выбросил. Можно брать голыми руками. Но прежде, договорились об условиях капитуляции: только в качестве лечебного средства, пока жена не выздоровеет. И ещё, никаких измен на стороне. На этот счёт Варя однозначно предупредила. Если что – меры будут жёсткими.

Отдавалась она Витьке строго по графику, вечером. Ужинать с ним и вино пить отказывалась. Только секс. Нормальный, обстоятельный, с чувством, но в гомеопатических дозах. Лекарство, значит лекарство.

Витька соглашался для виду, но когда приступал к основному действию, забывал обо всём.

Варька-то нерожалая ещё. Кожа у неё гладкая, нежная. Опыта сексуального ноль. Источник удовольствия, сокрытый под кустистым треугольником – тесный, упругий. Того и гляди лопнет, если сильнее нажать. Войдешь, и остаться там навсегда хочется.

Стоит только начать, дальше у любой девчонки мозги отключаются. Живому – живое.

Одно условие было неизменным – останавливаться за секунды до…

Очень не хотелось Витьке прерывать кайф, да ничего не попишешь. Не хватало ещё одну бабу на шею посадить. Одно дело удовольствие иметь, другое – тащить потом воз с их детишками.

*****

Даша слегка окосела от выпитого количества спиртного. Никогда прежде не вливала в себя такой лошадиной дозы. Считай, по бутылке на подругу выкушали. Но сегодня маловато показалось. Пить, так пить. Не праздник справляют. Больше на поминки похоже.

– Наливай, подруга!

– Так ведь только водка осталась. Значит, всё-таки, подруга?

– Давай водку. Пока подруга. Дальше видно будет. У меня нынче проводы вечной любви.

– Ничто, Дашута, не вечно под Луной. Любая вечность не может превышать размера человеческой жизни. Так-то. Любил – разлюбил. Да не любил он никогда и ни кого.

Трахаться хотел и только. Гормональная истерия. Отбушевала и успокоилась. Огонь, если дрова сырые, поддерживать сложно, сама знаешь.

Помнишь, как мы с тобой в походы ходили, с мальчишками? И даже ни с кем не целовались ни разу. Правильные были, порядочные. А теперь что?

Я, Варька, мужа единственной подруги совратила. Только подумай. Идиотка. Лекарство. Развёл как последнюю деревенскую лошадь, как козу Маньку с бубенчиками. Воспользовался наивностью. Нет, Дашка, я не жалуюсь. Витька дело мужское туго знает. Воткнёт, думаешь, умереть бы сейчас. От счастья, от удовольствия. Дура, кому я это говорю!

Ведь я первая с ним целоваться начала. Помнишь? Только ты опередила, позволив больше. Ты всегда была решительнее. У нас тогда что-то вроде соревнования было. Молодость, беспечность, наивность… ау! Где мои семнадцать лет. Даш, а ты бы хотела всё обратно вернуть?

– Это как? К мамке в животик?

– Да нет. Чтобы никакого Витьки не было, только ты и я. Как тогда. А давай в ванной поплескаемся. У меня и уточки есть.

– Я же беременная. А насчет Витьки… я что, одна буду детишек тащить? Не осилю.

– Пошли. Воду мы с тобой тёплую нальем, чтобы выкидыш не вызвать. Так ты что, простила его, что ли? Значит, зря я затеяла душевный стриптиз, пусть заразу носит, какую пожелает, пусть и дальше тварей подзаборных огуливает?

Всё стерпишь, потому что отец твоих детей? Я тебя не понимаю, подруга. Ты же молодая, красивая. Детей мы с тобой без него вырастим, воспитаем. Не хуже прочих. Поверь, нельзя этого спускать. Думай Дашенька, думай милая. Виновата я перед тобой, но всё же, поверь, нельзя жить ради чего-то призрачного. Лучше синица в руках, чем… а, чего я тебя учу? Спать, у меня останешься?

– Да ты что. Витька придёт, чё скажет-то.

– Какой, Витька? Бог с тобой, ты так ничего и не поняла?

– Всё, напилася. Боле не могу. Пойду домой. Голова совсем не варит. Ничего не понимаю. Завтра сначала рассказывать будешь, с подробностями, на трезвую голову.

Варя довела подругу до квартиры, то и дело поднимая её с земли, помогла открыть дверь, но не зашла. В голове всё ещё крутились разговор с Витькой и тщетное признание, которое, похоже, не принято.

Что-то будет!

 *****

Варенька подозревала, что Витька может её поджидать, мысленно готовилась к неминуемому разговору, который никак не мог быть простым.

– Ну чё, Варька, развлечёмся?

– Тебе не хватило? Широка щёлочка оказалась, или кончить не удалось?

– У меня осечек не бывает. Сама знаешь. От тебя бы сейчас не отказался. У меня на тебя всегда аппетит имеется. Больно уж ты сладкая. Не карамелька даже, шоколадка, с сюрпризом. Во, можешь потрогать, готов к бою.

– Инге своей покажи, она обрадуется.

– Чё сразу своей. Она общая. И покажу. Инга баба безотказная, палочка-выручалочка. Когда настроение плохое или дурь скопилась, первым делом до неё бегаю. Чем экономить, лучше ей зарядить. Долго упрашивать не нужно. Теперь тебя хочу. Нечего ломаться. Чего целку из себя строишь? Не я ли тебя как последнюю шлюшку в Дашкиной супружеской постели драл? Позы разные перепробовал. То-то! Докторицей прикидывалась. Знаю я таких тихонь. Через день у них лечусь.

– Ты чего такой храбрый стал, бесишься, что с поличным застукала?

– Ой, прямо застукала она, простая честная давалка. Не я ли сиськи твои бесстыжие мял, вот этими рученьками, вишенки с тортика грудей сосал да облизывал? А как по дорожке меж тех холмов губами до куста срамного добирался, губья срамные пальчиками раздвигал, по горошине языком елозил? Соку было, хоть в стакан наливай. И это не помнишь? Надо же, девичья память. Оно конечно. А как скакали с тобой на пару по два часа кряду, как глубже и сильнее просила, тоже запамятовала?

– Отчего же, всё помню. И договор с тобой, помню. Отгрызть обещала причиндалы тухлые, если посмеешь Дашеньке с кем-нибудь, кроме меня изменить. Не послушал. Посчитал, что вру. Грызть я их не стану, как бы не вырвало. А вольницу твою враз разрушу.

– Ой, ой! Испужался. Иди, докладывай. И про себя не забудь. Дура! Она тебя же первую из дому выпрет. У нас семья, дети. А ты, кто!

Или тоже ей будешь втирать про секс в лечебных целях? Отчего же ты так извивалась, стонала, поддавала задом, если это было лечение? Дрожала как осиновый лист, кончала по пять раз кряду? Это тоже лекарство было. Или имитация оргазмов?

Понимаю, баба незамужняя, а тут живой мужик, стояк железный и долбит как отбойный молоток. Где уж тут терпежу взяться, приходится подчиниться действию вездесущих гормонов.

Я же видел, как ты тащишься, потому и хочу тебя всегда, что темпераментнее тебя бабы не встречал, хотя тьму их перепробовал.

У Дашки моей, после родов вагина как ведро, не в размер с моим агрегатом, краёв не сыскать. А у тебя тютелька в тютельку, даже немножко узковата, натягивать приходится. Так в этом и кайф, подруга. В этом самом. Хочешь, я Дашку брошу к чертям собачьим, а на тебе женюсь, хочешь? Не пожалеешь. На руках носить буду.

– Помнится, ты и Дашеньке те же куплеты пел. Так она до сих пор не поняла, что это маркетинговый ход был, попросту говоря, лапша на уши. И изменял ты, уверена, не только со мной и Ингой.

– Догадливая ты наша. Тебе, списком или как? Не считал, но десятка три-четыре точно будет. И представь себе, ни одной порядочной не встретил: у кого муж, у других любимые, а от хорошего кобеля ни одна не отказалась.

Так, разве что поломаются слегка, для приличия, потом делай с ними, чего душенька пожелает. Хоть в зад, хоть вперёд, и в качестве леденца… только поначалу все в порядочность играют.

И ты тоже. Помню, всё помню, как просила, умоляла ещё разочек воткнуть, потому, как кончить не успела. Отказал я тебе хоть раз?

Влюблён я в тебя, без памяти, в твою мокрую щёлку, тугую как у девочки, сочную, словно арбуз. Каждый раз простыню стирать приходилось.

А как она пахла – не передать. Амброзия. По ночам снишься, прелестница. Просыпаюсь иногда, точно помню, что с тобой был, а на простыне следы великой любви. Липкие, с запахом мускуса и похоти. А ты? Ну, пошли, не ломайся. Как вспомню твою волшебную мякоть, аромат разгоряченного тела, влажную тесноту, жар. Это блаженство, словами не передать.

– Ты говори, говори… у меня память хорошая. А список, если не трудно, всё же напиши. Вдруг Дашенька не поверит, а тут бац, документ. Так я пошла.

– Ты чего, подруга! Заводила, заводила, и динамить! Нет, так дело не пойдёт. Как миленькая дашь. А не то…

– Облезешь, милый! Не для тебя мама ягодку растила. И про Дашеньку можешь забыть. Я ей глазки раскрою. Хрен тебе по всей морде, а не тесная пещерка. Ишь, разохотился! Та широкая, эта узкая. Разборчивый больно.

*****

Витька, половину ночи, пока Даша домой не пришла, бесился. А вдруг и правда рассказала, тварюшка. Больно долго жены нет. Никогда она не задерживалась, а тут… дочка у дедов, сама в загуле. Не к добру. Не дай бог, выставит к чёртовой матери. Квартира-то её.

Когда ключ заскрипел, и дверь отворилась, Витька выскочил в коридор.

Дашка была в стельку пьяная. Лучшая защита, как известно каждому, это нападение.

Витька начал орать как потерпевший, обвиняя жену во всём сразу. Для пущей убедительности врезал ей между глаз, чтобы порядок блюла.

Дашенька свалилась кулем без памяти. Витька махнул рукой и пошёл спать. Так, мол, и надо тебе. Виданное ли дело, бабе заполночь пьяной приползать? Понятное дело, проучить пришлось.

Только не рассчитал силушку. Удар получился вполне боксерский.

Утром Даша не видела ни одним глазом. Всё затекло и имело сизовато-синий оттенок. Ничегошеньки она не помнила, кроме того, что к Вареньке пошла. Дальше, словно свет выключили.

Витька ушёл на работу, а Даше пришлось искать телефон, звонить на работу, отпрашиваться, оправдываться. Идти по посёлку было смертельно стыдно, да ничего не поделаешь. Завтра все будут знать о её позоре.

Заодно позвонила Вареньке. Может она чего знает.

Та прискакала через двадцать минут, повторила всё, что поведала накануне.

Даша была в шоке. Рыдала, рвала на себе волосы. Но опять не поверила.

Однако уяснила, что травма рукотворна и приложился к ней наверняка благоверный.

Это уже был повод. Нет, не для развода, для того, чтобы не пустить к себе в постель, и перестать разговаривать.

Понимание приходило постепенно, очень трудно. Дашенька словно выплывала на лодке из густого тумана, обнаружив внезапно, когда он начал таять, что совсем не туда плывёт.

Через десять дней к ним домой прибыл наряд милиции. Витьку и Дашу увезли на освидетельствование в венерологический диспансер.

Тревогу забила как ни странно, Инга.  Заподозрила неладное после встречи с Витькой под лестницей.

Диагноз поставили моментально, выяснив с кем и когда.

Дальше веревочка закрутилась и сомкнулась на Витькиной…  короче, отгрызать ничего не пришлось. Дашенька перекрестилась, что Варенька вовремя её озадачила, что в близости мужу было предусмотрительно отказано.

Ой, что быть-то могло! Подумать страшно. Вот стыдоба-то!

Развели их с Витькой не совсем тихо, но быстро. С тех пор Даша ни разу не пожалела, только головой качала. Как она могла быть настолько слепой? Это же надо: из одной постели да в другую, а она всё про любовь.

Снова, как и в первую беременность, Дашенька страдала от токсикоза. Варенька переехала жить к ней. Не подумайте чего либо предосудительное. Это была настоящая, проверенная временем дружба.

А измена? О ней девчонки периодически вспоминают. И смеются.

Варенька, похоже, скоро замуж выскочит. Есть у неё на примете замечательный паренёк. К Даше тоже сватаются, но она пока не готова говорить о любви.

Зеркальная копия

Знаешь… в количестве разных идей,

В мире, где вечность – везде и нигде,

В пьесе, где  главная личность – злодей,

Нет ни условности, ни повторений,

Всё так смешалось в порыве смятений,

Всё отразилось в неправильной тени… 

Земфира Кратнова

Однояйцовые близнецы Жанна и Бэлла Мартыновичи были неразлучны с момента рождения. Сёстры были похожи как две дождевые капельки, с той лишь разницей, что одна из них, Жанна, появилась на свет значительно раньше, на целых сорок минут.

