Читать книгу: «Прикосновение»

Про иллюзии и галлюцинации

Ты, может быть, вполне порядочный мессия,

И многих женщин до меня прекрасно спас.

Любовь нужна, но только без анестезии -

Я пас…

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Ирочка Пронина была по уши влюблена в собственного мужа, а ведь женаты они уже без малого пять лет.

Викентий оказался идеальным мужчиной, хотя немного сумасбродным: умел заработать и тратил с умом, к тому же излучал в окружающее пространство непоколебимую уверенность и энергию несокрушимого оптимизма, но по характеру деятельности – отчаянный авантюрист, азартный игрок и неисправимый обманщик.

Его экстравагантные эротические фантазии, слегка безумные (ведь супруги так молоды), порой зашкаливали, а буйное рукосуйство, сексуальная силища и удивительная нежность ошеломляли супругу, но именно эти качества  и были изюминкой супружеских отношений, придававшей их трепетным романтическим будням толику пикантной  сладости.

Ирочка по жизни была легкомысленной беззаботной хохотушкой, что не мешало, однако, быть образцовой домохозяйкой и страстной любовницей.

Находясь дома, супруги не размыкали пылких объятий. Они жадно поглощали дары, щедро унаследованные от щедрот эволюции и благословенной природы, которая позволяла видеть и чувствовать такое, что невозможно передать словами.

До встречи с любимым девочка  не представляла, что тела мужчины и женщины способны сливаться в единое целое.

Понятие стыда в процессе интимного единения перестаёт чего-либо значить: сознание теряет ясность, погружая в динамическую медитацию, когда до крайней степени возбуждают не только поцелуи и прикосновения, но и сами энергетические поля, вторгающиеся внутрь до клеточных глубин.

Женщину в момент возбуждения пронизывали насквозь удивительной силы токи, заставляющие потеть, обливаться вязкими маслянистыми соками и трепетать от возбуждения, рождающего безотчётное желание вбирать в себя горячую мужскую плотность до самого основания.

Несколько часов вынужденной разлуки давно уже были для Ирочки невыносимым испытанием.

Она задыхалась от желания, торопилась домой, подогревая попутно в себе эмоции страсти и живое ощущение необузданного сладострастия.

Непреодолимое вожделение Ирочка испытывала непрерывно, дополнительно усиливая грёзы спонтанным напряжением группы интимных мышц, о существовании которых прежде не ведала.

Как назло, начальник планового отдела был взвинчен до предела ошибкой в её расчётах, которую можно было бы исправить завтра утром  минут за десять.

Он возмущался, чего-то профессионально несуразное настойчиво требовал.

Как не вовремя, как некстати!

Голова отказывалась исполнять привычные функции.

Ирина чувствовала невыносимое жжение, неукротимую энергию, расширяющую её изнутри.

Она уже настроилась, даже виртуально впустила Викентия в себя и вдруг такой облом.

Из глаз женщины едва не брызнули слёзы.

Она была готова уничтожить назойливого руководителя, но подчинилась, предварительно предупредив по телефону мужа о непредвиденной задержке.

Викентий спросил, когда можно забрать её с работы, просил позвонить.

Досадная бухгалтерская ошибка странным образом ускользала от опытного взгляда, видимо от обиды и бессилия.

Безысходность положения усугубило временное отключение электроэнергии, что и вовсе показалось трагичным.

Как ни крепилась Ирина, но всё-таки разревелась, вызвав ещё большее раздражение начальства.

Когда отчёт был окончательно сведён, Ирочка начала названивать любимому, но тщетно – то ли не было связи, то ли он заснул.

Пришлось вызывать такси.

Машину подали быстро.

По дороге Иришка опять прониклась романтическими чувствами к мужу, вызвав в очередной раз дрожь в коленках и приятное ощущение полноты в интимных глубинах разгорячённого чрева.

Женщина так увлеклась сладкой фантазией, что едва не закричала, почувствовав приближающийся финиш.

Отдышавшись, Ирочка собрала волю в кулак и наметила план действий.

Викентий любит сырники с вареньем и сметаной. Нежность слегка подождёт, сначала нужно умаслить милого, тогда уж ничто не остановит блаженство безмерного наслаждения интимным единением.

Девушка зашла в магазин, купила десяток яиц, молоко, творог, муку, сметану.

Настроение медленно улучшалось.

Бумажный пакет с яичками Ирочка держала в одной руке, остальные продукты в другой.

Открывать дверь было неудобно.

Сумку с продуктами пришлось взять в зубы. Чего только не сделаешь, чтобы порадовать любимого.

Дама парила над обыденностью в предвкушении приближающегося наслаждения.

Удивительно было то, что Викентий не встретил.

Неужели действительно заснул, это так на него непохоже. Впрочем, так ещё интереснее: будет время принять тёплый душ, смыть надоевший за целый день макияж, промассировать с ароматическим кремом тело.

Не представляете, как приятно разбудить милого поцелуем, а потом…

Ирочка уверенно толкнула дверь в комнату бедром и остолбенела.

На неё в упор нагло смотрели дрыгающиеся женские ноги и поступательно въезжающий меж них до боли знакомый зад, издающий противно чавкающий звук.

На левой щиколотке задранной чуть не до потолка ноги чётко вырисовывалась татуировка.

Этот рисунок мог принадлежать лишь одному человеку – лучшей подруге, Светке Новиковой, с которой Ирочка ещё в саду на соседнем горшке сидела.

Остановить процесс совокупления, по всей видимости, не представлялось возможным.

Когда поезд разгоняется до предельной скорости, срывать стоп-кран бесполезно, даже опасно.

Светка изображала стонами и энергичными конвульсиями бурный оргазм, вцепившись ухоженными кроваво-красными когтями в бока любимого.

Викентий рычал, выгибался, энергичными толчками обеспечивая в стыковочном модуле негодяйки максимальную компрессию. Ирина чувствовала, как муж наполняет секретом сладострастия пульсирующий страстью интимный арсенал любовницы.

От резкого запаха похоти и ощущения мерзости происходящего Ирочку затошнило.

Она не нашла ничего лучшего, чем весьма метко с размаху запустить пакет с яйцами в голову изменщика мужа.

Звука разбивающихся скорлупок Ирина не слышала, зато ясно видела триумфальное растекание тягучих желтков по безукоризненной причёске и мускулистому телу Викентия.

Светка, моментально покрываясь с ног до головы разноцветными нервными пятнами, суетливо визжала, шарила руками в поисках одеяла, желая прикрыть вопиющий срам, пытаясь одновременно вырвать ноги из цепких рук партнёра, увлечённого преждевременным наступлением оргазма.

Ирочка нервно хохотала, потрясая кулаками, и орала как воинственный индеец, отправляющий томагавк в голову ненавистного бледнолицего, в качестве которого использовала муку и сметану.

– Придушу, гадов, скальпы сниму, заживо зажарю! Твою вонючую вагину, двуличная тварь, подруженька называется, и твою мерзкую кобелиную ненасытность, вместе с теми и другими яйцами. Вон отсюда… оба… чтобы духу вашего здесь не было!

– Позвонить не могла, – в странном, обвинительно оправдывающемся тоне, прошипел презренный мерзавец.

– Ты ещё вякаешь, паскудник! Как я могла полюбить такое ничтожество, как могла не заметить, что вы давно спелись!

Светка простынёй лихорадочно пыталась стереть с лица соус из спермы, сметаны и муки с сырой яичницей. К нему вдобавок  живописно прилипли несколько птичьих перьев из подушки, придавая зрелищу забавную комическую остроту и неповторимо яркую пикантность.

Одновременно напуганная непредвиденным обстоятельством Светлана комкала грязными руками изысканное ритуальное облачение, которое она носила лишь в особых романтических случаях, до этого момента аккуратненько сложенное на стульчике.

Викентий торопливо натягивал брюки на голое тело, похожее в этот момент на большой пельмень, потешно прыгая на одной ноге, пытался чего-то бестолково объяснять, заодно вымаливая прощение.

– Честное слово… я не хотел… любимая. Это нелепая случайность. Светка сама… ну посмотри, как она нарядилась, как на панель.

– Ага, джентльмен не смог отказать даме… наверно из вежливости. Коварная обольстительница заманила в любовные сети наивного мальчугана.

Ирочка, сжав зубы, указательным пальцем уверенно указывала на дверь.

– Вон… вон, скотина!!!

На следующий день она подала заявление на развод, хотя ещё долго вечерами и ночами ревела белугой.

Жизнь с того памятного дня стала монотонной, бесцветной, утомительной, невыносимо скучной, а окружающий мир выглядел раздражающим фоном.

Пять лет коту под хвост… пять лет!

Вырвать Викентия из сердца оказалось совсем непросто. Ирочка справилась.

Со Светкой бывший муж прожил чуть больше недели: не сошлись характерами и вообще…

Потом он трижды женился с одним и тем же итогом – каждый раз попадался на измене и категорически отказывался стать отцом.

Как удивительно и странно развиваются интимные отношения: влюбляешься без памяти, живёшь, душа в душу, прирастаешь кожей, сливаешься ментально и физически до степени смешения, а потом… неужели так происходит у всех!

Ирочка благодарила судьбу, что не успела от Викентия забеременеть. Растить детей с мужчиной, у которого примитивный нижний мозг доминирует над основным – испытание не из приятных.

Со временем Ирочка забыла, что когда-то любила Викентия, как боготворила его, но так и не смогла забыть чувство стыда и омерзения, которое в те мгновения взорвали её воспалённое сознание и ранимую душу.

Выращивать ненависть в душе она не стала. Постаралась затушевать, стереть из памяти неприятные впечатления. Ведь Викентий, если мыслить логически, вовсе не виноват. Видимо, Ирочку давно съедала чёрная зависть по поводу счастливой семейной жизни подруги.

Надо же, придумала, глупая баба, любовь к чужому мужику, старательно пестовала то, чего на самом деле не было и быть не могло.

Может, просто хотела снять пробу?

Верно говорят, – влюбился без памяти. Это значит, что так увлёкся, что совсем потерял связь с реальностью.

Иногда всё же Ирочка сомневалась, – правильно ли поступила тогда.

В такие минуты она грезила, выстраивала сценарий возможных , если бы не истерика, идеальных отношений, создавала в воображении привычный в недавнем супружестве каскад головокружительных эмоций, ощущая словно наяву всё самое прекрасное, что было тогда и могло стать реальностью сегодня. Но, увы, не стало.

Мысли раздваивались, разбегались в разные стороны, парили над сознанием, взмывали куда-то ввысь, потом проваливались, выскальзывали…

Однако, заложив соблазнительный романтический вираж, распалив докрасна изобретательную интимную фантазию, обнажённые чувства возвращались к тому неприглядному моменту, когда с любимого вместе с разбитыми яйцами грязными потёками стекала иллюзия любви.

Позже ей повезло – сошлась с мужчиной, который не был настолько идеальным, зато за всю жизнь ни разу не дал повода усомниться в верности и искренности.

И всё же… Ирочка никогда в дальнейшем не возвращалась домой без предупреждения. Второго предательства ей было не вынести.

Безотказная

Хватает за душу, до воя,

Тепла июльского уродство,

Где мы вдвоем идём с тобою

Под незаметным руководством

Судьбы, амуровых делишек.

Накрапывает мелкий дождик.

Ты нарожаешь мне мальчишек,

Девчонок, ясный перец, тоже.

Ну а потом, перед полётом

На небеса в ракетах красных

В промозглой парка позолоте

Ты скажешь мне: «Всё было классно!»

Игорь Вавилов

Катька была безотказной почти во всём, слабохарактерной.

Изворотливостью, коварством, изобретательностью и хитростью она не обладала – некому было научить жить в быстро меняющемся, агрессивном и жестоком мире.

Росла девочка, как сорная трава: изо всех сил за любую возможность выжить цеплялась всем, чем только можно.

Науку самосохранения она познавала не от учителей, от самой жизни, которую даже с натяжкой невозможно считать счастливой. Пучки ела, лебеду, крапиву с одуванчиками, гнилые овощи и фрукты с рынка, которые даже за половину цены не смогли продать хозяева. Часто вообще голодала по несколько дней. Сколько раз в подъезде ночевала, когда пьяная мать, забыв о её существовании, запиралась в квартире изнутри. Одевалась по большей части в чужие обноски, которые отдавали ей сердобольные люди.

Она не роптала. С десяти лет девочка начала подрабатывать на продуктовом рынке. Овощи перебирала, раскладывала товар. Сэкономленные деньги в стеклянной банке в подвале многоэтажного дома закапывала, чтобы мать ненароком не пропила.

Катин отец так ни разу за всё время и не объявился. Она бы нисколько не удивилась, узнай, что зачата от святого духа. Сколько раз мамашу спрашивала, каким образом в животике у неё очутилась. Ответа не услышала.

Впрочем, это не удивительно – у неё каждую неделю по несколько раз мужья менялись.

Непутёвую родительницу Катька жалела, по возможности подкармливала, кое-что из одежды, например – нижнее бельё, на скудные заработки покупала. Какая никакая – мать. Жизнь дала всё-таки, да и на улице не бросила, не дала сгинуть.

Правда, заботилась родительница о ней, кто бы знал – как, совсем в другой жизни, которая промчалась как один день – даже вспомнить толком не о чем.

Пять лет прошло, как схоронила её Катерина.

Выучиться девчонке толком не удалось. Нужно было на хлеб зарабатывать, одеваться во что-то. Хорошо хоть угол свой. Две комнаты, что от мамаши в наследство остались, Катька сдаёт, сама угол в общежитии снимает.

Теперь-то она обжилась: диван купила, стиральную машину, холодильник. Конечно, не новое, с рук брала, но ведь гожее ещё. Приоделась, хоть как-то прикрыла тщедушную худобу. Краситься научилась. Безвкусно, конечно, грубо, но, хоть какая-то яркость в невзрачном облике. Причёску раз в месяц делает. Деньги копит. О любви мечтает, грезит настоящую свадьбу когда-нибудь справить.

По выходным бегает смотреть на счастливых женихов и невест.

Жизнь, можно сказать наладилась. С рынка Катька так и не ушла – прижилась. Грузит, разгружает, мясо рубит, бакалею фасует, иногда продавцов подменяет. Ей все доверяют, но деньгами обманывают. На то она и безотказная.

Без дела Катька почти не сидит. С утра до вечера – то одно задание выполняет, то другое. Сегодня с подругой с утра фуру с арбузами корейцам разгружала, потом две машины с бакалеей, только что рефрижератор с мороженой рыбой. Устала насмерть.

Верка, её напарница, прямо на мешках заснула, хотя старше, сноровка у неё, и сил куда больше – на зоне мышцы накачала.

В Катьке, пигалице, дай бог метр пятьдесят роста будет, и килограммов сорок вес. Как выдерживает такую работу, непонятно.

Освободившись от трудов, получив скудную копеечку, девчонка купила палку колбасы, две буханки хлеба, бутылку самогона и блок сигарет. Помидоры и лук так взяли, в счёт оплаты. Без курева и выпивки разве выдержишь такую напряжённую жизнь!

Верка обрадовалась, проснулась мигом.

Захмелели разом, после первого глотка. Подняв настроение, шёпотом запели.

Хорошо!

Напарница так уморилась за день, что заснула прямо в подсобке, не успев последний стакан допить. Катька не обиделась, – такие люди нам нужны. Мне больше достанется.

Она давно научилась пить, не пьянея. Скажи сейчас Катьке, что машина с мясом или пивом пришла, побежит разгружать. Деньги лишними не бывают. За это её и держат, что работать может сутки напролёт, и никогда за цену не торгуется: сколько дадут – столько и ладно. Всё одно крохи остаются, чтобы на свадьбу отложить.

Такие минуты, когда ничего не нужно делать, а деньги есть, Катька очень любит. Заберётся в самый дальний угол склада, ляжет на мешки или ящики, глаза прикроет и мечтает.

О чём может мечтать одинокая девчушка в девятнадцать лет? Понятно, о любви.

Иногда ей доводится прочитать что-либо на эту животрепещущую тему.

Катька лежит и представляет себя Кети, как Скарлетт О’Хара из романа “Унесённые ветром”. Из всех литературных персонажей эта женщина кажется ей ближе всех. Героине тоже пришлось не сладко. Да и имя у неё похожее.

Катька-Кети как наяву видела себя в изысканных одеяниях того романтического времени, богатую и счастливую. Фантазии ей было не занимать. Она представляла себя блистающей в высшем свете дамой, умеющей за себя постоять, знающей себе цену юной красоткой.

Когда её изобретательность начинала буксовать, Катька вновь и вновь перечитывала книгу. Многие моменты девочка помнила наизусть, иногда настолько входила в образ, что начинала разговаривать фразами героини.

Женщины над ней подтрунивали. Зато мужики восхищались, но не умом и памятью, а Катькиными только начинающими проявляться женскими формами. Парни тоже шептались, показывая на девушку пальцами, тайком мечтая о её благосклонности, которую понимали по большей части превратно.

Иногда Катьке дарили цветы и конфеты, просто так, ни за что. Порой приглашали в кино. Но чаще пытались зажать меж пыльных мешков и коровьих туш, ущипнуть за зад, нагло залезть под юбку.

Тщетно. Она была непреклонна относительно интимных отношений – исключала и пресекала любые поползновения на свою честь.

Это было тем более странно, что девственности Катька лишилась ещё в пятнадцать лет. Её единственным мужчиной был Витька Копылов, старшеклассник, сосед по подъезду.

Быть его подружкой мечтали чуть не половина девчонок в школе. Высокорослый стройный юноша имел атлетическую фигуру, пропорциональное мужественное лицо с игривой ямочкой на подбородке и удивительно выразительные глаза, которым нельзя было не верить.

Не влюбиться в такого мальчишку было попросту невозможно. Удивительно, что Витька выбрал именно её, Катьку.

Витька рядом с ней казался гигантом. Несмотря на разницу в социальном положении, и её кричащую бедность, Витька привязался к девочке всей душой.

Не оценить этот необъяснимый факт она не могла.

Ребята были вместе до окончания Витькой школы.

Потом дружок уехал в областной город поступать в институт, родители его тоже куда-то исчезли. Найти любимого Катьке не удалось. След его потерялся окончательно.

Катька горевала, но не очень долго. Не до этого ей тогда было. А помнить – помнила.

Разве можно забыть такую любовь!

Витька ведь единственным был, кто с ней по-человечески в ту пору обращался.

Мечтая в тишине, девушка представляла именно его сказочным персонажем, которого посылали грёзы. Не могла она предать те единственные в своей неприкаянной жизни настоящие чувства, никак не могла.

Однажды её завалил на мешках татарин гигантского роста – Ринат Акчурин, владелец двух десятков торговых мест. Катька отбивалась от насильника насмерть.

На его прокушенной насквозь щеке на вечную память остался грубый след от её зубов.

Теперь мужчина сам Катьку защищает от непрошеных любовников, а тогда чуть голову не оторвал, настолько взбесился от обиды и злости.

Катька вытащила из Веркиного кармана деньги, зная повадки рыночных работяг, чтобы не стащили ненароком. У напарницы дома парализованная мать и сын – инвалид с детства. У неё каждая копейка на счету.

Катьке женщина доверяет, сразу смекнёт, что к чему.

Сегодня должны прийти под разгрузку ещё две машины, но работать совсем не хочется. И без того неплохо заплатили. По-хорошему, можно было бы неделю дома сидеть.

Катька переоделась в чистое, пошла домой, всё ещё находясь под впечатлением большой мечты. Так и брела, пока не разбудил визг тормозов едва не сбившей её машины.

Катерина даже испугаться толком не успела, как из раздолбанной шестёрки выскочил огромный бородатый мужик.

Девушка встала в защитную позицию, предполагая, что придётся дать отпор. Мозг лихорадочно намечал план немедленных действий, – коленом между ног, головой в подбородок, – иначе уроет. И бежать… бежать без оглядки, пока не очухался.

– Катька, господи, это же ты, – обрадованным басом прогудел бородатый здоровяк, – неужели не узнала! Витька я, Витька Копылов. Я же искал тебя. Квартиранты сказали, что за полгода авансом с тобой рассчитались, где живёшь – понятия не имеют.

– Искал-то зачем! Исчез на четыре года, ни слуху, ни духу. Зачем я так срочно тебе понадобилась, – недовольно буркнула Катька, которую так некстати отвлекли от приятных мыслей.

– Катька, моя Катька! Да садись скорее, пока нас менты не загребли. Отъедем, расскажу всё по порядку. Поехали уже, голова садовая. Идёт, по сторонам не глядит. Я грешным делом подумал, что ты счёты с жизнью свести собралась.

– Ага, так я тебе и поверила. Сейчас сяду, а ты… езжай уже, нечего лапшу на уши вешать. Наша с тобой любовь быльём поросла, даже воспоминаний не осталось.

А у самой ноги тряслись, в животе всё перевернулось и голова кругом пошла.

Не знать дружка, не узнать. Мужик!

Катька, как была пигалицей, так и осталась. Ей до сих пор никто не верил, когда говорила, что совершеннолетняя. А он – косая сажень в плечах, бородища. Смотреть на него пришлось снизу вверх. Да и поймать его взгляд было отчего-то страшно.

– Да люблю я тебя, дурочка. Помню и люблю.

– Чего тогда дурой кличешь! Кажется, ничего я тебе не должна. Поезжай с миром. Разошлись наши пути-дороженьки. Раньше нужно было искать, когда я одна на всём свете осталась, когда поддержать некому было.

– Не мог я раньше, Катюха, не мог. Христом Богом прошу – садись. Не вынуждай сильничать. Я ведь не отступлюсь.

– А ты попробуй. Не таких лихачей обламывала. Ринат покруче тебя будет, так и он не одолел.

– Ну, чего ты, право слово. Сказал же, люблю. Ты у меня первая, ты и последняя.

– А бороду какого лешего наклеил, от закона бегаешь? Ментов чего боишься!

– Никого я не боюсь. Тебя потерять лишний раз не хочу, а борода – потом расскажу.

– Ладно, поверю. Поехали. Но знай – силой меня не взять. Меня Верка таким штучкам выучила – любого злодея могу на колени поставить.

– А как ты разбойника от хорошего человека отличаешь. Вот я, например, опасный, или нет?

– Странный ты! Не по себе мне рядом с тобой садиться. Только любопытная я.

Машину отогнали до ближайшего скверика. Остановились.

У Катьки сердце из груди выскакивает, поверить не может, что Витька и есть Витька. Да не нужен ей никакой Ретт Батлер, будь он трижды миллионер. Только о Витьке девушка и мечтала долгие годы. Только о нём одном.

– Ну, рассказывай, коли грозился, отчего тогда бросил, а теперь вдруг вспомнил, – грубовато, больше, чтобы себя успокоить, провоцировала она старого дружка.

– Соври чего-нибудь правдоподобное, чтобы разжалобить.

– Как на духу, Катенька. Всё расскажу. Только скажи сначала – ты меня хоть немножечко любишь!

– Сначала байки хочу послушать, тогда поговорим.

– Ну, скажи, не томи! Я ведь почему до сих пор жив – о тебе помнил, каждую ночь с тобой разговаривал.

– С чего бы мне в тебя влюбляться! Витьку Копылова любила, а тебя… тебя не знаю. Может ты не тот, за кого себя выдаёшь. На Витьку ты совсем не похож.

– Побреюсь – узнаешь. Я себе зарок дал – не бриться, пока тебя не найду.

– Брешешь. Вот провалиться мне на этом месте – брешешь. Ко мне ещё и не так клеились. Дальше ври.

– Зуб даю. Я ведь никуда в тот раз не поступил, а родителям сказать боялся. Получил повестку в армию и сбежал. Около года на севере бичевал, чтобы не призвали. Тебе не писал, потому, что боялся, что военкомат по писульке сыщет. Потом устал скрываться, сам пришёл на призывной пункт. Из учебки меня отправили в Эфиопию в составе ограниченного контингента группы войск, как бы на помощь братскому народу.

– Сказки рассказываешь. И чего ты там делал, в той Эфиопии?

– Как что – воевал. Не представляешь – сколько там нашего брата полегло, сгинуло.

Витька скинул рубашку. На плече и груди были круглые шрамы, – пулемётная очередь. Еле выходили.

У Катьки на глаза навернулись слёзы. Она прижалась губами к ранам и заплакала.

– А потом… потом, – захлёбываясь слезами, спросила она.

– Потом реанимация, реабилитация, куча операций, больничная койка. Письма из-за границы писать не разрешали. Нас ведь там как бы и не было. У меня в военном билете место службы – Рязань.

– А теперь… теперь ты куда?

– К тебе, Катюха, к тебе, родная. Вот, глянь, – Витька достал из внутреннего кармана колечко, – примерь, должно подойти. Какая же ты красивая стала. Работаешь, учишься?

– На рынке тружусь… грузчиком.

– Кем-кем! То-то я смотрю, от тебя перегаром пахнет. Мамочки родные, это же я во всём виноват! Всё, теперь твоё дело отдыхать.

– Разве я что-то пообещала! Ну, слеза выкатилась, что с того. Я же как-никак девочка.

– Ты же кольцо примерила, грудь целовала… плакала… и вообще. Не морочь голову, Катька, давай лучше поцелуемся. У меня от твоего родного запаха крышу сносит.

– Вот ещё, пока бороду не сбреешь, пока не пойму, что это ты, даже думать не смей. Жить-то где собираешься?

– Само знамо – у жены. Мы же с тобой, сколько лет как повенчаны.

– Что-то не припомню такого мужа… и под венец не ходила.

– Так я напомню. Ты же мне самая родная. Ладно, не трепыхайся, я не в претензии. Дурак был, с этим не поспоришь. Это же надо было придумать – от любви на край света свалить. Поехали обновки тебе покупать. У меня денег полно, на всё хватит. Где теперь у вас шмотками торгуют?

– Какие покупки, сказала же – пока не побреешься, пока не признаю – ко мне не подходи.

А сама припала к бородачу, зарылась у него подмышкой, и ревёт.

Кажется, в этот миг она была по-настоящему счастлива.

Мечтать расхотелось сразу.

– Витька, мой Витька. А это точно ты, не обманываешь?

– Вот же я, трогай. Можешь документы проверить.

Романтикэ

Было! Трамваи летели, как красные кони.

Астра звезды расцветала на скатерти неба.

Я прибегала с работы в горящей короне,

Хоть и с авоськой, тяжелой от сыра и хлеба. 

Было и помнится: возле железной калитки –

Осень весёлая в жёлтом пальто наизнанку…

От обожанья, которого было в избытке,

Я умирала и к вечеру, и спозаранку.

Татьяна Бек

По недоразумению или по чьему-то ироническому умыслу произошло то, что случилось: пути-дорожки участников этого странного события сошлись в одной точке по чистой случайности.

Кавалеру немного за сорок. Леди, как и положено, на пять лет моложе. Любви ведь все возрасты покорны.

Чтобы не вести объёмное повествование, скажу сразу: меня тривиально, если не сказать грубо, в шутку или всерьёз, преподнесли подруге подруги, той самой, которая в этой истории станет основным персонажем, в качестве скромного интимного презента.

Хочешь, бери, не нравится – положи на место. “Такая корова нужна самому”

Только я о факте коварного сговора не знал.

В самый неподходящий момент (на накрытом столе горели свечи, я преподнёс букет, готов был искренние романтические намерения закрепить поцелуем), раздался квартирный звонок.

Хозяйка, мило улыбавшаяся мне, оживилась, – кто бы это мог быть… я никого не ждала. Кроме тебя, конечно.

На пороге стояла взъерошенная посетительница, – звоню-звоню, чем ты здесь занимаешься! Ах… вот оно что… рандеву, шуры-муры. Ну, извиняйте… потискаетесь в другой раз. А он ничего. Простенько, но со вкусом. Чем угощать будете?

Девушки, в моём возрасте все женщины до семидесяти – девушки, пошептались, перемигнулись загадочно при встрече и обменялись поцелуями: мода теперь такая.

Дама, невольно или намеренно разрушившая романтическое уединение (у нас с Леночкой должно было состояться решающее свидание, на котором я хотел сделать избраннице серьёзное предложение и кое-что таки получить в качестве согласия), внешностью обладала непримечательной, невзрачной.

Так себе удовольствие, лицезреть нагловатую диву в ситуации, когда её визит становится помехой для важного интимного разговора.

Неожиданная гостья (на самом деле в доме потенциальной невесты она появилась совсем не случайно) не позволила в полном объёме соблюсти церемонию интимного сближения.

Было обидно, но я не дал досаде и раздражению окончательно испортить настроение: смирился с тем фактом, что жизнь состоит из внезапных перемен и неожиданных поворотов.

Я уже несколько лет жил холостяком, причём не вполне обычным: кроме себя любимого мне необходимо было заботиться о дочке подростке и первоклашке сыне.

Так распорядилась судьба и их мама, которая предпочла материнскому инстинкту свободу от обязательств.

Честно говоря, на это рандеву я сильно рассчитывал. Мне казалось, что Леночка, дама одинокая, в меру привлекательная, улыбчивая (она была слегка старше меня, но выглядела замечательно), вполне подходит в качестве спутницы жизни.

Гостья мне сразу не понравилась.

Возможно, причиной тому было её внезапное вторжение, разом разрушившее мои сентиментально-лирические планы, и нелестную реплику. Я мужчина чувствительный, для меня главное – стабильные доверительные отношения, серьёзные чувства и духовная совместимость.

Не так просто было решиться на откровенный разговор с Леночкой.

Именно сегодня я готовился перевести затянувшиеся дружеские встречи в иную, более серьёзную и близкую плоскость.

Дама, разрушившая границы нашего интимного пространства была мне неприятна со всех сторон. И не только потому, что выглядела невзрачно: утомлённый взгляд, желтизна под глазами, обречённая разочарованность в жизни, что стало понятно практически сразу по циничным репликам и едкому сарказму.

Равнодушная, грубоватая – она сидела в кресле в позе йога и внимательно наблюдала мою растерянную настороженность. Создалось впечатление, что она наслаждается.

– Ненавидит мужчин, – отметил я, – зачем, почему она здесь, почему именно сегодня, когда я решился на откровенный разговор.

Одета гостья была довольно странно: не по возрасту мешковато, в мрачные цвета. Так зловеще выглядят безутешные вдовы.

Видимо моё погасшее настроение передалось всем. Во всяком случае, у подруг разговор получился скомканным.

Чтобы им не мешать, я несколько раз выходил на улицу курить. О чём они беседовали в моё отсутствие – не знаю.

Я рассчитывал на то, что ещё не всё потеряно. Пусть общаются. Потерплю.

Не до утра же эта эксцентричная особа будет сидеть!

Романтический запал и робкие надежды завершить задуманное не иссякли окончательно, надежда на взаимность Леночки теплилась в сознании, рассчитывающем на сладость объятий и на кое-что ещё, более интимное, на что имелись веские основания.

Я и детей предупредил, чтобы не ждали, ложились без меня. Ужин им заранее приготовил, уроки помог сделать. Пусть привыкают к самостоятельности. Мне тоже надо налаживать личную жизнь.

Увы, мои надежды на интимное гостеприимство дерзкая гостья разнесла в клочья. Более того, пришлось везти её домой, – потому, что поздно, темно и вообще – мало ли что может случиться! Время, сам знаешь – неспокойное. Отвези, не спорь. И не обижайся, миллион раз ещё встретимся.

Леночка чмокнула меня в щёчку и многозначительно улыбнулась, – не хулиганьте там. Я спать.

Подружки смотрели на меня довольно странно: перемигивались, обменивались загадочными жестами, типа – всё о,кей, что окончательно испортило вечер надежд.

Не по своей воле приступил я к исполнению одной из главных ролей в карикатурной пародии на любовь: так за моей спиной решила потенциальная невеста.

Не эта, которая нагло уселась на переднее сиденье машины, та, что предложила подруге циничную сделку, или розыгрыш – Леночка.

Я же с ней пытался, не сказать что совсем безуспешно, наладить серьёзный интимный контакт. До секса пока не дошло, но глазки она мне строила, откровенно флиртовала, вела доверительные беседы, с удовольствием принимала в гостях, да и всем поведением показывала, что готова строить серьёзные отношения.

Как позднее оказалось, Леночка пригласила подругу намеренно, можно сказать на смотрины. Самостоятельно не могла решить, – стоит ли допускать “этого кренделя” до тела; соответствуют ли издержки в виде секса реальной выгоде от данного предприятия?

Одной Леночке жить было не очень уютно. Конечно же, она мечтала о доверительных отношениях, о совместных ужинах, путешествиях, о сильной мужской руке, но при этом не имела желания утрачивать свободу и независимость.

Желательной схемой отношений был гостевой брак, но с условием, что часть зарплаты кавалер будет приносить ей, а ночевать у себя дома.

Защищённый секс, редкие встречи, и чтобы никаких детей.

Я же, по привычке брать на себя полный объём ответственности в обмен на стабильность и искренние чувства, сразу намекнул, что надеюсь на долгосрочное семейное сотрудничество.

Именно это её и смутило.

Леночка была не против романтических рандеву с элементами вкусного эротизма. Она любила азартные скачки, активный, до изнеможения, секс. Увы, я об этом лишь слышал, причём гораздо позже, от её подружки, которую вёз сейчас на другой конец города.

После секса Леночка привыкла нежиться в одинокой постели: страдать от так и не удовлетворённого до конца желания, разжигать его, накапливать, чтобы в следующий раз выплеснуть так, чтобы чертям стало тошно.

Личное время дама не желала тратить на кого бы то ни было ещё, кроме себя. Тем более жить под одной крышей с посторонним мужчиной, наблюдать за его жизнедеятельностью.

Общение даже с самым выдающимся жеребцом, считала она, должно ограничиваться временем, проведённым в постели: не более того.

Посторонний объект в собственной квартире её никак не устраивал. Тем более, секс по утверждённому не ей графику.

Леночке виделся вариант, когда мужчина изредка наносит визиты вежливости, выражая их неистовыми выплесками сексуальной энергии с множественными оргазмами и благодарностью в виде материальных подношений за подаренные впечатления.

Для мужчины, который восемнадцать лет жил в супружестве, вопрос секса равнозначен принципам гигиены: не припал вовремя к источнику вдохновения, вроде как кислород перекрыли – дышать нечем.

Начинаешь хватать ртом воздух, а он, то раскалённый, то слишком сухой.

Брак расхолаживает, делает мужчину беззащитным, зависимым от женщины, хрупким.

К комфорту и уюту быстро привыкаешь, порой забываешься и перестаёшь ценить.

Одно дело с огорода питаться или из леса, когда всё добыть и вырастить нужно, и совсем другое – изысканное ресторанное меню: заказал, принесли, положили, съел.

Как говорится, на тарелочке с голубой каёмочкой подали. Конечно, такой вариант тоже не безупречен, поскольку обречён на постепенное затухание остроты ощущений. Потому и тянет многих, казалось бы, счастливых супругов, на легкомысленный флирт и вероломные измены.