Мама, Изольда Игоревна, учительница домоводства в общеобразовательной школе, несмотря на педагогическое образование и приличный стаж работы на ниве воспитания, детей не любила, но талантливо играла роли, как идеальной родительницы, так и квалифицированного преподавателя.

Девочки всегда были стильно и чистенько одеты, абсолютно одинаково, с отличием лишь в цветовом оттенке бантов.

Шила, вязала и изобретала фасоны нарядов мама с удовольствием. Это было её основной работой и одновременно любимым хобби. Готовила Изольда Игоревна тоже восхитительно, творчески разнообразя меню, постоянно совершенствуя оформление блюд, от чего испытывала эмоциональное и эстетическое наслаждение.

Квартиру Изольда Игоревна содержала в изумительном порядке, выдумывая оригинальные интерьерные модернизации, постоянно обновляя планировку обстановки в комнатах, с изяществом и шиком декорируя пространство эффектными деталями, изготовлению которых посвящала время без остатка.

Накормленные, чистенькие, нарядно одетые девочки, увы и ах, были предоставлены сами себе. С ними никто не играл, не читал им книг, не гулял.

Маме было не до этого. Её романтическую душу терзали обширные творческие планы, гениальные идеи и причудливые фантазии. Женщина мечтала состояться как личность, быть узнаваемой, популярной.

Дети, увы, воплощению творческих планов мешали, но это были её девочки, с чем приходилось в какой-то мере считаться.

Как только сёстры научились ползать, мама изготовила весьма симпатичную, практичную и функциональную перегородку в дверь, раз и навсегда определившую для них границы и способы возможных коммуникаций, а так же мастерски вписала в пространство развивающий комплекс, с всевозможными физкультурными приспособлениями для ускоренного физического развития.

Лазить на высоту, висеть и прыгать девочки научились самостоятельно, причём раньше, чем ходить.

Весьма опасные и рискованные пируэты, которые стали неотъемлемой частью жизни дочерей, родителей не пугали.

Шум, отвлекающий маму от вдохновляющих творческих увлечений, немедленно, бесцеремонно и властно пресекался подзатыльниками с немедленной постановкой в угол. Попытки нарушить границы дозволенных передвижений наказывались изоляцией в ванной с выключенным светом.

Стоило маме насупить брови, принять грозный вид и устрашающе выставить в их направлении указательный палец, как приказ, отданный порой без единого слова, лишь жестами, неукоснительно, почти моментально исполнялся.

Даже на то, чтобы раздеться и лечь в постель, нужно было спрашивать разрешение, причём коротко и чётко выражая просьбу. Пререкаться, комментировать указания, тем более плакать, не дозволялось вовсе.

Такое жёсткое воспитание позволяло Изольде Игоревне работать в школе, не прибегая к услугам детского сада и няни. Сёстры оставались в доме без риска для целостности квартиры, самостоятельно структурировали личное время, и не доставляли хлопот.

Дети поминутно высчитывали по большим дизайнерским часам, выполненным мамой в сказочном стиле, время, когда необходимо производить те или иные действия. К её приходу в детской комнате наводилась безукоризненная чистота, гарантирующая Изольде Игоревне заслуженный отдых.

Папу, Виталия Анатольевича, человека свободной профессии, имеющего свою студию, точнее помещение, предоставленное музыкальному коллективу, устраивало подобное семейное мироустройство.

Конфликты в семье возникали лишь по причине недостатка средств, отчего жене приходилось довольно часто брать заказы на разработку дизайнерских нарядов, которые она не воспринимала как творческий процесс, поскольку приходилось идти на поводу у заказчиков, что Изольда Игоревна считала эстетическим и эмоциональным насилием, что лишало её значительной части творческой энергии.

Необходимость лицемерить нарушала гармонию и целостность её хрупкого духовного равновесия, разрушающего возможности пространственного и художественного воображения, что заставляло нервничать.

Внутренние противоречия вынуждали женщину прибегать к крайним мерам, которые успокаивали, одновременно лишая вдохновения. Способов релаксации было несколько: запрещённые к легальному использованию медикаменты, крепкий алкоголь и безудержные, с рыданиями и агонизирующими криками, эротические забавы.

Первые два способа мгновенного возбуждения и возвращения после страстных оргий обратно на грешную землю использовались продуманно, эффективно, однако их применение было ограничено выходными днями и прочими независящими от неё обстоятельствами.

Супружеский секс при наличии взаимного влечения был для супругов изысканным лакомством, но случался в силу творческого характера деятельности Виталия Анатольевича довольно редко. Лечиться ведь необходимо, когда болит, а не когда на склад завезли нужные таблетки.

Объединить неуёмную страсть к наслаждению со средствами умиротворения интимного и творческого беспокойства чаще всего не представлялось возможным.

Разве её вина, что судьба расставила запрещающие сигнальные флажки по всему периметру жизненного пространства?

Дома Виталий Анатольевич бывал весьма редко, в основном в то время, когда девочки спали, неделями пропадал в творческих командировках. Детьми и женой он интересовался чисто гипотетически, скорее играя привычную, обусловленную штампом в паспорте роль, театрально исполняя некий обязательный ритуал, чем действительно был человеком семейным.

Богемный образ жизни предполагает неограниченный ресурс свободы на всех направлениях, включая чувственные увлечения, возбуждающие действия и дружеское взаимное удовлетворение всех видов потребностей силами сплочённого музыкального коллектива, и их страстных поклонников.

Стремительный поток желания в отношении жены, бурливший в нём в период романтического опьянения, разделившись на множество мелких потоков, основательно обмелел, не имея стабильной подпитки, превратился в крохотный ручеёк, утерявший к тому же звенящий голос, обратившийся в едва различимый шёпот.

Супруги, являясь натурами творческими, из последних сил поддерживали условные формальности, соблюдая видимые приличия, позволяющие окружающим считать их респектабельной, интеллигентной, весьма крепкой ячейкой общества.

До сих пор Мартыновичам удавалось не выносить сор из избы. Им откровенно завидовали.

Изольда Игоревна, женщина молодая, привлекательная, чувственная, наполненная неиссякаемой жизненной энергией и массой прочих визуальных достоинств, волновала и тревожила романтические чувства множества мужчин.

Она ни минуты не была недотрогой, но предпочитала проверенных временем партнёров, умеющих камуфлировать отношения, и держать язык за зубами.

Присутствия дочерей для проведения романтических оргий мамочка нисколько не стеснялась. Их безмолвие было обеспечено жёстким воспитанием в спартанской обстановке.

Сёстры росли и жили в такой экстравагантной, причудливо формирующей их внутренний и внешний мир обстановке.

Обстоятельства с малых лет обусловили у девочек гибкие приспособительные реакции, быстрый изворотливый ум, и абсолютную, практически не требующую влияния извне самостоятельность.

Для одной из девочек старшинство являлось предметом гордости, другую такое доминирование сердило и смущало показной назойливой важностью.

Бэлла считала вызывающим выпячивание сестрой незаслуженной значимости.

Она и не думала бороться за первенство, просто не желала подчиняться и слушаться на таком несуразном основании. Чуть больше чем за половину часа появления на свет раньше, сестра никак не могла повзрослеть, на целую жизнь.

Однако Жанна упрямо и дерзко стояла на своём, не желая уступить в единственном, но таком важном отличии между ними, не уставая высокомерно внушать Бэлле, что старших нужно уважать, и непременно слушаться.

Условно младшая в такие моменты вставала вполоборота, скрещивала на груди руки, высоко задирала остренький носик, надувала губки, всем видом выказывая непримиримый протест.

Внешне сёстры практически не различались, во всяком случае, до школы.

Вынужденно сменив в семь лет замкнутое пространство квартиры на школьный и уличный простор, уникальные особенности, позволяющие их различать, девочки приобрели довольно быстро.

Жанна, споткнувшись во время игры, отколола половинку переднего зуба, оставив тоненький, но всё же заметный шрам на нижней губе, который светлел, когда она злилась.

Бэлла, пытаясь поймать крохотного бельчонка, залезла на дерево, откуда не совсем удачно свалилась, получив чувствительный укус, когда сунула руку в дупло.

На память остался рубец в форме галочки на правой щеке, оставленный острой веткой.

Рану, памятуя о том, что она девочка, устраняли косметическим швом, но след остался.

Люди внимательные, и близкие, видели и другие различия.

Жанна обладала изяществом, грацией и пластичностью, ходила, пританцовывая, легко запоминала стихи, много читала. Она нередко грустила, злилась, легко выходила из себя, часто ленилась, долго и часто болела, испытывала затруднения с точными предметами и естествознанием, предпочитая  гуманитарные знания.

Бэлла оказалась намного сильнее и выносливее сестры, с удовольствием занималась спортом, особенно гимнастикой, фонтанировала энергией, не умела долго находиться без движения.

Ей без труда давались естествознание, физика, математика, нравилось петь, рисовать, играть на музыкальных инструментах.

Доброжелательный и лёгкий характер Бэллы, выраженная способность к эмпатии, подталкивали её к реальному лидерству в классе, что вызывало протест и противодействие старшей сестры, которая запросто находила ключики к её отзывчивому сердцу, вынуждая действовать вопреки личным интересам.

Жанна с малых лет коллекционировала кнопочки в характере сестры, нажимая на которые можно было легко заставлять Бэллу делать не то, что хочется ей, а то, что нужно сестре.

Родители к тому времени развелись, окончательно утратив взаимный интерес, когда сёстрам было по тринадцать лет. Они совсем забыли про приличия, громко и злобно выясняли отношения, яростно предъявляли массированными списками претензии и обвинения, пытаясь при этом не продешевить с условиями капитуляции.

Баталии и противостояние длились почти год. Папенька после скандалов громко хлопал дверью, маменька незамедлительно открывала бутылку коньяка.

Денежный достаток сдуло ураганом протестов и сопутствующих им депрессивных психозов, словно чудом сохранившиеся листы, которые порывистый ветер жёстко срывает с предзимних деревьев.

Кормили девочек  теперь только в ужин, в основном макаронами без подливы и кашами на воде. Даже чай дети пили без сахара, а сама Изольда Игоревна научилась лечиться от всех болезней самопальным самогоном.

Оба родителя довольно скоро утратили шарм. Мама стала носить ужасные кримпленовые костюмы, которые нет необходимости гладить. Папа ходил в мятом пиджаке и нестиранных рубашках.

Изысканная домашняя обстановка незаметными штрихами изменяла облик, превращаясь из дизайнерского шедевра в жилище одиноких холостяков, отличительной особенностью которых являлся кричащий беспорядок, состояние разрушительного хаоса.

Для девочек это был очень тяжёлый год.

Скрыть происходящее в семье было невозможно, тем более, что из шикарно одетых девочек они превратились в бесцветных неопрятных заморышей, не смеющих смотреть в глаза сверстникам на равных.

Природа и возраст преподнесли дополнительный, весьма неожиданный для них физиологический сюрприз, дав старт цепочке внутренних изменений, превращающих голенастых девчонок в миленьких девушек, на глазах меняющих осанку, привычки и формы тела.

Если раньше сёстры были неразлучны по причине совместного проживания и родства, то теперь их объединяли общие проблемы.

Неспешная прежде благополучная жизнь полетела под откос, лишая надежды на будущее.

Девочки никак не могли понять, что происходит и почему. Ведь родители фактически не жили семьёй довольно давно, но домашняя обстановка, достаток и быт от этого нисколько не страдали. Всем всего хватало, все были счастливы.

Родители тоже выглядели жизнерадостными, хотя мама частенько упрекала папу в изменах.

Папа улыбался, отнекивался с неизменным юмором, по привычке целовал её, клялся в вечной любви. Иногда сам предъявлял претензии, правда, менее агрессивно, чем мама. Причины для этого были.

Сколько раз сёстры видели, как утром от мамы уходили незнакомые дяди. Выдавали Изольду Игоревну и дикие ночные крики, символизирующие романтические победы бравых любовников.

Взрослые вообще ведут себя непредсказуемо, странно: говорят и требуют одно, а поступают совсем по-другому. И всегда обманывают. Но почему, ни с того, ни с сего вдруг все стали несчастными, сразу после того, как родители решили развестись? Неужели так сложно договориться, чтобы все опять стало хорошо?

Отец первый пришёл в себя. Видимо на него оказал влияние музыкальный коллектив. Он перестал скандалить, забрал из дома личные вещи, перецеловал сестрёнок и надолго пропал из их жизни.

Мама стала злой, нервной.

Если раньше она просто не обращала на девочек внимания, то теперь стала задирать их по любому поводу, всё чаще раздавая звонкие оплеухи.

Зарплаты учительницы на жизнь не хватало. Изольда Игоревна попыталась снова брать заказы на шитьё, но теперь у неё дрожали руки.

Она безобразно испортила несколько дорогих вечерних платьев и шикарный свадебный наряд, после чего сарафанное радио людской молвы поставило жирный крест на дизайнерском промысле.

Некоторое время она шила по вечерам постельное бельё и ночные рубашки, зарабатывая на этом копейки, но и на это у неё перестало хватать энергии и терпения. Зато появилось непреодолимое желание выпивать ежедневно, начиная поединок с зелёным змием задолго до рассвета.

С работой учителя тоже пришлось распрощаться. Теперь мама во всём винила девочек, укоряя тем, что они разрушили единственную в её жизни любовь своим никому не нужным рождением, памятуя о том, что лечила свои периодические депрессии в компании приходящих мужчин и именно этим обусловила кризис отношений.

Сёстры быстро взрослели, чему способствовали убогость быта и скудное питание. Пришлось уговаривать мать оформиться мыть подъезды на нескольких участках.

Убирались, понятное дело, они. Зарплату тоже получали сами, чему посодействовали работницы жилконторы, осведомлённые о сложной материальной обстановке в этой семье.

Закончив восьмой класс, девочки пошли учиться на поваров. Изольда Игоревна к тому времени сменила трёх гражданских мужей, упорно выбирая в спутники жизни состоятельных по меркам этого рода граждан собутыльников, которые спустя малый срок начинали распускать руки, пытаясь параллельно добраться до девичьих прелестей, которые становились чересчур аппетитными, чего невозможно стало скрыть.

Много раз девочек спасала от домогательств физическая сила и характер Бэллы, которая, несмотря на малый вес и хрупкость умела себя защитить.

В дверь своей комнаты сёстры врезали замок, закрываясь на ночь.

Им пришлось жить и питаться раздельно от матери. Правда, Бэлла родительницу жалела. Подкармливала тайком от Жанны, которая  испытывала к этой женщине, как она её называла, поистине дьявольскую неприязнь.

Неожиданно опять объявился папочка, выглядящий на удивление вполне респектабельно.

Он сумел пережить развод с меньшими издержками, сохранив человеческое достоинство. Даже попытался выдернуть из цейтнота бывшую жену. Увы, из этого ничего не вышло: отсутствие ответственности, и ощущение полной свободы, пришлись Изольде Игоревне по вкусу, несмотря на скудость самой жизни.

Виталий Анатольевич сильно изменился. Теперь он подолгу разговаривал с дочками, чувственно прижимал их к груди, целовал, изредка вымаливал прощение, иногда даже пускал слезу.

Сёстры не противились общению, но не могли поверить в его искренность в силу множества обстоятельств.

– Простите меня, родные! Не ведал, что творю. Скоро, скоро, миленькие, всё изменится. Будете жить как принцессы.

– Ладно, пап, мы на тебя не обижаемся. Теперь уже ничего не изменить. Выкарабкаемся. Вот выучимся на поваров и заживём. Мамку закодируем. Ты же знаешь, какая она мастерица… была.

– Мамка… разве у неё была реальная причина так опуститься? Думает, я не знаю, как она по ночам любовников принимала. Не ей меня винить. Признаюсь, гулял… да, было. Издержки профессии.

У меня же поклонниц – воз и маленькая тележка. Меня и теперь все любят. Не было у нас настоящей любви. Это я только теперь понял. Я ведь опять женился. Скоро к жене перееду жить. Вам свою квартиру отдам. Хотел сюрприз сделать, но не удержался. Готовьтесь к переезду. Нечего вам с её пьяными дружками под одной крышей жить. Нужно свою судьбу устраивать. Совсем невестами стали. Там у вас две комнаты будет. Деньжат вот возьмите. Немного, но приодеться хватит. Ходите оборванками, словно отца у вас нет. Каюсь. Долго думал. Нет у меня роднее вас никого.

– Ладно тебе, папка. Не выдавливай слезу. Просто не пропадай и всё. Сами справимся.

– Ну, уж нет! Понимаю, что веры не достоин. Стыдно-то как. Ничего, буду выправлять доверие. Как обустроитесь, я вас со своей Аннушкой, с Анной Сергеевной познакомлю.

Через месяц отец прописал их в двухкомнатной квартире, куда девочки вскоре переехали. Обстановка была не новая, но добротная. Ремонт не требовался. Заходи и живи.

Шестнадцатилетие сёстры справляли в кругу семьи у себя в квартире. За столом сидели папа с Анной Сергеевной, мама и они, виновницы торжества. Всё, что стояло на столе, было приготовлено собственными руками. Алкоголя не было. Не захотели провоцировать мамку.

Изольда Игоревна сидела, сжавшись, словно пружина, не поднимала глаз. Они с Анной Сергеевной ровесницы, но мама выглядела чуть не вдвое старше.

Чувство неловкости не покидало всех присутствующих. Виталий Анатольевич поздравил именинниц, рассказал несколько смешных до слёз анекдотов, отдал подарки. Ели молча. Мама ни к чему не притронулась. Плакала без заметных для глаз эмоций. По неподвижному лицу сами собой текли и текли слёзы.

Вскоре папа с новой женой уехал. Маму девочки решили оставить ночевать у себя. Она безропотно выполняла всё, что от неё требовали сёстры: дала себя раздеть, вымыть в горячей ванной, вытереть, расчесать, уложить в постель.

Спала она или нет, но лежала беззвучно, неподвижно, с закрытыми глазами. По лицу без мимики опять текли и текли потоки слёз.

Девочки выстирали, высушили, выгладили её одежду, долго обсуждали на кухне как жить дальше. Принять  единогласное решение не получилось. Мамку было смертельно жалко, однако, возвращаться в тот ад, из которого девочки с таким трудом выкарабкались, желания не было.

Одно дело помочь, подать руку и совсем другое – позволить обстоятельствам ещё раз разрушить с таким трудом выправленную судьбу. Решили просто поговорить с мамкой по душам.

Какое обстоятельство смогло стать переломным моментом, непонятно, но пить Изольда Игоревна неожиданно бросила.

Собутыльников, провоцирующих пьяные посиделки, отвадила. Вместе с девочками наводила она порядок в её квартире, сделали лёгкий косметический ремонт. Оборудование маминой мастерской осталось нетронутым.

Восстанавливалась она тяжело и долго. Три года непрерывного пьянства давали о себе знать.

Навыки дизайнера, закройщицы, швеи, пришлось нарабатывать заново.

Вскоре Изольда Игоревна устроилась работать портным в небольшое ателье, начала вновь изобретать необычные фасоны женской одежды.

К следующему дню рождения, Жанна и Бэлла были одеты с иголочки в самое стильное, что предлагала современная мода.

Мама опять стала родной и близкой.

Самое удивительное, что она помирилась с папой, почти подружилась с Анной Сергеевной, которая оказалось мировой тёткой. Иногда все вместе встречались у девочек дома, только теперь уже никто не плакал.

Мама с нескрываемой любовью поглядывала на папу.

До получения диплома повара оставалось меньше половины года, когда Бэлла неожиданно влюбилась. Девочка сама от себя не ожидала такой страсти.

Ужаснее всего было то, что сестра отчего-то почувствовала себя предательницей по отношению к Жанне.

Несмотря на это она всё глубже погружалась в новые для себя ощущения, думая о Ромке днём и ночью, даже когда работала, проваливаясь в нирвану, теряя при этом чувство времени.

Она и сама не поняла, как познакомилась, когда успела заразиться любовью.

В тот день Жанна заболела. У сестры поднялась температура,  её лихорадило, знобило, лицо покрылось каплями холодного пота. Даже по внешнему виду было понятно, что в училище ей идти нельзя.

Дождаться скорую Бэлла не успевала. Прогуливать нельзя – лишат стипендии. Вспомнила, что у мамы должен быть выходной. Растворила в стакане таблетку аспирина, заставила сестру выпить, уложила её в постель и побежала.

Довольно быстро удалось поймать попутку. Деньги в кармане были, экономить не стала. Назвала адрес, услышала согласие, села, не глядя, в машину и поехала.

– Извини, ты Бэлла или Жанна, – спросил водитель.

– Бэлла. Разве мы знакомы?

– Ты училась в восьмом “Б”, я в десятом “А”. Ромка я, Куркаев. Вспомни. Мы с тобой танцевали несколько раз. Я до сих пор под впечатлением. Ничего приятнее у меня не было. Сколько раз хотел к тебе подойти, всё стеснялся.

Потом меня в армию забрали. Два года только о тебе и думал. Я тебя с сестрой всё время путаю. Помню только, что Бэлла добрая, а Жанна колючка. Я искал тебя, даже домой заходил, только твоя мама разговаривать со мной не стала. Сказала, что ты мала ещё с мальчиками знакомиться.

– Правильно сказала. Знаешь, Рома, не до тебя, извини. У меня сестра заболела, а мне кровь из носа нужно на занятия. Еду к мамке и психую: вдруг её дома нет, что тогда делать, ума не приложу.

– Хочешь, могу скорую вызвать. Врача дождусь. Могу даже посидеть с ней. Мне не трудно.

– Не знаю, что тебе сказать. Думаю, это не очень удачная идея. Ты мужчина, она несовершеннолетняя девочка. Мало ли чего тебе может на ум взбрести?

– Бэлла, я же тебя люблю, неужели ещё не поняла? Не представляешь, как обрадовался, когда увидел. Чуть сердце изо рта не выпрыгнуло.

– Как не понять? Конечно, любишь. Все мальчишки только о том и думают, как бы девчоночку одурачить. Наплетут с три короба невообразимых нежностей про любовь и переживания, а сами совсем про другие сладости думают. Я же девочка. Подруги между собой делятся печальным опытом, вызревшим из любовных откровений. Не нужно, Рома, лапшу мне на уши вешать. Между прочим, в восьмом классе мы с Жанкой выглядели как бомжихи. В нас невозможно было влюбиться. Я хоть и маленькая, но сообразительная.

– Напрасно ты мне не веришь. А выглядели вы с сестрой и тогда на все сто. Одевались не очень, но смотрелись потрясающе. В каком училище ты учишься? Разреши, я тебя после занятий встречу, а? Насчёт того, чтобы с Жанной посидеть, даже не сомневайся. Иди к маме, я тебя подожду.

– Жди. Вернусь, договорим. Всё равно мне до училища теперь нужно, иначе не успею. Сколько с меня?

– Неужели я со своей девушки буду деньги брать?

– Э, я тебе повода не давала! Впрочем, как хочешь.

Мамки дома, как назло, не оказалось. Делать нечего – пришлось довериться непонятному Ромке. Он всю дорогу болтал, изображая влюблённого. Это напрягало, хотя, если честно, очень хотелось верить в его искренность. Невозможно же так убедительно и эмоционально врать. Хотя, кто его знает, вдруг он готовится поступать в театральное училище?

Подумав так, Бэлла прыснула в кулак. На артиста Ромка как-то не тянул. Пришлось написать ему адрес, дать ключ, и взять с него клятву, что ни-ни. На всякий случай Бэлла показала ему кулак.

– Не сомневайся. Если что – мы тебя из-под земли достанем.

– Туда мне ещё рано, Бэллочка. Во сколько тебя встречать?

– Подъезжай к четырём. Или ты пешком?

– На транспорте. С ветерком доставлю, – Ромка отважился и поцеловал девушку в щёку. Неловко, вскользь.

Девушка удивилась неожиданному ощущению. Отчего-то захотелось, чтобы он повторил эту шалость.

За Жанну она совсем не волновалась, зато разволновалась из-за поцелуя. Весь день припоминала разговор с Ромкой, трогала щёку. Фразы, произнесённые Ромкой, теперь выглядели иначе.

Если сначала они представлялись назойливой болтовнёй, изощрённым способом “закадрить чувиху”, как Бэлла не раз и не два слышала от мальчишек, то теперь звучали убедительно и красиво.

Девушка перекатывала во рту, словно сладкий шарик, слово Рома, намеренно растягивая до невероятных размеров букву “О”. Этот процесс не просто забавлял, вызывал в груди прилив тепла и весьма приятные ощущения, заставляющие дотрагиваться с улыбкой до того места на щеке, которое юноша облизал столь неловко.

Бэлла думала и думала о Ромке, не желая прогонять чудесным образом создающие солнечное настроение мысли, загадывая, встретит или нет? Даже не так, – пусть только попробует не встретить! Так вероломно предать её доверие? Нет, нет и нет. Он не такой, этот замечательный Ромка!

Господи, что она себе нафантазировала, да кто он такой!

Откуда ей знать, ну не помнит она, чтобы танцевали, к тому же несколько раз. Врёт наверно, а она в любовь поверила. Ну, какая любовь? Наверняка что-нибудь задумал, насмехается. Сейчас ограбит квартиру и смоется с ключами.

Ромка, смоется? Какие глупости. Ты его глаза видела? Ну! Разве такие глаза могут врать, тем более про любовь?

А какие у него были глаза, тёмно-серые, зелёные? Надо попробовать нарисовать портрет. А занятия? Ладно, потом у кого-нибудь прочитаю конспект.