Семья ведь как кондиционер, даже климат-контроль, который поддерживает постоянную температуру среды обитания, необходимую влажность и движение воздуха.

Стечение обстоятельств моей жизни в данный момент подняло градус желания любить и быть любимым до экстремального климатического предела, погрузило душу и тело в зону аномальной активности.

Выжженная пустыня на всей территории личной жизни не давала шанса радоваться жизни.

И вот опять облом.

А ведь пригрезился было на горизонте событий уютный оазис. Казалось, вот она – женщина, готовая скрасить суровые будни одинокого путника.

Конечно я понимал – где интимные отношения, там, увы, и чужие тараканы разгуливают как у себя дома, пытаются с твоими душевными травмами близко-близко познакомиться, совместно веселиться, многократно усиливая и без того напряжённую внутреннюю неуверенность. Но это издержки любой близкой связи.

Притащила же нелёгкая эту глупую подружку.

Мне особенного ничего от женщины не нужно, время и возраст научили приспосабливаться, подстраиваться под любую, главное, чтобы желания, стремление к цели было взаимным.

Что касается любви, она в моём возрасте и положении не более чем приятный бонус.

Можно и без любви в классическом понимании, когда голова кругом и мозг враскоряку, если есть взаимная симпатия, уважение и доверие. Были бы, как говорится, кости, а мясо нарастёт.

Именно в таком ракурсе я рассуждал, развивая отношения с Леночкой.

Подарочки, цветочки, намёки. Недаром, говорят, что удача – награда за смелость.

Похоже, и здесь не срослось, хотя я очень старался понравиться.

Ладно, делать нечего, в гостях воля не своя.

Посадил я подругу подруги, Любу, в своё авто, – отвезу быстренько, – размышлял я, – и домой, к детишкам, к привычной холостяцкой жизни, где ждёт уютная постелька, пусть сиротливая, холодная, но в ней хотя бы можно выспаться по-человечески.

Меня, мягко говоря, попросту слили. Ну, да ладно. Не всегда выходит, как хочется.

– Поехали уже, Антон… как там тебя по батюшке… а, неважно… долгие проводы, сам знаешь – лишние слёзы. А ты не плачь. Переспать с Леночкой, соколик, тебе не светит, во всяком случае, не сегодня, – с нескрываемым сарказмом съязвила Люба, – но кто знает, что день грядущий нам готовит. Чудеса случаются, поверь. Ко мне пригляджись.

– То есть! Причём здесь чудеса… я устал, давай помолчим.

– Не нервничай, это я так – ни о чём. Она там, ты здесь. Я тоже здесь, между прочим. Здесь и сейчас. Говорю, думаю, следовательно, существую.

Я завёл мотор, тронулся.

Женщина как-то вдруг расслабилась, закрыла глаза и сходу захрапела: звонко, переливчато, со стонами.

– Выпила половину бутылки пива, неужели так развезло, с чего бы это?

Разомлевшее тело начало раскачиваться на поворотах и кочках, сползать в мою сторону.

Вскоре Люба улеглась мне на плечо, мешая переключать передачи и крутить руль.

Причёска попутчицы нагло щекотала моё лицо. Волосы пахли, как ни странно, при её-то внешности, изумительно вкусно.

Нет, не так: они ужасно раздражали меня возбуждающими ароматами, что было совсем некстати.

– Какого чёрта она тут разлеглась, вот ведь, навязалась, на мою голову… не сиделось бабе дома!

Несколько раз отодвигал я её, усаживал ровно. Тщетно. Спит, пуская пузыри, и блаженно улыбается.

Хорошо хоть адрес успела назвать.

В нос вызывающе вульгарно лез неприлично сладостный аромат расслабленного женского тела, манящие аккорды чарующей мелодии жизни, гипнотическое воздействие которой лишало меня остатков разума.

В голову неуместным в данных обстоятельствах стремительным вихрем влетели непристойные фантазии.

Исходящий от спящей женщины аромат будил желание остановиться и наказать, просто взять и изнасиловать, чтобы неповадно было разбивать сердца наглым самодовольством, глупыми репликами, да ещё и гадкими намёками.

Я ярко представил себе, как откидываю сиденье, поворачиваю её на живот…

– Хватит себя накручивать, идиот! Понимаешь же, что никогда, ни при каких обстоятельствах не позволишь себе насилие. Тем более по отношению к этой… мымре. Не о том грезишь.

Мысли, как те скакуны из песни Газманова, проскакали галопом, споткнулись пару-тройку раз на жеребятине, которую я успел вживую представить, и затихли.

Не сезон разогревать себя эротическими глупостями. В двадцать лет можно размазывать силы, желания и мысли толстым слоем как масло по бутерброду, поскольку их избыток неиссякаем. В сорок – человек не должен растекаться, пора сосредоточиться на чём-то конкретном, определиться с тем, что важно, что второстепенно, иначе энергии на собственно жизнь может попросту не хватить.

Сегодня на повестке дня Леночка. Она, конечно, отношение своё к вопросу близости туманно обозначила, отослав подальше от себя, но ведь и не отказала окончательно.

Что, если подобное поведение происходит от внутренней неуверенности, от неловкости и стеснения?

Конечно, вела она себя странно, однако из этого ровным счётом ничего не следует. Как и в любой запутанной ситуации, где в уравнении масса неизвестных, в ответе может оказаться что угодно.

– Женщина Леночка симпатичная, видная. Может, дожму?

Тем временем мы доехали до дома расслабленной не ко времени пассажирки.

Люба окончательно провалилась в пространство сонного царства: вцепилась мне в руку, посвистывает.

Вязаная шапочка сползла на глаза. Сопит: махонькая, уморительная.

От концентрированного сгустка женского духа в салоне у меня опять закипел мозг, всё по тому же поводу – внезапное желание сбросить интимное напрряжение.

Нужно быстрее с этим вопросом заканчивать и отправляться уже домой, на ночлег. В семь утра выходить на смену, времени без чего-то одиннадцать: пока до дома доберусь – пора просыпаться.

Первая попытка разбудить попутчицу оказалась неудачной. Брыкается, что-то невразумительное буровит, не приходя в себя. Сначала в лоб локтем заехала, потом обхватила как подушку, ноги под себя подвернула, уткнулась носом в плечо и дальше сопит.

Конечно, я начал нервничать, – ваша остановка, – кричу, прямо в ухо, – поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны!

– А, чё… какая остановка, где мы! А, это ты, – открыв с трудом один глаз, скрипящим спросонья голосом прошептала Люба, – сладкая конфетка, щедрый презент от подруги Леночки. Ты мне снился, по какому поводу – не скажу, но сон понравился. Погоди секунду, не тормоши, в себя приду. Извини, сморило. Двенадцать часов на конвейере отпахала… а тут невеста твоя, дура бестолковая… на смотрины вызвала. А мне оно надо, я спать хочу. Того, что она предложила, тоже, конечно. Но как-то не очень сильно. Погодь, сама проснусь. Попить что-нибудь есть?

– Нет ничего. Какие к чертям собачьим смотрины! Приходи в себя и проваливай. Я тоже спать хочу.

– Какие-какие… тебя нужно было оценить, по пятибалльной шкале. Троечку с трудом натянула. Лысый, застенчивый, двое детей, автомобильчик так себе, профессия дрянь. Не впечатлил. Ладно, собирайся, паркуй машину, пошли уже.

– Куда пошли! Приехали. Твоя стация. Выметайся. Некогда мне с тобой шутковать. Между прочим, я тебя тоже в третий класс по сумме сомнительных достоинств определил. Это я к тому, что нечего зазнаваться. Тоже мне – эксперт-самоучка. Что ты обо мне знаешь!

– Тебя зачем, солдатик, послали? За мной поухаживать. Вот и не кочевряжься. Сказала, машину паркуй, значит так и надо сделать.

– Послали, не послали! Сам кого угодно пошлю. Сопроводил до пункта назначения – дальше сама, ножками.

– Ишь ты, с бабой воевать вознамерился. Видишь, женщина не в себе, еле живая после трудов праведных. Хочешь, чтобы я по дороге заснула, чтобы утром холодный труп на лестнице обнаружили? Мне ведь на пятый этаж, без лифта. Пошли уже, ромео! Машину вот сюда, под балконы закатывай, чтобы из окна было видно.

– Раскомандовалась. Без сопливых определюсь, куда ставить. Навязалась на мою голову. Без тебя проблем достаточно.

– Давай, давай, у меня для тебя сюрприз… от твоей Леночки. Дома вручу. Под руку бери. Вот так! Крепче. Должна же я понять – мужик ты или недоразумение. С виду вроде ничего. Ленка, похоже, сама себя перехитрить хочет.

– Шевелите ножками, мадам, да пошустрее. Я тоже не на перине валялся, пятнадцать часов за рулём, тоже на ходу засыпаю. Ты со смены, а я с одной да на другую. Мне с тобой обниматься некогда, да и желания нет.

– Это уж, извини, как получится. В гостях воля не своя. Мне подружка твоя, только не упади, за стенку держись… короче, Леночка мне тебя по-да-ри-ла… разрешила пользоваться. Как угодно понимай: проверять, дегустировать, пробовать на вкус, на цвет. Не идиотка же я от такого предложения отказываться. Последний раз живой мужик, дай бог вспомнить, месяцев шесть назад меня щупал. Соскучиться успела. Можешь сам невесту свою спросить. У меня телефон есть. Ну что, набирать?

– Да пошла ты! Не знаю, что у вас за игры такие, разбирайтесь сами. Я домой.

– Ага, уже. Кричать буду, всех перебужу. Соседи милицию вызовут. Я ведь уже почти разделась. Ты ещё грудь мою не видел. Отвечаю – как у девочки. Нисколько не вру. Завёл, обнадежил… и в кусты!

У меня и вино для такого случая припасено. Правда, закусить нечем. В холодильнике мышь повесилась. Он у меня вообще выключен за ненадобностью, не для кого холодить. И без него замёрзла. Вот ты и согреешь. Должна же я подарок проверить… на качество. Может, залежалый какой, или вовсе негожий. Ты не импотент часом, Антоха, где это видано, чтобы холостяк от здорового секса отказывался!

Не ведая того, женщина выпустила из бутылки джинна. У каждого человека есть скрытые кнопки, вызывающие приступы эйфории, злости или смертельной обиды.

Нечаянно Люба наткнулась язвительной репликой на кнопку пускового механизма, передающего мощный интимный импульс.

– Ах так, это я-то импотент! Я тебе покажу, мокрощёлка недоделанная, нашла, кого в неполноценности обвинять!

Моя бывшая жена часто пользовалась этим инструментом, причём, цели могли быть разными, но результат ей нравился. Наверно, не зря.

Я сграбастал Любку в охапку, живо содрал одежду и силой наклонил её в собачью позицию.

Отбиваться дама не стала.

Это вдохновило. Но и охладило тоже – не зверь же я, чтобы насиловать.

Титьки на ощупь действительно оказались волшебными. И животик, и талия. И зад тоже вдохновил упругостью.

А там, внизу, под пряным кустиком, так приятно хлюпало.

И запах дразнил, от которого кружилась голова.

Я ведь успел забыть этот божественный аромат, как и живое женское тепло, как ощущение лихорадочного озноба, который повелевает разумом, путает мысли, заставляет жадно хватать ртом воздух.

Остановить движение скорого поезда, когда тот разогнался, почти невозможно, если только подорвать.

В глазах странной дамы засверкали чертенята. Видимо, предшествующие события достаточно сильно распалили накопленную за месяцы воздержания сексуальную энергию.

Мы даже не стали выключать свет, что было бы логично при первом знакомстве.

Люба вдруг вырвалась, прыжком метнулась в кровать, –  кто первый – тот сверху, – дурашливо выкрикнула она.

– Ну, уж, нет, моя очередь инспектировать тебя на прочность. И на вкус.

Терпения играть в кошки-мышки не было, назрела срочная необходимость исследовать влажную глубину, которая манила изысканными ощущениями. Но я себя пересилил: негоже опытному мужчине начинать интимные процедуры со сладкого.

Вкус поцелуя раззадорил, показал, что женщина ведёт себя искренне, что физическое слияние для неё не главное, что она хочет большего.

И тогда мне стало страшно – ведь это по сути измена! Нельзя начинать новые отношения, пока не разобрался с предыдущей связью.

Леночке я ничего не обещал, даже поговорить серьёзно не успел, и всё же… мы не сблизились, но и не расстались.

Люба была здесь и сейчас. Такая податливая, такая горячая, такая влажная.

Кровь прильнула к её одухотворённому лицу, дыхание сбилось. Она была готова принять меня таким, какой есть.

Предвкушение волнующей радости мощно пульсировало во мне, заставляя напрягаться.

Её ноги были такими белыми, так призывно алел меж них полураскрытый уже влажный бутон.

Я стоял перед ней на коленях, потому чётко видел, как медленно скрывается важная часть меня в недрах изумительного цветка.

Удивительно приятно чувствовать, как скользкая глубина мощно засасывает раздутый предмет, увеличивая сокращением интимных мышц компрессию, как восхитительно горячий вакуум втягивает в себя внимание, заставляя повторять и повторять замкнутый внутри её тела цикл возбуждающих движений.

С женщиной творилось нечто невероятное. Она закрыла глаза, сжала губы, перестала дышать, подтянула к груди ноги, напрягалась. Потом резко дёрнулась, останавливая руками моё путешествие в глубинах интимного космоса, – замри!

Сладкие судороги исказили её лицо, сотрясали тело, в то время как я не в силах был прекратить неистовый выброс неконтролируемых эмоций.

Отдышавшись, дождавшись, когда спазмы затухающего оргазма покинут остывающие в любовном изнеможении мышцы, мы, не сговариваясь, захохотали.

– Пожалуй, – пошутила Люба, – оценка оказалась несправедливой.

– Я тоже так подумал.

Пришлось повторить всё сначала, теперь уже без спешки – вдумчиво, со вкусом.

Потом ещё раз, и ещё.

Сбросив застоявшуюся за долгие месяцы безбрачия энергию, мы голышом уселись друг против друга. Спать уже не хотелось.

Курили, с наслаждением потягивали из бокалов красное вино, легко и непринуждённо беседовали, словно не было между нами неприязни, будто знаем друг друга всю жизнь, с самого рождения.

Напиток оказался так себе, но пьянил. Дым и беседа добавляли романтики. Пришло время для откровенности. Видимо накопилось в нас всякого, в основном шелухи, состоящей из обид и разочарований.

Делились впечатлениями, забавными и драматическими историями из прошлого, перебивая, обнажая до донышка изнанку души.

Когда закончилось вино, разговор объединил мысли в нечто цельное.

Мы обнялись, теперь уже искренне, с чувством.

На её глазах блестели слёзы искренней признательности.

Я тоже был до крайности растроган случившимся.

Наши судьбы оказались чем-то неуловимо схожими. Иногда мне удавалось предугадать следующий поворот в сюжете её повествования, потому, что в моей жизни такие события тоже имели место.

– Давай, сгоняем в ночной магазин, купим ещё вина. Мне давно не было так уютно, так хорошо в собственной квартире, – предложила  Люба.

– А давай! Я тоже давно не был таким счастливым. Удачно меня подарили. А что мы скажем твоей подруге, ведь она наверняка не рассчитывала на подобный результат?

– В каждой шутке есть доля шутки. Сама виновата. Забавляться подобным образом жестоко и глупо. Её проблемы. Как услышала, так и поступила. А на тебя я просто рассердилась, когда прогонять стал.

– Ну и ладно, тогда поцелуй меня.

Мы долго, со вкусом целовались. Потом вспомнили желание купить вина. Оделись и пошли в ночной магазин.

В павильоне полусонная скучающая продавщица слушала Софию Ротару на молдавском языке. Романтикэ – мье тристеця ши инима, романтикэ – кэрунтеця ши лакрима, романтикэ сингуря, сау ку драгост я романтикэ вой рэмыня, – с чувством голосила певица.

Мы быстренько выбрали вино. Чтобы не ходить лишний раз, взяли две бутылки, ведь разговор, судя по всему, нам предстоял напряженный и долгий.

Вдобавок приобрели сигареты и закуску.

Люба вышла покурить, я остался расплатиться.

Неожиданно на улице раздался душераздирающий женский крик.

Я выскочил как подорванный.

Кричала Люба. Оступилась на ямке в асфальте, которую не заметила в темноте, подвернула ногу. Лежит как раненая птица и кричит от боли.

Подскакиваю к ней, пытаюсь поднять.

Крик был услышан не только мной, ещё двумя широкоплечими молодчиками с явно бандитскими физиономиями и желанием хоть как-то развлечься.

– Он, – спросил один из них, показывая на меня.

Люба неоднозначно покачала головой. Не дождавшись ответа, бравые молодцы начали меня с энтузиазмом мутузить.

Это были серьёзные специалисты по боям без правил. Во всяком случае, после третьего или четвертого удара я уплыл в темноту.

Отлетая в нирвану, я падал и падал, проваливаясь в бездонную пропасть глубокого ущелья, спиной вниз, чувствуя нарастающую скорость и неминуемое приближение твёрдого дна.

– Вот и всё, сейчас всё закончится, – подумал я.

Не знаю, как долго я был без сознания, мне показалось, очень долго.

В небе забавно кружились звёзды, описывая динамично крутящиеся эллипсы, в голове раздавался размеренный звук набегающего и затухающего прибоя.

Я никак не мог сфокусировать зрение, включить звук. Видел только сильно размытое, заплаканное лицо Любы, беззвучное шевеление её губ, движения рук, напоминающие взмахи птичьих крыльев.

Попытался подняться.

Тело не удавалось сбалансировать, в голове стреляло, в глазах отрывались кусочки чего-то и плыли, плыли.

Забавное состояние. Самое оно для искателей вечного кайфа.

Несколько неудачных попыток и, наконец, удача – могу стоять.

Медленно, сначала шёпотом, потом нарастающим шквалом, проявлялись звуки.

В голове отчётливо зазвучала песня Романтикэ.

Я её сразу узнал, эту песню.

Значит ещё не на том, явно на этом свете, что уже замечательно.

– Почему не встаёт Люба! Кажется, она упала. Неужели до сих пор валяется на холодном асфальте! Поднять, немедленно поднять.

Пытаюсь что-то сказать, но не могу разжать губы. Потрогал  пальцами. Вместо них горячие налитые вареники. И кровь. Много крови.

Сплюнуть не удаётся. Похоже, распухло всё лицо.

А Люба не встаёт. Наклоняюсь, пытаюсь захватить за плечи. Не хватает сил.

Пробую ещё и ещё. Она кричит от боли.

Нельзя же так сидеть до утра. Что-то нужно предпринимать.

Сумку с вином и продуктами шутники прихватили с собой. Да, теперь нам понадобится более сильное успокаивающее средство.

Купил две бутылки водки и батон колбасы. Обшарить карманы любители подраться не догадались. Две бутылки – в самый раз. Только бы не разбить по дороге.

И Любаньку донести.

Как я поднимал подругу, как тащил, осталось секретом даже для меня.

Двести метров по прямой, потом на пятый этаж.

Она орала от каждого движения. Разбудили весь подъезд.

Люди смотрели в щели дверей и тут же закрывались, увидев странную парочку.

Добрались.

Я умылся. Губы толщиной с сосиску, заплывшие глаза, сизый нос, опухшее ухо чёрно-лилового оттенка, вывернутое плечо.

Погуляли, однако!

У Любы, скорее всего, перелом. Ногу в ступне раздуло – смотреть страшно. Только что не лопается, и невыносимая боль.

Разлил по стаканам водку, которая пилась как вода, но настроение улучшилось.

Жизнь-то налаживается.

Попытка вслух посмеяться над своими приключениями удалась, – живёшь – хочется выпить. Выпил – хочется жить.

– Вот теперь, Любаня, я обязан на тебе жениться, кажется так?

– Ну что вы, сэр. Это я во всём виновата. Кто, если не я, затянул нас во всю эту авантюру? Кто бы мог подумать. Какие, однако, сволочи попались. Думаешь, они хотели помочь мне? Как бы ни так. Они и мне врезали… ногой под дых, чтобы не орала. Потом сумку с продуктами забрали, и ушли. Ты на меня злишься?

– Было весело. Мне понравилось путешествовать с тобой по разным мирам. Дай потрогаю ногу. Как тебя так угораздило! С этого всё и началось.

– Очень больно. Не нужно мять. Как ты в таком виде на работу пойдёшь?

– Спроси что-нибудь полегче. Например, на какие шиши теперь я буду кормить детей. Я ведь водитель. Денежных запасов никаких. Пока рожу от макияжа не вылечу, придётся сидеть дома. Тебе теперь тоже не скоро на работу, даже если это не перелом. Зато у нас куча свободного времени, относительно свободного, чтобы общаться. Мы ведь теперь знаем, чем заняться! Всё успеем друг другу рассказать. И показать. Я правильно понял! У тебя ещё не пропало желание продолжить свидание?

– А давай. Я ещё не всё оценить успела. Чёртова нога. Но осторожненько, думаю можно.

– То же самое хотел предложить. Будет забавно. Представляю двух раненых динозавров, умирающих от боли, которым приспичило заняться сексом. Такой кайф, наверно, исключительно для нас, убитых горем романтиков. И сейчас мы его испытаем. Ты Любка, прелесть! И… и уже мне нравишься. Честно-честно, заработала твёрдую четвёрку. Как здорово, что меня тебе так вовремя подарили.

– Скажи честно, я тебе действительно нравлюсь?

– Как тебе сказать, чтобы не обидеть…почему немножко-то? Очень даже множко. Но у меня прицеп – девочка и мальчик. Мальчик, вот… и девочка.

– У нас, Антон. Это у нас мальчик… и девочка.

– Ты чего это – замуж напрашиваешься?

– Вроде как. У меня своих детей нет, и не будет. Неудачный аборт, ещё в юности. Я ведь дважды вдова, девчонкой первый раз замуж выскочила. Вбила себе в голову, что сначала надо на ноги встать, а потом рожать. Вот, сам видишь – прилетело. Встала не на ту ногу. Так решил или нет? Два раза предлагать не собираюсь.

– Так мы же познакомиться, как следует, не успели.

– В процессе познакомимся. Прямо сейчас и начнём.

Прошёл месяц или немного больше. У Любы сняли гипс, мои синяки полностью зажили.

Удивительно и странно, но мы как-то сразу стали полноценной семьёй.

В один из дней захотелось нанести визит вежливости Леночке. Было желание сказать ей огромное спасибо, выразить благодарность за подаренную любовь и семейное счастье.

Мы не поскупились, купили хорошее вино, замечательную закуску, цветы, торт.

Леночка нас на порог не пустила. Обиделась.

А ночь была как музыка, как милость

А мы купались… И вода светилась…

И вспыхивало пламя под ногой…

А ночь была как музыка, как милость

торжественной, сияющей, нагой.

Вероника Тушнова

Время летело, странно пульсируя. Иногда оно тянулось, а то вдруг начинало перемещаться гигантскими скачками. Выходишь в понедельник на работу, а уже пятница. Впереди два бесконечно длинных томительных дня, когда нет ничего, кроме тоскливого одиночества.

Несмотря на это никого не хочется видеть.

Совсем никого.

София, не Софья, а именно София, внешность имела миловидную, привлекательную, и фигуркой могла удивить многих, но относилась к своим несомненным эстетическим достоинствам равнодушно.

Женщина не пользовалась парфюмерией и косметикой, предпочитала для украшения лица пощёчины, вызывающие пылающий румянец, укусы для наполнения кровью и усиления цвета губ.

Глаза у неё были яркие от природы, волосы здоровые и блестящие, кожа удивительно нежная.

Преимуществами фигуры София тоже не пользовалась – носила объёмные свитера и блузки, просторные брюки с высоким поясом и вытачками, туфли без каблука.

Ей интересовались мужчины, испытывали заметное возбуждение в её присутствии, испытывали симпатию, даже весьма активно. София сама иногда предпринимала попытки познакомиться с интересным кавалером.

Романтические эксперименты обычно ни к чему серьёзному не приводили. Не было в отношениях с ними того, что однажды, восемь лет назад, с ней происходило.

Тогда, в девятнадцать лет, её рассудок был взбудоражен общением с мальчишкой, который учился в том же институте, что и она.

Некая колдовская сила заставила Софию сконцентрировать внимание на Северьяне без остатка. Чем именно привлёк девушку этот парень, она не понимала. Он в один миг стал для неё всем.

Девочка почти полгода бредила любовью, чуть не вылетела из-за избытка эмоций с курса.

Сева был обходителен и ласков. От его прикосновений София едва не падала в обмороки. То же самое происходило с девушкой ночами, стоило только представить встречу с любимым.

Мальчишка имел у девочек успех, но любить, способен не был.

Северьян грубо порвал связь с Софией, как только добился её интимной благосклонности.

Было больно. Девочка долго находилась в депрессии, много раз замышляла уход из жизни, даже писала прощальные письма для родителей.

Если бы не Ромка Шершнёв, друг детства, раз за разом спасающий Софию от рокового шага, возможно, её уже вспоминали бы только в дни рождения и смерти.

Ромка был настоящим другом.

С тех пор как её предали, отношения с мужчинами больше не складывались. А Ромка…

Ромка, это Ромка – он особенный. С ним можно говорить обо всём, даже о том, о чём с мужчинами вообще нельзя беседовать.

С ним всегда замечательно, но у него была девушка, Катя Рохлина. В их отношения София не лезла, никогда не расспрашивала, а Сева мог сколько угодно слушать, но сам не любил распространяться на интимные темы.

Она часто всматривалась в лицо его юной подружки, пыталась прочесть, как та к нему относится, даже немного ревновала, но не как к любимому, как к человеку, который уделяет ей слишком много времени.

Единственное, чего София знала точно, что любовь у этой парочки было вовсе непростой. Месяцы пылких чувств, крутых эмоциональных виражей, перемежались неделями молчаливых конфликтов и вялотекущих ссор, частыми расставаниями, телефонными баталиями.

Несмотря на сложности отношений, это была настоящая любовь, иначе, почему бы упорное интимное сражение, странный романтический поединок, длился больше пяти лет.

Роман сильно страдал оттого, что не мог отыскать точку равновесия, а София чувствовала себя предельно одинокой.

Ромка не приходил, не звонил, не давал о себе знать. Похоже, между влюблёнными происходило что-то весьма неприятное, возможно драматического характера.

Девушке было ужасно жалко друга. На его интимные неприятности наслаивались собственные болезненные переживания. Она много думала об их отношениях, таких искренних и близких, но отстранённых и далёких от чувственной сентиментальности одновременно.

София не могла понять своих чувств к нему. Всех мужчин она неизменно сравнивала с Романом. У каждого находила массу изъянов и несоответствий, а у него таковых не наблюдала.

Что-то в их дружбе было не так.

Но что именно!

Девушка невыносимо нуждалась в любви, мечтала о волнительных свиданиях, грезила взаимными чувствами, но особенными, такими, когда можно быть уверенной в том, что это чувства взаимны на все сто процентов, и даже больше.

Такого человека она знала только одного – Романа.

Но он друг, а это совсем иной вектор отношений. Нельзя путать одно с другим.

Да, случались и у них моменты нечаянной, спонтанной близости. София много раз позволяла Ромке обнимать себя, утешать, даже поцелуи в губы случались, но не трепетные, скорее отеческие. В них не было страсти.

Роман видно просто не знал другого способа успокоить подругу, передать ей энергию уверенности и теплоту искреннего участия.

Софии казалось, что он делает это с определённым безразличием к её цветущей женственности, невыразительно, слишком сдержанно и невозмутимо.

Друг никогда в такие моменты не переступал опасной черты, не давал повода почувствовать своё мужское эго в возбуждённом состоянии.

Он утешал её как ребёнка.

София понимала, чувствовала, что любой молодой мужчина в отношениях с женщиной неизменно обязан подчиняться древнейшему рефлексу – инстинкту самца, более настойчивому и сильному, чем глубокие доверительные чувства, присущие дружбе, что Ромка не исключение, что он тоже подсознательно мечтает о близости. Но ничего подобного, никакой страсти в отношении себя от него не видела, не чувствовала.

Казалось, он был холоден даже тогда, когда целовал в губы.

Ромка ни разу не дотронулся похотливо до её груди, не дрожал, проводя ладонью по её лицу, не прижимал с вожделением, которого невозможно не заметить.

София тоже почему-то не могла воспринимать его нежность как интимную ласку.

Роман не такой.

А какой он, какой? Почему мысли о нём занимают так много сил и энергии? Ведь он просто друг. Просто друг.

А если совсем непросто!

Ромка не был стеснительным, запросто мог намекнуть в доверительной беседе, что не прочь переспать с ней. Но делал это деликатно и так тонко, что это можно было принять за шутку, хотя звучала она как восхищение.

Когда между Ромкой и Катей проскакивали искры раздора, София в свою очередь начинала реанимировать его искалеченную душу, тоже сближением тел и душ.

Иногда в такие минуты они лежали на кровати, тесно прижавшись, передавая друг другу взаимное тепло, искреннее участие и нежность, способную исцелять.

Роман бережно гладил Софию по голове, легонько перебирал её шелковистые локоны, уткнувшись носом или губами в шею. Иногда они вместе плакали. Выражать подобным образом эмоции в её присутствии друг никогда не стеснялся.

Было приятно, уютно срастаться телами, их осязаемо обволакивало восхитительно чувственной истомой и братской нежностью.

Ромка несколько раз опосредованно, как бы невсерьёз, предлагал начать интимные отношения, ласково заглядывал в глаза, словно проверял реакцию.

София считала, что уступать невнятной дружеской настойчивости, потакать минутной слабости, нельзя – это обстоятельство, наверно приятное само по себе, может разрушить многолетнюю дружбу.

И вот, ей уже двадцать семь, а настоящей любви, такой, чтобы раз и навсегда, всё нет и нет. Теперь и Ромка куда-то исчез из её жизни.

Зато мысли о нём и невнятные, но очень настойчивые чувства всегда оставались с ней, даже в ней.

София всё чаще думала о Ромке, представляла, как они лежат, обнявшись, как он…

Как он, почему он?!

Да, да, да! Она много раз представила, как целует Романа, как они… не так, как обычно, слишком чувственно для обыкновенной дружбы.

Волна напряжения прокатывалась по телу, кровь приливала к лицу, к груди. Жар и трепет опускался ниже, ниже, вызывая томительную сладость и там, и там, и вообще везде.

С того дня подобные грёзы накатывали всё чаще, позже и вовсе стали постоянными, продолжительными, весьма энергичными.

Когда Ромка пришёл в очередной раз и неожиданно предложил съездить на море, София согласилась сразу.

Они сняли в гостинице общий номер, гуляли по набережной, лазили по скалам, заплывали далеко в море, загорали в обнимку, спали в одной кровати.

Так продолжалось целую неделю.

В один из дней друзья отправились после ужина в ресторане купаться ночью.

Было весело. Они чувствовали некое неразрывное родство, были благодарны друг другу за искреннее дружелюбие, за терпение и понимание, за неизменную готовность помочь, за то, в самых сложных жизненных обстоятельствах всегда оказываются рядом.

Толика алкоголя подогревала интимное любопытство, притупляла стеснительность и осторожность.

Друзья разделись, решили купаться нагишом.

Такой степенью откровенного доверия они прежде не злоупотребляли. Одно дело обниматься, чтобы успокоить и успокоиться, совсем другое – сознательно провоцировать интимный интерес. Находиться рядом и не дотронуться – кто способен выдержать подобное испытание!

Ярко светила Луна, отражаясь в спокойной морской воде, мерно накатывали на пустынный берег тёплые волны.

София впервые видела Ромку без одежды. Она вообще первый паз видела голого мужчину, хотя не была девственницей.

Слияние с Северьяном всегда происходило в полной темноте. Она даже не видела выражение его лица, только чувствовала желание. Своё и его.

Но это было слишком давно и уже перестало быть правдой.

Друзья просто играли, просто развлекались.

Просто, очень обыденно и просто, как бы шутя, дотрагивались до того, что прежде было скрыто не только покровами одежды, но и моральными ограничениями.

Они не знали, не понимали, что уже не смогут остановиться, что  сейчас делают именно то, о чём неосознанно, но настойчиво мечтали и думали.

Дотрагиваться до Ромкиного тела было удивительно приятно, его ласковые поглаживания останавливали дыхание. Нежный, но глубокий поцелуй вскружил голову.

Оторваться друг от друга не было сил.

София мечтала, ждала, что прямо сейчас Ромка сольётся с ней.

Она этого так хотела, причём давно. А сколько раз девушка прокручивала в воображении этот счастливый момент, не сосчитать. Она давно прочувствовала каждую секунду интимного единения, каждое прикосновение, каждый вдох и выдох.

Ромка – дрожал, с силой прижимая её бёдра, нежно мял груди. Ещё немного и он перестанет собой владеть.

– София, девочка, ты действительно этого хочешь?

– Да, да, да, да! Не задавай вопросов, пожалуйста… мне так хорошо, но так стыдно!

– Я не хочу, чтобы это чудесное мгновение происходило здесь, на берегу. Давай потерпим до гостиничного номера. Я буду обнимать, целовать тебя, на белых простынях, при ярком свете, потому что хочу видеть всё, ведь для меня это будет впервые. Если ты позволила мне стать ближе, я хочу запомнить этот сладкий миг навсегда.

София молчала. Она была согласна на всё, но боялась, что Ромка или она сама могут передумать, струсить.

После того как всё произошло, друзья, впрочем теперь непонятно, кем они стали, в перерывах между приступами любви долго и очень откровенно разговаривали.

Теперь они могли рассказать друг другу обо всём. Даже о том, что почти все конфликты с Катей происходили именно оттого, что в моменты близости он случайно называл её Софией.

Ромка всегда мечтал, что София будет его женой, но никогда не решился бы это озвучить.

То же самое происходило с Софией.

Им повезло, что хотя бы через столько лет друзья смогли признаться в искренних чувствах.

Будущее показало, что они замечательная пара, способная к серьёзным отношениям.

Домой ребята вернулись мужем и женой, а вскоре узнали, что с большой вероятностью стали родителями.

Безумное счастье

Завести себе осень с глазами щенка-лабрадора,

Написать на ошейнике имя на случай пропажи –

И уехать с ней в дальний, огромный какой-нибудь город,

Где никто никому ничего про тебя не расскажет…

Анна Полетаева

Сергей, прижимая смартфон к уху, нервно расхаживал по комнате. Звонок жене был необходимым ритуальным действием.

Лика уже неделю была в командировке, детей на всё лето отвезли к её родителям. Казалось бы, можно расслабиться, окунуться с головой в гораздо более приятные отношения со Светой, но у неё, как назло, что-то странное происходит с мужем. Любовница который уже день отказывалась встречаться.