Так. Лицо. Слегка вытянутое. Симметричное. Влюблённое. Значит, малость глуповатое. Во-от такое… кажется, похоже.

Тёмные волнистые волосы. Прямой нос. Нет, не такой, короче.

Глаза. Бездонные, яркие, блестящие. Открытые. Вот с таким прищуром. Взгляд наивный. Брови, почти сросшиеся. Ресницы густые, девичьи. Поцелуйные губы. С чего это я так решила? Самые обыкновенные, просто  припухшие и яркие.

Щёки с ямочками. Немного щетины. Острые мужественные скулы. Уши небольшие, прижатые. Добродушная улыбка.

Он, не он? Если себя узнает, значит, точно влюбился. А я, влюбилась или нет?

Вот ещё! Это он два года страдал, а не я. Интересно, какой он на самом деле, Ромка Куркаев? Если он на мне женится, то я уже не Мартынова буду?

Бэлла Анатольевна Куркаева. Офигеть. Жанка Мартынова, а я Куркаева. Да она меня со свету сживёт!

Вот ведь навязалась на мою голову сестричка. Влюбиться из-за неё по-человечески нельзя. Сиди теперь и думай, как бы Жанку своей любовью не обидеть.

А ничего, пусть свою ищет. Ромка мой.

Ё-мое, а если они сейчас…  убью, точно убью! Обоих. Да нет, быть такого не может. Он же мне, а не ей только что в любви признавался.

Велика важность, три слова сказать. Мамка папке сколько раз в любви признавалась. Сама рассказывала. И он ей. И что с того? Как любой нормальный хозяин: как дал слово, так и обратно забрал. Аля-улю – ручки-то  вот они. Ловкость языка и никакого мошенничества. Любил и разлюбил.

Какая только дребедень в голову не взбредёт. Скорее бы занятия закончились. Если не приедет, может ни на что не рассчитывать. Мне и Мартыновой неплохо живётся. Интересно, а жить где будем? У нас же кровати узкие. И Жанка со своей завистью достала.

Представляю, я вся такая в белом платье, взбитом как морская пена, с газовой фатой чуть не до пола, румяная, счастливая. Гости кричат “Горько!” Офигеть! А я даже целоваться не умею.

Ну, приедет он, что дальше… пригласит на свидание, не пригласит, а если приставать начнёт?

С кашей в голове, полным хаосом в ощущениях, Бэлла бегом припустилась на выход, не успев даже застегнуться.

Ромка, словно часовой на посту, рысачил по самой короткой амплитуде, словно медведь в тесной клетке, нетерпеливо поглядывая на часы.

Увидев его, Бэлла притормозила, приосанилась, надела на лицо маску надменного равнодушия и не торопясь взяла курс на потенциально любимого.

– Вот, – протянула она тетрадь, – там смотри, внутри. Узнаёшь?

– Это я что ли? Надо же. Откуда у тебя? Ты что, по памяти? Ого-го! Докладываю. У Жанны ангина. Весь день делаем полоскания, пьём таблетки. Влажную уборку сделал, ужин готов. Разреши приступить к транспортировке любимой.

– Так уж и любимой?

– Не извольте сомневаться, Бэлла Анатольевна. Изольде Игоревне доложил. Обещала заехать. На ужин у нас, то есть у вас, жареная картошка и куриный бульон с яйцом. Разрешите присутствовать при приёме пищи.

– Да, Ромочка, окучиваешь ты девушек с размахом. Чувствуется армейская подготовка и романтический опыт. Такой стремительной осады ни одна крепость не выдержит. Я уже не знаю, что и думать. Ты, случайно, мамочку мою, нечаянно, впопыхах, тёщенькой не называл?

– Если только ты не против такой фамильярности. Но я не настаиваю. Ни в коем случае. Хотя, надежда есть, говорю прямо.

– Два месяца назад мне семнадцать исполнилось. Увы, надежды твои напрасны. Если только дождёшься, пока ягодка поспеет. Поехали?

– С тобой, хоть на край света. А ждать, какие-то несчастные десять месяце – тьфу! Два года ждал – не упарился. Можно ручку поцеловать?

– В щёчку не понравилось?

– Больно уж взгляд у тебя, чаровница, строгий. Заробел. Думаю, нам торопиться некуда. Я теперь от тебя ни на шаг.

– Вот обрадовал. А спать будешь в прихожей, на коврике?

– Спать дома буду. Регламент романтической влюблённости на данном этапе совместные ночёвки не предусматривает.

– Ну, если только так. Выходит, мы с тобой почти всё обговорили. Осталось только спросить, а с Жанной меня не перепутаешь?

– Этот вопрос я уже выяснил. У тебя есть тайный знак на правой щеке.

– Так, что ещё она обо мне выболтала?

– Только хорошее. Любит она тебя. По секрету скажу, ревнует – жуть.

– Тоже мне, секрет. Без тебя знаю. Даже больше скажу – я тебя к ней тоже ревную.

– Постараюсь оправдать доверие. Я однолюб.

– Все мужчины так говорят, а потом выясняется, что характерами не сошлись, что любовь лишь пригрезилась. Это мы уже проходили. Маменька до сих пор от шока отойти не может. Больно ты шустрый, Ромка Куркаев.

– Любовь – это диалог сердец. Во всяком случае, мне так кажется. Пока влюблённым есть о чём говорить, чувства не иссякнут.

– А если помолчать захочется?

– Молчание влюблённых – тот же диалог. Они ведь друг друга сердцами слышат, и понимают. Вот скандал, это не диалог, даже если кричат оба, потому  что каждый беседует сам с собой.

– Рома, а ты будешь со мной ругаться?

– Лучше не загадывать. Мечтаю любить тебя вечно. Но ссориться тоже необходимо: это же эмоциональная гигиена – разрядка, перезагрузка, обновление восприятия. Память и психику нужно периодически опорожнять, потому что излишек эмоций и чувств, даже очень-очень позитивных – тоже токсичен. Зато как мириться здорово. Думаешь, зря говорят: милые бранятся – только тешатся?

– Любви много не бывает.

– Откуда ты знаешь?

– Живу долго, читаю много.

– Смешно. Но у нас есть уникальный повод и реальный шанс узнать – так ли это.

Бэлла много чего слышала от подруг в училище о любви, флирте, назойливых мальчишках, притворстве, розыгрышах и неприличных предложениях. Чаще всего бурные романтические истории только начинались красиво, заканчиваясь несуразно, порой трагически, почти всегда с неприятными последствиями для самих девочек.

Сценарии завоевания чувствительных сердец, словно под копирку написаны. Ритуальные, будто бы неуклюжие, робкие  ухаживания, неделя или месяц целомудренных свиданий, когда юноши заглядывают в глаза, неумело держатся за ручку и говорят, говорят, говорят. Всё больше о себе, но не забывают через слово ввернуть чувственный комплимент, что-нибудь про влюблённость, трепетность, волнение, страсть.

Девичьи ушки так устроены: стоит только услышать слово любовь, как где-то внутри начинают булькать и вырываться наружу пузырьки наслаждения, увеличиваться в размере, пока кровь и что-то удивительно приятное в мозгах не начнёт закипать, выплёскиваясь от избыточного возбуждения. Это похоже на кислородное голодание, на лёгкое опьянение, на невесомо-обволакивающее головокружительное состояние после обморока.

Мальчишки об этом знают, бессовестно, с ловкостью фокусников манипулируют девичьей впечатлительностью. Гипноз это, галлюцинации или некий перегрев воображения. Неодолимо хочется, чтобы ласкали всеми мыслимыми и вовсе невообразимыми способами. Тело целиком превращается в сверхчувствительное нечто, требуя сладостных прикосновений, волнующих экспериментов с телом, вплоть до полного погружения в запретную зону..

Противиться накатывающим волнам неодолимых желаний, в чём бы они ни выражались, нет сил. Штормовые атаки какое-то время разбиваются о поток сознания, пенятся, напоминая всплесками о непредсказуемых для девушки последствиях, но не слишком долго.

Сладострастные эмоции плещутся всё настойчивее, будоражат неуёмные мысли головокружительным требованием проникнуть немедленно в глубину заманчивых тайн. Вскипая, клокоча, терзая возбуждённую плоть стремлением унять безумное влечение, вырываясь наружу, некое дикое, необузданное животное  содержимое ломает оставшиеся рубежи природной защиты, заставляя отбросить ненужную, мешающую скромность, раскрывая для мужчины последнюю тайну.

Неожиданно и неотвратимо обрушивается девятый вал, поглощая целиком все предрассудки и комплексы, разделяющие мужчину и женщину, вынося на поверхность единственное стремление, немедленную реализацию неодолимой похоти, взрывающей все мыслимые пределы дозволенного. На эту наживку попадаются все без исключения. Так распорядилась матушка природа.

Дальше – как кому повезёт.

Случается и любовь.

Когда вечером Бэлла укрылась с головой одеялом в уютной постельке, закрыв глаза, она поняла – действительно бурлят какие-то соблазнительные, манящие чувственные пузырьки. Ещё как бурлят. Ласково будоражат, разогревая воображение, щекочут, вызывая непонятное трепетное волнение, плавно переходящее в мелкую дрожь и предвкушение необъяснимого восторга.

Все эти таинственные ощущения определённо связаны с именем Рома, которое ласкает слух, несмотря на то, что само по себе не обладает ни особенной привлекательностью, ни поэтическими или музыкальными формами. Оно просто звучит назойливо, бесцеремонно, не прерывая восхитительно трепетных мыслей, становится постоянным волнующим фоном.

Так иногда бывает, когда привяжется неизвестно отчего простенькая популярная мелодия и следует за тобой чуть не целый день.

Бэлла сопоставила свои ощущения с рассказами подруг. Сюжетная линия знакомства с Ромой, его сладкими речами и рыцарским поведением полностью совпадала. Значит, к их словам стоит прислушаться, проявить предельную осторожность. Кто знает, что у этого симпатичного мальчишки на уме.

Спала девушка или нет, с уверенностью сказать невозможно. Грезила, мечтала о чём-то удивительно приятном в полудрёме. Ей снилось, что идёт по густому дремучему лесу, как в сказках, слышит, что ласково-медовым голосом Ромы её настойчиво куда-то зовут. Идти страшно, но ноги сами несут в сторону таинственных звуков.

Бэлла в кровь сбила ноги, оцарапала лицо и руки, но любимого всё нет. Видимо он попал в беду, отчаянно нуждается в помощи. Бэлла находит Рому прикованным цепями к огромному дереву. В его кроне гнездо, в котором орёл раздирает молодое человеческое тело на куски, скармливает их прожорливым птенцам.

Девушка понимает, что следующей жертвой будет любимый, к которому она испытывает неслыханно волнительные чувства. Сердце разрывается на части от любви и сострадания, но помочь ему невозможно.

Тогда она решается разделить с ним злосчастную судьбу.

Бэлла прижимается к Роме всем телом, предварительно сняв одежду, чтобы оказаться в равном с ним трагическом положении, испытывая от прикосновения обнажённых тел неистовое возбуждение.

Бэлла обнимает Ромку, целует, целует, сосредоточившись на эмоциях сопереживания, на ощущении сопричастности, на магии любви. Вдруг чувствует прилив сил, который позволяют с необычайной лёгкостью разорвать массивные цепи, прочные стальные кандалы.

Ромка плачет от счастья, благодарит, отвечая нежностью и ласками, нечаянно прикасается к груди, проводит ладонью по напряжённому животу, приближается на опасное расстояние к главной девичьей тайне, которую во что бы то ни стало нужно сберечь, не позволяя даже ему в неё проникнуть.

В этом миг рассерженный орёл хлопает крыльями, оглашая округу устрашающим клёкотом. Бэлла в ужасе поворачивается к рассерженной птице… и просыпается.

Одна рука отчаянно теребит сосок, другая находится между ног, где горячо, влажно, невыносимо приятно, где судорожными толчками пульсирует, заставляя сладко корчиться кровь.

Нет сил, чтобы успокоить сбившееся дыхание, утихомирить лихорадочный пульс.

Девушке невыносимо стыдно за удивительно неприличное поведение. Но отчего так хорошо? И чувствует она себя отдохнувшей, жизнерадостной, свежей. Неведомая сила выталкивает из кровати, заставляет подойти к окну, тайком отодвинуть уголок шторы.

На улице стоит заведённая машина. Ромка нетерпеливо заглядывает в окно. Девушка бежит мыться, моментально одевается, проглатывает бутерброд с холодным чаем, пританцовывая, чувствуя необыкновенной силы оживление, вспоминает с некоторой долей негодования про больную сестру.

Жанна всхлипывая, пуская пузыри, спит, потешно посапывает, забавно морща при этом нос. Наверно, не стоит её будить. Ангина не проходит за один день. Если у Ромки есть свободное время, пусть и сегодня поухаживает за сестрой.

Девушка на лету хватает сумочку, устремляется вниз, к Ромке. Перед тем как открыть дверь подъезда успокаивает дыхание, заставляет уняться разыгравшиеся не на шутку эмоции, усмиряет непокорную, красноречиво ликующую мимику, однако её выдают с головой горящие лучистой радостью глаза.

Ромка, увидев её, принимает застенчиво-робкую позу, на лице его появляется виноватая улыбка. Из-за пазухи юноша достаёт яркую гвоздику, протягивает Бэлле. Кажется, что он так неуверен в себе, но это ужасно импонирует девушке.

Дотронувшись пальцами до Ромкиной руки, девочка вздрогнула, лицо её моментально окрасилось в малиновый цвет, оттого, что невольно вспомнился ночной сон.

От юноши не укрылась необычная реакция, которую он принял за негодование, но не мог понять, что сделал не так.

Влюблённые встретились взглядами и утонули во взаимном потоке нерастраченной нежности. Бэлла сделала шаг навстречу, положила голову на Ромкину грудь, и застыла.

Юноша растерялся, не зная как поступить с оказавшимися вдруг лишними руками, махая ими, словно курица крыльями, потом решился обхватить Бэллу, с блаженным удовольствием вдохнул аромат девичьих волос, поняв, что теперь она точно его девушка, раз настолько откровенно ответила взаимностью.

Невольно бросив взгляд на окна квартиры, Ромка увидел ревниво наблюдающую за ними Жанну, лицо которой явно выражало негодование. Но об этом он не решился сказать подруге.

Отношения набирали обороты, унося молодых людей в волшебную страну, где иногда сбываются надежды и грёзы.

Рома не торопил с развитием отношений в направлении близости. Бэллу это устраивало, даже радовало в некоторой степени. Очень приятно чувствовать и знать, что любимый совсем не такой, о каких рассказывали девочки. У них всё выходило целомудренно и пристойно, следовательно, основательно и серьёзно. Разве что в мыслях она вела себя всё откровеннее, ночами отправляясь на поиски однажды испытанных незабываемых приключений.

Но ведь Рома об этом ничего не знает.

На душе становилось тепло, уютно, радостно от сокровенной и совсем не стыдной интимной тайны.

Бэлла вспомнила, как в детстве они с сестрой прятали друг от друга “секретики” в своей замечательной комнате, где детально знали каждый миллиметр пространства, но даже в ней умудрялись отыскать потайные уголки.

Когда удавалось какое-то время сохранять в тайне сокровенное и не поддаться непреодолимому желанию раскрыть секрет тайника, девушки чувствовали себя волшебниками и магами, которые могут всё.

Сейчас Бэлла чувствовала нечто похожее, с той лишь разницей, что игры стали взрослыми, таили в себе не только наслаждения, но и опасность, неизбежность которой подчиняется её сокровенным желаниям, обитающим в границах личной власти.

Чем ближе она знакомилась с Ромкой, тем больше находила в нём достоинств, практически не наблюдая недостатков. Возможно, это иллюзия, но приятный морок так не хочется беспокоить, чтобы ненароком не разрушить милую романтическую сказку. Ведь Бэлла знает на примере родителей, насколько хрупкими могут быть отношения между мужчиной и женщиной.

Оставаясь девочкой, она чувствовала себя ответственной и взрослой, заботясь о сестре, маме, теперь ещё и о Ромке.

О таком замечательном Ромке, что сердце замирает даже от произнесённого про себя имени. А как он сладко целует. Никакой музыки не нужно, когда Бэлла трепещет в его объятиях, сливаясь с ним влажными языками.

Загадочным образом, словно они с Ромкой освоили телепортацию, пролетело время до получения диплома. Бэлла получила работу в хорошем ресторане, завершив учёбный процесс с красным дипломом, чему была несказанно рада.

Жанна с неохотой устроилась в кафе, ворча и негодуя. Впрочем, она и в ресторане не хотела быть поварёшкой. Говорила, что во всех её проблемах виновата сестра, у которой она почему-то пошла на поводу. Лучше бы выучилась хореографии, танцевала бы в каком-нибудь музыкальном коллективе, ездила, как папа, по всей стране.

Глупая, несуразная идея – зарабатывать деньги тяжёлым, изнурительным трудом.

Всё чаще сестрёнку одолевали неведомые болезни и махровая лень. Она то и дело впадала в глубокую депрессию, подражая своим поведением маме, той, какой та была до того момента, как начала опускаться на самое дно.

Оживлялась Жанна только в присутствии Ромы, стараясь обратить на себя его внимание, для чего демонстративно оголяла соблазнительные части тела, старательно флиртовала, глупо и навязчиво пытаясь соблазнить намёками и ужимками.

Словно ненароком, вдруг с неё в самый неподходящий момент падало полотенце, в которое завернулась после ванной, безо всякого стеснения просила застегнуть бюстгальтер или молнию, не спеша поправляла подвязки на чулках, задрав чуть не до самой шеи подол платья.

Ромку это здорово раздражало.

Бэлла молчала, старательно делая вид, что ничего не замечает. Она вела себя как глава семьи, пытаясь контролировать как отношения, так и быт, делая так, чтобы всем жилось уютно и сытно.

Работая через день по двенадцать часов, девушка прибиралась и готовила у себя, и у мамы, напрягая силы, недосыпая, расточительно и щедро тратила заработанные деньги, приносила продукты для всех.

Зато Жанна жила в своё удовольствие, не заморачиваясь на домашние хлопоты, на необходимость тратить деньги на семью.

Сестра и мама моментально приняли эти правила, даже умудрялись обижаться, если Бэлла не успевала прибраться, приготовить или постирать.

Выздоровевшая, помолодевшая Изольда Игоревна опять невестилась.

Свободное время она проводила с заведующим производством из её ателье, женатым мужчиной почти на десять лет старше, что нисколько женщину не смущало. Она соскучилась по мужской ласке, считала, что заслужила быть любимой. А если его жене не нравится – пусть займётся собой, или подвинется.

Рома, как мог, помогал невесте. О том, что они будут семьёй, решили давно, ожидая совершеннолетия Бэллы.

Юноша даже намёком ни разу не нарушил границы целомудренности любимой.

Единственный вопрос, вызывающий его протест и раздражающий невесту, касался Жанны. Сестра не хотела работать не только в кафе, но и дома, постоянно брала отпуск по потере трудоспособности, таскалась хвостиком за влюблённой парочкой, где только возможно, не давая им ни минуты побыть наедине.

Молодые люди ей интересовались, пытались знакомиться. Ни один не выдерживал общения больше двух дней. Виной тому – несносный характер, желание доминировать, учить, управлять, постоянно указывать с ядовитой усмешкой на обилие недостатков, которые легко находила даже там, где их не было.

Всех молодых людей, готовых за ней ухаживать, Жанна обсуждала, не жалея сарказма, после каждой следующей любовной неудачи впадая в жестокую депрессию. Она искренне не могла понять, почему юноши такие капризные.

Когда до свадьбы оставались считанные дни, Рома решился поговорить с невестой о том, что нужно снять квартиру или комнату, позволив сестре жить самостоятельно.

Этот разговор родил бурю в стакане, чуть не разрушив будущую семью. Никакие аргументы и доводы Бэлла не слышала, – мы сёстры и должны жить вместе.

– Как же я! Неужели не видишь, что Жанна ко мне неравнодушна, что рано или поздно её ревнивый, завистливый характер нас поссорит? Рано или поздно она что-нибудь придумает, чтобы уничтожить наш брак. Ей нужен совсем не я. Сестра боится потерять в твоём лице источник дохода и домашнюю работницу. Ты для неё даже трусы стираешь.

– Что с того! Мне не трудно. Ты же в выходные дни с удовольствием для нас готовишь и прибираешься, не считаешь свои усилия рабским трудом. Почему же я должна испытывать от этого неудобства? Жанна будет жить с нами столько, сколько посчитает нужным, это не обсуждается. Иначе…

– Что иначе? Договаривай. Ты готова ради неё пожертвовать нашими отношениями?

– Не знаю. Пока не думала. Ты мой жених, а она сестра, кровная родня. Не понимаю, почему мы не можем жить вместе?

– Потому, что это авантюра. Жанна – пороховая бочка, готовая в любой момент разнести нас с тобой и наши отношения в клочья. Не знаю, как тебе ещё объяснять.

– Никак. Поцелуй меня и забудь. Это принципиально. Мне не нравится, что ты плохо думаешь о моей сестре. Вот увидишь, она совсем не такая. Ведь ты меня любишь, значит должен верить.

– Бэллочка, милая, ты не считаешь нужным считаться со мной. Это обидно.

– Ромик, ты же такая лапушка. Жанка, да она же пропадёт без нас.

После свадьбы Рома поселился с сёстрами, добившись лишь одной уступки –  врезал в дверь супружеской комнаты замок. Начальный этап семейной жизни и физического сближения прошёл естественным образом, без эксцессов и затруднений.

Казалось бы, ничего не изменилось, кроме того, что молодые стали спать вместе.

Бэлла, как и прежде работала на кухне и дома, выматывалась, но, не теряла от этого вкус к жизни и искренне-простодушный энтузиазм. Напротив, добавила в круг интересов живопись и пение под гитару.

Лучше всего у неё получались портреты мужа. Она рисовала Рому на память. Иногда заставляла позировать, вывешивая готовые работы на стену. Рамки для портретов делала мама.

Изольда Игоревна опять заразилась творчеством, разукрасила обе  квартиры искусными декоративными поделками. Её глаза светились энтузиазмом.

Виной или причиной тому стал мужчина, её ровесник Эдуард: вдовец, живущий отдельно от двух взрослых детей. Он предложил официально оформить брак, а это совсем другая история, дающая надежду на счастливое будущее.

Жанну незадолго до свадьбы уволили за прогулы, что нисколько её не расстроило и не смутило. Ведь им вполне хватало того, что зарабатывают Бэлла и Рома.

Целыми днями она просиживала у телевизора, читала запоем книжки, расхаживая по квартире в прозрачном пеньюаре без нижнего белья.

Бэлла дипломатично помалкивала.

Отношения молодожёнов оживила замечательная новость, принесённая из женской консультации: она беременна.

Жанну эта весть не то, чтобы расстроила – сразила наповал. Она затосковала окончательно, то и дело срывалась на крик, выговаривая одному и другому, заставляя их извиняться, защищаться, оправдываться.

Рома устроился на вечерние курсы механиков по ремонту швейного оборудования. По этому профилю появилась масса возможностей подработать.  Маленькие частные производства открывались каждый день. Всем был необходим мастер.

Содержать механика в штате им не по карману, а приходящему специалисту за разовые вызовы платили щедро. К тому же он ремонтировал и настраивал швейные машинки Изольды Игоревны.

Была у Ромки мысль освоить с помощью тёщи моделирование, кройку и шитьё, с дальним прицелом на создание собственного бизнеса: ведь недалёк тот день, когда в семье прибавится ещё один человечек.

К тому же соблазняла, манила, мечта о собственном уютном доме.

Бэлла с каждым днём становилась желаннее, роднее. Её нисколько не портила беременность. Напротив, появляющаяся прозрачность кожи вызывала удивительно тёплые чувства.

Иногда у Ромки перехватывало дыхание от перспектив и возможностей.

Вот только висящая гирями на семейных отношениях Жанна с непомерными амбициями, со склочным характером и полным отсутствием желания жить самостоятельно, расстраивала чем-либо ежедневно.

Иногда, когда у Бэллы случались банкеты и свадьбы, ей приходилось задерживаться допоздна, выходить при этом на работу рано утром, чтобы успеть приготовить к назначенному сроку заказы. Ромка в такие дни подрабатывал извозом. Ведь рождение ребёнка потребует серьёзных затрат, готовиться к этому нужно заранее.

Лишь Жанна из всей семьи ни о чём не беспокоилась. Даже не так, именно она больше всех страдала от неустроенности и недостатка любви, но ничего не желала предпринимать, чтобы изменить свою судьбу к лучшему.

Какие процессы происходили в её голове – тайна за семью печатями.

Единственная неизменная мечта, болезненная, навязчивая идея-цель день и ночь сверлила её примитивный до безобразия мозг, заставляя хоть о чём-нибудь думать – во что бы то ни стало совратить, опорочить Ромку.

Это была не симпатия, не любовь, скорее ненависть. Эгоизм, маскирующийся под влюблённость. Зависть к удачливой, счастливой в любви сестре, которой нестерпимо хочется досадить, показав тем, что её счастье – не личная заслуга, а её, Жанны, недоработка.

День за днём старшая сестра предпринимала попытки соблазнить мужа родной сестры, вываливая для обзора в расчёте на звериную мужскую похоть сладкие, как ей казалось, ломтики и кусочки обнажённого, успевшего от бездеятельности обрасти морщинистыми складками тела.

Не получая, несмотря на титанические усилия, желанный бонус, она расстраивалась, всё сильнее удивляясь вслух, как Бэлла может жить с импотентом и эгоистом, которого не волнуют даже спелые женские прелести.