Витька, её супруг, ни с того ни с сего расчувствовался, чего никогда прежде не случалось. Лез к жене с обнимашками, достал поцелуями, таскался за ней, встречал, провожал.

Может, узнал чего-нибудь про интимную, совсем не целомудренную связь жены с Сергеем, или с любовницей, должна же она у него быть, поссорился С чего бы ему так нервничать, так неожиданно увлечься собственной женой!

Жили и жили, каждый сам по себе, давно и прочно надоели друг другу. Женились-то не по любви – по залёту.

Возвышенные чувства закончилась почти сразу с рождением сына, можно сказать, не даже начавшись.

И вдруг такие нежности.

Витёк – мужик обычно спокойный, сдержанный, предсказуемый. Раз в неделю он равнодушно, даже с ленцой, но обстоятельно, традиционным способом исполнял супружеский долг.

В субботу с утра у них был ритуальный семейный поход в кино или в театр, потом ресторан. Ну и постель вечером, не без этого. На этом их интимное общение обычно заканчивалось, если не считать совместных завтраков и ужинов с вежливыми улыбками и поцелуем по завершении трапезы.

Сергей любовницу к нему нисколько не ревновал, потому что сам жил в схожем режиме. Жену он любил два, иногда три раза в неделю, а со Светкой встречался, когда удавалось создать достоверную легенду о срочной занятости и совместить с её свободным временем, что случалось не очень часто. А хотелось большего.

Светка паниковала. Женщина, понятное дело – переживает, мнительная чересчур, боится, что он о встречах проведал.

Так ведь рано или поздно всё равно узнает. Обрубить всё разом – всем станет легче.

На ревность странное поведение её мужа совсем не похоже. Наверняка, это неудача на левом любовном фронте. Сам не живёт нормально и Светке не даёт.

Сколько раз говорил ей – пора с любовью на белый свет выходить. Сколько можно как подросткам по кустам шариться!

Любовь в неволе не живёт. А у них что происходит, что творится! Словно дети малые: тайные встречи непонятно где и как, записочки в тайнике, звонки с телефонных автоматов, строгое соблюдение конспирации.

Редкие безумные встречи, которых невозможно дождаться, зашифрованные разговоры.

Витька каждый раз радостно, чуть не спотыкаясь, бежал к Светке на свидание, как прыщавый первокурсник. Впрочем, сколько раз действительно падал, забываясь от нетерпения, не замечая дороги. Однажды в канализационный люк провалился, сколько раз с деревьями бодался, однажды едва под машину не угодил.

Светка, она такая… да что там говорить… ну, почему он Анжелику раньше встретил, вовремя! Зачем судьба свела его не с той, и Светку не с тем!

Лика неинтересная, скучная, чужая какая-то. Обнимая жену, он давно не ощущает восторга.

Но она – мать его детей. Так уж вышло, теперь сложно что-то в жизни менять. Но так хочется.

Когда это началось, почему они вообще поженились!

Сергей множество раз задавал себе этот нелепый вопрос и не находил на него ответ. Любви между ними точно не было. Было неистовое желание совокупляться.

Однажды на студенческой вечеринке он пригласил Лику на танец, вдохнул аромат её разгорячённого тела и утонул в соблазне.

Анжела не ломалась, не сопротивлялась. Покорно дала себя раздеть, смиренно улеглась на спину, безропотно раздвинула бёдра. Правда лежала неподвижно с закрытыми глазами.

В тот миг Сергей ликовал.

Лика была его первой девушкой.

Светка вторая. И наверно последняя. Таких как она, поистине волшебных, не бывает.

Секс тогда, в далёкой юности, прочно завладел его сознанием, став наркотиком. Нужно было что-то делать, чтобы ежедневно, а то и по много раз в день, получать необходимую дозу интимной близости. Вот он и женился.

Два года супруги не выходили из спальни.

Однажды Сергей вдруг понял, что Анжелика никогда не принимает участия в любовных играх, просто позволяет себя иметь, не проявляя ровным счётом никаких чувств.

Странно, что заметил он это лишь тогда, когда родился Ромка. Два года он провёл в блаженном оцепенении, в непонятном гипнотическом трансе, жил галлюцинациями с иллюзией любви.

Хорошо ему было? Кажется да. Теперь он в этом не уверен.

Однажды болезненно сладкое наваждение спало, мистический морок рассеялся. Сергей начал задумываться, вглядываться, замечать то, что оставалось всё это время за кадром.

Анжелика была обыденной, заурядной, скучной. Вполне надёжной, но совсем чужой.

Она всё делала неторопливо, с явным безразличием. Механически наводила видимость порядка, готовила быстро, но невкусно, равнодушно общалась с детьми и с ним, привычно справлялась, требуется ли сегодня секс.

Светка совсем другая – восторженная, жизнерадостная, нежная, до того чувствительная, что энергии её эмоций, насыщенных искренней радостью, хватает на двоих.

Сергей обычно забирал любимую через два квартала от её дома. Уезжали как можно дальше и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

Обо всём на свете. Тем и поводов для бесед в разлуке накапливалось столько, что все не переговорить.

Именно так. Со Светой можно было обсуждать что угодно, любой диалог превращался в романтическую новеллу.

Она зажигалась от всего, от чего угодно. Восхищалась им, погодой, хвалила, ликовала по любому поводу, и даже без повода, упивалась близким общением, и вообще радовалась жизни во всех её проявлениях.

Света млела от одного его взгляда, таяла, дрожала даже от мимолётных прикосновений, безудержно целовалась, сливаясь с ним в невыразимом экстазе. Её несдержанная чувственность резонировала с его интимными ожиданиями, предвкушениями грядущего блаженства, с любыми, даже самыми нескромными желаниями.

Светка всегда чувствовала его, словно считывала мысли: о чём он думает, о чём мечтает.

Сергей хотел эту славную женщину всегда, даже когда той не было рядом, ещё сильнее. Наверно в разлуке он нуждался в ней гораздо больше.

Встречаясь, они ездили в соседние города, подолгу бесцельно бродили по незнакомой местности, держась за руки. Светка резвилась как маленькая девочка, звонко смеялась, отчего всё внутри у Сергея замирало в восторге.

Странно, но рядом с ней он часто забывал о сексе, хотя это всегда непременно случалось. Сливаясь в любовном экстазе, оба сходили с ума от безграничного количества счастья.

Сергей чувствовал её сердцебиение, улавливал ноздрями восхитительный запах. Он не мог жить без Светкиных прикосновений, без звука милого сердцу голоса. Целуя, Сергей становился невесомым, словно терял сознание. Ему казалось, что проваливается в бездну блаженства.

Вдвоём было хорошо, сладко, и блаженно лениво.

Потом всё внезапно заканчивалось.

Погостив в Светкиных мыслях, испив нектар её губ, проникнув во влажный интимный тайник, сроднившись с её нутряными средами, обязательно приходилось расставаться.

Любимая женщина отправлялась к себе домой, обнимать нелюбимого мужа. К Сергею в кровати прижималась Лика.

Она любила спать, закинув на него ногу.

Перед сном Сергей всегда находил возможность улизнуть из дома, хотя бы на несколько минут, чтобы поговорить со Светой из автомата, пожелать ей спокойной ночи. Он просил её прикладывать микрофон к сердцу и слушал, слушал, млея от наслаждения, ритмическое биение, словно самую лучшую музыку на Земле.

Как же сильно он её любит!

Оба не раз пробовали расстаться.

Не вышло.

Не увидев друг друга несколько дней, они начинали сходить с ума.

Ведь она – чужая жена.

Чужая!

Разве нормально, разве правильно так жить!

Сергей разговаривал с Ликой, исполнял супружескую повинность, повторяя бездумно привычные, ничего не значащие фразы, мечтая о том, чтобы быстрее закончить ритуальный танец, и заняться более серьёзным делом – мыслями о Свете.

Он истомился, устал без любимой, которую сейчас, прямо сейчас, сию минуту, он был в этом уверен, целует Витька.

Как же хотелось увидеть её, обнять, прижать к сердцу, а потом посадить в машину и уехать далеко-далеко, чтобы никто никогда не смог их найти.

С ней можно всю жизнь бродить в непроходимом лесу, попасть под штормовой снегопад, замёрзнуть едва не до смерти, потом, дрожа и стуча зубами, запросто согреться любовью.

Со Светкой любое занятие – праздник души и сердца.

Как же хочется слышать её голос, проводить щекой или губами по нежной шее, засовывать холодный нос в тёплое ухо, прижимая крепко-крепко, дышать поцелуями, входить и выходить из тёплой податливой плоти.

Ему недостаточно просто знать, что она есть.

Будь что будет. Сейчас он поедет к ней домой и…

Верь в судьбу

Любая Жизнь – спасибо, что ты есть!!!

Хотя тебя всегда настолько мало…

И многих ты нещадно обломала,

Чему примеров попросту не счесть!…

Валерий Столыпин

Генка в состоянии зыбко-тревожного забытья сидел за столиком уличного кафе с размокшим уже бумажным стаканчиком остывшего кофе и грезил, облачая невесёлые мысли в примитивно созданные сознанием образы из популярных мультиков и странные ассоциации.

Что ещё оставалось ему делать, когда представляя любовь, не чувствуешь её истинного очарования, ваяешь эмоции и образы по памяти, которая подчиняется не рассудку, а эмоциям, пережившим непредвиденное.

Нарисованные воображением изумрудные глаза Жанны вместо чистоты и свежести, вместо страстного желания жить, вместо гармонии и умиротворения, вызывали стойкое неприятие. Копна шелковисты пшеничных волос аппетитным с запахом спелого абрикоса непривычно представлялась пучком сухой соломы, упавшим в болотную жижу, прежде чем превратиться в её причёску.

Губы, такие сладкие и родные прежде, вызывали приступ отвращения, а телесное тепло вызвало озноб.

Генка злорадно кроил в воображении образ жены с бугорчатой жабьей кожей, с длинным раздвоенным языком неприятного фиолетового цвета, с которого сочится густая ядовито-жёлтая слизь. Чёрные губы, хищные клыки, зелёные глаза, испускающие смертоносные лучи.

Пусть, пусть её любовник целует и ласкает именно такую, сотканную из пороков и отвратительных черт дьяволицу, лишь схематично, извращённо напоминающую его жену, некогда любимую.

Видение получилось настолько реалистичным, что напугало его самого, но остановить полёт фантазии, вызванный вероломным интимным предательством, не было сил.

Грудь, упругие холмики в форме колокольчиков, от которых он сходил с ума, ллучше бы их вообще не было, этих сладких соблазнов, лукаво манящих святой непорочностью, вскормившей каждого человека, живущего на грешной Земле.

Генка видел блаженное выражение на её лице, когда рука чужого мужчины касалась тайны, до той поры доверенной исключительно ему.

Это было ужасно.

В памяти всплыла угловатая миниатюра юноши и крошечная девочка в коротенькой развевающейся юбочке. Это он, Генка, держит Жанну за руки, с надеждой вглядываясь в травянистые глаза до краёв заполненное энергией влюблённости.

Её щенячий, наивно-испуганный взгляд, эмоциональная реакция на признание в романтических чувствах, от которого Генку сковал леденящий душу страх, а по спине покатились капельки пота и мурашки размером со шмеля, заставил поволноваться.

Девочка всхлипнула, закусила губу, опустила глаза, набухающие солёной влагой, и упала на его грудь.

Этот день он запомнил навсегда.

С тех пор прошло… да разве можно мерить годами и днями целую жизнь!

Память и возбуждённое воображение рисовали сцену за сценой мгновения безмерного блаженства, случившегося тогда.

Узнаваемые фигурки двигались навстречу друг другу: танцевали, резвились, сливались в экстазе на фоне солнечного диска или лунного сияния, изредка расставались, но всё равно были связаны некой таинственной нитью, объединённые трепещущей живой сущностью, графически похожей на символ любви.

Пульсирующий значок в виде кроваво красного сердца ликовал вместе с ними: радовался, иногда горевал, страдал и волновался. Переживал, тревожился, скучал. Одно сердце на двоих, всегда живое, жизнерадостное, родное, своё.

Когда мальчик и девочка делились друг с другом чувствами, даже когда ссорились, неугомонный бесёнок расстраивался, но был счастлив, только они этого не замечали: не до того было.

Но однажды… в тот памятный день Гена сидел в кафе, на том же месте, что сегодня. У него была суматошная, но очень удачная неделя: некая мистическая сила одаривала его небывалым азартом, куражом, и необыкновенным везением.

За что бы ни взялся, что бы ни делал – всё цвело и плодоносило: ведь старался он для любимой.

Трепещущий чертёнок в груди ликовал вместе с ним.

Любовь щедра.

Неожиданно Генка увидел её, Жанну, которую уверенно и жадно целовал кучерявый ухоженный мужчина, похожий на Ричарда Гира, по-хозяйски прижимая жену за филейную часть тела.

Судя по всему, удовольствие было обоюдным.

Ошибиться в реальности трагедии было невозможно, поверить в неё – немыслимо.

Любовь, точнее её графическая копия, похожая на Жанкины ягодицы, выпрыгнула в то мгновение из его груди, камнем упала под ноги, забилась в истерике и закатилась в давно не чищеный водосток.

Этот эпизод Генка крутил и крутил в замедленном темпе вот уже несколько дней, провоцируя эмоциональное разрушение.

В тот день он спрятался за стёклами витрины кафе, позвонил Жанне, надеясь на что-то иррациональное, мистическое. Жена ответила, зажав любовнику рот ладонью, чтобы не выдать себя.

– Чмоки-чмоки, любимый. Меня не жди. Зашиваюсь. Скучаю, люблю.

Сказав это, Жанна прыснула, послав телефонной трубке воздушный поцелуй, прижалась всем корпусом к мужчине, выпрашивая очередной поцелуй.

Кто хоть раз бывал в подобной ситуации, знает, что чувствует обманутый супруг.

Генка переживал мучительно, но напиваться или мстить не стал: рассудил, что романтическое приключение – не обязательно измена. Случайная связь может оказаться ошибкой, головокружительным аттракционом, забавой, реализацией наивной фантазии, иллюзией, пикантным продолжением невинного флирта: мало ли какие обстоятельства заставляют человека ввязаться в интригу.

Разговор по душам, откровенность, искренность – вот ключ, способный сместить, изменить мировосприятие, решил Генка и приступил к реализации операции “Примирение”.

Жанна вернулась далеко за полночь. В её поведении не было ничего необычного: обязательный поцелуй, плавные кошачьи движения, шутливо-легкомысленный флирт, откровенные эротичные позы, беззаботность, игривость.

Неужели он совсем не знает свою жену! Оказывается, она замечательная актриса.

Уверенность, беспечность, очаровательное чувственное бесстыдство, откровенно выраженное желание встретиться в постели, даже изображение страсти далось ей на удивление легко.

Это же она, любимая жена, это Жанна, но разве это она!

Заготовленные заранее вопросы, отрепетированная линия поведения, план наступления и защиты – всё было сломано в одно мгновение.

Слова и мысли застряли где-то внутри, когда любимая привычными движениями возбудила его, вынудив заменить банальное выяснение отношений чувственным поединком без штанов, когда для объяснений и выяснений не остаётся места.

Генка не мог не поверить в искренность её поведения, но сопротивляться тоже не было сил.

В отместку он представил себе, что доминирует, что хоть так наказывает коварную обольстительницу.

Яркий блеск глаз любимой как магнитный компас задавал нужное направление мыслей и действий, запах страсти настраивал порядок и ритм интимных движений. Сердца супругов бились в унисон, унося их эмоции, но не их самих, в мир грёз, где нет, где не может быть проблем и противоречий.

Генка был настолько вдохновлён процессом, что блаженство выливалось из него шквалом бурных, но весьма противоречивых эмоций.

Он с наслаждением, но грубо, ласкал горячую грудь, жадно ловил ртом возбуждённые соски, стараясь прищемить их губами, целовал взасос вишнёвые губы и входил, очень мощно входил в эпицентр наслаждения, едва не к голове заворачивая ноги, звонко шлёпая животом о её бесстыжие ягодицы, теряя, тем не менее, связь с пульсирующей реальностью.

Он явно ошибся. Не может, не способна Жанна так цинично играть с доверием, с сокровенными чувствами, с верой в неприкосновенность и девственность любви.

Удивительное явление – вера. Сам создаешь кумира, сам наделяешь его сакральными свойствами, сам возносишь на самый высокий пик горной вершины возвышенных чувств, и поклоняешься, придумывая всё новые и новые сентиментальные ритуалы.

Генка и на этот раз поверил в то, что свидание жены с тем мужчиной было случайностью, эпизодом, в котором она играла роль невинной жертвы. Она осознала, поняла, она с ним.

А может, и вообще ничего не было!

Теперь он не был уверен в том, что там, в кафе, была именно Жанна. Такая жаркая схватка не может быть притворной.

Впрочем, по причине того, что Жанна способна вызвать страсть не только у него, Генка любил её ещё сильнее.

У него всегда были соперники, конкуренты, которым не собирается отдавать своё счастье.

Геннадий понял, что в любом и каждом человеке сокрыта, спрятана тайная пружинка, приводящая в движение механизм вожделения, подобие маятника или часового механизма, запустить который способна сдвинутая с оси лёгким нажатием на потайной рычажок шестерёнка.

Генка боялся дышать. Сила любви, помноженная на мощную семейную гравитацию, могла вызвать перегрузку… могла.

Увлечённые чем-то особенным мы запросто теряем из виду привычное, но предельно важное, без чего жизнь теряет смысл, потому, что считаем это монотонное, уютное и обыденное, незыблемым, неизменным, вечным.

Ведь оно уже наше.

Ан, нет! В таком ракурсе алгоритм неизменности не работает. Любовь – живой организм, он требует сбалансированности, равновесия, которое достигается постоянными тренировками и сложным взаимодействием.

Генка отчего-то снова был счастлив, потому беспечен и глуп. Он вновь верил в безгрешность жены, в свою мужскую неотразимость, в скульптурную устойчивость мироздания, в застывший незыблемыми правилами моральный кодекс, в вечную любовь и несокрушимые семейные ценности.

Ничто не смущало, не тревожило Генку, не указывало на то, что Титаник семейного благополучия затонул, пока он спал, нежно сжимая упругую грудь жены.

День начинался с обыденных ритуалов. Странных изменений протокола семейных будней и досадных изменчивых мелочей он попросту не замечал.

Оказалось, зря.

Чем был вызван чувственный порыв жены, так и осталось для Генки тайной. Возможно, она не была готова сделать окончательный выбор, возможно, ждала или искала подтверждения своим мыслям.

Так или иначе – любила она сразу двоих.

Вскоре мужчина вновь убедился в коварстве жены, хотя отдал бы все сокровища мира за то, чтобы не ведать о пикантной и неприглядной интимной тайне.

Знать, что Жанна ведёт двойную жизнь, было больно. Сказать ей о своей осведомлённости – страшно.

Жена сама начала опасный диалог.

– Нам надо поговорить, Гена.

– С удовольствием, любимая. О чём угодно. Я весь внимание.

– Я решила расстаться с тобой. У меня есть мужчина. Мне с ним хорошо.

– Я знаю. Давно знаю.

Жанна повела бровью, скосила взгляд, – и ты молчал!

– Думал, перебесишься, не хотел выглядеть оленем, когда одумаешься. Что я делал не так, что подтолкнуло тебя сделать окончательный выбор?

– Любовь, Геночка. Настоящая, а не такая как у нас.

– Разве… тебя никогда не коробил тот факт, что с одинаковым энтузиазмом отдаёшься ему… а потом мне… мне, а затем с тем же пылом ему! Одновременно, Жанночка. Разве ты никогда не испытывала чувства брезгливости?

– Представь себе, нет. Я ведь тебя тоже люблю. И не ушла бы к нему, но Ростик настоял. Мы уезжаем в Милан на постоянное место жительства.

– Как же я!

– Ты зациклился на себе, на своей работе, стал предсказуемым. С тобой скучно. Извини, я должна двигаться дальше… но уже не с тобой!

– Раньше ты так не считала.

– Слишком много сладкого – тоже противно. Захотелось перчика, новых впечатлений, перемены обстановки, приключений, страсти. Попробовала – понравилось. Прости!

– Перчик – это да. Понимаю. Острый, пикантный, горячий, большой, толстый, сильный.

– Не хами, тебе не идёт. Обычный у него перчик. Причина лежит в иной плоскости. Мы устали друг от друга. Поживём отдельно. Я ведь не требую развода.

– Это да. Это веский аргумент. В каком, извини, качестве, ты отправляешься в турне по Европе? Мне сложно подобрать подходящее определение этого вояжа. Разве что…

– Назовём это компаньонка, подруга. Попутно буду исполнять роль помощницы и секретарши.

– Тогда всё ясно. В определённых кругах это называется эскортница. Видимо твой друг решил сэкономить на гонораре.

– К чему грязные предположения. Я его люблю и точка. Чмоки-чмоки! Забираю только наряды и кое-какие украшения. Разрешаю тебе провести разведку боем. Не обижусь, если в моё отсутствие у тебя тоже появится очаровательная ассистентка. Не скучай.

– Обидно. Всё равно буду тебя ждать. Не выглядишь ты счастливой, это странно. И любила ты меня последние дни… как в последний раз. Эта поездка – роковая ошибка, заблуждение.

– Лучше попробовать и сожалеть, чем раскаиваться в том, что упустил, что так и не отведал: не лизнул, не пощупал. Отважусь рискнуть, крутану рулетку, поставлю на… на чёртову дюжину. Сама буду держать в кармане пальцы крестиком. Прорвёмся, любимый. Верь в судьбу.

Генка ждал. Ждал упорно, деятельно, активно, игнорируя романтические уловки и сигналы страсти претенденток на серьёзные отношения: любовно обустраивал покинутое супругой семейное гнёздышко, наращивал финансовые активы и интеллектуальный капитал, старательно поднимался по карьерной лестнице.

Генка верил, что Жанна вернётся, мечтал о том благословенном дне, когда вновь сможет обнять любимую, когда выпадет счастливый шанс восстановить статус-кво, вернуться к началу романтических отношений.

В разлуке он научился рисовать картинки, нечто похожее на комиксы, где роли были распределены между цветными изображениями влюблённых мужчины, женщины, их сердечного посредника, и блёклого чёрно-белого незадачливого развратника, разваливающего красивый мир семейного благополучия.

Жена вернулась спустя год.

Выглядела Жанна не лучшим образом: постарела, осунулась, пристрастилась к крепкому алкоголю, научилась курить, одеваться безвкусно, практически во что попало.

Генка её трансформаций не замечал. Он был по-настоящему счастлив, хотя ответной реакции на его воодушевление не последовало.

Жанна курила и пила, пила и курила, закинув ногу на ногу, глядела безразлично, словно в полусне, куда-то мимо Генки. Похоже, он был для неё пустым местом, случайным или временным сожителем.

Минул месяц, следом второй.

Жанна жила тихо, спала отдельно. Романтические чувства ни разу не осветили её чела. Казалось, что истощились, иссякли в ней жизненные соки.

Генка предлагал показаться врачам, Жанна брезгливо махала рукой, – не лезь не в своё дело.

В один из однообразно тоскливых дней Генка обнаружил в своей квартире визитёра – солидного вида мужчину. Первой мелькнула мысль, что это очередной любовник. Действительность оказалась гораздо хуже.

– Лаврентий Павлович, адвокат. Представляю интересы Жанны Леонидовны в бракоразводном процессе. Можете ознакомиться с документами. По закону половина имущества и всех финансовых активов принадлежат вашей супруге.

Перед глазами Геннадия забегали разноцветные мушки, голова пошла кругом.

Ему не было жалко нажитого, меркантильность не свойственна его характеру. Расстроило и разозлило наглое, весьма циничное, заранее продуманное предательство.

Оспаривать, выгадывать по мелочам, он не стал, выторговал лишь выкуп Жанкиной доли в стоимости собственной квартиры, расставаться с которой не захотел по ряду объективных причин.

Адвокат попался разворотливый, ушлый, уговорил Жанну переселиться к себе, а выигранные в суде деньги пустить в оборот.

Бывшая вдруг оттаяла, постоянно названивала по пустякам, приходила в гости, вновь начала флиртовать, намекала на то, что любовь – не ломоть чёрствого хлеба, что былые чувства не остыли.

Генке опять захотелось поверить в чудо, очень-очень захотелось.

На эту лакомую приманку он и купился, оставив однажды бывшую жену ночевать, после чего Жанна вновь почувствовала себя хозяйкой.

Играть романтические роли, притворяться влюблённой, было привычно. Наверно это увлекательно, может быть даже интересно.

Жена-любовница правдоподобно изображала романтическую страсть, отдавалась ненасытно, изобретательно, пылко.

Генка и на этот раз был счастлив.

Вот и не верь после этого в судьбу, которая любит извилистые пути, запутанные лабиринты, причудливые виражи, кроссворды с картинками, замысловатые сюжеты, интриги, паутины с потайными капканами.

Съесть Генку с потрохами Жанне не удалось.

Совершенно случайно узнал он о том, что совместный с адвокатом бизнес прогорел, не без его в том участия, что на том их любовь и закончилась, что причина жить с ним вместе испарилась моментально, как жидкий азот, когда причин оставаться любовниками не стало.

Генка расстроился, но вида не подал. Любил он Жанну, беззаветно и преданно любил, однако всякое терпение имеет край.

Когда дама в очередной раз обчистила его копилку, не оставив денег даже на повседневные нужды, он возмутился, призвал её к ответу.

Жанна плюнула ему в лицо, дохнула перегаром и испарилась.

Генка переживал, страдал. Именно поэтому он отправился в то злополучное кафе. Нужно было хотя бы попытаться расстаться с прошлым.

Мальчик из сказки стоял на берегу, принцесса с глазами цвета кислого винограда плыла в лодке без вёсел, махала руками, звала, о чём-то молила. Ниточка, связывающая их сердца, вибрировала, переливаясь радужным разноцветьем, натягивалась, сохраняя из последних сил упругость, и вдруг лопнула.

Генка захлебнулся драматическими воспоминаниями, забылся, не имея возможности вдохнуть полной грудью, и впал в забытьё.

Он справился, отпустил, переболел, погрузился со временем в новую жизнь.

Жанна не смогла.

Возвращение блудного мужа

А в зале нашем тесном стулья заняты.  

Я сам себе шепчу из темноты:  

– Сидят же люди, знают всё, что знаешь ты,  

А раз они глядят, гляди и ты.  

Александр Аронов

Ромашка (да, дают некоторые родители дочерям и такие имена), муж называл её проще – Машка, недоумевала: мало того – искренне чувствовала себя обиженной и преданной самым родным, самым любимым человеком.

Когда и как началось отчуждение, разобщение, холодность – даже слово подобрать невозможно к тому, что случилось между ней и мужем, Машка сама не могла припомнить.

Витя, любимый и чуткий муж, очаровал её некогда, в пору трепетных романтических восторгов, моментально, можно сказать, с первого красноречивого взгляда, пойманного нечаянно.

Юноша восхитил, загипнотизировал её настолько неожиданно и быстро, что девушка сама не могла поверить в стремительно разрастающиеся, на удивление противоречивые чувства, берущие власть над её поступками и рассудком.

Её накрывали с головой неуправляемые импульсивные эмоции. Чувственные влечения и сладкоголосые соблазны, суть которых она не в силах была понять, выворачивали воспалённый внутренний мир наизнанку.

Виктор мог нечаянным взглядом, обращённым не к ней даже, абсолютно нейтральной фразой, включить изумительные внутренние вибрации, удивительно приятные акустические, визуальные и обонятельные ощущения, которые нежно ласкали и гладили каждую клеточку впечатлённого неведомой сладостью тела.

Виртуальное ощущение мягких прикосновений было настолько реалистичным, что по коже начинали толпами бегать мурашки, вызывая удивительно приятную истому, волнительную дрожь и странного характера цветные видения.

Конечно, Ромашка и прежде знакомилась с мальчиками, имела опыт пробных поцелуев, была знакома с волшебным действием трепетных, непохожих на дружеские объятий, и мимолётных целомудренных прикосновений.

Мама предупреждала о том, что у мальчишек в возрасте созревания на уме вовсе не любовь, что их наивными чувствами движет ненасытное интимное любопытство, на которое юношей толкают древнейшие инстинкты, поэтому непристойных действий, слишком близких отношений, избегала.

С Виктором всё было иначе: не он ей, а она, Машка, первая призналась в любви.

Как же трепетало её сердечко в тот миг, как подкашивались коленки, как кружилась голова!

Теперь всё это в далёком прошлом.

Неожиданно и вдруг Ромашка поняла, что они перестали принадлежать друг другу, потеряли способность или интерес сливаться в сладостном экстазе.

Они оба потеряли желание сближаться. Совсем-совсем!

Витя всё так же нежно целовал, когда встречались и расставались, привычно гладил волосы, зачем-то прижимал к груди, что-то приятное и лестное, ничего не испытывая в реальности шептал на ушко, щекотал губами одному ему известные чувствительные точки на шее.

Как и прежде супруги спали в обнимку, соблазняя друг друга горячим дыханием, запахом близости, дурманящим голову и щекочущим чувствительные рецепторы внизу живота.

Вожделения и желания было достаточно, даже много… а слияния, желания делиться энергией страсти, не было.

Не было и всё тут!

Ромашка долго не замечала загадочную перемену в отношениях: исчезновения интимных поединков, томных прелюдий, страстных состязаний на супружеском ложе.

Виктор обычно сам был инициатором изнуряющих, но вкусных эротических забегов на невероятно длинные дистанции, иногда на все выходные. Жена играла забавные ритуальные роли: иногда изображала капризную недотрогу, реже – страстную гетеру или ненасытную хищницу.

Тело само требовало приключений интимного характера с тесным сближением, яростным взаимным проникновением, наполненным телесным и духовным единением.

Ритуальные игрища вошли в привычку. Без их объединяющего действия Машка ощущала себя неполноценной, одинокой, ненужной.

Только поняла она это не сразу.

Некое беспокойство волновало, лишало уверенности и спокойствия, вызывало тревогу, но женщина всегда находила пристойное объяснение состоянию невесомости: неважное самочувствие, бытовые проблемы, дружеские и профессиональные отношения, профессиональная загруженность, или физическая усталость мужа.

Мало ли проблем возникает у каждого человека в обыденной, совсем непростой жизни. Если на все без исключения бытовые мелочи обращать внимание – можно сойти с ума.

У Машки и пример живой есть – подруга, Вика Нехлюдова. Вроде нормальная всегда была, а муж изменил и напрочь свихнулась. Теперь в психбольнице прописалась, зализывает кровоточащие со страшной силой духовные раны.

Ромашка пыталась не заморачиваться на глупые мелочи. Главное – любовь, а этого зелья в семейных запасниках безбрежное море.

Витька… он такой… такой энергичный, такой ответственный, такой талантливый и надёжный.

Был!!!

Машка долго не могла решиться на серьёзный разговор. По мелочи приставала, прощупывая на прочность, на плавучесть и устойчивость вставшее неожиданно на якорь далеко от берега уставшее от ураганов семейное судно. В шутливой или игровой форме, поскольку нарваться на скандальную разборку, самой вбить клин в сорвавшееся в штопор семейное благополучие, не было желания.

Природа или нечто ещё настоятельно требовали интимной близости. Чем дальше – тем больше.

Женщина до исступлённого неистовства, до близости к истерическому припадку, до неистового шального рукоблудия, испытывая неодолимое желание, с вожделением дышала по ночам в затылок безмятежно спящего мужа, нежно ластилась, яростно сжимая бёдрами засунутую между ног руку.

Виктор безмолвствовал.

Хуже того, его организм совсем не реагировал на сигнальные маяки, которые посылало её жаждущее физического слияния тело.

Бодрствующий супруг отшучивался, дурачился, стыдливо прятал блуждающий взгляд.

Наверно Ромашка выдержала бы и эти странности. Так её воспитали. Но однажды Витька собрался и ушёл, совсем.

С вещами. К своей маме.

Не представляете, насколько было обидно и тошно.

Наверно, если бы муж изменил, избил бы, или натворил что-то ужасное, объясняющее нелепое поведение, было бы легче, а так… Машка во всём винила себя. Кого же ещё!

Она неистово искала причину: выплёскивала кипящие эмоции на подруг, на родителей, покупала десятками книги по самосовершенствованию, посещала курсы психологической помощи.

Ничего не помогало. Только хуже становилось день ото дня.

Тело и мозг одновременно, независимо от психологических ухищрений, разрывало на части.

То ли Ромашка сама себя накрутила, то ли гормоны постепенно вытеснили кровь, то ли нервы стали совсем ни к чёрту: Машка рычала от желания немедленно удовлетворить низменную, но такую необходимую потребность почувствовать внутри приятную мужскую плотность.

Она вспоминала, закрывая глаза, по секундам, каждую встречу с Витькой. Каждое слово, каждый вздох, все без исключения запахи и звуки, воспроизводила в уме эмоции, ощущения, пьянящее чувство плавного парения, доводила себя до экстаза, до болезненно опустошающего множественного оргазма иллюзиями близости.

После виртуального любовного блаженства, как ни странно, подкатывала затяжная депрессия с продолжительной бессонницей, с беспричинной истерической нервозностью, когда подступало желание кого-нибудь задушить… или самой расстаться с жизнью хитроумным экзотическим способом. Чтобы Витька прочувствовал свою вину, чтобы понял, негодяй, как гадко поступил с любящим человеком.

Меланхолия могла продолжаться неделю и больше.

Потом Ромашка медленно выплывала из туманных сумерек гнетущего одиночества и опять жаждала испытать яркие эротические эмоции: не важно, с кем и где, пусть это будет водопроводчик, бандюган, да хоть бомж – без разницы, лишь бы избавиться от чувства физической и психической неполноценности.

Зная, что происходит после самоудовлетворения, Машка стала избегать сильных возбуждающих действий, отчего становилось ещё хуже.

Она загнала себя в угол: с одной стороны грезила о связи с любым мужчиной, с другой – агрессивно и изобретательно избегала любых контактов с возможными претендентами воплотить обнажённые эротические фантазии в реальность.

Когда отчаяние и душевная боль достигли апогея, когда подруги заметили, что с ней творится нечто невообразимое, её едва не насильно зарегистрировали на сайте знакомств. Некоторое время контролировали каждый шаг в виртуальном пространстве, чтобы ненароком не наделала глупостей.

Удивительно, но, не завязав ни единого романтического знакомства, не создав ни одного контакта, Ромашка вдруг неожиданно пришла в себя.

Она эту перемену заметила сразу.

Побродив несколько дней по просторам интернета, прочитав сотни анкет, наглядевшись вволю на масленые физиономии сетевых амуров, однажды Машка расхохоталась до икоты и колик в животе.

Оказалось, что нет необходимости будить уснувшую женскую сущность, искусственно поднимать самооценку, искать гармонию и умиротворение в мире развратных и глупых женихов-неудачников.