Жанна, глядя на Ромку, несмотря на ненависть, потела от неутолённой жажды, истекая сладким тягучим соком.

Ночами сестре снилось, как деверь теряет сознание от перевозбуждения, испытанного в изнурительном эротическом  поединке, в котором именно она играла главную роль.

Жанну преследовали соблазнительные видения в миллионах вариантов.

Ромка в этих похотливых спектаклях исполнял роль жиголо, беспрекословно подчиняясь воле владычицы.

Она ещё слишком молода, чтобы выйти в тираж, перестав возбуждать воображение любого и каждого мужчины, заставляя восхищаться плавными изгибами и нежной кожей.

Взбудораженные желанием самцы должны быть готовы даже жизнью жертвовать в стремлении обладать таким совершенством.

А этот бесчувственный чурбан лишь равнодушно отворачивает рожу, словно перед ним не чудо природы, не аппетитный лакомый кусочек, который хочется проглотить, не жуя, в глубинных недрах которого сокрыта не тайная пружина  наслаждения, а жёсткий, с гнильцой, кусок мяса.

Он ещё не знает, с кем связался, кем равнодушно пренебрёг! Рано или поздно жестокая месть найдёт своего адресата.

Бэлла должна понять, что есть только один человек на белом свете, которого стоит любить, которому следует поклоняться, потому, что роднее и ближе быть никого не может.

С такими мыслями Жанна ложилась и вставала.

Роман это чувствовал кожей.

Её колючий взгляд преследовал юношу повсюду, заставляя иногда оборачиваться даже на пустынных улицах.

Бэлла была глуха к мольбам и доводам мужа, продолжая, словно преданная рабыня, прислуживать женщине, готовой до основания разрушить её жизнь. Она беззаветно любила родную сестру, почти полную копию, по ошибке собранную создателем с недоработками и причудливыми изъянами.

В один из дней Ромка почти до утра возил пассажиров, Бэлла к его возвращению ушла на работу. Жанна терпеливо дождалась удачного стечения обстоятельств, когда деверь заснул мёртвым сном (в их комнате были очень плотные шторы), чтобы можно было поспать даже днём, и принялась за реализацию мести, предвкушая немыслимое наслаждение от удачного результата.

В  успешности предприятия она почти не сомневалась. Сонный мужчина в состоянии крайнего возбуждения не станет разбираться, в кого именно входит, тем более в полнейшей темноте, чьё лоно орошает животворящим семенем.

Рассчитывала она на вполне определённый результат, желая, во что бы то ни стало забеременеть от Ромки, потом по возможности избавиться от ребёнка, которого вынашивает Бэлла, и родить.

Что случится в результате, сестру не волновало.

Утрясётся как-нибудь.

И будет у них с сестрой один муж на двоих. Только любить он будет её, Жанну, потому, что ребёночка принесёт она. А Бэлла пусть деньги зарабатывает, продукты из ресторана таскает – больше она ни на что не годится.

Женщина разделась, долго рассматривала аппетитное, как ей виделось, тело в зеркале, потом легла в ароматическую ванну, раздражая при этом наиболее чувствительные эрогенные точки, возбуждаясь сама, грезя предстоящим наслаждением.

Разомлев в тепле, разнежившись, взвинтив до точки кипения чувственность, она едва не заснула. Выйдя, обсохла, дождалась, когда тело остынет, чтобы не привлекать излишнее внимание мужчины раньше времени. Перекрестилась, хотя не верила ни во что на свете, на цыпочках юркнула в комнату молодожёнов и тихо как мышка подошла к постели, где сладко посапывал Роман.

Сердце Жанны выпрыгивало наружу, не справляясь с волнением. Мужчина безмятежно спал. Девушка беззвучно просочилась под одеяло, успокоилась, выровняла дыхание. Главное не нервничать. Одно резкое движение может всё испортить.

Плавно подвинувшись, Жанна не торопясь принялась прижиматься к Ромке. Спал он раздетым, к ней спиной, что значительно облегчало задачу.

Почувствовав жар мужского тела, внутри у неё прокатилась сначала волна дрожи, следом серия сладких мышечных спазмов.

Возложить на торс Романа руку удалось быстро. Настроение от удачи резко подскочило, дав резкий импульс к началу совращения.

Жанна с большим удовольствием гладила упругое мужское бедро, прижималась к ягодицам, невесомо путешествовала ладонью по животу, так и не потревожив его богатырский сон.

Полная темнота дарила уверенность, что мужчина не сумеет понять, с кем именно спит, даже если почувствует возбуждение.

Постепенно Жанна вошла во вкус. По телу пробегали загадочные, весьма чувствительные разряды, будоража незнакомые эмоции, подстёгивающие желание ускорить процесс.

Жанна решительно добралась до интимной причёски, уверенно нырнула чуть ниже, ощутив в руке лакомую мякоть сокровенного стержня, пока безжизненную, вялую.

Об этом моменте она страстно мечтала.

Роман пошевелился, что-то буркнул во сне, инстинктивно протянул руку, погладил её напряжённое бедро.

Голова Жанны от сладкого напряжения пошла кругом, она сдавила рукой стремительно набухающий корень, поцеловала партнёра в шею, еле слышно издавая сдавленные стоны сладострастия.

Мужская плоть неудержимо наливалась силой. Когда её размер увеличился и приобрёл форму, Ромка дёрнулся, явно очнувшись, тревожно прислушался к непривычным ощущениям, на ощупь или по запаху уловив разницу, затем резко вскочил, сбросил одеяло.

– Жанка, зараза! Вон, вон отсюда, ты чего зараза удумала! Я же муж твоей родной сестры. Чувствовал, знал, предполагал нечто подобное, Бэллу предупреждал. Вот увидишь, она хорошая! Да-да, просто ангел во плоти. Неужели вокруг недостаточно мужиков! Сколько раз к тебе сватались, неужели ни один по вкусу не пришёлся? Какая же ты дрянь!

Жанна со слезами завернулась в одеяло, словно внезапно почувствовав стыд, убежала к себе. Ромку трясло. Он оделся, поставил на огонь чайник, немного успокоился и позвал девушку поговорить.

– Я успокоиться не могу. До меня не доходит. Вот не врубаюсь и всё. Можно было бы как-то попытаться вникнуть в ситуацию, если бы ты, допустим, влюбилась в меня. Но ведь это совсем не так. Наши с тобой отношения начинаются и заканчиваются твоим родством с Бэллой. Никаких романтических чувств, кроме ненависти, ты не испытываешь. Скажи, что ты задумала? Я же понимаю, что не успокоишься, пока не доведёшь замысел до реализации.

– Ты разрушил мою жизнь, мою семью. Я тебя ненавижу!

– Это как раз понятно. Неприязнь скрыть сложно. Допустим, ты мечтала или надеялась всю жизнь провести вдвоём с сестрой. Не исключаю, что тебя совсем не интересуют мужчины, что наплевать тебе на любовь. Понятно, что не желаешь быть матерью, иметь детей. Это твоя судьба, твоя сумасшедшая придурь. А Бэллу ты спросила, чего хочет она?

– Мы близнецы, должны хотеть одного и того же. Если нельзя совсем без мужчин – пусть у нас будет один муж.

– Как ты себе это представляешь? Ведь ты меня совсем не знаешь, не любишь, и меня не интересуешь как женщина. Мы чужие, мы никогда не сможем быть ближе, чем сейчас. Мы даже не совсем родня, так, седьмая вода на киселе. А я и Бэлла – мы родственники. У нас скоро ребёнок родится – наша общая кровиночка.

– Это твои проблемы. Хочешь – не хочешь, любишь – не любишь. Плевала я на твои хотелки. Не нравится – вали отсюда, мы тебя не держим.

– Мы, это кто! Кто тебе дал право решать за других? Бэлла меня любит, я её.

– Можно подумать меня она не любит. Мужиков пруд пруди, а сестра во всём мире одна.

– Думал, что ты страдаешь от недостатка мужской любви, маешься в одиночестве. Пусть по иной причине, но нормальной, человеческой, понятной.

Всё гораздо хуже. Ты придумала для себя фантомную игру, имитацию некой противоестественной семьи, почти игрушечной, сочинила по своему разумению структуру забавы, правила потехи, но забавляться, глумиться решила над реальными людьми.

Всех нас расставила на игральной доске бессловесными, бесчувственными шахматными фигурами, которыми можно распоряжаться как угодно. Ведь это твоё личное развлечение. Зачем с кем-то считаться, если мы для тебя обслуживающий персонал, марионетки, пешки? Я в правильном направлении размышляю над логикой озорной выходки?

– Кто тебя просил лезть в нашу семью, разбивать с таким трудом созданные и выстраданные  отношения? Мы с сестрой никому, кроме друг друга никогда не были нужны. Восемнадцать лет прекрасно жили. Без тебя. Ты появился и всё испортил. Всё! Бэлла не обращает на меня внимания, даже спит с тобой, а не со мной. Меня как собачку бездомную милостиво выгнали в отдельную комнату.

– Считаешь неправильным, когда семейная женщина проводит личное время с мужем? Как, по-твоему, мы с ней должны поступать? Нянчить тебя, спать втроём, заниматься сексом по очереди? Как ты себе представляешь подобную жизнь? Что творится в твоей больной голове?

– Со мной всё в порядке, чего нельзя сказать о тебе. Втёрся к сестре в доверие, приручил. Ещё неизвестно с какой целью ты здесь поселился. Потом свою долю будешь требовать.

– Я предлагал Бэлле снять отдельную квартиру. Мне нет смысла оправдываться. Не я приставал к тебе, ты пыталась меня совратить. Попробуй объяснить, как и чего хотела добиться? Предположим, сегодня бы у тебя всё получилось, как задумала. Я не смог понять, что сплю с тобой, или не устоял перед соблазном, по причине чего случилась близость.

Кстати, чтобы ты знала: у тебя запах другой, мышцы недоразвитые, рыхлые, жирок. Я, как только до бедра дотронулся, сразу почувствовал, что ты не Бэлла.

Факт случайного совокупления, по-твоему, должен был стать поводом моментально влюбиться? Для этого нужны совсем другие специи: духовная связь, общие интересы, симпатия, полное доверие, сопереживание. Как ты думаешь, я смог бы тебе довериться?

– Думаю, нормальный мужик не смог бы устоять от соблазна, если женщина сама просит. Размножение – это древнейший инстинкт. Я молодая, красивая. Любовь, доверие – детские сказки. Бэлле знать не обязательно, что мы с тобой упражняемся. А даже если бы и знала, это в первую очередь в её интересах – сохранить дружеские отношения с сестрой.

– Даже так! То есть она должна запрыгать от радости, узнав, что муж теперь  один на двоих? А если бы ты забеременела от близости со мной, тогда как?

Боже мой, да ты же этого и добивалась! Неужели можно быть настолько циничной по отношению к сестре? Если учесть, что человек – неотъемлемая часть животного мира, следующим шагом могло стать избавление от соперницы, конкурентки, от чужого плода, чтобы получить безраздельную власть над самцом. Жанна – ты намного страшнее и опаснее, чем мне представлялось.

– Тебя когда-нибудь предавали… все: отец, мать, родная сестра, с которой со дня рождения было всё одинаковое, всё общее? Ты никогда не поймёшь, каково это. Всё равно сделаю так, что вы не будете жить вместе, даже если для этого мне придётся убить её и себя. Так будет лучше для всех.

– Что я слышу! Ты монстр, если на самом деле так думаешь. Сегодня же приглашу на беседу всю семью. Нужно что-то решать, наконец. Жить вместе с тобой дальше нельзя. Это опасно. Ты считаешь себя копией Бэллы? Нет, ты не копия, ты антипод, полная противоположность. Если копия, то зеркальная, с совершенно  иными внутренними качествами. Казалось бы, чего проще, понемногу, как все, устраивать свою судьбу. Свою, личную. Ты же молодая, красивая. Чего тебе не хватает?

– Мне не нужна своя судьба. Верни мою Бэллу.

– Скажи, Жанна, а её ты любишь? Что-то не замечал твоего к ней хорошего отношения. Подай-принеси. Постоянные упрёки, недовольство, придирки.

– Я старшая сестра. Она обязана меня слушаться.

– Ах, вот как! Хочется доминировать, чувствовать себя вожаком стаи. В такую концепцию хорошо вписывается сегодняшнее приключение. Тебя не устраивает просто любовь, только преклонение, послушание, твоя цель – беспредельное господство.

Расстанься с этой иллюзией, выбрось её из головы. Так не бывает. Очнись, наконец, начни жить как все. Увидишь, как всё вокруг тебя изменится к лучшему. Мир не за тебя и не против, он такой, каким его представляешь.

Бэлла видит окружающее очаровательным, добрым, полным перспектив и приключений, поэтому у неё получаются любые действия, за что бы ни взялась. А ты видишь вокруг мрачную картину, наполненную неприязнью и злобой. Понятно, в таком мире никому не захочется жить. Измени свои мысли, наполни их любовью и всё изменится.

– Думаешь, самый умный? Сам меняй, что угодно. Можешь даже застрелиться, мы с Бэллой не заплачем. Нам было хорошо без тебя.

– Не было хорошо. И не могло быть. Именно поэтому ты и бесишься, что всегда чувствовала ущербность по отношению к ней. При одинаковых внешних данных, полученных вами от рождения, Бэллу любили и любят, а тебя нет. Потому, что любят не за внешность, хотя бывает и так, а за красоту души, за мысли, за внутреннее содержание, которого у тебя нет.

Ты же неспособна любить. Говоришь, что испытаешь радость, если меня не станет? Думаю, ненадолго. А вот Бэлла будет страдать. Но тебя это не трогает, не так ли? Какое тебе дело до её чувств.

– Почему меня должно волновать то, чему меня никто не учил? Мы всегда жили сами по себе, никому не нужные.

– Врёшь. Говори за себя. Бэлла беспокоится, заботится, переживает, в том числе за тебя, за меня, за маму, за отца, за будущего ребёнка. Ей есть, кого любить, кого защищать. Зато нет нужды ненавидеть. Да и некогда. Это  у тебя времени навалом: праздного, бесполезного, потраченного даром. Оттого и бесишься, что не знаешь, куда приложить усилия. А ты займись чем-нибудь. Работать не пробовала?

– Поварешкой? Ну, уж, увольте. Я вам не рабыня.

– Не нам, себе. Будь хоть принцессой, главное, живи на свои средства. Мы на себя сами зарабатываем. Будь добра и ты жить самостоятельно, как подобает человеку взрослому, ответственному. А куда ты устроишься, решай сама. Можешь директором пойти, манекенщицей, киноактрисой. У тебя для этого вполне приличные визуальные данные. Но пока ты умеешь только кашу варить, не очень правда здорово, едва на троечки вытянула диплом.

– И устроюсь! Если захочу.

– Вот и давай, привыкай, что больше тебе никто ничего не должен. Вечером будем говорить конкретно, все вместе. Я не могу жить на вулкане.

– Так проваливай из моей квартиры, освобождай жилплощадь.

– До вечера. Всех приглашу к семи. Будь добра быть дома.

– Посмотрим, кто тут лишний.

– Вопрос стоит несколько иначе. Бэлла слишком сильно к тебе привязана кровными узами. Одному, без поддержки родственников, мне этот узел не разрубить. Знать бы, что по этому поводу думают они…

За ближайшим поворотом

Рай ты мой адский,

прощай и прости.

Хватит и мёда, и яда.

Опыт – как надо, смогла обрести,

только узнав, как не надо.

Римма Казакова

Леночкин папа всю жизнь мечтал жить в своём доме. Каждый раз, когда он выпивал пару стопок коньяка или водки, начинался один и тот же разговор о собственном доме из красного кирпича в два с половиной ряда толщиной, чтобы было тепло и уютно.

Он подробно объяснял планировку, иногда с бумагой и карандашом в руках, комментируя каждую деталь, почему должно быть именно так, а не иначе.

Папа прочитал десятки, нет, сотни книг, каждая из которых поясняла необходимость именно такой реализации проекта мечты. Конспекты сохранились.

Его дом никогда не вырастал в размерах, менял только конфигурацию, сложность коммуникаций и интерьер, который обычно приспосабливался к изменяющейся реальности.

Игорь Леонидович дышал единственной мечтой, которую так и не успел осуществить, откладывая каждую копейку. Жизнь его прервалась внезапно, когда вектор свершений уверенно указывал направление в гору.

Рос человек на службе, выглядел убедительно цветущим, был энергичен, лёгок на подъём, дружелюбен, любвеобилен. Куда подевались друзья и приятели, когда сердце без видимых причин перестало биться, непонятно.

Неожиданно для семьи оказалось, что друзья таковыми могут быть, когда нужен ты, а беда у каждого своя и выбираться их неё придётся самостоятельно.

На поминках было полно народа. Выпивали азартно, вспоминали исключительно хорошее, закусывали. Потом принялись танцевать, флиртовали, словно забыли, по какому поводу собрались.

Наутро оказалось, что никто ничего о дружбе не помнит. Только о долгах: даже мелочных, копеечных.

Спросили, напомнили. Ждать никто не хотел: отдай и всё.

Леночка успокаивала маму, гладила её по головке, как некогда делала сама Вега Валентиновна, когда дочке требовалась поддержка.

Мама нуждается в утешении, это нет необходимости обсуждать.

Она как-то странно улыбалась, не реагируя на дочь, которой на тот момент было шестнадцать лет.

Вега Валентиновна так и не пришла в себя: что-то внутри основательно надломилось, выключило желание и способность взаимодействовать с миром.

Это были последние дни, когда Лена чувствовала себя маленькой девочкой, дочкой.

Друзья родителей, соседи, знакомые – все сделали вид, что ничего особенного не происходит, в помощи категорически отказали.

Родственники у Леночки были, но жили далеко. Обстоятельства сложились так, что связь с ними установить она так и не смогла.

Девочка не отдала маму в пансионат, не обратилась в опеку, потому что была несовершеннолетней, боялась попасть в детский дом. По отдельности, посчитала Леночка, они точно пропадут. Потому и уговорила соседку, тётю Нину, ухаживать за невменяемой мамой, никому не раскрывая скорбную тайну.

Пришлось уйти из школы, устроиться работать уборщицей без оформления сразу в три организации. Представляете, какая аппетитная, заманчивая приманка для озабоченных самцов – девочка, за которую некому заступиться?

Леночке довольно долго удавалось избегать непристойного внимания, пока её не приметил один из руководителей жилищной конторы, которому она могла по возрасту оказаться внучкой.

Ему было пятьдесят четыре года. Жену к той поре раздуло на вольных харчах до ста двадцати восьми килограммов. Дама была довольно активна в жизни, но не могла и не хотела удовлетворять интимные запросы супруга. Скудный постельный паёк вынуждал его искать альтернативные источники удовлетворения желания в близости.

Мужчина унизительно тосковал по откровенной женской ласке, отвратительно и мерзко страдая от интимной недостаточности.

Приходилось изредка покупать благосклонность женщин за деньги, которые он всё же любил гораздо больше, чем постельные утехи.

И тут на глаза ему попалась девчонка, у которой серьёзные проблемы, что было как нельзя кстати.

Наблюдая, как Леночка наклоняется, вручную намывая пол в его коммунальной конторе, страдалец мечтательно закрывал глаза и виртуально проникал в запретные пределы девичьей святости, куда давно и прочно не имел входа у жены ввиду банальной физической недоступности.

Вход во врата рая у законной супруги как бы имел место быть, но таил несколько степеней физиологических преград, преодолеть которые престарелому страстотерпцу уже не хватало сил.

Аргумент, причём весьма действенный – материальный стимул, облегчал задачу соблазнителя. Торговаться, создавать людям препятствия, позволяющие их использовать практически даром, он умел виртуозно. Это заряжало коммунальщика оптимизмом.

Несколько дней мужчина обдумывал стратегию совращения и, наконец, решился пойти на штурм.

Авигдор Ицхакович Шлейфман, попробуйте на досуге произнести такой набор букв (у меня ни разу не получилось), предложил Леночке пятьдесят рублей за интимное свидание. Когда узнал, что она девственница, удвоил ставку.

Совсем задаром затаскивать ребёнка в постель было страшновато. Материальный стимул гарантировал в некоторой степени сохранение опасной тайны.

По опыту Шлейфман знал, что деньги будут потрачены в тот же день.

Девочка сомневалась, боялась, плакала целую неделю. Альтернатив не было. К тому же Авигдор припугнул, что выгонит с работы.

Пришлось соглашаться. Единственное условие, на большее у неё не хватило фантазии и смелости, требование присвоить квартире статус служебной, чтобы не оплачивать коммунальные услуги.

Благодетель пыхтел, рисуя заскорузлым пальцем мысленные расчёты, но согласился, добавив щедро за каждое свидание кроме небольшого гонорара продуктовый паёк.

Как компенсировать расходы, он уже придумал.

По сути, девочка ничего не будет ему стоить, а стараться ей ох как придётся. Нужно только чаще напоминать про наличие массы сложностей, которые забота о сотруднице ему создаёт.

Квартира Севастьяновых к тому времени уже являла печальный, весьма непрезентабельный вид: девочке с больной мамой на руках было непросто поддерживать порядок.

Дома у Шлейфмана заниматься греховным промыслом было никак нельзя. Он же глубоко верующий иудей, хоть и партийный, а там жена, которая давно уже не выходит из дома, поскольку задыхается от каждого шага, и домработница, сующая всюду до крайности любопытный нос.

Пришлось облагораживать обстановку в квартире Леночки.

На такие расходы мужчина не подписывался, но получить истинное удовольствие в антисанитарной обстановке, как он обозначил интерьер квартиры, разительно отличавшийся от его изысканных интерьеров, по крайней мере, неприятно.

Конечно, это было преувеличением. В доме было бедно, но чисто. Просто неприятно было отдыхать среди всего этого хлама, в квартире с обветшалыми стенами и серыми потолками.

Авигдор направил в квартиру бригаду ремонтников, довольно щедро выделив средства из фонда на капитальный ремонт, переселив семью временно на служебную жилплощадь. Отремонтировали на совесть. На расходы начальник не скупился: делал-то для себя.

Леночка всё это время задыхалась от желания перестать жить, спрашивала у мамочки совет, что же ей делать.

Мамочка бессмысленно улыбалась: она давно переселилась в мир призраков, с трудом узнавала и дочь, и соседку, самостоятельно не могла даже перевернуться в постели.

Девочка не могла полностью отдавать себе отчёт, чем именно предстоит расплачиваться за такую щедрость, но тело инстинктивно сводили спазмы отвращения.

Начальник был толстый, лысый, задыхался при ходьбе, постоянно утирал платочком слюни и слёзы, разговаривал женственным голосом и жесты имел соответствующие. Но задатки доминирующего лидера сидели в нём прочно.

Когда условия для циничного мероприятия были полностью подготовлены, развратник заказал в ближайшем кафе готовый ужин, купил две бутылки вина и новое постельное бельё.

Леночку Авигдор Ицхакович терзал часа три, так и не сумев закончить неприличный процесс. Тем не менее, он был весьма доволен, удостоверившись, что она действительно целомудренна, итогом чего стала премия в размере месячного оклада.

Через неделю или чуть более того Леночка почувствовала недомогание. У неё начались тупые тянущие боли в животе, рези при мочеиспускании, зуд и жжение между ног. Она сочла это результатом вторжения в девственные пределы, стараясь по неопытности не придавать неприятным ощущениям значения.

Ещё через несколько дней прискакал взмыленный любовник, кося глазом в сторону, ничего не говоря, потащил в клинику, где девочке делали некие процедуры, уколы и капельницы. За мамой в эти дни ухаживала незнакомая женщина.

Авигдор улыбался, когда Леночку выписали из больницы, говорил, что так реагируют на первый интимный контакт все девочки.

Нагло врал: это была подхваченная от заказанной в подпольном борделе богини любви неприличная болезнь.

Девушке в кассе учреждения выдали премию сто пятьдесят рублей, хотя за работу платили всего семьдесят, разрешили отдыхать две недели с сохранением заработка, несмотря на то, что у неё не было даже трудовой книжки.

Работать ей какое-то время не пришлось. Продукты и всё необходимое для лечения мамы Авигдор приносил прямо домой, но настойчиво, даже грубо требовал взамен некого разнообразия в постельных утехах.

Леночка плакала, то, что мужчина хотел, не очень-то получалось, однако претензий в агрессивной форме он не предъявлял. Но следил неустанно, чтобы никто к ней не подходил: ревновал жутко.

Деваться Леночке было некуда – терпела.

Лучше так, считала она, чем никак.

Отвращение к похотливому искусителю она со временем преодолела: нужно же на что-то жить, кормить маму. Донимала боль где-то изнутри, даже не совсем понятно, где именно, казалось, что болит всё, особенно, когда приближались красные дни.

Терпеть иногда не было сил.

Пришлось сказать об этом Авигдору.

Он разозлился, но задумался. Молчал несколько дней. Потом пришёл, очень агрессивно слил похоть, оделся и сказал, – поедешь лечиться. Говори честно, спала с кем-нибудь, кроме меня?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что такие болезни… не спала и ладно.

– Что мне делать!

– Меня любить. И молчать в тряпочку… иначе тебе жить не на что будет.

Леночка по мере возможности “любила”, точнее, изображала покорность. Что ей ещё оставалось? Но внутренности всё равно выкручивало.

В один из дней, когда терпеть не было сил, девочка отказала любовнику в близости. Он был в бешенстве. Однако, как Леночка ни старалась, не смогла ответить взаимностью. Боль разливалась по всему телу, концентрируясь в самом низу, особенно в моменты попыток проникнуть во влажную глубину.