Она была нор-маль-на, лишь временно пребывала на планете Глюк, находящейся где-то в параллельной Вселенной. Ей никто, совсем никто не был нужен на самом деле, тем более неудачник-водопроводчик или грязный бомж.

Машка поняла, что любит и любила только Витьку, что это печально, прискорбно, но нужно жить дальше и единственное средство оставаться жизнерадостной – любыми средствами избавиться от зависимости.

Как, она пока не знала. Посвящать в свои мысли подруг посчитала нецелесообразным, глупым занятием.

Если хочешь насмешить бога – сообщи ему о своём желании.

Измениться в одну минуту оказалось сложно, но желание – часть успеха.

Ромашка в одном бикини – пару часов крутилась у зеркала, нахваливала собственные налитые ягодицы и упругие бёдра (не утратила развитый мышечный корсет с юности, когда каталась на фигурных коньках), восхищалась стройностью сохранившейся до сих пор фигуры, упругостью дивного бюста, мягкостью относительно плоского животика. И танцевала, танцевала…

Конечно, ей нравилось не всё в собственном облике, но общее впечатление завораживало, успокаивало.

– Глупец ты, Витенька! Ещё пожалеешь, что такую женщину обидел, – подумала Ромашка и стремительно приступила к задуманному.

Женщина не понимала толком – что именно случится, и как. Она знала одно – мужчина у неё будет: если не сегодня, то завтра. И никаких подружек -0 от них одни проблемы, если ты человек семейный.

Сама, всё сама!

Машка вдруг поверила в обязательность женского счастья, в личную способность раз и навсегда расстаться с романтическими иллюзиями, которые делают тебя зависимой и слабой.

– Чем я хуже других, чем! Причина не во мне – в нём, и я это докажу.

Ромашка выгребла из заветной шкатулки почти все накопленные деньги и отправилась в салон красоты.

Уютная обстановка заведения, собственные позитивные мысли и зуд сентиментального напряжения создавали некий мистический флёр, позволивший отбросить прочь последние сомнения в своей состоятельности как женщины.

Улыбка в этот день не сходила с её лица. Она уже… уже была счастлива, несмотря на то, что ещё ничего не успела предпринять.

Площадкой для первого опыта Машка выбрала скромный приветливый бар, показавшийся достаточно безопасным и в меру гостеприимным.

Оделась Ромашка соблазнительно, но довольно скромно, чтобы не вызвать специфического свойства ажиотаж у определённой части мужского населения.

Глядя на неё, ни у кого не могла возникнуть мысль об истинной цели визита.

Маша волновалась: не сказать, что едва не падала в обморок, но ощутимо трепетала, вибрировала, словно перемёрзла на сквозняке.

– В конце концов, – думала она, – на Витеньке моём свет клином не сошёлся. По улицам бродят толпы неприкаянных мужиков, которым повезло меньше, чем ему, которым не хотят улыбаться даже свободные от интимных отношений дамы.

Пусть муженёк оближется. Любовь – не фарфоровая ваза из древней китайской коллекции. Если отношения разбиты, нужно постараться прибрать осколки и заменить предмет восхищения, или забыть о его существовании. Их, воздыхателей, много, а она в своём роде единственная.

Несмотря на нервозность, настроение было на высоте.

Ромашка села у барной стойки, заказала бокал мартини, хотя даже не понимала, как выглядит этот янтарный напиток, и погрузилась в озорные, с лукавыми ожиданиями и непредсказуемыми последствиями грёзы.

О чём она думала – неизвестно. Любая игра предполагает некую степень азарта. И кураж.

Вид у печальной барышни был весьма одухотворённый, отсутствующе мечтательный, словно её посетило вдохновение. Так выглядят поэтессы, когда в их головках рождаются оригинальные рифмы.

Машка не крутилась на стуле в поисках претендента, не вертела головой. Она парила в разноцветно туманных облаках яркого романтического сновидения отдельно от собственного тела, наблюдала за собой как бы со стороны.

Как ни странно, единственным партнёром, с которым она уверенно уплывала за горизонт, был Витька, во всяком случае, внешность голограммы она изменять не научилась.

Мужчины в виртуальных проекциях были разные, а лицо у всех одно.

В чувственных иллюзиях Ромашку наперебой приглашали танцевать, осыпали с ног до головы яркими цветами, посылали приветственные улыбки и воздушные поцелуи.

Она кружилась, кружилась… со счастливой улыбкой и безмятежным взглядом, направленным в никуда, пока не ощутила мягкое прикосновение чьей-то горячей руки.

– Скучаете?

– Вовсе нет. Отдыхаю.

– Жаль. Хотел пригласить вас на танец.

– Спасибо, я сама, – неожиданно ответила Машка, поставила на стойку нетронутый бокал с искристым вином и попросила бармена включить Сальсу.

Танцевала она с наслаждением, целиком и полностью отдаваясь страстным сексуальным движениям, ни на кого, в том числе и на незнакомца, не обращая внимания.

Мысли, чувства… их просто не было. Точнее, ей было по непонятной причине хорошо именно в почти беспорядочном движении.

Машка даже забыла, зачем пришла, чего именно добивалась. Жизненная энергия поступала извне в жутких количествах, которые необходимо было выплеснуть.

Закончив танцевать, взбудораженная и потная, отправилась она на прежнее место.

Мужчина восхищённо смотрел на неё и беззвучно хлопал, показав улыбкой и жестами, что зрелище было поистине бесподобным.

Он именно так ей и сказал. Немного позже, когда получил негласное разрешение приблизиться, назвав экспромт очаровательным, чувственным, даже сексуальным.

– Глупая бравада, не правда ли!

– Всего понемногу. Возбудить внимание удалось.

– Вульгарное, конечно, излишне откровенное?

– Вы прелесть. Разрешите угостить… нет-нет, не думайте плохо, это ни к чему не обяжет. Вы одна… я один. Согласитесь: два одиночества – это уже практически пара. Надеюсь, от медленного танца… бесконтактного, разумеется, не откажетесь.

Машка и не думала сопротивляться. Это был шанс удовлетворить позывные вновь вернувшейся похоти, пусть отвлечённые.

– Какого беса я буду бегать от мужика, – решила она, – если он сам плывёт в руки. Пусть покажет, на что способен.

– Роман, – назвался незнакомец, – надо же, может, придумал такое имя! Ро-ман. Словно намекает на начало чего-то необычного, содержательного, долгого-долгого… и удивительно приятного.

От одной мысли о долгом-долгом и удивительно приятном, захотелось немедленно лечь на спину и задрать ноги под потолок. Странное, согласитесь, желание.

Танцевал незнакомец великолепно.

Ромашка даже забылась ненадолго.

Впрочем, ей почему-то стало безразлично, чем кончится это неожиданное, или всё же ожидаемое, рандеву. Переполнявшие сознание эмоции большей частью были реализованы в танце. Оставшимися чувствами можно управлять.

У Машки было удивительно легко на душе. Тело вовсе пребывало в комфортной невесомости.

Веселились они с Ромой от души. Почти до утра, пока не закрылось заведение.

Ехать к незнакомцу Маша мягко отказалась, вести его к себе – тем более не захотела.

Мужчина не спорил. Он вёл себя расслабленно и весьма уверенно.

Ночь в шикарном номере гостиницы с интересным соблазнителем была просто волшебной.

Ромашка отдавалась как в первый и последний раз.

Она и сама не ожидала от себя такой прыти, такой извращённой ненасытности, такого похотливо бесстыдного сладострастия и бешеной экспрессии.

К утру у неё болела и стонала от наслаждения каждая удовлетворённая до предела клеточка благодарного тела.

Прощание с кавалером было столь же красивым и романтичным.

Потом они обменялись номерами телефонов… и легко забыли друг о друге.

Ромашке отчего-то не хотелось серьёзных или достаточно длительных отношений.

Причину такой странной внутренней установки она не могла осознать, просто чувствовала, что это лишнее.

Желание до предела насытиться сексом без обязательств, утолить так долго испытываемую жажду интимной близости, Машка воплощала с животной страстью.

Каждую субботу и каждое воскресенье отправлялась она в один из многочисленных баров и клеила там мужиков по одной и той же схеме: изображая, теперь уже намеренно, полное равнодушие, отрешённость и чуточку высокомерия.

На отчуждение, мечтательность и скромность кавалеры всех возрастов и мастей клевали так, словно мёд из её возбуждённого лона был разлит по всей площади танцевальной площадки.

Зажигательный танец сальса тоже был одной из отработанных сексуальных приманок.

Теперь Ромашка сама могла выбирать кавалеров, иногда даже цинично издевалась над их соперничеством, устраивала подобие состязания.

Ей всё сходило с рук, но спустя месяц успешное доминирование перестало радовать.

Секс и атмосфера вечного праздника наскучили, осточертели. Теперь Машка вынашивала совсем другую идею: она во что бы то ни стало хотела соблазнить… да-да – соблазнить собственного мужа.

Эта идея будоражила воображение, манила убеждением, что миссия выполнима.

Навязчивое желание возобновить супружеские отношения незаметно превратилось в единственную ценность, в цель жизни, в безумную страсть.

Машка опять ушла в себя, снова превратилась в серую мышку, сосредоточилась на разработке многочисленных вариантов “возвращения блудного мужа”.

– Никуда ты от меня не денешься, Витенька! Я ни в чём перед тобой не виновата. Ни в чём. Я твои проблемы вычислю. Вычислю и купирую. Не будь я Машка-Ромашка. Люблю я тебя, негодяя, и ничего не могу с собой поделать.

Где-то бродят призраки любви

Пятнами света на взлётке блестит бетон. Умерло лето. О нём погрустим потом. Слякоть и ветер. В припухших глазах печаль. Штамп на билете. Не вздумай сказать «Прощай». Мокрыми хлопьями падает снег на плащ. Осень – не значит, что нас больше нет. Не плачь. Это не самая главная боль – дожди. Я обязательно буду с тобой. Дождись!

Влад Южаков

Оказывается, тосковать, томиться, грустить, но не просто так, а по вполне определённому, оформленному детально, с художественным вкусом и изысканным изяществом образу некогда любимого, но отвергнутого по собственной беспечности, вычеркнутого из жизни человека можно вдохновенно, восторженно, страстно. Потому, что любовь никуда не делась, потому, что она живая, настоящая.

Руслана любила тихими вечерами вспоминать Егора, точнее себя и его как единое целое, словно нежная сентиментальная романтическая история никогда не прекращалась, будто трогательные эмоциональные события, куда более приятные и восторженные даже чем тогда, в счастливую пору молодости, происходят сию минуту – здесь и сейчас. И не только происходят – развиваются в заданном ключе, в нужном направлении. Правда случается всё это по большей части во сне или в полудрёме.

Закроет она глаза и с аппетитом грезит, выстраивая иллюзорные свидания каждый раз по новому сценарию.

Для пущей реалистичности погружений в видения или от неизбывной тоски по утерянному счастливому раю Руслана оберегала в нетронутом виде тумбочку мужа у кровати с настольной лампой и книгами, сохранявшими тепло его ласковых рук.

На кресле до сих пор висела любимая рубашка Егора, словно со дня на день любимый должен вернуться. В неё женщина иногда закутывалась, когда становилось невыносимо грустно.

Без мужа жизнь превратилась в настоящую муку.

Супружескую спальню она считала местом сакральным, потому ничего здесь не меняла с того памятного дня, как сама выгнала его из дома.

И никого сюда не пускала.

Сколько лет прошло, а будто только вчера расстались. Даже майка его надёванная под подушкой лежит. Руслана уже не ждала того Егора, давно выдумала своего – самого лучшего, самого преданного и нежного из всех.

Именно его и ждала.

Женщина могла поклясться – таких сладких поцелуев, когда себя не помнишь, когда становишься лёгкой, как готовый вспорхнуть с цветка, созревший парашутик одуванчика, в её неприкаянной жизни ни до, ни после не случалось.

Прикоснётся, бывало, Егорушка к ней губами, вдохнёт нечто волшебное, сладкое, отчего мысли, да и она сама испарялась, распадалась на клетки, на молекулы, на атомы, превращая всю целиком и окружающее пространство в том числе в безразмерной величины сгусток безграничного блаженства, который закручивался в светящуюся спираль наподобие смерча и уносил, уносил далеко ввысь.

Когда это было?

Словно в другой жизни. Теперь лишь в галлюцинациях подобное наслаждение испытать можно. Редкие встречи с другими мужчинами не в счёт: восторженные ожидания, предвкушение чуда, как правило, не оправдывались, хотя и Руслана, и кавалеры старались понравиться друг другу, как могли.

Послевкусие интимных встреч не впечатляло.

Видно была у неё где-то внутри потайная кнопочка, которую никому кроме Егора не удалось отыскать. Потому и грезила лишь о нём, но горда была чересчур, убедила себя, что нет любимому в этой жизни прощения.

Почему! А нечего было подкидывать дровишки в топку интимного скандала. Мог бы выслушать спокойно и подчиниться, по крайней мере, сделать вид, что согласен.

Теперь Руслана научилась вызывать фантом мужа за считанные минуты, но природа настоятельно требовала живого тепла, бессовестно дерзких рук и того предельно горячего и упругого, чем лишь Егор умел доводить до мистического исступления.

Да, странная это была парочка. Любили друг друга до невменяемости, до судорог, но постоянно ссорились, сталкивались в излишне эмоциональных ритуальных поединках. Причиной скандала могло стать что угодно: оба импульсивные, темпераментные, заводные.

Со стороны казалось, что расставаться навсегда, дотла сжигать за собой мосты меж берегами отношений, было для них любимым развлечением.

Кипящий расплав противоречивых эмоций, как вытекающая под давлением раскалённая лава из кратера разбушевавшегося вулкана, сжигала много раз всё на своём пути, превращая минувшее и нынешнее в пепел и тлен.

Уничтожали совместными усилиями всё. Всё! Наслаждались ощущением свободного падения в бездонную пропасть. Недолго. Зато потом, спустя время, остывшая магма становилась плодороднейшим грунтом, на котором произрастали обновлённые чувства.

Мириться после сокрушительной битвы амбиций, гордынь и болезненных самолюбий – самое сладкое и чувственное из всех наслаждений.

Расставались супруги по-настоящему, всерьёз, раз десять, трижды расторгали и вновь скрепляли регистрацией брак. Возвращались, несмотря ни на что, прорастая друг в друга глубже и глубже. Но не в тот раз.

Сценарий очередной драматической новеллы тогда вышел из-под контроля, словно земная кора при землетрясении.

Глупо расстались, суетливо. Словно торопились куда.

Наговорили друг другу гадостей: оскорбительного, обидного до безумия необдуманного бреда и сами в него поверили.

Не на пустом месте воевали. Что-то обидное всё же было. Но что именно?

Теперь и не вспомнить. Лорке, дочке, пять лет было – самый интересный возраст. Ей мужское внимание необходимо, а они как два барана бодались. Куда спешили, на что рассчитывали? Ладно бы из-за ревности или по страстной любви к кому-то волшебному на стороне, так нет. Точно нет! Егор не выдержал длительной осады и противостояния, хотя использовал все наработанные за годы соперничества приёмы: цветы покупал охапками, на колени падал, с работы возвращался на два часа раньше, чтобы прибраться и приготовить ужин, сюрпризы устраивал.

Руслана завоёванные в бою позиции не сдала: все старания мужа превращала в повод лишний раз сделать ему больно.

Уволился любимый, уехал куда-то на север, где его след окончательно затерялся. Если честно, не искала, считала, что простить, значит признать поражение.

Страдала, ревела по ночам, но не сдалась. От отчаяния выскочила замуж за смазливого восторженного юношу, вчерашнего школьника, глядевшего на неё с придыханием. Клин клином пыталась вышибить. Наслаждалась триумфом, мечтала, изображая блаженное счастье, попасться на глаза Егору, доказать правоту. Пусть увидит, поймёт, что потерял. Победителей не судят, им завидуют. Так-то!

– К чёрту мальчишку, – решила она через пару месяцев, – ему нужна не жена, а нянька, а мне необходим настоящий мужчина. Такой как Егор. Нет, нет и нет, не такой же, а именно Егор. И никто другой.

Ого! Прежде она так не думала. В чём дело, неужели поняла, что заигралась? Ведь прежде была уверена, что всё делает правильно. Отчего же так пасмурно на душе, где ощущение эйфории, счастья? Нет, ни минуты торжества не случилось. Лишь отчаяние и боль.

Перед окончательным разрывом Руслана с энтузиазмом перескакивала через ступеньки вверх по служебной лестнице, чувствовала экстатическое опьянение от везения, избыточную социальную значимость.

Её ценили, её благосклонности жаждали очарованные интеллектом и сексуальной привлекательностью молодые и не очень мужчины, готовые сложить к стройным ножкам все знамёна, включая достаток, за единственный поцелуй.

Можно было со вкусом выбирать, копаться. Оптимизм и бодрость бурлили, наращивая до немыслимых размеров объём эго. Пока Егор был рядом, пока мирно сопел по ночам, чувственно уткнувшись в её плечо, это состояние было актуальным, дарило фейерверк восторгов. Руслана считала, что её любят все. Почему же такое роскошество должно доставаться лишь Егору?

Не подумайте, что она цинично пользовалась плодами успеха: на сантименты и блуд у неё не было ни желания, ни времени. Да и разменивать жизнь по мелочам не хотелось. Женщина наивно мечтала о сказочном королевстве, о чём-то загадочно манящем из раннего детства. Не конкретно мечтала, опосредованно. На уровне чувств и эмоций. Счастье в её мечтах представлялось в виде пёстрых цветных стёклышек из калейдоскопа, которые можно бесконечно поворачивать, создавая по желанию в каждое следующее мгновение новые эскизы и образы.

Егор представлялся в ту пору тормозом, блокирующим стремительное движение вперёд, что оказалось легкомысленной иллюзией. Без него ничего нового не складывалось, а достигнутое рассыпалось. Это теперь выплыло наружу, когда след Егора простыл, когда стало понятно, что на самом деле локомотивом романтических приключений, драйвером отношений, катализатором вдохновения, инициатором благополучия, топливом пылкой активности и безудержной страсти, всем этим разом, был именно он.

– Прости, любимый, – молила она Мироздание, – это я, я во всём виновата, каюсь! Упрямая была, своевольная, глупая. Теперь бы ни за что не отпустила. Чудачка, чувствовала своё превосходство, непререкаемую власть женского начала над всем и всеми, силу изворотливого интеллекта, хотела заставить подчиняться, мечтала доминировать, властвовать. Чего добилась, кроме собственного одиночества? Егор тоже хорош – мог по-мужски сурово настоять: выкрутить руки, отшлёпать, приковать к батарее наручниками. Мало ли у настоящего мужика аргументов!

Да не было, не было у него против меня оружия! Застенчив Егорушка до невменяемости, робок, даже со мной, потому и рулила им как хотела. Сколько раз в самый неподходящий интимный момент, когда оставались секунды до чувственного финала, пугала его неловким движением, сбивала с ритма неосторожной репликой, вводила в ступор беспричинным смехом. И всё – апатия, меланхолия на недели и месяцы. Дура, с кем войнушку затевала – с самым важным в жизни человеком!

Руслана из самоуверенной, до крайности эмансипированной женщины, превратилась вдруг в неуверенную в себе трусиху. Боялась с некоторых пор темноты, тяготилась одиночества, ненавидела ночь за липкий страх, наводящий ужас, когда за окном сгущались сумерки, когда оживали зловещие тени и неосознанные страхи.

По спине табунами пробегали мурашки, кожу до озноба остужал противный холод, в голове роились тревожные мысли, которые невозможно остановить: эти монстры жили отдельно от сознания, где-то в глубине.

С Егором, когда он ненавязчиво держал ситуацию в руках, такого не было. С ним дни и ночи протекали иначе. Каждое утро было праздником, не говоря уже о восхитительных ночах. Было, были. Быльём поросли. Где он, жив ли, помнит ли, любит ли? Может, женился давно на юной милашке с волшебными формами, детишек с ней наплодил, и счастлив безмерно. Без неё счастлив!

Чувствительность этой удивительной женщины прежде не знала границ. Стоило к ней прикоснуться (не исключено, что подобное состояние капризной девичьей физиологии касалось лишь близости с Егором), как она превращалась в сплошную эрогенную зону, отпускала на волю пружинку, запускающую механизм увлекательного, азартного, хмельного сладострастия. Она буквально задыхалась в объятиях мужа, цепенела, содрогаясь всем телом в восторге сладкого безумия, посылая в каждую клетку мужского естества мощный сенсорный импульс, способствующий неудержимому росту неукротимой страсти и безграничной потенции, довольно уязвимой по неведомой причине у мужа.

Недотрогой Руслана не была и теперь, мужчин к себе время от времени подпускала, но с разбором, и сразу предъявляла список непременных условий близкого общения: категорически исключала брак, материальную зависимость, интим на его территории, и мужское доминирование. Сами понимаете – не особенно романтичное начало для пылкой влюблённости. Не каждому по плечу такая ноша.

И всё же охотники на аппетитные сувениры её чувственной экспозиции (Руслана была не просто привлекательна – изысканно хороша) находились. Вот и сейчас её трогательно обхаживал интересный с виду кавалер – рослый вдовец, счастливый владелец заводов и пароходов.

Чужие миллионы Руслану не интересовали, не трогали. Видно это было написано у неё на лице. Манипулировать собой она не позволяла, но избежать контроля было сложно. Родион Семёнович был обходителен, ласков, но ревнив и строг. Вызванивал по три раза за час, требовал докладывать – где находится, с кем, и прочую чепуху желал знать. Видно с прежней женщиной иначе было нельзя.

Руслана терпела: не в её положении привередничать. Возраст неудержимо стремится к границе привлекательности, Лорка вот-вот выпорхнет из гнезда, невестится всерьёз. Пора прибиваться к надёжному берегу.

Она всерьёз обсуждала с собой возможность официально оформить отношения. Почему бы нет? Егора не вернуть. Проскакивала порой мысль оплатить частный поиск бывшего мужа, повиниться, но стоит ли ворошить прошлое? Не нарваться бы на сюрприз.

Намёки со стороны потенциального жениха становились активными, конкретными. Он хотел не только обладать, но и владеть, причём не только телом, но и душой. Кидаться с головой в омут было страшно: а ну как не срастётся!

Очень кстати подвернулась недельная командировка на тематический семинар. Будет время подумать, оценить предложение со всех сторон, взвесить за и против. Всё слишком сложно. И дело не только в Родионе, скорее в полном отсутствии как душевного, так и телесного отклика. Если уж со страстно любимым сложно было ужиться, что будет, если связать судьбу с мужчиной, основная характеристика которого – не раздражает? Посоветоваться кроме как с собой не с кем, ответственность за будущее перекладывать на Родиона Семёновича – по крайней мере, нелогично. С кого потом спрашивать?

Руслана хотела было выкупить двухместное купе, чтобы никто не мешал размышлять, но отчего-то передумала. Щёлкнуло что-то внутри и отключило намерение поскучать наедине.

Попутчика к счастью не было, хотя до отправления поезда оставалось несколько минут. Вагон чистенький, тёплый. Снег за окном не кружился, не планировал, не падал – метался, петлял как перепуганный вконец затравленный заяц, под натиском порывистых сполохов беснующегося по непонятной причине ветра. На этот безумный танец интересно было бы смотреть при других обстоятельствах, но странное ощущение леденящего холода, пробирающего до костей, да скверное настроение, не давали повода для праздного любопытства.

Опять этот надоедливый звонок. Родион, конечно, кто же ещё!

– Да, любимый, села. Повезло, одна еду. Пожалуй, отключу телефон, мечтаю выспаться. Утром поговорим. Люблю, целую! Да, ты мне тоже снишься. Не выдумывай, поцелуи, объятия, никакой эксклюзивной эротики. Мы не дети, и не настолько близки, чтобы неистово совокупляться во сне. Давай оставим эту скользкую тему. Конечно-конечно, всё будет. Пока. Мы не школьники, Родион, разберёмся, обещаю. Да, мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Спокойной ночи.

Любит ли она Родиона? Скорее нет, чем да. У него масса преимуществ: самодостаточность, интеллигентность, завидное здоровье, аккуратность. С ним иногда бывает интересно. Опять же близость. Энергичен, изобретателен, силён. С ним всегда можно договориться. Вот только ревность на пустом месте и масса непонятных привычек. Опять же, если подумать, эротический эгоизм можно отнести к разряду достоинств.

– Простите, это моё место, – робко приоткрыв дверь, обратился к ней на следующей остановке мужчина с обветренным лицом и запотевшими с мороза очками, плечи и шапка которого были занесены снегом, – чуть не опоздал. Дороги занесло. Едва добрался. Не помешаю грустить?

Руслана едва взглянула на него, с раздражением пожала плечами и отвернулась к окну. Интуиция отчего-то слишком эмоционально отреагировала на появление попутчика. Так случается, когда подсознательно ожидаешь неприятностей. Нужно было срочно исправлять положение.

– Нет повода веселиться. Буду вам благодарна, если пересядете в другое купе. Меня, знаете ли, знобит. Наверно заболеваю. Не хочу вас заразить. И да, если честно, помешаете. Настроение не для общения.

– Экая вы бука, любезная. Кто-то вас здорово обидел. Или загрузил проблемами. Не беда. Я человек бывалый, у меня с любой инфекцией разговор короткий – сто граммов водки и лимон. Еду до конечной станции. Егор. Егор Черепанов.

Последняя фраза вывела женщину из равновесия, заставила волноваться.

– Проектирую и строю мосты. Вчера отмечали рождение и ввод в эксплуатацию очередного моего шедевра. Почему вы сидите в темноте? Давайте включим верхний свет. Скажите, мы раньше не встречались?

– Нет, определённо, нет, – поспешно ответила Руслана и рывком отвернулась, – не тратьте понапрасну своё красноречие.

Сердце выпрыгивало из груди, дыхание стало горячим, прерывистым, – я настаиваю, чтобы вы пересели. Давайте сама попрошу проводника.

– Билетики готовим!

– Не могли бы вы рассадить нас по разным купе. Неудобно, знаете ли, ехать с незнакомым мужчиной. Тем более с таким говорливым. Представляете, на что такой субъект может решиться ночью, в темноте!

– Увы, ничем не могу помочь. Мужчина, ведите себя чуточку скромнее – не приставайте. Видите, женщина переживает, стесняется излишнего внимания. А вы, подойдите утром. Второе купе ночью освободится, определю вас туда. Но гарантировать, что в нём не будет мужчин, не могу. Билеты, знаете ли, продаются обезличенно, в порядке очереди. На вашем месте я бы не стала так беспокоиться. Просто не представляете, с каким контингентом приходится иметь дело. Ваш попутчик в сравнении с ними просто душка. Ко мне приходите, мужчина, побеседуем.

– Будет вам, соседка, я определённо не кусаюсь. К тому же в сумерках плохо вижу. Чертежи, схемы – профессиональная проблема со зрением у всех проектировщиков. Выпьем сейчас по граммульке, закусим чем бог послал и на боковую. Я даже не храплю. Так как вас зовут, любезная?

– Никак. Кому нужно я сама представляюсь. Вам такой чести не окажу.

– Тю, какая бука! Мою любимую женщину звали Руслана. В переводе с тюркского – львица. Она на самом деле такая. Ух! До сих пор не могу забыть. Я её Ланочкой звал.

– Мне-то к чему про ваши шуры-муры знать! Звали и звали. Переодевайтесь, стелите, я выйду.

Руслана прикрыла лицо полотенцем, выскользнула в коридор. Он, Егор. Она узнала бы его из тысячи: по осанке, по интонации, по голосу. Делать-то что? Случится же такое! Правду говорят, что мысли материальны. Почему теперь, зачем!

А как у неё тряслись ноги и внутренности!

Женщина долго умывалась, тщательно растирала лицо полотенцем, чтобы не было слишком заметно, что кожа на лице горит. Мысли путались. Голова шла кругом. Чтобы привести себя в состояние, пусть даже неустойчивого, но равновесия, она ушла в тамбур, в котором стоял туман из табачного дыма, попросила у женщины гренадёрского роста сигарету, хотя никогда не курила, затянулась, зашлась кашлем, расплакалась, после чего вновь пришлось мыться и остужать воспалённую кожу.

На столике в купе был развёрнут восточный дастархан: орехи, сухофрукты, цукаты, экзотические фрукты и водка.

– Неужели в туалете такая очередь? Вас не было… сорок минут. Я уже начал беспокоиться.

– Вот ещё! Здесь вам не ресторан. Управляйтесь быстрее, я спать хочу.

– Чего это вы лицо прячете, ваш портрет висит на стенде “Их ищет милиция”? Шучу, прекрасная незнакомка. Я строил мосты на Урале и в Сибири, там без водки никак, пристрастился. К тому же одиночество. Потом три года в Таджикистане работал, где меня научили закусывать орехами и сухофруктами. Присоединяйтесь. Вы замужем?

– А приставать, наглой манере общаться, бабьему любопытству, где выучились, уж не в джунглях ли Амазонки?

В этот момент раздался звонок, – Родион, милый мой дружочек, я же просила до утра не звонить. Да, ты прозорливый, подсадили попутчика. Да, мужчина! Нет, не молодой. Не пристаёт, но пытается познакомиться. Не разглядела. Темно здесь. Любопытный чересчур, водку пьёт, меня угостить пытается. Ещё есть вопросы? А я пожалуй с ним выпью, чтобы крепче спать. Ты мне не доверяешь, почему… а себе, себе веришь? Ах… ты мужчина, вот оно что! Кажется, мы договаривались – моральные принципы и нравственные тормоза у каждого свои. Я ведь тебя ни в чём не ограничиваю. Да! Вот и ты будь добр считаться с моим образом жизни. Спасибо! Хорошо, я подумаю над твоим предложением. Когда приеду. Нужно с дочкой посоветоваться. Она – вся моя семья. И вообще, такие вопросы по телефону не решаются. Целую, люблю. Да, уже ложусь. До утра.

– Жених?

– Муж.

– Так я и поверил. Зуб даю – замуж зовёт, а вы, а ты сопротивляешься.

– С каких пор мы на “ты”?

– С тех самых, как целоваться учились. Неужели не признала отца своей дочери, Ланочка? У меня со зрением проблемы, но не со слухом. Голос любимой женщины, это же лебединая песня. Ну что – водочки для разогрева, для начала?

– Неожиданно. Я тоже тебя узнала. Если честно – не сразу, но сердце не обманешь. Для начала чего, ты женат?

– Не сподобился. Пробовал забыться. Метался, искал, надеялся, верил. Ты же меня в тот раз не просто из жизни вычеркнула, надежду отняла. А я выжил. Ждал, что позовёшь. А ты вон какая – принципиальная.

– Мы давно стали чужими. Вечер воспоминаний – идея так себе.

– Пытаешься бравировать показным равнодушием? Позволь не поверить. Я ведь вижу – переживаешь, краснеешь. Такое как у нас прекрасное прошлое не сотрёшь.

– Где-то слышала, что мужчины всегда возвращаются туда, где сытно кормят. Неужели за столько лет другую кормилицу не отыскал? Бывшими в употреблении мужчинами принципиально не интересуюсь.

– Уколоть хочешь, нисколько не изменилась. Неужели не ждала, не соскучилась? У меня другие сведения. Я теперь другой. Терпеть научился, стихи полюбил. Точнее, поэтические строки, которые, сами по себе не имея смысла, могут выразить всё. Настроение, желания, мечты, переживания, эмоции, чувства. Я всегда думал о тебе.

– Черепанов, у тебя совесть есть? Исчез, теперь скулишь, просишь пожалеть, обогреть, накормить? Не по-мужски это.

– Неужели разлюбила?

– Теперь не знаю. Давай свою водку. Что ты мне как девчонке – на донышко наливаешь? Не жмись. Упьюсь и умру молодой. Половина стакана – в самый раз. Чего ты там про любовь говорил?

– Руку не предлагаю, только сердце.

– Три раза я говорила тебе – да, Егор. Три раза ты вёл меня под венец. И что, где это всё!

– Вот именно, где… я ли тебе был плохим мужем, я ли один виноват в том, что разбежались!

– Не могу утверждать. Не помню, почему тогда упёрлась. Наверно заслужил. Дыма без огня не бывает. Да и неважно это теперь. Чувства выцвели, дочь выросла. Чужие мы. Опьянела я что-то.

– Ладно, проспись. Завтра договорим. Утро вечера мудренее.

– Нет у нас с тобой никакого завтра. Опоздали, на целую жизнь. Я теперь, считай, чужая невеста. Самой смешно, но что делать? Холодно одной.

– Ага! А Лорка что про твоё мудрёное замужество думает?

– Мне почём знать, она пока не знает. Спать хочу. Всё, наговорилась досыта.

– Лорка видела, как ты вздыхаешь да плачешь, когда наш семейный альбом разглядываешь. Давай, что ли попробуем ещё раз. Люблю я тебя.

– Я женщина, а не пирожок. Нечего меня пробовать. Спи. Утром в другое купе переберусь. А когда это ты с Лоркой успел впечатлениями обменяться?

– Мы с ней давно переписываемся. Мне без тебя лихо, Ланочка. Предлагают мне в Армении мост строить, как думаешь, согласиться, или здесь остаться?

– Сам решай. Мне бы твои проблемы. Надо же, дочь-то шпионкой оказалась, ни словом не обмолвилась. Свет выключи.

Руслана отвернулась, укрылась с головой одеялом, – нет, чтобы на шею броситься, прощение вымолить, опять воевать принялась. Не хотела ведь отталкивать, само собой получилось. Почему он такой нерешительный? Сгрёб бы в охапку, зацеловал до смерти. Сидит, водку пьёт, а я мучаюсь. Ну и пусть себе пьёт. Без него проживу.

Егор налил в стакан остатки водки, опрокинул в рот, лёг, не раздеваясь, потом вскочил. Не спится.

– Русь, а Русь, ты не замёрзла? Давай согрею.

– Вот ещё!

– Ну и ладно. Так посижу. Полюбуюсь напоследок. Может, чай закажем?

– Чего ты всё вокруг да около, – не выдержала женщина, – не нужно никуда ехать. И чай не нужно. Знобит меня что-то.

– Так может я того, рядом прилягу?

– А самому никак не догадаться!

Головоломка

Ну, разве только покружить

воображаемо

над тёмным обмороком лжи

и ожидания,

что боль утихнет, если лёд

приложишь к кожице.

погладь меня, и всё пройдёт.

Или умножится.

Ксения Аксёнова

Скорый поезд, набравший крейсерскую скорость, чтобы нагнать упущенные в пути минуты следования по определённому расписанием графику, мчался враскачку. Спящих в натопленном вагоне пассажиров мотало на полках из стороны в сторону.

Антону никак не удавалось уснуть. Причина была не в тряске, не в духоте, даже не в мощном храпе, доносившемся с соседних плацкартных мест. Его мысли целиком занимала странная головоломка, преподнесённая самой жизнью.

Он направлялся домой от любимой жены и новорождённой дочери, которые сейчас жили у его родителей, где приезда с нетерпением ждали ещё две влюблённые в него женщины.

Мужчина не был легкомысленным коллекционером постельных забав, бессовестным соблазнителем или сердцеедом. Лизой – женой, подругой и спутницей жизни, Антон был очарован безоговорочно, был ей верен. Ответственным, заботливым и надёжным человеком его воспитали родители.

Стремительный роман с бурным любовным сюжетом, начавшийся с забавного недоразумения в рейсовом автобусе, был импульсивным, немного авантюрным, трогательно сентиментальным.

Оба были молоды, невинны, неопытны, и на удивления наивны, потому события, которые у других занимают годы, уместились в несколько месяцев.

Обычная встреча в пути, как сотни до и после, незаметно переросла в серьёзные нежные чувства, в понимание, что оба обрели нечто большее, чем мимолётное знакомство.

Безмятежными и простыми их отношения назвать сложно. В них было достаточно пылкости и страсти, безумного сладострастия, чувственного азарта, испепеляющего сердца соперничества, взаимных претензий и уступок, конкурентных разборок, ревности, даже противостояния.

Уже через пару недель после знакомства молодые любовники поняли, что не хотят и не могут расставаться, а через несколько месяцев появился повод окончательно соединить воедино судьбы – Лиза забеременела.

Поначалу девушка расстроилась, даже расплакалась. В её ближайшие планы не входила забота о ком-то ещё, кроме себя, но Антон сумел убедить, что ребёнок – именно то, что нужно. Раз уж их связала любовь, к рождению первенца нужно относиться как к волнующему и желанному событию.

Да, Лиза была слишком молода, чтобы стать матерью. Наверняка как любая романтически настроенная девушка она мечтала о покорении таинственных вершин благополучия и изобилия в увлекательнейшем путешествии по дороге судьбы.

Кто знает, какие мысли крутились в её наивной головке. Слишком уж круто меняет жизнь любовников появление нечаянного плода.

Антон был счастлив предложить Лизе стать его женой.

Беременность у девочки проходила довольно сложно. Её несколько раз клали в стационар, чтобы сохранить жизнеспособный плод. По этой причине было принято решение отправить Лизу рожать к родителям, живущим недалеко от Столицы.

И вот долгожданное событие состоялось. На свет появилась, правда несколько преждевременно, крохотная малышка.

Антон незамедлительно поехал к любимой жене и желанной дочурке.

Теперь он возвращался, размышляя с внутренним оппонентом о превратностях судьбы, не в силах разобраться в опасной ситуации, которая неожиданно назрела в его судьбе.

Собственная непорочность, хоть и является неоспоримым фактом, совсем иначе выглядит в реальной жизни. Вдали от семьи Антон совсем не чувствовал себя одиноким. Его опекали две молодые женщины – Анжелика и Галя.

Так получилось само собой, он не стремился к этим отношениям.

Их неусыпная трогательная забота и бескорыстное проявление искренней симпатии казались Антону чем-то большим, чем обыкновенная дружба. В их сложных отношениях буквально всё было непросто.

Объективно ни Антон, ни девушки, ни на что кроме дружбы не претендовали, их отношения не выходили за рамки приличий, но глаза, мимика, поступки – в них было столько теплоты и неподдельной нежности, что мимолётный взгляд со стороны обязательно это подмечал.

Обе были очаровательны, обаятельны и прекрасны в цветущей молодости, каждая по-своему хороша.

Если с одной из этих девушек Антону было суждено встретиться прежде, чем с Лизой, он влюбился бы без оглядки.

Только не теперь. Супружеская неверность для него неприемлема в принципе. К тому же дочка…

Галя считала себя обязанной Антону за то, что помог разорвать мучительные, безобразно циничные, предельно агрессивные отношения с бывшим мужем, вернувшимся после пяти лет заключения из тюрьмы, за которого она выскочила в далёкой юности просто по глупости.

В первый же день на свободе он принялся безжалостно бить и насиловать жену.

Галя совершено случайно постучала в дверь к Антону, спасаясь от жестокости супруга, уйти от которого, развестись, попросту боялась, потому что защитить от опасного супруга было некому.

Почему тихие домашние девочки влюбляются в нехороших мальчиков – секрет, разгадать который невозможно. Наверно причина в физической силе и самоуверенности потенциальных хулиганов, которую глупышки принимают за реальную мужественность.

Антон – мужчина физически сильный, неробкого десятка, разобравшись, что к чему, пригрозил, что будет свидетелем нанесения побоев, что не даст девушку в обиду. Помог сменить замок в квартире Галины, провожал её на работу, встречал в конце смены, до тех пор, пока не был оформлен окончательный развод.

Позже девушка подружилась с Лизой, которая, уезжая, попросила Галю “приглядеть” за Антоном, вручила ей ключи от квартиры, что соседка приняла к исполнению буквально.

Галя ежедневно, иногда по несколько раз, наводила порядок, покупала продукты, готовила, даже стирала кое-что.

Конечно, такая забота была приятна, только исходила она от молодой привлекательной особы, которая слишком часто крутилась возле Антона, намеренно или случайно выставляя напоказ соблазнительные округлости в самой неожиданной интерпретации.

Когда Лиза была рядом, демонстрация аппетитной женственности не оказывала на мужчину магического действия, но жена была далеко, а желание интимной близости росло соразмерно дням разлуки.

Антон во сне и наяву грезил греховными видениями, сливался со своей милой девочкой в эротическом экстазе, чем ещё больше осложнял дни и ночи вынужденного воздержания.

А тут ещё она, Галина, с волнующе колышущейся грудью, с соблазнительно оголёнными коленками, то и дело бесстыдно задирающимся подолом коротенького домашнего платьица, под которым…

Антон вовсе не хотел смотреть на это дразнящее безобразие, даже пытался несколько раз выгнать подругу из квартиры, но она была настойчива, – мне тебя поручила Лиза.

Девушка горько плакала, когда Антон начал настаивать на том, что опека выходит из-под контроля, что он не железный, а она – слишком сладкая приманка, чтобы не замечать этого. Каждый раз, когда Антон вынужден был указать Галине на дверь, приходилось успокаивать её, прижимать к груди (как-то неожиданно, само собой это получалось), отчего волнительно ёкало сердце, спазмом сжимало мышцы живота, останавливалось дыхание, а тело и мысли слишком откровенно наливались непристойным интимным давлением.

Галя была удивительной женщиной. Как её угораздило выйти замуж за психопата – непонятно.

Её горячее тело волнующе трепетало в сильных мужских руках, соприкасающихся с дивный станом не по своей воле, запах возможной близости пьянил, вынуждал напрягать волю и все органы чувств, которые восставали против соблазна, чтобы сдержать кипящую похотью страсть совершить непоправимое.

Искушение сладострастием – та ещё пытка. Несмотря на откровенное кокетство и выставляемую напоказ дозволенность идти на сближение, Антон не позволял себе расслабиться в угоду первобытному инстинкту дикого самца.

Девушка смотрела на него влюблённым, возбуждённо-чувственным взором и молчала. Антону самому пришлось вызвать подругу на серьёзный, весьма откровенный разговор.

– Извини, Антон, ничего не могу с собой поделать. Терпи. Мне тоже трудно бороться со страстью.

– Понимаю, стараюсь понять. Хотя бы не провоцируй. Ты молодая, ещё найдёшь своё счастье. Я люблю Лизу.

– Увы, не только её. Я же вижу, как ты относишься ко мне. А ещё есть Анжелика. Ты же буквально поедаешь её глазами.

– Я мужчина, а не кобель. Кроме желания существует ответственность. У меня жена, дочка, я их никогда не предам.

– Если бы всё было так просто. Я тоже убеждаю себя, что нельзя красть чужое, но не могу справиться с соблазном. Что скажешь, если сознаюсь – я тебя люблю… и хочу, хочу, понимаешь!

– Галюня, миленькая девочка. Тебе не повезло с мужем, но это не повод влюбляться в первого встречного.

Скорректировать отношения с Галей, ослабить напор её трогательной заботы и отнюдь не дружеской нежности Антон так и не сумел.

Отношения с другой подружкой, Анжеликой, милой девочкой на шесть лет младше его, работающей с ним в редакции газеты корректором, были ещё сложнее, хотя с натяжкой и их можно было обозначить как дружбу.

Анжела в совершенстве владела навыками отслеживания и исправления ошибок в текстах, а Антон вечно торопился по причине излишней эмоциональности и вечной нехватки времени на редактуру заметок.

Девочка легко устраняла недоработки, предлагала интересные варианты оборотов, заменяла повторы слов на походящие по смыслу синонимы. С её появлением в редакции, у Антона открылось “второе дыхание”. Его тексты всё чаще приводили на планёрках в пример, премировали повышенным гонораром.

Постепенно эти двое сблизились, обсуждая тексты, прочитанные статьи и книги. У них обозначились сходные пристрастия и интересы, открылись обоюдные интересы. Несколько раз Антон провожал девушку домой, чтобы договорить о чём-то важном, касающемся очередного текста, поделиться новостями, поразмышлять вслух обо всё на свете, поспорить о жизни.

Незаметно они перешли на иной виток общения, очутившись в неком общем пространстве, и неузнаваемо изменили тем самым жизнь друг друга.

Антон был женат, в физическом контакте не нуждался, но что-то весьма необычное, чего никогда прежде не было, в присутствии Анжелики он отчётливо чувствовал.

Мощная энергетика девушки, некий таинственный импульс, проскакивал между ними наподобие электрического разряда, оживляя обыденные эмоции, создавая настроение праздника.

Антону было хорошо и комфортно рядом с юной прелестницей. Не задумываясь, он при любом удобном случае искал встречи накоротке с Анжеликой, а девушка неизменно была рада такому вниманию.

Со стороны можно было не заметить вибрации взаимопроникновения душ, но себя обмануть невозможно. Антон слегка поплыл, понимая, тем не менее, опасность такого общения. Отказать себе в удовольствии побыть наедине с Анжеликой он не мог, увы.

Конечно, у такого притяжения была естественная причина. Девушка просто-напросто влюбилась, а мужчина удобно парил на волнах её откровенной симпатии, не понимая, что пользуется благосклонностью практически ребёнка, не имея никаких серьёзных намерений, чего нельзя было сказать о чаяниях подружки.

Анжелика была девочкой из интеллигентной семьи, ценила семейные ценности, измену априори считала преступлением. Она даже в мыслях не позволяла разрушать отношения Антона и Лизы. Ей казалось, что для полного счастья достаточно просто любить, ничего не желая взамен.

Какая, право, наивность. Конечно, девочка страдала, понимая, что не смеет надеяться на взаимность, особенно тяжело ей было в выходные дни. А ещё по ночам, когда тишина и темень навевают особенно грустные мысли.

Как-то раз Анжелика пригласила приятеля на чай с ватрушками, в другой раз, когда Лиза уехала к родителям, накормила ужином. Потом познакомила с мамой.

Антон всегда был исключительно откровенным с Лизой, никогда ничего не утаивал от неё, но визиты к Анжелике почему-то умалчивал.

Причину такого поведения мужчина даже себе объяснить не мог, наверно считал эти посиделки и беседы слишком личными.

Подружка давала ему нечто такое, чего не хватало в семейной жизни, казалось бы вполне счастливой и благополучной. Она окрыляла, вдохновляла, наделяла его действия ощущением восторга и сопричастности к чему-то большому и светлому.

– Не слишком ли много женщин, которым я дорог, – размышлял Антон, раскачиваясь на верхней полке, – что это, моя интимная распущенность, духовный эгоизм, что!

Ему было не по себе от собственных противоречивых ощущений, от борьбы как бы добра, как бы со злом.

Что такое нераздёлённые чувства, Антону знакомо. Была ситуация когда он тщетно вымаливал любовь у девушки, которой был безразличен, а она цинично пользовалась его воспалёнными чувствами.

Антон тогда долго болел.

Время и ещё неожиданно случившаяся любовь к Лизе залечили рану, но шрам от циничного поведения бывшей подружки застрял в душе.

Теперь получается, что он сам ведёт себя как эгоист, как собака на сене, позволяя Анжелике и Гале продолжать выстраивать отношения, у которых нет, и не может быть будущего.

Получается, что Антон создал некий любовный многоугольник. Женщины, которых он любит тайком, да – именно так, любит, невольно превращают его в монстра-обольстителя, в обманщика, в коварного авантюриста.

А ведь он не такой.

Антон честно говорит девчонкам, что любит жену и изменять не желает даже мысленно (конечно здесь он намеренно жульничает, поскольку внутри себя он может распоряжаться чувствами и мыслями свободно, чем и занимается постоянно), что семья священна, нерушима, незыблема.

– Ну, так и будь мужчиной, прекрати этот любовный цирк, расстанься с Анжеликой, объясни Галине, что не нужно больше приходить. Пусть они начнут строить свою личную жизнь. Нельзя же сидеть на трёх стульях разом.

С Галей проще, сейчас она просто болеет. Жестокостью и цинизмом муж превратил её в инвалида любви, убедив в никчёмности и ущербности. Но ведь это совсем не так. Она чувствительная, заботливая, красивая, нежная. Так пусть реализует свой потенциал. Как-нибудь без Антона, сама.

Мужчина может любоваться и восхищаться многими женщинами, но любить должен только одну, в этом Антом убеждён.

Вожделение, похоть, эротические фантазии, сладкие мечты – пусть даже с примесью ярких эмоций, пикантных чувственных ощущений – таким уж создала мужчину природа, это же не измена.

Буйные воображаемые галлюцинации, игра, которую предлагает каждому здоровому мужчине сознание – голая физиология, что-то вроде ощущений горячего и холодного, сухого и мокрого. Грешные мысли не всегда подчиняются рассудку, живут сами по себе в нашем мозгу, не мешая между тем любить и быть верным.

А вот что делать с малышкой Анжелой, к которой прикипел душой!

Антон и она обитают в разных реальностях, соприкасаясь в пространстве и времени лишь частично. Он не может сделать её счастливой, даже если очень сильно захочет.

Как размотать этот клубок, не поранив нежную ткань беззащитной души влюблённой девушки, не разрывая на части её хрупкие чувства? Ведь она впервые в жизни отведала изысканное любовное зелье, приготовленное, к великому сожалению, отнюдь не для неё.

Слишком острые ингредиенты колдовского напитка, чрезмерно пикантные приправы и прочие волшебные составляющие любви, вызывающие у человека, имеющего хотя бы минимальный опыт, восхищение удивительным вкусом и жажду, для Анжелики оказываются несъедобными.

Милая девочка наивно считает случившееся между ней и Антоном уникальным интимным событием, увлекательным романтическим приключением, которому нет, и не может быть замены. Убеждать влюблённую девочку, что это не так, что такое поведение – нелепое заблуждение, преступное по отношению к себе, что так можно невзначай нанести смертельную рану, превратить жизнь, самое ценное, что у нас есть, в безнадёжное и ненужное мероприятие.

Вылечить Анжелику от неправильной любви способно лишь время, да ещё взаимные с кем-то достойным чувства.

Много хорош назначения, как он и предполагал, поезд, а точнее его, встречали девчонки.

Галя и Анжелика с воодушевлением махали ему руками. Их раскрасневшиеся лица светились неподдельной радостью, взгляды застенчиво ускользали в сторону.

В руках у той и другой, несмотря на зимний день, были яркие цветы.

Удержаться от поцелуев и объятий было невозможно.

Девчонки отчего-то расплакались.

В прибранной с любовью квартире Антона ждал красиво сервированный стол, застеленный новенькой вышитой скатертью. Горячее было укутано в две шубы, чтобы не остыло.

Девочки сели за стол одетыми в яркие игривые платьица (слишком уж красивые, прежде он на них такие не видел). Свежие причёски, крашеные губки, кокетливые украшения.

Обе подружки были соблазнительно прекрасны.

Антон тоже был счастлив, и в то же время обеспокоен, расстроен, что не может собственными силами изменить ситуацию.

Вот ведь как закрутилось! И что, что теперь с этим делать?

Жизнь продолжается, а он вместо того, чтобы нажать на тормоз, давит и дальше на педаль газа.

Увидев эти сияющие лица, эти удивительные глаза Антон снова поплыл по течению, предоставив судьбе самой решать странную романтическую задачку.

Знать бы – куда кривая выведет.

Давайте я спою

Там, где ломались другие, мы жили и ждали.

Ухали филины, выла болотная выпь.

Я из крапивы вязала защитные шали,

я понимала, что прошлое нужно забыть.

Женя Казазиди

Вика любила закаты и рассветы, обожала смотреть на их качающееся отражение в воде сидя на берегу озерка и мечтать.

Особенно манили и очаровывали её яркие вечерние зори, окрашивающие горизонт, за который скрывается утомлённое за день солнце.

Девушке нравилось дивное место в глубине затона, надёжно скрытое от постороннего взгляда куполообразными зарослями шаровидной ракиты.

Вереница дерев полукругом обрамляла берег с цветущим разнотравьем, охраняя тишину небольшой поляны, на краю которой у самого берега обитала старая-старая плакучая ива, ветви которой живописно спускались к срезу воды.

Ещё одно дерево росло прямо в озере. Оно было похоже на купающегося лешего.

В детстве Вику часто приводил сюда папа.

Это он научил девочку видеть и чувствовать красоту, он сколотил под густой кроной ветлы удобную скамейку, с которой открывался чарующей пейзаж, особенно на закате, который с этой уютной точки выглядел волшебно.

Папы теперь не было.

Не было с ней.

Так вышло, что он ушёл из семьи и жил теперь в другом городе.

В этот укромный уголок редко кто забредал. Наверно удобнее было отдыхать на открытом берегу, где можно искупаться и забросить удочку.

Последнее время Вика приходила сюда не мечтать, а грустить.

Девушка очень-очень-очень сильно хотела счастья, наверно, как все люди на Земле, но Вселенная отчего-то отказывала ей в везении.

Ощущение себя неудачницей имело эмоциональный окрас, вызванный драматическим образом завершёнными недавно отношениями с любимым.

Они были очень близки, фактически состояли в гражданском браке, только жили отдельно, и вдруг…

Ничего не предвещало такого развития событий. Любимый просто не встретил её однажды с работы, не ответил на звонок. Дома тоже не появился.

Девушка расспрашивала его друзей, но они ничего не знали, ходила к Егору на работу. Оказалось, что он рассчитался, куда-то, вроде, уехал.

Вика отрешённо смотрела на закат, смаковала слово любимый, тесно связанное с именем человека, который её бросил, и беззвучно проливала слёзы.

Она задавала себе и ему вопросы, сама на них отвечала, неизменно замыкая круг виртуального диалога новой счастливой встречей.

Приблизительно через месяц Вика получила от Егора письмо, в котором он извинялся за внезапный отъезд.

“Я не мог, не хотел видеть, как ты страдаешь, думал так лучше. Извини. Я обязательно вернусь, только не знаю когда. Пишу без адреса, потому, что работа связана с непрерывными командировками. Как только освобожусь – дам знать”.

Дальше Егор долго и нудно с массой ошибок в тексте описывал, как сильно соскучился, клялся в любви.

Вика верила, ждала, каждый день по несколько раз перечитывала письмо, хотя знала его наизусть, каждый вечер готовилась к долгожданной встрече, представляла, как она должна произойти, в деталях.

Любимый вернулся почти через год.

Выглядел Егор потрясающе: одет с иголочки, гладко выбрит, надушен и горд собой.

В его роскошном облике сквозили аристократическая элегантность, ухоженность и намёк на достаток, граничащий по представлениям Вики с настоящим богатством.

В шикарном ресторане, куда он её пригласил, неожиданно выяснилось, когда пришло время рассчитаться, что он забыл дома кошелёк.

Девушка заплатила, хотя для неё такие траты были чрезмерными. Главное, что Егор вернулся.

Её Егор.

Любимый поселился в её комнате, потому, что свою квартиру якобы сдал до конца года, постоянно пропадал на несколько дней, просил денег, объясняя, что на днях на карточку должен поступить перевод из загадочного “оттуда”.

Ему постоянно было некогда.

Утром Егор куда-то спешил, вечером приходил так поздно, что у Вики не хватало сил дождаться.

И всё же девушка была рада его возвращению. В те редкие минуты, когда удавалось побыть вместе, Вика была беспредельно счастлива.

Егор был галантен, предупредителен, ласков, постоянно говорил о любви, не жалел комплиментов.

Вот только деньги никак не поступали на его карточку. Но это такая мелочь.

Потом был звонок на телефон, когда Егор отправился в душ.

Вика нечаянно бросила взгляд на загоревшийся вдруг экран с фотографией улыбающейся женщины, протягивающей вульгарно накрашенные губы, словно для поцелуя, с голым бюстом, который она держала в раскрытых ладонях так, словно предлагала себя, и надписью “Любимая”.

Было ужасно стыдно поднимать трубку, но снимок и название контакта ошеломили Вику настолько, что она ответила.

– Сколько можно мотаться по командировкам, Егорушка, я устала тебя ждать, любимый, деньги получил?

– Вы кто, – спросила Вика.

– Как кто – жена, Лариса Кулагина. А ты кто, откуда у тебя этот телефон?

– Я Вика, невеста Егора. Он вам обо мне не рассказывал?

– Не болтай, дура, язык выдерну. Дай трубку этому кобелю. Так вот в какие командировки муженёк постоянно мотается. То-то, думаю, работает, работает, а денег нет.

– Давно вы женаты?

– Скоро год.

– Извините, я не знала.

Вика позвала Егора, – жена звонит, ответь.

Любимый нисколько не смутился, – о, привет! Завтра домой еду, жди, – спокойно беседовал Егор в костюме первобытного Адама с готовым к любовной игре аргументом желания, – да кому ты веришь, это помощница прикалывается, они здесь все юмористы… какая кобыла, сотрудница. Всё, кладу трубку, у меня важные переговоры.

– Да меня вроде не пришлось долго уговаривать, – сказала Вика, едва сдерживая слёзы, когда разговор закончился, – будем считать, что командировка завершилась провалом супер агента. Ты уволен. Счёт за постой и бытовое обслуживание по какому адресу выслать?

– Вика, я всё объясню. Это недоразумение. Хочешь, покажу паспорт. Нет у меня никого.

– Верю. Но не уважаю. Я была о тебе лучшего мнения. Десять минут на сборы и адью. Ты мне противен.

– Я её брошу, ей бо! Да не нужна она мне, я тебя люблю.

– Вот и люби дальше. А ещё Ларису люби и всех-всех, к кому в командировки мотаешься. Скверная у тебя служба, Егорушка, мерзкая, гадкая, грязная. Слава богу, что правда открылась. Погорюю и забуду. Вот ты значит какой, северный олень…

Вика болела.

Вирус любви крепко вцепился в её нежную сущность, заставлял страдать, проваливаться в пессимизм и меланхолию. Она не спала ночами. Когда удавалось заснуть, воспалённое сознание начинало крутить в мозгу кошмарные видения.

Девушка понимала, что это не любовь – зависимость, но ничего не могла с собой поделать. Спасти её мог только он, Егор.

Закат сегодня был на редкость восхитительным, ярким, но нисколько не радовал. Вика даже закрыла глаза, чтобы красота не мешала галлюцинациям.

Она представила, как держит Егора за руки, как смотрит в его удивительного оттенка тёмно-коричневые глаза, как прижимается к его горячей груди, как кладёт голову на плечо… и забылась.

Вике мерещился запах любимого, жар прикосновений, вкус поцелуя. Она почувствовала его присутствие внутри себя.

Сколько времени продолжались грёзы, девушка не знала. Очнулась с головной болью, когда совсем стемнело.

На неподвижной глади озёрной воды отражалась лунная дорожка. Где-то невдалеке жутковато ухал филин. Кто-то или что-то хрустело в кустах.

Вика напряглась, ей стало страшно, хотя робкой и пугливой её сложно было назвать.

Нужно возвращаться домой.

В темноте захрустело ещё сильнее.

Девушка вскочила, спряталась за ракитовый ствол, но ничего не увидела, пока ей не посветили прямо в глаза фонариком.

– Что вы здесь делаете в такое время, – спросил поджарый юноша, скидывая на землю рюкзак.

– Любуюсь Луной, разве непонятно.

– Как бы… неожиданно, странно. В этот жуткий час…

– Засиделась, задумалась.

– Нет, не спорю – Луна великолепна, погода что надо, звёзды, но время… Вам что, совсем не страшно?

– А вам?

– Я привык. Постоянно, знаете ли, хожу на вечернюю зорьку.

– Тоже по командировкам, значит, рыбачок? А жена наверно дома ждёт не дождётся. Понимаю. Мой тоже так врал.

– Поэтому вы здесь? Дайте угадаю… несчастная любовь, подлость, коварство. Понимаю, даже сочувствую. Нет, я никогда не был женат, и меня никто не ждёт. Я волк-одиночка. Мне комфортно в палатке, у костра, в пути. Люблю, знаете ли, преодолевать лишения, трудности, заключать с судьбой пари, встречать неизвестное.

– Вы авантюрист… мечтатель, романтик, собираетесь всю жизнь искать и метаться, а смысл? Хотите отличаться от толпы, найти философский камень, преодолеть комплекс неполноценности, познать предел прочности духа и тела? А когда вдруг найдёте, поймёте, что искали не там, или раскроете страшную тайну, что на самом деле ничего такого искать не надо, что счастье в простом, что оно всегда рядом с нами, чем будете восхищать и вдохновлять своё эго?

– Так далеко не заглядывал. Думаю, смысл жизни в самой жизни. Нужно что-то делать, к чему-то стремиться. Люди утомляют. Им всегда плохо, даже когда очень хорошо, им всего мало. Мне же достаточно быть в гармонии со своим внутренним собеседником.

– Так не бывает.

– А вы проверьте. Забудьте о том, что вам плохо, поговорите с собой, со мной. Уверен – вам есть, чего рассказать, и вы знаете, чего именно хотите услышать. Давайте, я вам спою. У меня гитара с собой. Музыка пробуждает воображение, успокаивает. Разожжём костёр, вскипятим чайник. Увидите, это совсем не скучно. Вместе встретим рассвет. А утром я вас провожу, куда скажете.

– Соблазняете… а вы не маньяк, часом!

– Ну, знаете! Как хотите, уговаривать не стану. В таком случае придётся отвести вас домой прямо сейчас.

– Можно я подумаю?

– Мне некуда торопиться. У вас фонарик есть? У меня только один. Нужно валежника собрать, костёр разжечь, воды принести, палатку поставить.

– Вы что, всё уже за меня решили? Тогда несите скорее дрова, кипятите чай… замёрзла совсем. Я Виктория, а вы?

– Оденьте вот эту куртку, завернитесь в плед, я быстро. Я Глеб. Глеб Егорович Кретов. Мне двадцать семь лет, я биолог, руковожу маленькой исследовательской лабораторией, живу один, люблю путешествовать, охотиться, ловить рыбу. Немного играю, сочиняю стихи и песни. Кажется всё. О себе позже расскажете, когда устроимся. Я правильно понял, вы остаётесь?

– Заинтриговали вы меня, то есть ты. Надеюсь, до утра доживу. Удивительно, но с тобой интересно. Я даже забыла о самой главной проблеме своей жизни.

– Потом, Виктория. Не будь торопыгой. Сначала костёр. Это ритуал, сакральное действо. Вглядишься в огонь, объяснишь ему причину своей боли. Я научу, как предают огню негативное прошлое. Мне помогает.

– Значит и у тебя…

– Не без этого. Жизнь – не фестиваль, не праздник. Проблемы, это то, что делает нас живыми.

Сидя у костра с кружкой горячего чая, вслушиваясь в лирические аккорды, в приятно расслабляющий голос Глеба, Вика почти задремала.

– Удивительно, думала она, – я его совсем не знаю, а мне с ним хорошо. Какую струну души задел этот странный мужчина, чего от меня хочет, зачем старается понравиться, неужели я им тоже увлеклась?

Так они и просидели до самого утра. Смотрели в огонь, на звёзды, молчали о чём-то очень важном. Под утро залезли в палатку, укрылись мягким пуховым спальником, обнялись, чтобы быстрее согреться.

Проснулась Вика от нежного прикосновения к щеке.

– Извини, Виктория, мы не успели договориться. Не хочу, чтобы ты обиделась, что не разбудил на рассвете. Чай вскипел, уха из карасей готова. Можно приступать к главному блюду – встречать начало нового дня. Или ещё поспишь?

– Ну, уж, нет! Хочу рассвет. А ещё хочу сказать большое спасибо. Ты меня к жизни вернул.

– Неужели не просто так сюда пришла, действительно собиралась… из-за состояния, которое по ошибке приняла за любовь? Я же говорил, что живой огонь поглощает боль. Это был катарсис, Ты почти здорова. Пора начинать новую жизнь.

– Кажется… нет, наверно точно, я готова. Скажи, Глеб, как ты смотришь на то, чтобы преодолевать трудности вдвоём?

– Я почему-то тоже об этом думал.

Дегустация измены

Я ненавижу и люблю,

Злюсь на тебя, но так скучаю!

Я об одном тебя молю  —

Уйди! Но, тут же, возвращаю…

Наталья Гарбуз

Может показаться удивительным, но любовь невозможно убить сразу, одним выстрелом в упор. Даже смертельно раненная, она властвует над разумом довольно долго, заставляет страдать и ненавидеть любя.

Странная композиция, не правда ли? Непримиримые, противоречивые  чувства сочетаются в подвижных пропорциях, вытесняют и дополняют друг друга, создают жуткий эмоциональный коктейль, заставляющий делать глупости.

Мы с Лизой всё ещё в разводе, хотя так и живём вместе: нет у нас возможности разбежаться по разным углам. Мы по-прежнему снимаем один малюсенький флигель на двоих, потому, что иные варианты исключены по ряду причин, в том числе по материальным соображениям и оттого, что не хотим огласки развода.

Я немного успокоился после неожиданной и наглой Лизкиной измены. Не то, чтобы простил или смирился, просто выстроил новую, несколько отстранённую модель поведения, без сюсюканья, без потакания прихотям, с минимумом совместно проводимого времени.

Иногда, правда, приходится ходить вдвоём в гости и к себе людей приглашать, но это только для видимости. Мы ведь решили никого в наши семейные проблемы не посвящать. Впрочем, какие они семейные, если мы официально развелись и документ об этом лежит в папке с документами.

У меня появилось свободное время и личные дела: спорт по утрам, иногда вечером, парная баня в пятницу и время от времени встречи с девушкой.

Почему бы и нет? Я ведь не монах, а Лизку поучить нужно.

– Пусть знает кошка, чьё мясо съела, пусть видит, что измена – это очень больно, – опрометчиво, самонадеянно решил я, завязав в отместку бывшей жене романтическую интрижку. Так, не всерьёз, чтобы не забывать – я мужчина.

Иногда я специально злю Лизу, исключительно из мстительной вредности: уйду из дома, когда она приходит с работы, гуляю просто так, скорее накручивая себя этими поступками, чем уязвляя её не очень-то и ранимое самолюбие.

На самом деле я представления не имею о том, что моя бывшая женщина чувствует, переживает  ли вообще.

Внешне Лиза расстроена и озабочена, но зная её коварный и изобретательный характер по внешним признакам судить о душевном состоянии этой дамы невозможно.

Вчера на выходной день напросились к нам в гости подружка с Лизкиной работы со своим мужем. Отказать не получилось, договорённость об этом визите висела с самой весны. Тянуть дальше, отказывать – неудобно, можно окончательно потерять лицо.

Приходится готовить праздничный обед, хотя нет для этого достаточно серьёзного повода. Согласитесь – делать что-либо против воли, без настроения – форменное насилие.

С утра я сбегал на рынок – купил овощей, фрукты, мясо. Лиза салаты готовит, я – шашлык.

У хозяев стационарный мангал во дворе, живём-то на съёмной жилплощади. Дров я заранее натаскал, ещё до развода.

Для настоящего праздника предполагался совсем другой повод.

Мясо уже почти готово, но Оля с Кириллом всё не приходят. Обидно будет, если мясо пережарится или вовсе остынет.

Всё хорошо, что происходит своевременно и правильно, а так… классический шашлык должен быть немного недожаренным, предельно сочным. К нему подаётся обязательное блюдо свежей зелени и спелые помидоры.

Без томатов нельзя – в их пикантном вкусе вся суть. Но это моё личное мнение.

Начинаю нервничать. Не люблю необязательных людей, плюющих на договорённости.

Ну да ничего – буду готовиться дальше, словно всё идёт по плану, и мне нет никакого дела до непунктуальных гостей.

Достаю из холодильника трехлитровую банку свежего охлаждённого пива. Наливаю стаканчик и выпиваю залпом, чтобы поднять градус настроения.

Пиво божественное. Лучшего, чем делают на местной пивоварне, нигде не пробовал.

Выпил, в животе стало тепло, даже жарко, в голове заиграло – вроде и жизнь налаживается.

Верно, ведь сказано: живёшь – хочется выпить, выпил – хочется жить.

Тут и гости подоспели.

Ну что же, спектакль под названием жизнь продолжается.

Стол готов, всё с пылу с жару…

Обнялись слегка для порядка, обменялись любезностями, уселись за стол.

Сразу по рюмашке хлопнули, потом ещё… закусили.

После третьего тоста общение помаленьку наладилось.

Как из рога изобилия посыпались истории, анекдоты, шутки.

Жизнь, даже если судьба направила события по бездорожью – неплохая штука. Можно и в разводе весело, со вкусом проводить время. Даром, что факт прекращения семейных отношений по обоюдному договору приходится скрывать.

Чуть позже завели проигрыватель. Наверно этого делать не нужно было. Ведь с него, с чувственных романтических мелодий, начинались наши с Лизой серьёзные отношения, от которых на сегодня почти ничего не осталось – одна видимость.

Сразу вспомнил конфетно-букетный период нашей любви: вот то была жизнь.

Былое уже не вернуть, только вспоминать можно.

Жаль. Очень жаль!

Зазвучала популярная танцевальная мелодия. Лиза пригласила Кирилла.

Крутятся, делают вид, что танцуют. Какой танец изображают – не понять. Всё сразу, но как-то вяло. Одним словом – деревенское танго в исполнении двух бегемотов.

Когда вторая медленная мелодия заиграла, Оля пригласила меня: алкоголь, точнее, его действие, вызывает желание двигаться.

Я не танцор, но  отказывать было неудобно.

К сожалению, я умею лишь прижиматься, ноги слегка оттоптать, любезностей в ушко напеть, а чтобы всерьёз – в ритме танго, развлечение не для меня: неуклюж.

Обнял я девушку за талию: тонюсенькую, упругую, податливую, начал двигаться. Честно скажу – ощущение живого тела в руках понравилось. С такой партнёршей и танцором не нужно быть: ноги сами узоры рисуют.