Авигдор занервничал, несколько дней не приходил, затем вновь отправил к знакомому врачу. Тот вёл себя странно, всё время оглядывался. Прикосновения эскулапа были неприятны неприкрытой похотью. Извращенец нагло ощупывал её дрожащими руками, глубоко вводил пальцы в лоно, теребил чувствительную зону, при этом громко дышал.

Леночка отказалась к нему ходить. Никакого диагноза не последовало, зато девочка чувствовала, будто её насиловали. Об этом и сказала Авигдору.

Тот посмеялся, но сам возбудился моментально.

Боли усиливались, особенно, когда приближались особые женские дни.

Другой врач, женщина (мужчинам Леночка больше не доверяла), сказала, что это, скорее всего миома, – поболит-поболит и перестанет. Такова женская доля, девчюля. Ничего страшного.

Выписала таблетки, немного успокоила.

Леночка поверила. Но интимная близость стала ещё болезненней.

Несколько раз от пронзительных колик девочка лишалась сознания. Авигдор понял, что это уже не шутка – положил в больницу на обследование.

Девочку нещадно терзали изнутри и снаружи, брали болезненные анализы, но не находили ничего серьёзного, – видимо, повышенная эмоциональность, – решили врачи, – девчонка впечатлительная, накручивает себя, выдумывает несуществующие боли. Лечить нужно не женские органы, а психику.

Прокололи курс витаминов и антибиотиков, провели несколько сеансов физиотерапии и выписали.

Любовник настолько втянулся в чувственные игры с малолетней любовницей, в сладостное ощущение юной упругости, что не мог отказаться даже на время от сексуальных утех. В определённое время его корень расправлял русло, наливался кровью и начинал расцветать. Девочка была вынуждена уступать: от него зависел достаток.

Если Лена пыталась отказать, мужчина одолевал её силой. Теперь Авигдор уже не стеснялся, ведь он платит, значит, берёт своё.

В болезнь он больше не верил – врачи не ошибаются.

Сила и интенсивность страданий девочки день ото дня нарастали. Лена постоянно пила обезболивающие таблетки. Ничего не помогало. Постепенно привыкла к резким пугающим ощущениям. Если становилось особенно плохо, принимала особую, облегчающую давление на источник пульсирующих мучений, позу: покачивалась, пытаясь вызвать в сознании приятные эмоции.

Иногда в такие минуты получалось забыться. Чаще силой воли отключала сознание сложным или физически тяжёлым занятием.

Любовник не придавал значения болезненным состояниям, всё более агрессивно требовал близости. Однажды Леночка просто вырубилась в момент интенсивной страсти греховодника.

Как, чего, её больше не волновало. Она хотела исчезнуть, раствориться. Других желаний не возникало.

Лену увезли на карете скорой помощи, впопыхах сделали операцию, располосовав красивый животик грубым крестом, зашили его словно старый валенок рваными стежками. Причину болей так и не обнаружили.

Авигдор нервничал, но не из-за того, что переживал за девушку и её здоровье. Время шло, лечение требовало денег, а секса не было.

Диагноз поставить так и не смогли. Назначили гормоны. Боли временно прекратились. Любовник обрадовался, начал удовлетворять свою чувственность, напрягая, буквально насилуя девочку с незажившей ещё болезненной раной.

Увы, Леночка со шрамами и гримасами боли его больше не вдохновляла. Как ни старался Авигдор, довести похотливую миссию до финиша у него не получалось.

Развратный старик быстро исполнял постельный ритуал без особого энтузиазма, страсти больше не испытывал. Соответственно, денег и подарков приносил всё меньше.

Девушка стала часто впадать в истерические состояния, лишь только боль начинала о себе заявлять.

У мамы тоже улучшений не было. Пришлось опять искать работу, выполнять которую становилось всё сложнее.

В один из визитов Авигдор вручил ей двести рублей и сказал, что это отступные. Больше девушка может к нему не обращаться. На работу тоже приходить не нужно. Раз она не может выполнять условия контракта, он умывает руки.

На том и распрощались.

Леночка уже ни на что не могла надеяться. Да ей и не до этого было: боль наступала с регулярной периодичностью, не давая возможности и повода включить способность мыслить. Она не могла ни о чём думать, кроме нестерпимого страдания, которое изнуряло. Но жить на что-то нужно, приходилось работать, напрягая силу воли.

Стоило только получить немного денег, как они немедленно тратились на обезболивающие препараты. На питание средств почти не оставалось. Леночка, как и её мама, теряла вес, сохла на глазах от недоедания и преодоления нарастающей силы страданий.

Авигдор на работу взять её отказался, как девушка ни просила, сказав, что шлюхи получают стипендии совсем в другом ведомстве.

В один из дней она лишилась на случайной одноразовой работе сознания. Бездыханную, её нашёл сторож, который и вызвал скорую помощь. В клинике, не разобравшись, снова располосовали брюшину. Ничего не обнаружив, зашили, нисколько не заботясь об эстетике, грубым швом, поскольку никто не проявил интереса к пребыванию нищенки в больнице. Кому нужна пациентка без документов, за которую и заплатить-то некому?

Некоторое время Леночка не страдала, даже посчитала, что болезнь её оставила. Каково же было разочарование, когда боль возобновилась, причём многократно усиленная. Мама в это время умирала от голода. К ней никто за это время ни разу не пришёл.

Вега Валентиновна ничего не просила, только смотрела пустыми глазами куда-то мимо. Леночка не видела выхода.

Пришлось снова идти на поклон к Авигдору. Тот посмеялся, бросив ей как нищенке несколько мелких купюр, – на, жри! Откуда мне знать от кого и где ты подцепила эту холеру. У меня-то ничего не болит.

Времени на раздумье не было. Или идти воровать в магазин самообслуживания, или…

Авигдор за секс платил, пусть не очень щедро, значит, эта услуга чего-то стоит.

Леночка пошла на рынок, спрашивала всех подряд мужчин, сколько дадут за близость.

На неё смотрели как на юродивую.

Некоторые провожали похотливым взглядом, другие давали кусок хлеба, никто не соблазнился худой как щепка девицей.

Кто-то поделился бутербродом, но это не решало проблем.

Мама таяла на глазах, сама девочка умирала от боли. Никому до этого не было дела.

Из оцепенения её вывела нищенка, одетая в грязные лохмотья. Женщина ощупала, осмотрела Леночку, которая сидела на скамейке с отрешённым видом без движения и спросила, – давно у тебя начались боли? Думаю, смогла бы тебя вылечить, но, как видишь, сама нуждаюсь в помощи. Мне даже выспаться негде. Я ведь не всегда была нищенкой.

Леночке уже было всё равно, по какой причине она покинет этот мир.

Чем быстрее, тем лучше, думала девочка, даже забыв, что дома ждёт мама. Впрочем, ждёт ли? Наверно, уже не помнит, кто она такая.

Нищенку звали Эмма Игнатьевна. Её судьбе позавидовал бы разве что смертник. Серия случайностей и она уже никто. К сожалению, так бывает.

Совсем недавно она была успешным доктором. Во всяком случае, так ей казалось. Рядом всегда была подруга, которая всё про неё знала. В один из дней подруга совершила врачебную ошибку: грубую, сопряжённую с уголовной ответственностью, а Эмма в это время спала, уставшая от несоразмерной с человеческими физическими способностями нагрузки.

Подружка поразмыслила и решила, что преданная дружба – приемлемая цена, чтобы избежать уголовного наказания. Подставила её, выступив свидетелем, сумела и саму Эмму убедить в том, что пациентку, совершив врачебную ошибку, убила именно она.

Это было лишь началом в серии несправедливостей. Прочее покатилось легко и просто. В руках подруги оказались ключи от квартиры, документы, которые Эмма сама же и подписала в её пользу, даже не поняв, как это произошло.

Что могла сделать впоследствии для врачебной реабилитации “преступница”– ничего! Её доводов никто не слышал. Её презирали, хотя и не дали реального срока: не смогли доказать состав преступления.

С работы уволили, указав причиной профессиональное несоответствие. Практически выдали волчий билет.

Эмма ходила к подругам, сослуживцам – те воротили носы.

Лучшая подруга, получив возможность задарма стать хозяйкой квартиры, запросто выгнала её из собственного жилья и поменяла замок.

Так женщина оказалась на улице.

– Девочка, ты серьёзно больна. От чего тебя лечили, какой диагноз поставили?

– Ничего не сказали. Две полостных операции и лапароскопия. Мне только хуже стало.

– Кесарево делали?

– Нет.

– Аборт?

– Нет.

– Половая жизнь?

– Один мужчина. Начальник, старик.

– Похоже, он не только с тобой спал. Тампоны использовала?

– Нет.

– Думаю, твой любовник виной, но это только предположение и оно страдания не облегчит. Живёшь где?

– В квартире.

– Не боишься с бомжихой связаться?

– Я ничего уже не боюсь. Даже смерти. Мне маму накормить нечем. Она, у неё… после смерти папы она сломалась. Не знаю, что с ней. Не разговаривает, не двигается. Улыбается и молчит.

– Леночка, девочка, как я рада, что ты меня нашла. Мы подружимся. Понимаешь, болезнь, это не приговор, скорее предупреждение, что ты неправильно живёшь. И я тоже заблудилась. Будем вместе работать над ошибками, если ты согласна. Я врач. Занималась именно гинекологией. Думаю, мы сумеем друг другу помочь.

Эта встреча изменила всё. Эмма Игнатьевна, почувствовав поддержку, пусть и ребёнка, получив возможность жить в квартире, активно принялась приводить в порядок свою и её жизнь.

Помылась в ванной, переоделась в нормальную чистую одежду. Теперь довольно привлекательная молодая женщина стала совсем не похожа на нищенку.

Целую ночь она вручную перешивала одежду Веги Валентиновны на себя. Леночка сидела рядом. Им было о чём поговорить. Лишь под утро легли ненадолго спать, – некогда отдыхать, нужно устраивать жизнь!

Утром пошли к подруге Эммы Игнатьевны требовать личные вещи и документы. У Зины был довольно испуганный вид, с чем она быстро справилась. В квартиру не пустила. Пока собирала вещи, Эмма с Леной стояли под дверью.

Диалога не получилось. Молча, забрали вещи и ушли.

На следующий день Эмма Игнатьевна устроилась на работу в тепличное хозяйство, руководила которым её бывшая пациентка. Там был приемлемый заработок.

После этого они побывали ещё у одной женщины – заведующей кафе, которую совсем недавно Эмма Игнатьевна буквально вытащила с того света. Ей пришлось поведать часть реальной истории, чтобы получить помощь.

Лидия Викторовна дала продукты и деньги, которые Эмма с Леной обещали отработать, к чему приступили тут же, начав мыть посуду. Вечером купили необходимые медикаменты, начали лечение.

Эмма Игнатьевна наметила план действий. Она была хорошим доктором.

Конечно, для определения точного диагноза нужны были результаты анализов, но реабилитирующее лечение можно начать немедленно. Главное, вывести пациента из депрессии, дать почувствовать, что исцеление лишь дело времени.

Придя в себя, успокоившись, женщина никак не могла понять, как могла своими силами загнать себя в западню. Всему виной нервный срыв, наивное простодушие и искренняя вера в силу порядочности людей.

Тогда навалилось всё сразу: неприятности, проблемы и коварное лицемерие, глубину которого она даже представить не могла.

Эмма просто выключилась из действительности, позволив посторонним решать за себя судьбоносные вопросы.

Решили!

Ей казалось, что окружающие помогают, сочувствуют, на деле они хладнокровно вершили корыстный приговор.

И кто! Лучшая подруга. Мало того, что оговорила (поразмыслив, Эмма поняла, что не могла ошибиться так грубо, даже переутомившись), так ещё умудрилась обманом завладеть квартирой.

По наивности Эмма полагала, что все люди от рождения добрые и справедливые. Как же она ошибалась.

Теперь придётся бороться за себя, попутно вытаскивая из силков трагических обстоятельств Лену.

Если бы не эта девочка, неизвестно – представился бы шанс выкарабкаться.

Девочка тоже успокоилась, расслабилась, почувствовав поддержку, даже про боль не вспоминала целый день, заснула посреди разговора, прижалась доверчиво к Эмме Игнатьевне.

– Ничего, Леночка, даже из такого положения можно выбраться, если рядом с тобой человек, которому ты небезразличен. Мы обязательно справимся. Я тебе обещаю.

Сложно представить, когда у тебя жизнь идёт своим чередом, радуя устойчивостью и свершениями, что где-то за ближайшим поворотом может подстерегать трагическая неожиданность.

Беда никогда не спрашивает – можно ли погостить. Она заходит без стука, чувствует себя хозяйкой положения и вершит что вздумается, проворачивая жизнь как грани у кубика Рубика, ухмыляясь при этом: хватит ли тебе ума и настойчивости снова собрать все плоскости в цвет.