Что-то загадочное, живое в этой милой девочке заставляло подчиниться мелодии и ритму.

Немного погодя я забыл про пасмурное настроение, про развод, прижался к партнёрше теснее, вторую руку на Олино плечо положил.

Жизнь заиграла радужными красками, словно бы в прошлое вернулся, когда мы страстно любили танцевать, могли с Лизой целый выходной день провести, слившись в ритмичном экстазе.

Поймав эйфорию, я невольно оглянулся на другую пару.

Кирилл с закрытыми от  удовольствия глазами, подстроившись под  маленький рост партнёрши, страстно обжимал Лизу, совершенно забыв, что рядом её муж и его жена.

Они больше походили на влюблённых, чем на случайных танцоров.

Лиза явно млела от удовольствия, позволив Кириллу намного больше, чем требуют правила приличия.

Они шёпотом шушукались: хи-хи, ха-ха и крутились, забыв про наше с Олей присутствие.

Правая рука Кирилла делала волшебные пассы несколько ниже Лизиной спины, левая чувственно прижимала её голову, губы кавалера смело путешествовали от ложбинки ключицы по нежной шее до самого уха – самой чувствительной эрогенной зоны бывшей жены.

Пятачок для танцев во флигеле был малюсенький – дай бог метра четыре квадратных: дыхание танцующих отчётливо слышно, но слов не разобрать.

Мне-то как бы и ни к чему – у нас с Лизой договор о приемлемых отношениях, мы уже не пара, а Олю одолевало жгучее любопытство. Она никогда прежде не видела своего супруга в таком тесном контакте с чужой женщиной.

Согласитесь – пикантное зрелище.

Впрочем, я почувствовал и её желание прижаться теснее – адекватная реакция на осквернение супружеского целомудрия.

Спиртное, сами знаете – расслабляет, частично выключая интимные тормоза: робость улетучивается, зато одолевает любопытство определить границы дозволенных манипуляций с телом партнёра.

Короче – диссонанс, разбалансировка, вторжение на территорию семейной гармонии: и хочется и колется и мама не велит.

Пока на уровне грёз.

А чего хочется-то? Да просто иного отведать, незнакомого – вдруг оно аппетитнее, вкуснее. Поиграть в любовь на запретной территории, испытать неизведанные эмоции – это так манит, будоражит воспалённое прикосновениями к чужому телу воображение.

Так действует адреналин или что-то ещё, что заставляет отведать, несмотря на риск, пикантное блюдо.

Посмотрел я на эту канитель и решил предложить то, о чём иногда думал, но никогда не решался озвучить. Теперь ведь мне всё можно: я парень холостой, неженатый. Ежели кому-то не понравится моя идея – смейтесь.

– А что, если мы в измену сыграем, как вам такая затея, – предложил я.

– Ты чего, Антоха, крышей поехал, – возразила Оля, – какая измена, у нас дочь!

– Во-во, именно в этом и дело. Живём как в тюрьме: варимся в собственном соку и ни фига больше не видим. Как думаешь – что будет, если нам: тебе, мне, да кому угодно, изменят? Ты, например, плюнешь на всё и с превеликим наслаждением отдашься мне?

То-то и оно. Ладно, моё дело предложить – ваше отказаться. Забыли и забили. Ничего я не предлагал. Это так – проверка на вшивость.

В этот момент я отчётливо понимал, что эта непристойная идея – довольно заманчивая провокация, потому, что такое предложение похоже на пенальти в ворота противника без защитников и вратаря: игроки подогреты алкоголем, контактной близостью в танце; скорее всего сами грезят о чём-то непотребном.

Несколько секунд тишины прервал Кирилл, – как это, в измену… вроде как в бутылочку – на кого горлышко укажет, тот целует?

– Я же сказал – забудьте. Неудачно пошутил. Мало ли какие глупые мысли приходят иногда в подогретую алкоголем голову.

– Тоже мне шуточки… ты на что нас всех толкаешь! И вообще… мы же договорились, – сверкая изумрудным взором, недовольно буркнула Лизка.

– О чем ты, милая? Я просто увлекательную игру предложил. Не предательство, не измену – обыкновенное развлечение для взрослых, которые хотят привнести в скучную семейную жизнь щепотку перца.

Мы же молодые, дерзкие, хотим испытать себя, почему не отведать толику настоящего соблазна? В шутку, с долей едкого сарказма и эротического юмора. Мы ведь живём не в аквариуме, постоянно сталкиваемся с ситуациями, которые ставят нас перед интимным выбором: что для нас важнее – любовь, верность, постоянство, честность!

А может желание отведать нечто изысканное, пикантное, на грани кокетства и разврата?

Человек – существо общественное, в одиночестве засыхает, хиреет, гибнет. А раз ты не один – значит, постоянно плаваешь в море греховных соблазнов. Вот вы, Кирилл, сколько вместе с Олей живете?

– Пять лет. Скоро шесть.

– Разве ты никого привлекательного, кого с удовольствием бы отчехвостил, простите за излишний натурализм, за всё это время не встречал? Я имею в виду девушку, женщину, которая тебе понравилась, с которой бы ты с удовольствием… ну, скажем так – уединился в интимной обстановке, обнял бы, поцеловал в ушко, как сейчас Лизу мою, дотронулся до груди. Разве у тебя не было ни разу мечты принять участие в по-настоящему острой игре?

Кирилл замялся, смущённо посмотрел на жену, покраснел.

В воздухе слегка запахло серой.

– Разве подобные фантазии тебя ни разу не посещали? Соблазнов, искушений, наваждений, плотских желаний – не было! Разве никогда в грёзах не раздевал ты приглянувшуюся красотку? То-то и оно, дружище, то-то и оно! И не только оно. Так уж устроен человек – мозгу без разницы, реальный был поцелуй или ты его просто представил. Хобот наполнится кровью и даст о себе знать.

– Ну, ты и хам, – Лиза до хруста сжала кулаки, пыталась прожечь меня взглядом насквозь, но Остапа в моём лице понесло, тормоза непоколебимого целомудрия вышли из строя – ведь я официально холост, мне можно всё!

Намеренно отворачиваю взгляд, изображаю трогательную невинность. Я не обязан обращать внимание на её раздражение!

– Но ведь мы с этими соблазнами как-то живём, справляемся, не изменяем супругам, да, Лиза, – коварно заострил внимание на очевидном факте измены я . Годами, десятилетиями храним верность.

Есть пары, которые до смерти живут счастливо. Как же мы обходимся без измен, чего это нам стоит? Потому я и предложил создать опасную ситуацию намеренно, попробовать, играя найти из неё выход: каждый свой, в меру личной испорченности, глубины и силы фантазий, стойкости, мировоззрения, моральных принципов.

– Антон, – едва справляясь с набегающим потоком слёз, возразила Лиза, – так нечестно!

– Да ладно, будет, чего вы так возбудились! Это я так. Не берите в голову… по мере возможности… лучше между ног. Шутка. Чего напряглись, едим, пьём, танцуем! Нет, так нет. Давайте придумаем другой способ развлечься по-взрослому. Для зачина – ещё по одной рюмашке, и меняемся партнёршами, а то получается как-то неловко: я на тебя, Кирилл, свою ненаглядную сплавил, а твоя любимая с каким-то посторонним субъектом титьками трётся.

Непорядок. Каждый должен выгуливать свою половинку. Или я неправ?

– Не, ну почему! Мне с твоей женой даже веселее. С Олей мы ещё успеем натанцеваться. Да, жена?

– Прыгай, сколько влезет – кто тебе не даёт! Лиза тебя раздраконит, а всю вкуснятину я сама дома съем.

Все друг на друга как-то странно, слишком уж настороженно, непривычно посмотрели.

– Кстати, анекдот… мне показалось, смешной. Друзья в парилке в пятницу сидят – распаренные, разомлевшие. Про рыбалку, охоту беседуют, потом на любовниц переключились. До жён дело дошло. Один и рассказывает, – еду я из командировки. Телеграмму жене отбил, чтобы приготовилась, вкусненькое чего-нибудь состряпала, подмылась. Меня всю дорогу романтические фантазии одолевают, желание через край. Приезжаю, застаю в супружеской постели с любовником. Чуть не убил обоих, – вот ведь дрянь, – думаю. А может и не дрянь… вдруг она телеграмму не получила, а?

Гости засмеялись, а Лизавета насупонила брови. Смотрит на меня как на врага народа, чувствует – подкалываю, но виноватой себя не чувствует. А и правда, чего такого неприличного она сделала, подумаешь – разочек всего попробовала, две ночи развлекалась в кругу друзей?

По такому ничтожному поводу только глупцы разводятся.

Кто знает – может и не разочек. Но это уже детали. Незначительные. Вроде как декор, встроенный в однородный рисунок. Один раз, как говорят, не…

Ладно, чего это я разошёлся. Проехали. Мы ведь в реальном разводе: гулять, так гулять, как говорится, – официант, коржик!

Погода стояла замечательная, гости на самом деле оказались интересными, стол обильный: чего ещё нужно человеку, чтобы достойно встретить одинокую старость!

– Предлагаю тост за верных жён, – кричу я, изображая опьянение, – где бы мы были, если бы не они!  Жены – наше всё: хозяйки, матери, хранительницы очага, любимые, наконец. Правда, неизвестно – на чей конец. Шутка. Короче, нам без любимых никак. Кто, если не они, будет цементировать семейный очаг? За наших верных спутниц, которые пожертвовали всем, чтобы мы были счастливы!

Кирилл радостно чмокнул Олю в щёчку, опрокинул стаканчик, закусил.

– А давайте, действительно… поиграем.  В конце концов – с нас в любом случае не убудет. Нужно только края обозначить, чтобы за них ни-ни, – неожиданно предложил Кирилл.

– Интересно, как ты интимный процесс контролировать собрался – ограничитель на фал закрепить, трусы верности с замками и паролями? Условия игры предполагают полное уединение, без какого либо контроля, иначе нет смысла начинать.

Как можно всерьёз расслабиться, если за тобой следят?

Насколько далеко может зайти эксперимент – вопрос личной свободы и ответственности. Самоконтроль, преданность, верность – не более того. Любишь – не любишь, доверяешь или нет, изменишь, или совесть не позволит.

Только так, никак иначе.

– Фигня это. Какой к чертям собачьим самоконтроль! Рамки должны быть: шаг влево, шаг вправо – побег.

– Дело ваше. И ещё… если рискнёте пройти такое испытание, нужно сразу определиться, дать слово… понятно, что любые клятвы нарушают, но всё же… как знать, что никто потом претензий не предъявляет, как бы далеко игра не зашла? Разведку запретить. Как есть, так и есть! Поиграли и забыли. Одним словом – реальный экзамен на зрелость отношений.  А лучше… давайте, что ли, потанцуем.

– Можно и потанцевать… заводил-то зачем! Оль, пойдём, покрутимся, – недовольно предложил Кирилл.

Снова завели пластинку с медленной романтикой, потушили свет, зажгли свечку.

Хорошо!

Я, намеренно соблюдая договорённость, напросился на танец с благоверной, если такой эпитет можно к Лизе теперь приторочить.

Теперь уж и не знаю, как её называть: любое сравнение звучит неестественно, словно издёвка.

Держимся с ней на расстоянии, не приближаемся ближе полуметра. Измена – штука серьёзная, болезненная.

Думаю, ей тоже непросто, тем более что на уступки я не иду.

Бывает иногда, честно признаюсь, снимаем с ней физиологический стресс в постели, но без эмоций и страсти – на автомате, вроде как оздоровительная процедура.

Выглядит подобный секс так, словно ручным инструментом штукатурку наносишь. Какое от таких отношений удовольствие? Маета одна.

Я пока ничего в её и свою пользу решить не могу. Здорово она меня разозлила, долго её шалости терпел – хочу всерьёз отыграться, потому так цинично и предлагаю сыграть в форменное непотребство.

У меня на самом деле в таком лицедействе потребности нет, шалость – не более того. Я в себе на сто процентов уверен, в любом случае, виноватым себя не почувствую.

Вот ребята… честно говоря, зря я наверно этот фарс затеял: как бы им жизнь не поломать.

Это ведь наши с Лизой тёрки и заморочки, они даже не в курсе, что мы в разводе. Я же не знаю, как у них с супружеской верностью дело обстоит.

Что, если они ни с кем и никогда! Вдруг понравится искать счастье на стороне?

Жуть!

Однако, мостик на ту сторону уже переброшен. Здесь и сейчас идёт внутренняя борьба, сопротивление соперничает с вожделением, мечты – с реальностью. Всё как в жизни, без скидок и льгот. Исход предрешён. Или всё же нет?

Чувствую, что наживку бросил серьёзную, сладенькую. Как пить дать, согласятся. Вон как у Кирилла глаза загорелись. Ему ведь предложена легальная, ненаказуемая как бы возможность изменить. Не поиграть, а реально откусить ломоть от запретного плода, не рискуя нарваться на неприятности.

Или всё же рискуя?

Каждый день множество раз человек стоит перед выбором: как он с этим справляется?

Интересно!

Открытые связи всегда таят в себе опасность соблазна. Одни пары с этим живут счастливо, не переступая черту, другие исхитряются киснуть в смрадном болоте неверности, растрачивая себя на двойную, тройную жизнь, кое-кто становится убеждённым многостаночником.

Особенности отношений настраиваются индивидуально, можно сказать вручную.

У одних людей взаимодействие с миром похоже на звучание органной мелодии, у других – скрипичной. Там и там музыка. Вопрос вкуса и выбора.

– Мы согласны, – неожиданно произносит Кирилл, пошептавшись с женой.

Так я и думал.

Лиза неуверенно жмёт плечами: вроде как без разницы, но глазками в сторону Кирилла стреляет.

Я иду к тумбочке, достаю ключи от соседнего флигеля, которые ребята – наши соседи, молодая пара из Узбекистана, оставили на всякий случай.

Оказия не заставила себя ждать: неожиданная, внезапная, как порыв ветра. Никто из нас и представить не мог, что мы можем решиться на опасную игру.

Подобные эпизоды  похожи на случайно найденные ценности, которыми большинство людей не умеют правильно распорядиться. Только заработанное, заслуженное, ценится в полной мере, всё прочее мимолётно и незначительно.

Помню историю про мужика, у которого всё в жизни предельно плохо – просто край: жена стерва, дети паразиты, начальник урод, работа чёрт те что, зарплата и того хуже. Короче – полный абзац. И находит он вдруг, идя по заброшенной лесной тропинке вдоль озера.... приличную по размеру кучку денег. Довольно много. Подсчитал, пригорюнился и заплакал, – не хватает!

Вот в чём суть – попробуй, пойми, отчего и почему нам чего-то вечно недостаёт. Чего ищем-то, когда дом – полная чаша, а в семье любовь и благоденствие?

Себя мы ищем, от себя и бежим. Вечно и бесконечно.

А проблемы, они всегда остаются там, где родились – с нами.

Можно на край света уехать, под воду скрыться – от себя избавиться невозможно.

Разыграли мы ключи. Лиза с Кириллом пошли к соседям, а мы с Олей остались у нас.

Напоследок выпили, доели шашлык. Как-то слишком напряжённо развиваются события, словно предстоит в ледяную воду или в сердцевину пламени прыгать.

Договорились об одном – играем ровно два часа: не больше, не меньше, чтобы окончательно не заиграться.

Время пошло.

Все участники обречённо, настороженно переглянулись.

Лиза метнула в меня ледяной взор, словно пыталась отыграть назад, но Кирилл был настроен по-боевому, видно и правда мальчишка совсем: вон и на брюках вожделение взбухло.

Беда. Зря я наверно это затеял.

Остались мы с подругой вдвоём.

Тишина. Слышно как  размеренно тикает будильник.

Приложил я ухо со стаканом к стенке. Любопытно всё же – чего там на самом деле происходит. Ничего не слышно.

Ну и ладно!

Смотрю на Ольгу – нахохлилась.

Подобная ситуация ей в новинку. Девчонка совсем. Похоже, действительно до сих пор сохраняла верность.

Честно говоря, не представляю, что делать, с чего начать двухчасовой сеанс эксперимента с возможным прелюбодеянием. Игра только придумана, полностью спонтанна. Правила любые, как карта ляжет. Однако начинать мне.

– Что скажешь, подруга, в гляделки играть будем, или сладенький десерт всё же отведаем? Времени в обрез.

– Ты чё, Антоха, совсем дурак? Какого сладенького! Кирюха меня убьёт.

– Так ведь мы ему не расскажем. Целоваться умеешь?

– Ну, ты Антон, совсем сумасшедший!

– Согласилась зачем?

– Сама не знаю. Муж просил. Мне, если честно, самой любопытно. Но боюсь, вдруг застукают!

– А если мы их? Договорились же – два часа тишины. Главное – время не тянуть. Впрочем, не неволю – можешь отказаться. Музыку послушаем, о семейной жизни расскажешь. А поцеловаться всё-таки надо. Я бы и сисечки не отказался помять. Ну, решайся – изменяем или нет? Это ведь игра, забава.

– Как же можно целоваться и прикасаться к интимному без любви, не по-настоящему?

– Подставляешь губки алые или нет, блудим или кофе кипятить будем? Пятнадцать минут уже прошло. Твой Кирилл наверняка без трусов уже Лизку лапает. Я по их глазам видел – народ для серьёзного разврата созрел.

– С чего ты взял? Кирилл не такой.

– Такой-такой, можешь не сомневаться. Условия игры предполагают эксперимент, который в другой обстановке невозможен. Не утерпят они, точно тебе говорю. Безнаказанность – та ещё наживка, не сорвутся. Целуемся или нет? Понарошку.

– Чего ты мелешь, Антон. Виртуальную дегустацию предлагаешь, поболтал во рту и выплюнул, так что ли?

– В правильном направлении мыслишь, подруга. Только плеваться не обязательно: наслаждаться нужно, пробовать, экспериментировать. Любишь целоваться – признавайся?

– Ладно, уговорил… начинай первый.

– Почему я? Ты боишься, ты и начинай. Мне, например, совсем не страшно. Обними меня, поцелуй, блондиночка. Начинаю в тебя влюбляться, на полном серьёзе. Губки у тебя пухленькие, мягкие. Так целуемся или нет?

– Боюсь!

– Ого, катастрофа! Всё когда-то в первый раз происходит. Пробуй, я сладкий, ничуть не хуже Кирилла, вот увидишь. Покажи, как умеешь.

Оля зажмурилась, потешно сжала губы. Пришлось начинать мне.

– У, да ты и целоваться-то не умеешь, пигалица сероглазая. Ай-я-яй! Вот как нужно.

 Я накрыл чувственные губки, нежно продвинул в её рот язык и начал изучать лабиринты.

Девушка прижалась, задрожала.

Минуту спустя раздался выразительный стон, после чего она замерла.

Может и правда чужая жена слаще супруги?

Девочка вцепилась в меня, чувствую – прижимается как к родному.

Значит, понравилось. Вот тебе и понарошку, вот тебе и дегустация. Такие игры всегда на полном серьезе происходят. Измену невозможно возвести в статус игры.

Однако я всерьёз завёлся, начал шею, уши целовать, даже блузку расстегнул.

Грудь у девчонки малюсенькая, но тугая, славная, упругая, как теннисный мячик, к тому же, духовитая и горячая. Вишенки на сладеньком торте моментально восстали ото сна, Оля замурлыкала. Похоже, весь страх разом улетучился.

– Всё у нас будет, – шепчу я, – всё получится. Ты аппетитная, славная. Хорошо ли тебе, девица?

Зачем спрашиваю, чувствую ведь, что подруга на грани. Да и я себя плохо контролирую.

Всё же слишком далеко заходить не стоит. И не потому, что боюсь изменить, не хочу Олину семью гробить.

– В благородство, блин, решил играть, – усмехаюсь про себя, – ну и ладно! Так, значит так. Играем только до пояса, если получится вовремя затормозить, если девчонка сама вконец не заведётся.

Как я её раздел – сам не заметил. Обмусолили друг дружку по кругу несколько раз. Сладко!

Главное, засосов не наставить, чтобы повода для ревности не давать. Подозрение – одно, факты совсем иное. Нечего нарываться.

Небольшая порция недоказанной измены не повредит, а следы страсти могут запросто перерасти в повод для развода. Пусть уж и дальше живут счастливо. У них дочурка трёхлетка, хрупкий стебелёк. Ей мамка нужна. И папка тоже. Хотя, первый раз изменять боязно, после может появиться привычка.

Увлеклись мы не на шутку, чуть про время не забыли.

– Всё Оленька, финиш! Позабавились и хватит. Нечего судьбу испытывать на прочность. Жизнь – не игрушка. Умывайся, девочка моя, причёсывайся, приводи себя в порядок. Время игры истекает. Понравилось или нет, не спрашиваю – так вижу. Если можешь – прости, что подверг циничному испытанию.

Оля чуть не плачет. Она представить себе не могла, до чего вожделение довести может, уже настроилась на полный контакт. Наверно думает, на каком этапе теперь Кирилл с Лизой милуются. Вижу, что девчонку колотит не по-детски. Зря, точно зря затеял эту кутерьму.

Поздно пить боржоми, назад не отыграешь. Я почему-то уверен, что у них, за стенкой, тормоза не сработали.

Ставлю чайник, намыливаю подмышки, завариваю крепкий кофе, прибираю со стола, обновляю тарелки и чашки.

От нашей нечаянной страсти не должно остаться ни следа, ни запаха. Впрочем, нас особенно и упрекнуть-то не в чем.

Всё. Мы готовы к приёму сторонней делегации.

Представители альтернативной команды игроков вваливаются в комнату без опоздания, однако в основательно растёрзанном виде: с густым, бьющим в ноздрю ароматом активного секса.

Я почему-то не сомневался, что они будут играть всерьёз.

“Никогда ещё Штирлиц не был так близок к полному провалу“.

Операция "Измена" прошла успешно.

Я считаю, что победила наша команда. Мы лишь хулиганили, чего нельзя сказать о наших половинках.

Странное со мной происходит, сам себя не пойму. Точно знаю, что Лиза с Кириллом блудили по-настоящему, а ревности нет.

Совсем. Словно так и нужно.

Не стоит, похоже, нам дальше жить вместе.

Ведь выходит как в анекдоте, когда девушка спрашивает парня, которому сильно понравилась, женат ли он, а тот отвечает, – да, но не очень.

Вот и мы  с Лизой, похоже, были женаты как-то “не очень”.

Теперь уже и не женаты вовсе.

Надегустировались.

Почему же так больно на душе!

Недоразумение

Голый клён, как сурдопереводчик,

За окном качается и машет…

А она устала и не хочет

Ни весны, ни этой манной каши.

Из привычных слов и обещаний

Предстоящей радости и рая,

И почти смешных увещеваний,

Что весной никто не умирает,

Потому что это слишком глупо –

Не дождаться солнечного мая…

У неё любовь четвертой группы –

Подойдёт, наверное, любая.

Анна Полетаева

– Эххх-фрр-пуу… – отдуваясь и сопя, смачно выдувал рулады Семён, пуская изо рта пузыри. Затем, конвульсивно дёрнувшись несколько раз, выдохнул чувственно, – да-да! Я люблю тебя, Региночка, – и перевернулся на другой бок, досматривать занимательный сон.

Через пару секунд художественный свист повторился.

На лице спящего мужчины проступило выражение удовлетворённости.

Ему грезилась жена, которую любил беззаветно, искренне, страстно.

Снился процесс интимного единения, по возрастным и прочим непонятным причинам случающийся крайне редко.

Регина вбила в голову, что молодость прошла, потому про интимное сближение необходимо забыть, ибо предосудительно думать о подобной ерунде, когда седина в бороде и морщины вокруг глаз выдают возраст.

Несмотря на запрет откровенных романтических встреч, Семён чувствовал необходимость время от времени приглашать жену на любовные свидания под одеялом.

Пусть хотя бы во сне, но с ней.

Вот и сейчас, пребывая в крепких объятиях Морфея, Семён чувственно предавался блуду.

Въезжал и въезжал в сочащиеся густым любовным соком ворота супруги на лихом скакуне, проникая в священное узилище до самых материнских глубин, вгрызаясь в пожирающую с потрохами сладко хлюпающую твердь с громким чавканьем.

Снилось страстотерпцу, как яростно раздвигает мощными толчками активно сопротивляющееся чрево жены гигантского размера интимным орудием.

Регина из сказочно чувственной галлюцинации удовлетворённо стонала, широко раскинув нежнейшие белые бёдра, изощрённо напрягала глубинные интимные мышцы, требовала двигаться сильнее, энергичнее, глубже.

Пальцы пирующего супруга нежно сжимали чувственные соски распластавшихся по грудной клетке пышных персей, дирижируя силой давления разбуженной ненароком женской страстью, буквально сходящей с ума.

Послушное тело жены мгновенно и точно исполняло малейшие желания, сжимая и разжимая тренированные (что было крайне подозрительно) интимные мышцы, выдаивая пульсирующее внутри одеревеневшее от интимного восторга трепетно вздымающееся копьё.

Семён входил и выходил, мощно доминируя, настойчиво требовал от жены ещё более активного внутреннего сопротивления, многократно усиливающего наслаждение обладанием.

Жена благодарно глядела в его глаза, поощряла богатырские усилия, выдавая наличие страсти усилением давления бёдрами на корпус, мощной подачей таза толчками навстречу движениям мужа.

Лицо и грудь супруги приобретали от излишней сосредоточенности на процессе совокупления  пунцовый оттенок, кисти рук сжимались едва не до посинения, живот упруго вибрировал, напрягаясь в такт движениям лихо въезжающего в грот страсти скакуна.

Этим вечером, последнее время это случалось всё чаще, Регина опять отказала ему в близости, мотивировав тем, что неделю назад близость уже случилась, что этого вполне достаточно, чтобы не испытывать дискомфорт, что нельзя в пожилом возрасте столько внимания уделять интимным фантазиям, тем более, так часто требовать реальной близости.

Есть время разбрасывать камни, есть время их собирать. Мол, внуки уже входят в пору любви и эротической экзальтации.

Внуки!

– Не пристало нам, взрослым людям, изображать из себя юных любовников. Какие, право слово, сексуальные упражнения, если до пенсии всего ничего… и здоровье ни к чёрту!

Пришёл черёд внуков срывать цветы сладострастия. Не след старикам заниматься чувственной акробатикой. Не дай бог мышцу какую-нибудь сведёт, тромб оторвётся… и вообще, беречь себя надо. Вон, у Петровых давеча…

От неумеренных страстей, мол, инсульты и инфаркты случаются. Живи потом овощем.

Жена долго укоряла Семёна, уповая на его благоразумие, естественную стыдливость и конечно совесть.

– Что люди подумают, узнай они, чем занимаемся мы, престарелые супруги, о каких порочных утехах думаем.

Мужчина пытался возразить, на что жена ответила упрямым «фи», назвала его ненасытным развратным типом, сексуальным маньяком и прелюбодеем.

И что теперь, если у неё появились неоднозначные принципы, искать интим на стороне? Так Семён и в молодости подобным бесчинством не увлекался.

Было, конечно, однажды. Регина тогда сама спровоцировала адюльтер, пригласив погостить школьную подругу, которая жила за тысячу километров, а сама неожиданно укатила в срочную командировку. На целую неделю.

Это было прекрасное время взбирающейся на эротический олимп озорной молодости, когда разрастающийся со скоростью лавины шквал тестостерона день за днём круглосуточно выносил Семёну мозг до самого основания, требуя активных действий.

Желание немедленно сбросить томление плоти переполняло все ёмкости утомлённого вынужденной целомудренностью организма, раздувая физиологические особенности мужского естества наподобие перьев у павлина: чтобы любая женщина знала и видела – мальчику требуется девочка. Требуется немедленно и постоянно.

Вытерпеть целую неделю без близости, когда штампом в паспорте выкупил бессрочный абонемент на естественное право вступившего в брак мужчины иметь ежедневный супружеский оргазм, когда на диване в соседней комнате сопит, истекая нектаром сладострастия разомлевшая подруга, наполняя пространство парами чувственного дыхания, насыщенными ароматами сокровенных женских тайн, немыслимо, если не глупо.

Взрослый гиперсексуальный самец не способен спокойно находиться рядом с особью противоположного пола, которая прямо и косвенно сигналит о своей аппетитной физиологической зрелости, не попытавшись эту куколку немедленно приспособить для удовлетворения неодолимого влечения.

Семён долго сопротивлялся порочному искушению. Всё-таки он человек порядочный, понимает, насколько важна для семейных отношений преданность… и верность.

Тем не менее, на пятый день отсутствия жены решимость сопротивляться экстремальным обстоятельствам, искушению соблазнами неодолимой силы, дала-таки сбой.

Дрожа от желания и страха, не ведая последствий предпринятой атаки, Семён в ночи, когда Людочка досматривала, как он думал, десятый сон, тихонечко просочился к гостье под одеяло.

Это было рискованное предприятие. Лучшая подруга жены не должна, не может быть объектом сексуального влечения. Для верного супруга она априори беспола, поскольку цивилизационные настройки общества, морально-этические принципы и обыкновенная порядочность накладывают на подобную связь жесточайшее табу.

В принципе, он на серьёзное интимное приключение не рассчитывал. Целомудренные прикосновения, лёгкий флирт, немного контролируемого хулиганства: нежные поглаживания зоны бикини, невинные объятия, без намёка на страсть, скромный поцелуйчик в плечико или шейку, вполне удовлетворили бы молодой организм.

Закончить, не прибегая к реальной измене, можно было потом, самому, в супружеской постели, но для затравки нужен реальный стимул.

Оказалось, Люда сама ждала этого момента.

Подруга смиренно, терпеливо мучилась все эти дни, изнывала от такой же неудовлетворённости, так же раскручивала спираль необузданных эротических фантазий, грезила наяву.

Видимо, Семён с Региной вели себя в её присутствии не слишком скромно, что и разожгло нешуточные страсти.

Девушку не пришлось уговаривать.

Первое преступление случилось немедленно. Любовники даже не успели поцеловаться, как их накрыло мощное желание слиться воедино.

Людочка дрожащими руками решительно подтянула к подбородку ночную сорочку, оголив удивительной белизны нежный животик, призывно развела в стороны ноги и дерзко предъявила Семёну уже готовое к употреблению блюдо, наполненное до краёв скользко растекающейся похотью.

Дальнейшее произошло мгновенно, стоило лишь окунуть буйное возбуждение в колодезь губительного порока.

Семён моментально, не успев прикоснуться, выплеснул фонтан расплавленной магмы с исступлённой пылкостью, изливаясь внутрь вместе с растекающимся в блаженном беспамятстве мозгом, что было опасно и неправильно.

Но думать было некогда… и нечем.

Тело партнёрши сводили пульсирующие волны сладчайших судорог.

Лишь когда греховодники начали приходить в себя, появилось смутное осознание происходящего. Но было уже поздно.

Химические процессы эротического характера разворачивались с небывалой скоростью, вновь заставив любовников броситься в страстные объятия, соединить агрессивное влечение, сначала в поцелуе, затем методом классической аварийной стыковки в позиции «мужчина сверху».

События происходили неосознанно, словно во сне. Танцы разной интенсивности и глубины перемежались страстными ласками. Из маленьких спринтов складывался настоящий стайерский забег, открывший сначала третье, позднее четвёртое дыхание.

Аромат порока заполнил весь объём комнаты, заставляя страдальцев совокупляться в бешеном темпе вновь и вновь, внося в процесс ритуальной интимной трапезы лишь пространственные и скоростные изменения.

Фантазии, разворотившие возбуждённое воображение, реализовывались немедленно, даже если в обычное время могли показаться немыслимыми.

Подобных акробатических кульбитов природа явно не предусматривала, но ведь интересно же попробовать на зуб всё, что выглядит вкусным.

В ход шли все физиологические изгибы и ёмкости. Языки и руки порхали по анатомическим особенностям, проникали в запретные глубины, взбирались на возвышенности, оставляя в качестве ориентиров интимные секреты и фантастически возбуждающие пахучие метки.

Осторожность была забыта за ненадобностью.

Шея и грудь женщины пестрели разноцветными засосами причудливой формы. Гениталии походили на сочный, тщательно отбитый рукой мастера бифштекс, аппетитно шкворчащий на перегретой сковородке, смачно плюющийся расплавленными брызгами.

Семёна украшали глубокие царапины на спине и ягодицах. Разбухшие до невероятных размеров интимные регалии не в состоянии больше были уменьшаться в размере, а число выбросов раскалённой лавы перевалило за добрый десяток.

Утром Семён понял, что измождён до того, что не может идти на работу ввиду крайнего физического истощения.

Его буквально штормило.

Пришлось бежать на почту, звонить начальству, прикидываться больным и немощным.

Когда при свете дня любовники с изумлением исследовали экзотические результаты сказочного рандеву, когда осознали невозвратность случившегося, результатом стал парализующий волю шок.

Подобным образом выглядят бесшабашные в своей храбрости бойцы в жестоких, бескомпромиссных поединках в боях без правил.

Пришлось предпринимать срочные меры к немедленному сокрытию преступления.

Для Людочки последствия оказались фатальными. Исправить боевые ранения в области груди и шеи косметическими методами было невозможно в принципе.

Ни одно платье, даже с высоким стоячим воротом, не в состоянии было скрыть последствий страсти, вылезающих тут и там художественными акварельными потёками.

Раздувшиеся губы кричали о методике их использования, засосы по всей линии фронта – все метки гарантировано выдали бы страстный эротический поединок.

Пришлось срочно уезжать, придумав условно-правдоподобную причину поспешного бегства.

Квартиру проветрили, бельё постирали, смазали заживляющим кремом царапины Семёна. Ему пришлось взять освобождение от работы по болезни, заплатив за эту авантюру знакомому участковому врачу.

Что ещё любовники могли предпринять?

Ах да… неистовая копуляция на посошок в собачьей позиции, что показалось не особенно вкусным, ввиду более высокого роста Людочки. Сёма приподнимался на носках, но скользкое чудо всё время выскальзывало из мокрой, раздувшейся до невероятных размеров пещеры.

Пришлось срочно раскладывать постель.

Поумневшие вдруг любовники не хотели наступать на те же грабли. Не хотели… точнее, боялись разоблачения: вот-вот должна приехать жена.

И что с того, когда очень хочется!

Вы наверняка осведомлены, как нами повелевают гормоны, которые концентрированным потоком заполняют кровеносную систему, когда мозг не раздумывая, по велению древнейших импульсов объявляет команду “старт”!

Химический приказ выполняются моментально, беспрекословно.

Новая серия фонтанирующих излияний происходила в ускоренном темпе, но совершалась не менее бурно, чем предыдущей ночью.

Людочка стонала и извивалась. Семён уже готов был бросить всё и ехать за ней на край света.

Увы и ах…  через две недели у неё должна состояться свадьба. А она не предохранялась.

Это раз. Люда не уверена теперь в правильности выбора. Это два.

И вообще… к чёрту всё, когда такая любовь!

– Давай не будем делать резких движений, – предложил Семён, – наверно не стоит разрушать то, что уже построено. Сделаем вид, что ничего не было, а там… как карта ляжет.

Людмила довольно долго медитировала, пока не сумела себя убедить, что любит своего Андрея. Во всяком случае, сказала это довольно уверенно, можно сказать жизнерадостно, когда в очередной раз обливаясь потом принимала восставшее колом мужское эго Семёна в предпоследний раз.

Расстались любовники, пообещав друг другу забыть о маленькой глупости, которую совершили в совершенно бессознательном состоянии. Зачем поминать о недоразумении, о глупости? Во всём виновата молодость. И Регина – глупая баба, позволившая подруге соблазнить чужого мужа. Да она просто ненормальная, коли с лёгким сердцем оставила потенциальных любовников наедине. О чём она думала, на что рассчитывала, разве можно так подставлять самых близких людей!

Людочка слёзно молила Семёна на свадьбу не приезжать, – это уже будет слишком… провокационно. Твой приезд может всё испортить.

Так он и сделал, выдумав для жены срочную командировку.

Больше о том инциденте никогда не вспоминали, хотя и встречались с Людочкой по разным поводам, причём не однажды.

За время супружеской жизни это был единственный случай, когда физиология взяла верх над разумом.

Семён хранил верность, причём на полном серьёзе убедил себя, что никогда в жизни не изменял. Тот единственный случай не в счёт. Это был скорее несчастный случай.

К тому же это было так давно, практически в другой жизни.

В этой, когда возбуждение во сне достигло предела, Семён внезапно почувствовал слияние сна с реальностью.

Эротическое напряжение вот-вот грозило разразиться взрывом.

Он резко вскочил с постели, даже не попытался искать в ночи тапочки, побежал в туалет босиком, надеясь успеть, прежде чем наступит финишный аккорд.

Эпилог случился немного раньше, чем он ожидал, по пути в душ.

Пришлось опростаться в кулак, спешно вставать под водяные струи.

Семён не хотел, чтобы Регина проснулась от резкого запаха семени, аромат которого тут же расплылся облаком по всей квартире.

То, что жена тоже не спит, он и не заметил – скомканное одеяло напоминало её распластанное тело.

Хотя супруги и прожили вместе почти тридцать лет, часть личных интимных секретов ими обоюдно скрывалась. В частности, постыдный способ самоудовлетворения.

С возрастом увеличивалась необходимость иметь личное сокровенное пространство, в которое вход посторонним строго воспрещён.

Возможно, потребность иметь маленькие секреты и сыграла с супругами злую шутку. В молодости они почивали на односпальной панцирной кровати, умещаясь в ней только в обнимку.

Тесно соприкасались друг с другом всегда, когда находились в постели. Засыпали и просыпались, переплетаясь телами и конечностями, впитывая запахи и пикантные физиологические секреты, обмениваясь подобным образом внутренними интимными средами до степени смешения, образующего нечто единое, целое.

Со временем пришлось по настоянию жены купить широкую кровать, год назад – изготовленный по заказу “сексодром” шириной больше двух метров.

Теперь они спали на приличном расстоянии друг от друга, не ощущая взаимного присутствия, не говоря уже о запахе интимного желания, вызывающего невольную ответную реакцию.

Чтобы чего-то захотеть, теперь появилась необходимость предварительно договариваться, готовиться к свиданию, и только тогда…

Семейный бюрократизм порождает интимную лень, убивая помаленьку избыточную чувственную гравитацию.

Происходит постепенное увядание желания, точнее, наступает на пятки  старость.

Для чего, спрашивается, люди сходятся в шестьдесят, даже в семьдесят лет?

Семён мылся под горячим душем и страдал: не столько физически, сколько духовно.

Телесную разрядку он вроде бы получил, но вместо окрыления после сброса сексуального напряжения, внутри образовалась звенящая пустота, желание выть по-волчьи, обострённое чувство непонятного при живой жене одиночества.

Неужели только оттого, что виртуальная партнёрша, ублажавшая во сне, в реальной жизни к нему безразлична?

Ведь она не его хотела. Ей было наплевать на нежное отношение, на страстное желание угодить, доставить удовольствие. Прежде всего, ей доставить, не себе.

Когда с супругами произошла эта страшная перемена? Ведь они с Региной так любили друг друга.

Ужасные в своём безразличии и жестокости слова – “это уже было…”

Что именно было!

Всё?

Выходит, что с ними уже всё-всё важное произошло, что совсем ничего нет впереди! Тогда зачем жить вместе, разве не честнее будет разбежаться, позволить создание новой семьи?

– Интересно, мелькнуло в голове, – а как там живёт Людмила, ведь и их семейная жизнь календарно приближается к трём десяткам совместно прожитых лет? Наверняка их семью обуревают те же интимные проблемы. Жизнь ведь состоит из одних и тех же модулей. Каждому возрасту соответствуют одинаковые вызовы. Нужно узнать. Что, если Люда живёт одна! Бросить к чёртовой матери постаревшую вдруг Регинку, которой на фиг не нужен, и махнуть за Синей Птицей.

Тогда, миллион лет назад, они с Людмилой здорово покувыркались. Подобного азарта больше никогда в его интимной жизни не было. То была молодость. Теперь от подобной сладости блюда можно и копыта откинуть.

И всё-таки, всё-таки…. как было бы здорово повторить ту чувственную симфонию. Или поискать кобылку моложе себя, лет на двадцать, у которой ещё не всё было?

– Дурак ты, Сёма! Про Синюю Птицу размечтался. Добро пожаловать в реальность нового возраста. Всё когда-то проходит. И это непонятное состояние рано или поздно тоже закончится. Кулак всё чаще будет твоей новой любовницей.

Обидно!

Живёшь-живёшь и вдруг бац – вторая смена… и опять придётся ко всему новому привыкать.

Регина, однако, тоже не спала: страдала, кляла свой скверный характер, привычку отвечать прежде, чем подумает.

Она ведь тоже готовилась к этому дню, мечтала доставить мужу удовольствие.

Вчера была пятница – день разрешённого секса, установленный ей не так давно. Прочитала где-то, что так правильно, что воздержание удлиняет жизнь.

В субботу обычно можно как следует отоспаться, прежде чем приступить к заведённому раз и навсегда распорядку выходного дня, когда нужно сделать генеральную уборку, постирать, выгладить бельё, приготовить еду.

После такой насыщенной программы обычно не до секса.

В остальные дни нагрузка и того больше. Нужно себя беречь. Не дети уже – шалить почём зря.

Вот когда были моложе – другое дело. Теперь возраст не дозволяет резвиться когда и сколько угодно: приходится подстраиваться под обстоятельства, диктуемые физиологическими изменениями.

Ничего не поделаешь.

Регина совсем не собиралась вчера отказывать мужу. Наоборот, думала устроить незабываемый праздник плоти. Тем более что дети приходить в этот день не собирались.

Что случилось, отчего так категорично отказала Семёну, сама не поняла: спонтанная, ничем не обоснованная реакция на его интимную активность.

Видимо, нажал муж невзначай некую безликую кнопочку, перемкнувшую невидимые контакты в мозгу, вызвавшую ответ, которого сама не ожидала.

Что это был за тумблер, где он находится, как включается – Регина ума не приложит. Сорвалось с языка, а обратный ход дать гордость не позволила.

Теперь переживает, мучается, придумывает, как исправить положение.

Извинение не подходит, характер не позволяет.

А ведь любит она Семёна, по-прежнему испытывает неодолимую тягу, потея, горя желанием близости, обильно выделяя смазку, запускающую цепную реакцию влечения.

Вот и теперь: лежит, представляя череду ласк, ощущая их физически, рисуя художественное полотно бурного слияния в ярких эмоциональных красках, переживая вполне реальные чувства, словно близость случилась наяву.

Регина вспомнила обстоятельства знакомства, чувства, которые взрывали мозг подобно пороху, первые неловкие объятия, неумелые поцелуи.

С Семёном всегда было хорошо, он умел ухаживать.

Воспоминания разогрели её чувственность. Ужасно хотелось разбудить мужа, сказать, что не хотела его обидеть, что готова это доказать.

Кто бы поверил! Сказать можно что угодно. Не слова важны – действия.

Регина дотронулась до его плеча. Муж что-то промямлил нечленораздельно, перевернулся на другой бок.

Стало неловко за свою назойливость, отчего мгновенно накрыл стыд за нескромное желание.

Сон никак не шёл. Невыносимо захотелось реальной близости.

Регина положила руку между ног, закрыла глаза, представляя, как целует Семён, как нежно оглаживает животик, возбуждается, ласкает губами и пальцами, сначала здесь, потом там, где сейчас находилась рука.

Она ненадолго провалилась в полудрёму, где вновь начиналось продолжение свидания, но как только муж пытался дотронуться до средоточия желаний, Регина проснулась.

Возбуждение росло лавинообразно. Она начинала ласкать тело самостоятельно, опять впала в забытьё, после пыталась смотреть сон с самого начала, но только доходило до главного, как видение прерывалось, каждый раз на одном и том же месте.

И так несколько раз.

Заснуть по-настоящему не удавалось.

Утомившись, Регина отправилась бодрствовать на кухню. Решила исправить положение по-своему, по-женски: начала готовить мясо по-русски с сушёными грибами в сметанном соусе.

Привычные действия отвлекли на время. Сделать великолепное блюдо, накрыть стол, пригласить  мужа на праздничный завтрак, а потом свершить то, что вызывало сладостное томление.

Повод? Самый что ни на есть значимый – любовь, примирение, секс.

Да-да, секс, почему нет!

Всё должно получиться замечательно.

Приготовление заняло довольно много времени.

Семён тем временем встал, сполоснулся под душем… и снова лёг спать.

Ну и ладно. Она подождёт. Ничего страшного не случилось. Человек устал за рабочую неделю. Пусть как следует выспится.

Регина накрыла готовое блюдо несколькими слоями тёплых одеял, чтобы не остыло, принялась готовиться к альтернативному варианту примирения.

Чего только ни придумывала. Репетировала страстный, но ненавязчивый метод амнистии перед зеркалом.

В конце концов, план вызрел.

Регина переоделась в прозрачный пеньюар, который не надевала много лет – повода не было. Способом реанимации интимных отношений был избран поцелуй. Чем же ещё извиняться перед любимым?

Семён недовольно открыл глаза, скривил удивлённое лицо, увидев жену в нестандартном обмундировании.

– Кажется, мы ни о чём не договаривались. У нас ведь уже всё было, сама так выразилась.

– Да-да, ты прав. Конечно, я сказала не совсем так, но… просто вчера… вчера… да, признаюсь, погорячилась, допустила бестактность. Была раздражена. Сама не понимаю отчего. Ты же знаешь, так иногда с нами, женщинами, бывает. Климакс, то-сё… хочу исправить досадную оплошность. Ты же не против? Сегодня встала пораньше, приготовила праздничный завтрак, интимный можно сказать. Поедим, выпьем по глоточку вина и сделаем то, о чём ты вчера мечтал, мой милый. Сценарий романтического свидания можешь назначить любой.

– Что ты имеешь в виду? Ах да, дошло. Извини, я очень плохо себя чувствую. Сегодня мне не до близости. Извини.

Семён с удовольствием ответил бы иначе. На самом деле он даже обрадовался… сначала.

Увы, пятьдесят лет – не двадцать. Он уже сбросил накопленную сексуальную энергию, сдулся. На большее его просто не хватит.

Ну почему всегда выходит не так, как хочется! Сама она не сумеет понять реальную причину отказа, сказать правду – немыслимо.

Придётся врать.

– Ладно, Сёмочка, просто поедим вкусненького, поговорим… о нас. Вспомним, какой непростой, но красивой и яркой была наша семейная жизнь. Ты ведь ещё любишь меня, правда?

– О чём ты говоришь, дорогая! Конечно, люблю. Видно давление расшалилось. Немного подташнивает. Ничего, может быть, к вечеру оклемаюсь. Есть не хочу, сама видишь.

Регина сделала условно понимающее лицо, принесла таблетки от давления и расстроенная ушла на кухню.

Немного посидела, силясь не разреветься, что удавалось с трудом.

Слёзы побежали внезапно, сами собой.

Регина достала из холодильника бутылку водки, хлопнула большущую рюмку без закуски, размазала по щекам слёзы, которые полились рекой.

Кто знает, может, у него кто-то есть.

Семён включил телевизор, но думал о жене. О том, что одна дребедень цепляется за другую, создавая новые проблемы. Всё же решил, что обнять и поцеловать жену, мать детей и внуков, не может помешать ни давление, ни спонтанная разрядка, ни плохое самочувствие.

Увидев заплаканное лицо и водку, понял, что опоздал.

– А налей-ка и мне чуток. Не помешает. Выпьем, как бывало, поговорим.

– Пей. Кто тебе не даёт! Кто она… я её знаю?

– Ты о чём, Региночка?

– Не притворяйся. За что ты так со мной, почему! Она моложе, красивее, да? Безотказная наверно, Юная, нежная… какая, скажи! Хочу знать… имею на это право! Какой же ты подлец однако, Сёма! Я к тебе со всей душой, а ты…

– Да нет у меня никого. И не было… никогда.

– Не ври! Слышишь, не смей мне врать! Да, я такая, могу отказать, поскандалить, наговорить глупостей. Но ты, ты-то мне никогда не отказывал. За идиотку меня держишь, думаешь, из ума выжила… так нет, дорогой! А я тоже найду себе любовника. А развод тебе всё равно не дам. Обломаешься, милый. Мучайся со мной до конца своих дней. А гулять от тебя буду! Назло всем.

Регина налила водку в стакан, почти на треть, выпила залпом.

Ей моментально стало плохо, голова закружилась. Из недр желудка поднялась волна тошноты. Женщина заревела ещё громче, выблевала принятую отраву прямо на стол, забилась в истерике.

Семён успокаивал, как мог. Жена сопротивлялась.

Наконец, удалось отнести её на постель, что было совсем непросто. Регина далеко не тростиночка: сто с лишним сантиметров в талии, девяносто килограммов живого веса.

Несколько часов мужчина откачивал свою даму: заставлял пить тёплую сладкую воду, засовывать в горло пальцы, мазал виски нашатырём, делал массаж. Целовал, обнимал, ласкал, не испытывая почему-то особенного желания всем этим великолепием насладиться.

Понемногу Регина успокоилась, прекратила истерить, наконец, заснула.

Семён вытер пот, улёгся рядом.

Всё-таки он любит эту женщину.

– Подумаешь, беда – не дала… разве это проблема? Зато она хозяйка хорошая… жена, мать, бабушка.

На кой чёрт менять шило на мыло, часы на трусы? Старый друг лучше новых двух. Приспособимся как-нибудь, все невзгоды переживём. Спи, родная. Всё было!!! Глупая, да ничего ещё толком у нас не было. Жизнь продолжается. А истерика, ревность – то от большой любви, наверно.

Дуры мы с тобой, Галюня!

Воды в реках от дождя желтеют

И напоминают цветом чай.

Пусть глаза от горечи темнеют –

Засмеются губы невзначай.

Я любовь вымаливать не буду.

Я горда до гробовой доски.

Я тебя так ласково забуду,

Что заплачешь сам ты от тоски.

Наталья Соловьёва

Сначала была любовь. Была, да ещё какая… ах, какая трепетная, какая сладкая была любовь!

Со вкусом спелой антоновки, с запахом резеды и тубероз. С нежными прикосновениями и сладкими поцелуями. С блёстками рассыпанной по небу звёздной пыли. Со скитаниями вдвоём в полубессознательном состоянии по светящейся во мгле лунной дорожке, а потом…

Окрылённые и счастливые, потрясённые неожиданными открытиями влюблённые улетали множество раз далеко-далеко, в затерянный на просторах вселенной изумительный чувственный мир, наивный и трогательный.

Очарованная яркостью впечатлений душа под напором шквала ярких эмоций изнемогала, корчилась в приступах трепетного восторга. Как томно вздыхала Рита в ночи, как ярко мерцал огонёк свечи, чутко реагируя на интимные движения обнажённых тел.

Влюблённые задыхались в волнах ликующего восторга.

Как ловко девичья грудь запрыгивала в его ладони, как сильно возбуждал исходящий от него жар, как чувственно он пил нектар из её губ.

Как горячо было внутри, как бесстыдно волнительно, как влажно.

На пике восторга остановилось время. Слышно было, как гулко ухает кровь в ушах.

Неистовая дрожь проникала в тела через кончики пальцев, через взгляд, через губы. Живот, лопатки, плечи, шея – куда бы он ни дотронулся, откликались беспричинной радостью, соблазнительно вздымалось изумительной формы налитая грудь с тугими от избытка впечатлений ягодками сосцов.

Из резервных хранилищ всё прибывала и прибывала жизненная энергия, нагнетая давление в системе кровообращения, ответственной за влечение, за интимное сближение.

На бледных телах бестолково суетилось пламя свечи, указывая единственный путь через тёмное отверстие пупочка вниз, где призывно топорщится ёршик интимной причёски, который любовники обязательно причешут.

Девушка боялась вдохнуть или выдохнуть невпопад, чтобы не спугнуть блаженное состояние переполняющего всё её существо безграничного счастья. Ей нравились все его движения, все ласки. По телу разливалось восхитительное блаженство, особенно в тот миг, когда любимый проникал куда-то внутрь, где напрягалось, сотрясалось в сладких конвульсиях что-то, о существовании чего она даже не догадывалась.

Тогда они разговаривали исключительно шёпотом, хотя рядом не было никого-никого.

Рита готова была на любые лишения и жертвы, лишь бы милый всегда был рядом.

Потом у Лёшика появились серьёзные намерения, а у Риточки веская причина прислушаться к желанию любимого, возникшая неожиданно в глубинных недрах её спелой женственности.

Воспитанный юноша сжал кулаки, глубоко вдохнул и повёл Маргариту регистрировать брак.

Наверно с этого момента и начались странности.

Как кораблик назовёшь, так он и поплывёт.

Рита тогда не знала, не догадывалась, что брак, это не только законно оформленные супружеские отношения, а ещё и продукция, не соответствующая установленным нормам или имеющая производственные дефекты.

Лёша не спрашивал, хочет ли Рита замуж: он всё решил сам.

Переживал, что несвоевременно, рано, боялся ответственности, но поразмыслив, обнаружил массу неоспоримых преимуществ семейных отношений.

У реального мужа, тем более в его нежном возрасте, столько бонусов: независимость от родителей, эмоциональные преимущества совместного проживания, приятный и насыщенный досуг,  доступный хоть тысячу раз в сутки секс, возможность экспериментировать с телесными и духовными практиками.

Лёша  настроил себя оптимистически и нырнул с головой в семейный омут.

Рита боготворила мужа: старалась угодить ему каждую минуту, подстраивалась под его настроение, под привычки и вкусы.

Девушка была уверена, что романтические отношения день ото дня будут насыщеннее и интереснее. Ведь у них любовь и всё такое.

Они встречались с Лёшиными друзьями, ходили компанией в походы и на слёты исполнителей авторских песен. Вечера и выходные проводили с ними же.

Через год, когда схлынули волшебные волны гипнотического очарования и туманный флёр безмятежной сентиментальности, Рита начала замечать, что Лёша уже не так мил и доброжелателен, что он может быть грубым, раздражённым и даже злым.

У мужа появилась скрытая от Риты личная беззаботная жизнь, в которую у жены не было пропуска, властные планы на своё и её свободное время, на семейный бюджет, на бытовые вопросы, обсуждать которые с женщиной Лёша не намерен.

Конфликтов не было, но исчезла откровенность, а следом самое важное – доверие.

Ладно бы только это. Постепенно из отношений исчезали нежность, влечение, совместные интересы и страсть.

Зато появился едкий сарказм в суждениях, ироничная нотка в беседах, необоснованные претензии, и беспричинная ревность.

Лёша забывал её целовать, говорить милые приятные глупости, всё чаще приходил, когда Рита уже спала, не объясняя причину задержек, но от неё требовал безукоризненно исполнять супружеские обязанности, поддерживать идеальный порядок в доме и подчиняться.

Позже выяснилось, что он эгоистичен, вспыльчив и довольно скуп.

Да, упустил важную деталь: Лёша тогда, сразу после  свадьбы, уговорил любимую сделать аборт.

– Мы так молоды, сначала нужно встать на ноги. Рёбёнок – это оковы. Обещаю – года через три-четыре мы обязательно станем родителями. Клянусь, не пожалеешь. Я ведь тебя так люблю!

Молодожёны не разговаривали почти неделю. Слишком драматичным для женщины был повод: она успела почувствовать себя матерью, сжилась с фантазиями, распланировала жизнь на годы вперёд.

Рита не спала ночами, то и дело, когда никто не видел, ревела.

Справилась, наступила на горло личным желаниям в пользу счастливой семейной жизни.

Теперь она жалела, что поступила тогда легкомысленно, уступив мужу в таком важном вопросе: быть или не быть самому дорогому на свете – своей маленькой копии.

Наверно Лёша воспринял её готовность к компромиссу как обязательство и впредь соглашаться всегда и во всём.

Они так и не стали похожими друг на друга, не сблизились настолько, чтобы стать семьёй.

Что-то мешало супругам превратиться в соратников, единомышленников.

– Так бывает, – не оправдываясь, а констатируя свершившийся факт, сказал муж, вызвав её однажды на серьёзный разговор, – я влюбился, прикидываешь!

– Я должна издать воинственный клич, душераздирающий вопль, разразиться обличающей бранью, перерезать себе вены, выпрыгнуть из окна, упасть в обморок? Как я должна реагировать на предательство!

– Не усложняй, какое ещё предательство. Ну, разлюбил. Дело-то житейское. Ничто не вечно под луной. Дозу счастья ты получила. Нам ведь было хорошо. Не драматизируй. Кто сейчас не разводится! Считай, что закончился пробный период.

– Теперь это так называется! Чего же ты хочешь от меня?

– Получить развод, только и всего. Имущество разделим по справедливости. Детей у нас нет. Всё предельно просто.

– У меня другое мнение, но оно тебе вряд ли интересно. Не стану спрашивать – зачем тебе срочно понадобилась другая женщина, почему обязательно необходимо расставаться. Допускаю, что упустила что-то важное, что невольно дала повод…

– Ну что ты, что ты, просто мы… просто у нас разный темперамент, несовместимые характеры, моральные принципы и привычки.

– Я всегда поступала так, как хотел ты.

– Этого недостаточно. С Юлькой я на все сто чувствую себя мужчиной. Хочу её двадцать четыре часа в сутки, постоянно, всегда и везде.

– Рада за тебя. Избавь, пожалуйста, от пикантных подробностей. Говори по существу.

– Она меня вдохновляет, возбуждает, будоражит, пьянит, если хочешь. С тобой я давно ничего подобного не испытываю. С этой девочкой интересно, весело, с тобой – нет.

– С девочкой… она что – школьница?

– Не так, чтобы очень, но… да, она моложе тебя.

– Если ты не в курсе, мне двадцать три года. Это пик привлекательности, вершина трепетной женственности.

– Согласен… разве я спорю. Ты всё ещё хороша. Но не настолько, чтобы составить конкуренцию ей. И вообще, какого лешего ты переживаешь, если настолько хороша? Сделаешь царский подарок кому-нибудь другому. Всё, разбежались и забыли. Не унывай – ещё влюбишься.

– Для тебя всё просто: забежал в песочницу, налепил куличиков, а когда надоело играть – хлоп-хлоп по всей конструкции лопаткой. Вон его сколько – песка вокруг. Главное, чтобы лопатка была прочная.

Мы могли бы поговорить, обсудить, и не сейчас – когда ты это почувствовал, когда первые щекотливые мысли появились, когда что-то можно было исправить, изменить. Тогда было бы правильно, справедливо. А теперь… в чём, скажи, заключаются противоречия, что конкретно я делаю не так? Мы притирались, учились взаимодействовать и любить, пять долгих лет. Многому научились. У тебя гормональный бунт, я могу это понять. Ты изменил, но это ничего… я переживу, справлюсь, честное слово. Даже не напомню никогда. Не руби сплеча. Рожу я тебе ребёночка…

– Мы слишком разные. Я просто устал… от тебя, от однообразия, от рутины. Мне нужно встряхнуться, напитаться новыми впечатлениями.

– Это не повод для развода. Отдохни. Ну, оторвись, в конце концов, если твой конь свободу почувствовал.

– Юля беременна… от меня.

– Я тоже была беременна… и родила бы. Ты был против детей, обещал вернуться к этому вопросу через три года. Прошло пять. Что со мной не так!

– Всё не так! Я тебя больше не люблю. Мне с тобой скучно.

– Давно ты это понял?

– Не знаю… давно, недавно, какая разница… всегда знал. Я ведь по залёту на тебе женился.

– Это что-то новое. Она тебя надоумила?

– Пусть будет так. Неважно. Прощай. Успокоишься – приду за вещами.

Так  и расстались.

Через год Лёша приходил, стоял на коленях, извинялся.

Не простила.

Перегорело всё: ни чувств, ни эмоций не осталось, ни воспоминаний.

С тех пор прошло без малого семнадцать лет.

Рита так и не встретила никого, кто по достоинству оценил бы её привлекательность, её желание и способность любить.

Были в её жизни мужчины, но в каждом из них выпирали наружу острые края Лёшкиной кобелиной сущности, которые настораживали, пугали и отталкивали.

Если бы бросили ещё раз – пережить такое унижение Рита не смогла бы.

Лучше одной жить, чем постоянно замирать от предчувствия, что тебя вот-вот разлюбят, что сообщат об этом без эмоций и угрызений совести, словно рассказывают о чём-то отвлечённом, незначимом.

У Риты был один единственный родной человечек – такая же неприкаянная, несчастливая подруга, почти ровесница, как и она, Галина Юрьевна.

Подружки  сидели в одном рабочем кабинете, гостили друг у друга по очереди, делились впечатлениями, планами и воспоминаниями.

Галю никто не бросал. Она сама подписала себе приговор: не справилась с чёрной ревностью.

Подружка была бездетной. Возможно, оттого в её внутреннем мире возникла пустота, чёрная дыра, которая словно пылесос засасывала внутрь негативные мысли и эмоции.

Женщина изводила себя безумными страшилками по поводу возможной измены, тревожным предчувствием, что муж вот-вот загуляет.

– Может, уже связался с молоденькой хрупкой кралей, которая забеременеет, заманит его в любовные силки, заставит бросить её, неудачницу, – накручивала она себя на пустом месте.

На самом деле она всё придумывала. Такой уж характер у неё, такое воображение.

Муж любил только Галю, склонности к разнообразию в сфере отношений с женщинами не имел.

– Но ведь мог, мог изменить, подлец… не верю я ему, не верю!

Фантазии жгли напалмом душу, вызывали раздражение, дыхательные спазмы и беспричинный страх, переходящий в панику.

Семейная идиллия постепенно превратилась в поле боя. Истерики и скандалы взрывали тылы и фронт ежедневно, превращая добродушную, счастливую молодую женщину в сварливую, уставшую от жизни старуху.

Сил переносить нестерпимую сердечную боль становилось всё меньше.

Муки ревности поглотили душу и тело целиком, и полностью.

Галя никак не могла удалить из головы буйные порождения безумных мыслей.

Недаром говорят, что сон разума рождает чудовищ.

Они расстались.

С тех пор Галину больше не мучили галлюцинации и химеры.

У неё тоже кроме Риты никого не было. А желания были.

В мечтах обе женщины любили, были любимы и счастливы.

Не так, как когда-то.

Подругам нравилось накануне праздников бродить по магазинам в поисках нарядов и аксессуаров к ним. Важно было не купить, а разглядеть, потрогать, примерить, прицениться.

Их вкусы почти совпадали, во всяком случае, в главном: нечего особенно молодиться, но и в старухи записываться рано. Бальзаковский возраст, наступающий после тридцатилетнего юбилея – печальная реальность. Ещё молодая, но уже не модная. Сколько же дам сходят с ума в этот цветущий, но роковой период – жуть. Всё потому, что нежная природа не позволяет в полной мере перенести однажды испытанное состояние влюблённости повторно.

Наверно зря они занижали самооценку – обе были фигуристые, гладкие, с высокой, довольно упругой грудью, без морщин и намёков на седину, обе бесстрашно открывали постороннему взору ноги на пару ладоней выше колен, не стеснялись носить декольтированные приталенные платья из хлопка и шёлка в  нежных пастельных тонах, которые выгодно акцентировали достоинства фигуры.

Со спины подруг можно было принять за старшеклассниц, особенно когда у женщин было озорное, игривое настроение, а случалось это совсем не редко.

Увы, они не доверяли своей привлекательности, или намеренно делали вид, что не замечают её. Обе курили длинные сигареты, ярко красили губы и ногти, предпочитали высокий каблук, чулки вместо колгот и экстравагантные молодёжные причёски.

Подружки считали нормальным и естественным накатить при встрече по соточке другой водки под хорошую закуску, под доверительный разговор непременно о любви, о былых интимных приключениях, о мечтах и вкусах.

Женщины уже научились ценить себя и свободу, упорством и трудолюбием застолбили границы профессиональной неприкосновенности, давали себе возможность и право шутить и хулиганить, а также ревниво следили за здоровьем и внешним видом.

Можно сказать, что они были вполне счастливы.

Вот только… то ли на роду так было писано, или по иной непонятной причине, но и ту, и другую мужчины настойчиво обходили стороной.

Изредка у подруг возникало желание флиртовать, кокетничать, поэтому они никогда не пропускали корпоративные вечеринки, инициативы, касающиеся отдыха на природе и прочие увеселительные тусовки, где могла появиться возможность сблизиться с одиноким охотником за девочками без комплексов. Которые в такие дни они предпочитали оставить дома.

Природа беспощадна, когда вопрос касается продолжения рода. Дамы иногда готовы были на стенку лезть, чтобы заманить в сети одинокого холостяка. Но где его взять, мужчину, которому можно довериться!

У Риты к тому же стало время от времени возникать желание родить “для себя”, только Галине говорить об этом нельзя – можно спровоцировать истерику: ей-то такая роскошь как ребёночек недоступна.

Время шло, но решиться забеременеть Рита не могла: боялась потерять единственную подругу.

Так они и коротали жизнь параллельно друг другу.

Сегодня девочки неистово развлекались в арендованном кафе на банкете в честь удачного завершения очередного инвестиционного проекта.

На напитки, закуски, музыкантов и украшение зала начальство не поскупилось.

– Всё будет хорошо, – горланила, лихо отплясывая, худосочная певичка, явно подшофе.

Подруги скакали вместе со всеми, поддерживая молодёжный танцевальный темп, потом потные, раскрасневшиеся сидели в сторонке, обмахивались платочками, и растерянно смотрели друг на друга.

Никто не пригласил их на тур вальса или танго, не дал шанс вдохнуть терпкий мужской запах, почувствовать прикосновение разгорячённых желанием тел, флиртуя вызвать партнёра на откровенность, намекнуть, мол, всё будет.

Сотрудники бесцеремонно обходили подруг стороной, ожидая свою очередь кружить и лапать упругие тела молоденьких девочек из планового отдела, с горящим взором и высокой грудью, не забывая, однако, упорно создавали видимость, что танцуют с ними лишь из уважения, что приглашают прелестниц исключительно из вежливости.

Да уж, кто кого принуждает!

Даже издали было видно, как корёжат танцоров первобытные инстинкты, как по их животам и спинам дружно ползут мурашки возбуждения.

Недаром говорят, что брюки изобрели отнюдь не случайно, что это надёжный способ скрыть от посторонних взглядов реальные мысли взволнованного близостью потенциальной жертвы самца.

Рита, тщетно пытаясь отвлечься от тоскливых мыслей, грустно пошутила, глядя, как отчаянно престарелый генеральный директор держится за упругие буфера и одновременно обнюхивает фасонную причёску юной секретарши, как старательно водит губами и носом по её лебединой шее.

– Настоящая охота, что ни говори, Галюня, это когда ей ахота и ему ахота. А то, что мы наблюдаем – банальный промискуитет, а ещё точнее харассмент, домогательство по признаку служебного подчинения. А это уже даже не про секс – про беспредельную власть.

Жалко мне эту наивную пигалицу. Нет в жизни справедливости и счастья. Нет! А если есть, то не про нашу честь.

– Не грусти, Ритка, у этой смазливой очаровашки есть выбор, и на плечах голова, а не тыква. Мы ведь с тобой тоже сами… того… судьбу свою горемычную выбрали. Разве не было у нас счастливого шанса? Был, подруга. Но не теперь, увы. Но и это не приговор. Пойдём-ка отсюда – не наш сегодня день.

– Наш девиз непобедим – возбудим и не дадим. Да, ничто так не бодрит, как встреча дверного косяка и длинного носа. А я всё одно рожу. Вот увидишь. И плевать я на них, на ловеласов, хотела. Давай накатим чуток, для сугреву. У тебя место в сумочке есть?

– Это ещё зачем?

– Тс-с! Пузырь сопрём. Лучше два, и закуску. Гулять дома будем. От души. Чуешь, здесь нам не рады.

– Какое нам дело до всех до них, – басом пропела Рита, хлопая себя по губам и морщась в качестве закуски, – а им до меня, – подражая закадровой песне из кинофильма “Последний дюйм”.

– И вообще, – пьяненько улыбаясь, прошептала она, – врут, что жизнь полосатая. У меня она сплошная – фиолетовая. А если нам на улице кого закадрить, а то я сегодня в лёгком ненавязчивом бешенстве, готова отдаться первому встречному!

– Замечательная идея, подруга. Значит, нам нужен мальчик по вызову.

– Ну, ты даёшь. Нет, хочу полковника, ещё лучше – генерала. С лампасами и с большим пребольшим пистолетом.

– Ага, замётано. Ща организуем. Боже, какой мужчина, Ритка хочет от тебя сына. И дочку, – затянула Галя, – так ему и скажу: бери, гад, пока дают! А я свечку над вами держать буду… и наслаждаться. Ты порнографию уважаешь… а в крёстные матери меня возьмёшь?

– По-твоему я похожа на пьяную снегурочку! Секс в нетрезвом состоянии может довести до алкоголизма, нет, кажется, до маразма. Или до оргазма. Всё на свете забыла. Что лучше – вечно путаю.

На улице горели огни, воздух был как никогда свеж.

Удивительно, настроение у подруг было приподнятое, праздничное, не лишённое, однако, капельки грусти.

– Да, жизнь пронеслась как сверкающий бал, только ты на него не попал. Давай на такси поедем: не дай бог изнасилуют.

Подруги прыснули от смеха, дурачась, останавливая машину.

– Галь, а ты не пробовала к своему вернуться?

– Думала. Стыдно, Рит. Столько времени прошло, столько воды утекло. А ты?

– Не, у меня другое. Ёж – птица гордая.

– Ну да… пока не пнёшь – не полетит.

– То-то и оно, подруга. Дуры мы с тобой, Галюня!

– Не могу не согласиться. Дай я хотя бы тебя поцелую. Какая же ты красивая, подруга. И куда мужики смотрят?

Какой же ты всё-таки!

Подушка сохранит пустые сны,

как первоклашка – стёклышки цветные;

царапины глухим глаголом «были»

годами заживать обречены…

Ксения Хохлова

Калерия Леонидовна, эффектная брюнетка в активном возрасте, который обычно за глаза определяют, как “баба ягодка опять”.

Женщина жила в собственном благоустроенном домике в укромном уголке тихого пригорода и ни в чём не нуждалась, кроме, разве что, общения… и любви.

После внезапной гибели супруга (такая досада – полез за квашеными огурчиками в благоустроенный погреб и задохнулся непонятно как накопившимся там углекислым газом, концентрация которого оказалась фатальной) прошло пять бесконечно долгих лет.

Безутешная вдова честно выдержала положенный после кончины любимого человека срок, в течение которого соблюдала строжайший траур и не заводила новых знакомств.

Средств на безбедную жизнь муж успел заработать достаточно: работать ей не приходилось, но одиночество и уединение угнетали.

Справиться с тоской и унынием не помогало ни игра на рояле (до замужества Калерия преподавала сольфеджио в музыкальной школе), ни усердный уход за дивным по красоте и обилию цветником, ни чтение книг.

Подруг у неё не было: муж не любил общество “легкомысленных вертихвосток”: он был персоной сановной, по причине чего общаться на службе приходилось много, отчего дома супруг любил уединение.

Калерия Леонидовна мужа любила, потому выполняла беспрекословно любые желания и прихоти, которых на самом деле было не так уж много. Идеальный порядок в доме, диетический завтрак при пробуждении, всегда безупречный гардероб, стопка новых сорочек, вкусный ужин, тишина в доме, когда работает с документами в кабинете, непременное романтическое свидание  вечером пятницы. Вот, пожалуй, и всё.

В остальном Калерия Леонидовна была полностью свободна, причём абсолютно не ограничена в средствах.

Оставшись одна, женщина долго была безутешна.

Поначалу она каждый день непременно посещала могилу мужа, подолгу с ним, если так можно выразиться, беседовала, поверяя гранитному надгробию с талантливо высеченным в нём портретом сокровенные мысли, заветные мечты и насущные проблемы, основной и главной из которых оставалось удручающее безмолвие и гнетущее одиночество.

Калерия даже не замечала, что драматический или полный страсти монолог, иногда с искренней слезой, воспринимает как полноценную беседу.

– Извини, Евгений Вениаминович, припозднилась сегодня. Гладила то самое платье, в котором ты называл меня ненаглядной, хотела тебя впечатлить, и надо же – электричество отключили… во всём посёлке. Ты же знаешь, я дама беспокойная, эмоциональная: разнервничалась, начала паниковать. Знаю же – ждёшь меня. Сейчас я тебя протру, мой хороший, угораздило же меня устроить могилку под берёзой! Мою обелиск, мою, а вороны и скворцы… зато тебе не скучно.

Калерия Леонидовна пускала слезу, присаживалась на скамеечку.

– Помнишь, Женечка, как мы последний раз в филармонию ходили? Погода в тот день была прескверная. Ты тогда в лужу нечаянно наступил, загляделся на целующуюся парочку, туфли и брюки обрызгал. Мы ещё к последнему звонку опоздали. Пришлось извиняться. Да… музыканты играли виртуозно, что и говорить, а настроения не было. Вот и у меня нынче… пришлось перемерить весь гардероб: с фонариком ничего толком не видно. Не могла же я тебе пойти, в чём попало.

Женщина зажигала поминальную свечу в красном стеклянном подсвечнике, стелила перед погребальным холмиком коврик, вставала на колени и молилась. Как умела.

– Ты же меня так любил, так любил: потакал всем моим прихотям. А зря… не уберегла тебя. Прости ты меня, глупую! Лучше бы мне туда… вместо тебя.

Калерия снова принималась плакать.

– Нет-нет, не верь мне… не верь. Рано ещё к тебе. Погоди, не торопись, полежи пока один. Лучше скажи, никого ещё там не нашёл, а то может я напрасно беспокоюсь? Одиноко мне, горько. Отпустил бы ты меня, что ли. Тебе-то там хорошо, ни о чём думать не надо…

Съеденная машинально конфетка успокаивала, придавала бодрости.

– Вот… так я и говорю, набрала целый ворох тряпья, пошла на веранду. Сам знаешь, там свет от окошек и зеркало в половину стены. Какое платье ни одену – всё не то. Ты же меня молодой и счастливой помнишь, а я уже… постарела я, Женечка… седина появилась. Ты не подумай, я её аккуратно закрашиваю. Потом сумочку не могла подобрать…

Калерия Леонидовна доставала зеркальце.

– Ну вот, так и знала: помаду смазала. А я ещё думаю, чего это ты молчишь! Помнишь эту сумочку? Ты мне её из Франции привёз, потащил меня зачем-то на колесо обозрения. Знал же, что высоты до смерти боюсь, что истерика со мной может случиться. Сам виноват, что напилась до чёртиков в тот день в ресторане. Меня и сейчас, как вспомню, колотит. Вот, опять расстроилась. Я теперь алкоголь на дух не переношу, даже шампанское. А тебе принесла… коньячок вот, сигару кубинскую. Только мне не наливай.

Женщина клала на могилку малюсенькую бутылочку коньяка, высыпала на блюдечко нарезанный ломтиками лимон, разворачивала конфетку, прикуривала духовитую сигару.

– Пей без меня, я конфеткой побалуюсь. Чего-то я сегодня нервничаю. Я же в тот день как чувствовала… ждала, ждала тебя с огурчиками… а тебя нет и нет. Потом Игорь Фёдорович позвонил… что-то срочное, государственное. Я и пошла… сообщить… а там такое! А ведь я верила тебе… до последнего часа верила… ты же обещал… что навсегда, что до последнего вздоха. Хотя, если разобраться – так и вышло: до последнего. Как теперь быть… как, если и мне дышать нечем… без тебя, без любви, без поддержки! Знаешь как мне больно, а обидно как! Тебя когда-нибудь предавали? Молчишь! Вот влюблюсь…

Каждый раз после этих слов Калерия чувствовала угрызение совести, каждый раз ругала себя последними словами, но не там, у мемориала, а по пути домой, а потом мало-помалу отходила, успокаивалась.

– Ладно, не обижайся, чего уж там! У меня теперь тоже… новая жизнь. Я, прости, конечно, квартиранта пожить пустила. Симпатичный такой, интеллигентный… порядочный. То ли писатель, то ли учёный. Просил не мешать, не беспокоить, поскольку не любит от важных дел отвлекаться. Совсем как ты. Тихий такой мужчина, застенчивый: как мышка. Корпит над своими трудами – носа из комнат не кажет. Сказал, что месяца на полтора-два останется, а если понравится, то дольше. Я его в ту комнату поселила, за кабинетом, ты же ей всё равно не пользуешься, а человеку нужно. К тому же там отдельный вход, что очень удобно при его творческой деятельности. Ну, скажи, Женечка, что не обиделся! И не спорь, пожалуйста, мне отсюда виднее, как поступить.

Калерия Леонидовна рада была такому незаурядному квартиранту. Другого мужчину, не настолько положительного, она, пожалуй, не пустила бы.

Мало ли что!

Она женщина порядочная.

Были, если честно, у вдовы на жильца деликатные виды, но мечты и грёзы она даже от себя держала в секрете: вы же понимаете, о чём могут грезить одинокие безутешные вдовы зрелого возраста, когда воспалённое мечтами сознание изо дня в день безуспешно сражается с не вполне скромными, а точнее даже порочными желаниями, от которых сладко кружится голова и томно изнемогает тело.

– Хочешь сказать, что я стара для романтических грёз! Не скажи. Ты был замечательным любовником, не скрою…. но это в прошлом. Сам виноват, надо было давно вентиляцию починить … Кстати, твои выдающиеся интимные способности, – Калерия огладывалась – не подслушивает ли кто, – иногда и теперь меня выручают. Закрою глаза и чувствую… как ластишься, как целуешь, как… тьфу-тьфу, не слушай меня, дурочку… нашла где о непристойном откровенничать. Зов плоти, чёрт его подери!

Калерия Леонидовна с появлением жильца от избытка эмоций, физиологических позывов и влечений, стала вдруг весела, беззаботна и жизнерадостна, настолько, что испытывала удовлетворение от любых, в том числе нудных хозяйственных занятий.

Женщина хотела, чтобы об её солнечном настроении знал или хотя бы догадывался жилец.

Она старалась услаждать его взыскательный слух филигранной игрой на фортепиано, сладкоголосым пением, декламировала чувственные стихи и страстные монологи из известных спектаклей.

Калерия то и дело подходила к запертой двери и прислушивалась.

В кабинете и комнате что-то явно происходило.

– Ладно, пусть ваяет. Вдохновение ранимо, по себе знаю. Стоит расстроиться, отвлечься и ничего не выходит. Может мне опять учеников взять? Нет, квартиранту может не понравиться.

Вдова разбила под окнами жильца живописную клумбу, искренне наслаждаясь этим полезным занятием, заселила её редкими видами красиво цветущих растений, с надеждой поглядывала на постоянно открытое в кабинете окно, в котором вибрировала от движения воздуха плотная занавеска.

Жилец ни разу… ни разу не нарушил тишину.

Человек творил!

Калерия Леонидовна была мастерицей по части сдобной выпечки, умела виртуозно готовить разнообразные кулинарные шедевры, чем и занималась, ежедневно готовя ужин на две персоны.

Было обидно, что жилец равнодушен к её стараниям, что не замечает привилегированного отношения.

Нарушить табу, напомнить о себе стуком в дверь, она не могла: муж этого не любил.

Так он и не забывал про неё… никогда.

Женечка мог закрыться надолго, когда обдумывал сложные служебные комбинации, иногда на все выходные, но вечер в пятницу, романтическое рандеву в изысканном стиле, не пропускал никогда. Он был настоящий мужчина, не такой, как некоторые…

Со временем у Калерии стало накапливаться раздражение.

Неопределённость угнетает.

Нужно было разрубить каким-то образом гордиев узел: или-или… для кого она старается!

– В конце концов, пусть не замечает меня, пусть корпит над многотомным трудом или над чем там ещё… но пятница, или какой-то иной день, пусть выберет сам, хотя бы один раз в неделю мог бы уделить даме внимание! В конце концов, я женщина… из кожи вон лезу, чтобы угодить. Да, я не молода, но и он… не юноша.

Вдова возобновила ежедневные визиты к усопшему мужу, беседовала с ним, просила совета.

Женечка, как назло, был безмолвен.

Терпеть дальше такую неблагодарность, такое равнодушие, было невозможно.

Калерия Леонидовна решительно, но тихо постучала в дверь жильца, потом настойчивее и громче.

Ответа не последовало.

Пришлось нарушить данное квартиранту обещание – не беспокоить.

Женщина напрягла силу воли… и вошла.

Взметнулась и полетела в открытое окно занавеска, с письменного стола от порыва ветра слетел конверт.

В кабинете ярко горел верхний свет, приглушённо светила настольная лампа…

Ни там, ни в задней комнате никого не было.

Мебель и пол покрывал толстый слой пыли, кровать была аккуратно застелена.

Вещей квартиранта нигде не было.

Калерия обошла жилище, заглянула в гардеробную, в ванную.

Следов жильца не видно.

Вдова вспомнила про упавший со стола конверт.

В нём оказались письмо… и деньги.

“Надеюсь, вы поймёте мой странный поступок. Я просил тишины и спокойствия, необходимые для моих творческих поисков. Вместо этого каждый день пришлось слушать ваше дребезжащее пение, невыносимую какофонию громких, весьма раздражающих звуков. Мало того, вы круглые сутки чего-то не аппетитное готовили, скребли под окнами лопатой, намеренно раздражали меня запахом лилий. Поищите другого квартиранта. Я съехал!”

У Калерии Леонидовны разболелась голова, подкосились ноги.

– Как же обманчива внешность. А выглядел таким порядочным!

Вдова разревелась, словно опять у неё кто-то умер, достала из серванта початую бутылку с французским коньяком, оставшуюся от мужа и дала волю бушевавшим внутри чувствам.

Напилась она так, что утром не смогла встать с постели.

На следующий день вдова жаловалась мужу на неблагодарного жильца, для которого она столько всего сделала, которого успела полюбить, а он…

– Вот умру, кто будет к тебе ходить! Какой же ты всё-таки… на кого ты меня оставил!

Любить непросто. Просто – не любить

ты где-то есть безудержно несчастный,

а в том, где есть, никто не признаётся.

как снегопад внезапный, но нечастый,

который мне застать не удаётся.

ты плачешь в небо – там луна распята,

пока из тьмы назад не выкликают,

и ангелы, слепые как котята,

свернувшееся облако лакают.

Мирослава Бессонова

Не знаю, у кого как, но существует на свете такая должность, или обязанность, может быть полномочия или даже повинность, нечто, которое можно обозначить одним словом – папамама.

Это когда на самом деле ты папа, но выполняешь значительно расширенные родительские функции в связи с отстранением от служебного регламента матери по причине многочисленных злоупотреблений родительскими обязанностями, утратой доверия и добровольным самоустранением от хозяйственных и воспитательных обязанностей.

Так бывает. Поверьте, это совсем не редкость.

Вот… не знаю с чего начать. Тема больно скользкая.

Приходит, ко мне дочуля, вся в слезах и… как в песне у Евгения Осина, – “плачет девочка в автомате, кутаясь в зябкое пальтецо, вся в слезах и губной помаде. Перепачканное лицо…”

Короче, – бла-бла-бла… мёрзлый лёд на щеках блестит, это след от мужских обид. Приехали, значит, выросла, повзрослела, твою печаль… созрела моя маленькая принцесса.

Как сейчас помню: напялит на головёнку корону со стеклярусом, в мамкино платье и в туфли залезет, – я цяревна.

Ага, принц, похоже, попался, не той системы – со странностями.

Рыдает, короче, цяревна у меня на плече, остановиться не может.

Я её по головке глажу, на личико дую осторожно, успокаиваю, как в детстве, когда коленку разбивала, или злые мальчишки во дворе обижали. Хотя у доченьки ещё тогда был решительный, бойцовский характер.

Встанет “руки в боки”, – анука!

Маленькая такая атаманша.

Слушались.

И что теперь!

– Ладно, – говорю, – отдышалась, расслабилась, теперь по делу. Проблема в чём?

– Витька, паразит… ты же опытный, всё знаешь…

– О чём, дочь, у меня кроме твоей мамы никого не было. Я же до сих пор стажёр, пробную версию семейной стратегии до конца не освоил, не успел, на лицензионную программу способностей не хватило.

– Ты же мужчина… вот и скажи… своё веское слово!

– Оба-на… зайка ты моя, солнышко лесное, где, в каких краях… да, уж… мне б самому отыскать тот ручей у янтарной сосны… где сквозь туман ярко светит Луна, где ожидают, дочуль, не меня, не меня…

– Шуточки всё тебе, а я…

– Послушай, солнце моё, откуда мне знать про твоих несуразных мужчинов-то, если совсем ничего в подлунном  мире не повторяется даже дважды, хоть и состоит всё сущее из одних и тех же малюсеньких кирпичиков. В голову к твоему кавалеру залезть никак не могу. Уж если для тебя он загадка, то мне…обидел, поди, чем?

– Хуже! Скажи, чего мне теперь делать, как быть?

– Вопрос, конечно, интересный. Пока ничего не пойму, но объясняешь ты занимательно, как математик с докторской степенью школьнику с тремя коридорами образования. Икс, игрек и зет в наличии, дальше – сплошной туман. Конкретизируй. Попробую вникнуть. Есть, правда, одно радикальное средство, от всех напастей помогает.

– Какое?

– Верёвка и мыло. Как вариант – камень на шею. Или бутылка уксусной эссенции… внутрь. Желательно не запивать. Только не советую. Представляешь, как некрасиво будешь выглядеть, когда твой милый разрыдается над твоими останками?

– Тьфу на тебя! Я думала ты папка, а ты…

– Правильно, я папамама, мне нельзя ошибаться – вину свалить не на кого. Я не эксперт. Собственно, в существование толковых экспертов не верю в принципе. Одни дилетанты кругом, солнышко. Никто ничего ни в чём не соображает, только губёшки надувают и пузыри пускают. Мыльные. Иногда красиво смотрится, но в целом – одна видимость.

– Так что там у нас, тобишь, извиняюсь за плохой французский, у вас, стряслось? Разлюбил, разочаровал, изменил, скандал устроил… или это… по мужской части прокололся? У вас было чего! Молчу, молчу… не моё собачье дело. Мужчина – существо нежное, ранимое, впечатлительное. Нам, люба моя, мальчикам, ничего под руку говорить нельзя, поскольку мужская сущность – не справился с управлением, из мужчины превратился в бесполое существо. Легко и просто. И это нормально, дочь. Это жизнь без прикрас.

– Наговоришь тоже.

– Как есть, мышонок, как есть. Если мы слёзы не льём, это не значит, что не плачем. Нам с детства в голову деревянной киянкой клин в мозг загоняют, что мужчина не имеет права быть сентиментальным, эмоциональным и чувственным романтиком. А потом девочки обижаются, что мы чёрствые сухари, бессердечные, бесчувственные циники. Ладно, дочь, колись. Я уши заткну, только суть выясню. Может, тогда докумекаю, чего от меня солнышко моё хочет. Мамку бы тебе… да, увы… не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд. Душа, твою дивизию, страдает и болит.

– Я ему говорю, а он… ну, почему, пап…

– О, факты косяком попёрли. Теперь яснее стало. Вот что скажу, любовь моя… любил ли кто тебя как я… не пытайся нас, мужиков, умом понять. Сначала себя спроси – чего именно твоё  сиятельство от любви желают. Скажу сразу – намёки и туманности мы, человеки со вторичными половыми признаками мужчины, не улавливаем. Так мужской мозг устроен. И сопротивляемся противоречивым аргументам женской логики.

Мальчику конкретика нужна. Через поцелуй, через ласку, через доверие.  Говори только прямо – хочу эскимо, харчо, секс, шубу… но ответа не жди. Мысль, она должна изнутри вызреть, оформиться. Сама понимаешь – обидно, если тобой дама командует. Мужчина действует прямолинейно. Обмозгует твой Ванька, Джон или Макс, составит план действий, определит тактику и стратегию… подойдёт и скажет, – любимая, я тут подумал и решил. О, как! И ты в дамках, и ему хорошо. Ну, догоняешь?

– Как у тебя всё просто.

– Вовсе нет. Напротив, нужно так исхитриться, чтобы у мальчишки душа пела, оттого, что угодил тебе. Но и с его желаниями считаться нужно. Себя пойми, солнышко – нравится он тебе, нет ли, интересно с ним, или никак. Эмоции зашкаливают, сердце радуется, тело… тело стонет?

Приложи к душе ухо и слушай, она всё про тебя знает. Только внутрь души лезть не пытайся. Испугается и свернётся спиралькой – не выковырнешь. Там, в душе, мама мия… такое понаверчено… чёрное, белое, цветное, всех форм и консистенций.

– И у тебя тоже?

– Кхм… ато… вот, мамка твоя… плюнула в душу и упорхнула. Думает, с рук сойдёт. Мол, всё можно. Ан, нет… есть такое орудие – бумеранг: кого ранит, а кого и убивает. Не дай бог испытать его разрушительную силу. Есть такое явление – интерференция называется. Это когда энергетические потоки взаимно усиливают или снижают амплитуду волн. Любовь- это силища. Чем больше отдашь, тем больше к тебе вернётся.

– Откуда мне знать, что он меня любит?

– Если сомневаешься – уходи, добра не будет. Любовь в доказательствах не нуждается, она сама по себе неопровержимый факт, который как ни старайся – не сотрёшь, и не спрячешь. Я же вижу, как ты светишься.

– Скажешь тоже.

– Зуб даю. Можешь не слушать. Мне-то что. Вот сейчас, если честно, обидно было. Сама спрашиваешь и сама же не веришь. Есть и ещё кое-что. Никогда не ограничивай личное пространство своего мужчины – не простит. Мучиться будет от неразделённых чувств, но не простит. Мы такие. Учти. Именно поэтому мужья и любовники через одного рыбаки, охотники и путешественники.

– Ага, а я, значит, мучайся, страдай, жди, когда он нагуляется.

– Так и не жди. Нет терпежу – гуляй Вася. Пускай катится колбаской по Малой Спасской. Можно ещё на хутор бабочек ловить отправить, или вообще, куда Макар телят не гонял. Я не шучу, доношу до твоего неокрепшего женского сознания существенные факты организации мужской психики. Так-то, цяревна.

– Это всё? На этом конструктивные особенности нежной мужской души закончились? Огласите, пожалуйста, весь список.

– Такая ты мне больше нравишься. Ну, слушай. Мы, мальчишки, страсть какие ревнивые, хотя сами не подарок. Такими уж нас создали. Да, мы ужасные собственники. Но есть варианты. Например, не давать поводы для домыслов. Сложно, но выполнимо. Нервы – не игрушка, не музыкальный инструмент. Не манипулируй. Почувствует – уйдёт. Свобода и доминирование для мужчины важнее любви и секса.

– Вам, значит, можно, а нам нельзя!

– Никому нельзя. Любовь – это пограничная застава, флажки, но держаться в рамках, если чувства взаимны, просто. Вот ещё: никогда не додумывай за нами сказанное, понимай буквально, как есть. Скрытые смыслы – женская фишка. Нам она ни к чему. Прислушивайся. И никогда не обижайся, если твой избранник не замечает изменение внешности, новые серьги или туфельки. Увы, на фантики мы слепы и глухи.

– Обрадовал. Слепые, глухие, ранимые, нежные… к тому ещё ревнивые, обидчивые… и тупые. И чего со всеми этими драгоценностями делать?

– Думай, дочка. Жизнь прожить – не поле перейти. У вашего брата список изъянов куда обширнее, а как искусно замаскирован. Чего стоят только вечные перепады настроения, капризность и склонность к фантазиям. Не каждому, девочка, дано яблоком падать к чужим ногам… счастье, есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны… это не я сказал – Есенин. Так и живём, подруга – подстраиваемся друг под друга, приспосабливаемся, ублажаем, жертвуем. Иначе никак.

– Надеюсь, это-то всё.

– Не совсем. Не забывай, что он мужчина. Трусики, помаду и туфельки выбирай сама. Он тебе не советник. И не старайся помогать там, где требуется мужская сила, нервное напряжение, выносливость, жертвенность и отвага. Ты наверно слышала про половинки. Так вот, так и есть, только они ужасно не симметричны. Мужественность – это духовная и физическая сила, основанная на осознанной чувственности в сочетании с глубинным пониманием сущности вещей и явлений. Вот только жить ради себя любимого настоящие мужики не умеют. Это правда, дочь, истинная правда. А теперь думай.

– Наговорил, наговорил. Я ведь не записывала.

– А и не надо. Сердце само подскажет. Поймёшь себя, и всё сложится, как кубик Рубика, грань к грани. Ему с тобой хорошо будет, счастье ложкой черпать начнёте. А на нет и суда нет.

– Пап, вот ты умный, добрый, а мамку не удержал. Не старался?

– За себя скажу, за неё – нет. Чужая душа – потёмки. Я же тебе говорил – не вникай, не копайся, не старайся понять. От многих знаний многие печали. Полюбишь себя, и тебя любить будут.

– А тебя?

– Моя половинка пока в пути. Будет, всё будет. Счастье, его разглядеть нужно. Наклонись над тем цветком или над травинкой – столько всего увидишь – себе не поверишь. Создатель изначально, в момент рождения, даёт человеку всё необходимое для лучшей жизни.

Не все видят, не все слышат, не каждый себе на пользу старается. А почему! Соблазнов, дочь, много.

Один из странных возрастов любви

…и кой чего таки происходило.

Меня любили.

Я любила.

Была весна.

Росла крапива.

Бог знает, что наворотила.

И продолжаю

в том же духе.

А что до правды – всё лишь слухи.

Не потому, что всё есть ложь.

Всё – жизнь!

Но хрен её поймёшь.

А если написать по – совести?

…Печальнее не будет повести.

Ольга Ильницкая

Расстроенная до глубины души Вика с опухшими глазами сидела в напряженной позе напротив отчитывающей её мамы, рассеяно глядя в пол.

Она не плакала, только собиралась, сдерживая эмоциональный взрыв из последних сил.

– Почему ты мне раньше не сказала? Мы бы чего-нибудь придумали. И от кого… это же выдумать невозможно, ты бредишь! У меня в голове не укладывается. Генка Ваншенкин, сукин сын. Ты точно не врёшь! Может это у вас, молодых, мода такая – тест на адекватность родителей, на нашу продвинутость, проводить? Как там его… кажется, пранк называется, розыгрыш. У-у-у, убила бы! Не будь ты моей дочерью – не знаю, что сделала бы. Срамотища-то какая, позо-ри-ще-е! Как я людям в глаза посмотрю, а, как! А папа… у него же сердце больное. Тебе никого… абсолютно никого не жалко!

– Мамочка, ну зачем ты так? Можно подумать, у меня сердца нет. Папочка человек современный, живёт и мыслит в ногу со временем. Любовь … настоящая… разве это грех? Мы же не при инквизиции живём. Пора менять стереотипы.

– Вот именно. На костре тебя поджаривать никто не собирается, а косточки… косточки мыть начнут. С превеликим, скажу тебе, удовольствием. Будут полоскать этот ваш роман с непристойными картинками, с карикатурами на любовь… пока не посинеешь. Сама с отцом разговаривай, сама исповедуйся… меня уволь! Папа нас просто закопает. Живьём.

– Я уже не девочка, мне, между прочим…

– Конечно, конечно, дитя! Девочки в кукольную любовь играют, понарошку… а не беременеют… всерьёз. Ну и как, понравилась тебе подобная перспектива? У-у-у, как я зла, как меня колотит… очухаться не могу! Самой ещё нос подтирать нужно, а она… трекс-пекс, понимаешь… секс, видите ли, распробовала. Взрослая стала, самостоятельная. Созрела ягодка… а мозги отрастить не успела. За что мне такое испытание! Убила, наповал сразила. У-нич-то-жила матерь, скотиняка! С пелёнок да сразу ноги к потолку… и с кем… он же старик, в отцы тебе годится. Мамочки родные! А он-то, а он, сукин ты сын, Геннадий Вениаминович… любовничек сорока с чем-то дряхлых лет для моей юной кровиночки. Нарисовался – не сотрёшь. Знаешь, как таких субчиков называют, нет! А я скажу – педофил он, развратник. За такое… да за такие дела сажать нужно… пожизненно!

– Я люблю его, мамочка.

– Кого, Генку… ты в своём уме! Да он же… он на одном горшке с твоим отцом рядышком сидел, потом за одной партой десять лет. Он больше, чем вдвое старше тебя… на целых… двадцать шесть лет. На вечность! Представь себе, что твоя мать от столетнего деда понесла. Тьфу-тьфу-тьфу, придёт же такая ересь в голову. У него седина на висках, лоб в морщинах и… чем он тебя заманил-то, чем, спрашиваю?

– Это не имеет значения. Он меня любит. Просто завидуешь, что не тебя. Сама говорила – тыщу раз жалела, что папку, а не его выбрала. Ага, съела… я же помню.

– Ну и дура, что такой бред запоминаешь. Не твоего зелёного ума это дело. Я, это я, у меня целая жизнь за плечами. А ты… ты дитя неразумное. Тебе, сопле, два года ещё в институте учиться. Чем ты думала, дурында, когда под старика нагишом легла! Я же тебя… да разве такой доли кровиночке своей желала!

– Папа тоже старше тебя. И родила ты меня… в моём возрасте, даже немного раньше. Тоже ни о чём не думала?

– Да, родила! По любви, между прочим. И нисколечко не жалею. Не жалела… до сих пор по крайней мере! Папа на пять лет старше… всего на пять, а не на четверть века. Ве-ка, понимаешь! Века, то есть столетия. Между ним и тобой эпоха, можно сказать ледниковый период и всемирный потоп в одном флаконе. Он в сравнении с тобой не-ан-дер-талец, пятикантроп, ископаемая древность. Артефакт, вот он кто. И форменный негодяй. Девочку, ребёнка, можно сказать, соблазнил, осквернил целомудренность, украл детство, дружбу с отцом разорил.

Мария Львовна демонстративно достала из навесного шкафа сердечные капли. Мимические мышцы на её лице танцевали что-то невероятное. Казалось, она вот-вот задохнётся.

– Мама, детство давно закончилось, ты не заметила, что я стала взрослой?

– Заметила – не заметила! Всё равно подлец… как ни крути. Ну и что этот папахен недоделанный, женишок предпенсионного возраста, Геннадий Вениаминович, что б ему пусто было до конца его срамных дней, чего говорит-то, о чём думает? Аркадий рога ему точно поотшибает. И поделом ловеласу пучеглазому! Я бы и сама не прочь глазюки его срамные выцарапать.

– Он ещё не знает. Я и сама… не думала, считала, что задержка. Ошибалась. Но я нисколечко не расстроилась

– Не думала она! Другим местом нужно было думать. У этого… похотливого кобеля, понятное дело – последний гормон играет, часики тикают. Обрюхатил, гадёныш, кровиночку. Как совести хватило на дитё вскарабкаться! Он же тебя из родильного дома встречал, крестником напросился. Пеленал, на плечах носил, сопельки подтирал. Знала бы такое – на порог бы не пустила. Вот отец-то узнает – что бу-у-дет! Зашибёт гадёныша, как пить дать зашибёт. И в тюрьму из-за него супостата сядет. Останусь я вдовой соломенной. И ты, ты тоже без родителя останешься. Вот тогда запоём. Надо же – Викуся… с животиком, диво дивное.

– Ма-а-а, не паникуй. Я совершеннолетняя, сама могу решения принимать. Вон, Пугачиха…

– Ненормальная она, эпатирует, придуряется. И ты туда же, да-а… сама, значит, всё решаешь! Воспитывать тоже сама будешь, и кормить сама? На что, я тебя спрашиваю, на кие шиши жить собралась? Думаешь, Генка твой раскошелится? Держи карман шире. Он человек не-се-мейный по жизни, легкомысленный. До сорока шести лет дожил – не женился… и на старости лет не сподобится. Комплекс холостяка у Генки. Жиголо он… со стажем, шаляй-валяй, Казанова грёбаный. Слышала о таком мужском пороке? Боятся эти козлы безрогие семейных уз, как чёрт ладана боятся. Горе мне, горе! Глазоньки бы мои тебя не видели!

– Для мужчины это возраст зрелости. Он же меня на руках носит.

– Лучше бы его пронесло, охальника. Или руки-ноги отнялись… по самую шею. Непорядочно это, недостойно мужчины… порочно, низко, гадко. Это же надо так неразумному чаду голову вскружить, что оно под старика, под извращенца полоумного легло, непорочность свою ни за понюшку табака растратило.

– Да не старик он, мама. Мужчина в полном расцвете сил. Ответственный, сильный, добропорядочный.

– Тебе, конечно, лучше знать. Продегустировала. Выросла, значит! Или поглупела вконец? О-о-о, Аркаша, отец пришёл. Что бу-у-дет-то! Я, пожалуй, в кухоньке пока тихо посижу. Сама заварила кашу – сама и расхлёбывай.

На пороге стоял радостный отец и смущённый донельзя Геннадий Вениаминович Ваншенкин.

– Встречайте гостей, барыни-сударыни. Друг детства, собственной персоной. Явился – не запылился, не прошло и полгода. Поцелуй крестницу-то. Хотя, она у нас теперь стеснительная стала, девица на выданье. Вон как робеет, пунцовая вся. Проходи, Геныч, в горницу. По такому замечательному поводу накатим по рюмашечке. Я голо-о-дный… как сто тысяч чертей. Мать, ты куда там спряталась?

– Ужин готовлю.

– Замечательно, чудесно. Одобряю. Поздоровайся с гостем.

– Красавец, чисто жених. Только перья подкрасить… и под венец. Жениться-то не надумал, – ехидно спросила Мария Львовна, – цветёшь и пахнешь. Помолодел что ли? Уж не дитя ли из детсада окрылила так?

Мужчина покраснел, закашлялся.

– Дядь Ген, как думаешь, мне бы пошла твоя замечательная фамилия? Говорят, скоро ты папой станешь. Врут, поди?

– Погодь, погодь, Викуся, чем тебе наша-то фамилия не нравится? Суровцевы – звучит гордо. Папа был Суровцев, дедушка тоже. Да ну вас! В кои-то веки с другом встретился. На стол мечите, есть что отметить.

– Я и говорю, папочка, разом всё и отметим. Вы-то, Геннадий Вениаминович, как к семейным праздникам относитесь, к добрым традициям?

– Отстань от человека, балаболка… не шали. Друг в кои-то веки в гости заскочил. А чего это ты такой красный, Геночка, я что-то пропустил, чего-то занимательного, интригующего не знаю? Да ну вас, аж сердце зашлось.

– Скажи правду, крёстный, любишь детей-то, воспитывать первенца будешь, али так сойдёт? А с тёщенькой уживёшься?

– Ты это, Вика, трепись, да знай меру! Что происходит-то, или ты всерьёз чего-то о нашем вечном холостяке прознала?

– Серьёзней некуда. Могу тест на беременность показать. Две такие замечательные красные полосочки. Даже животик можете потрогать… дедуля. Сознавайтесь, юноша, принимали участие в создании этого бесподобного произведения?

– Э-э, не шуткуйте. Что за хрень вы несёте!

– Аркашенька, я здесь не причём, честное пионерское. Ни сном, ни духом. Сама только-только узнала.

– О чём узнала? Я сейчас из себя выйду – обратно не загоните. Колитесь, разведчики!

– А чего, папулечка, Гена у нас ещё ого-го, мужчина, что надо. Самостоятельный, взрослый, надёжный, обеспеченный… нигде вроде ещё не сыплется. Квартира опять же… отдельная, должность, – затараторила Мария Львовна, – жениться вроде согласен. Я так говорю, Геннадий Вениаминович… или чего по глупости бабьей напутала?

– Какая квартира, какая к чёртовой матери должность… какая фамилия, по-че-му я ничего не знаю!

– Наша фамилия, Аркаша… и Генкина, конечно. Дружба народов. Он отец… ребёнка. Нашего с тобой внучка. Или внучки. Любит Геночка Вику нашу, понимаешь… лю-бит, засранец такой! По-взрослому любит, как дяденька тётенек. Организмами они дружат, если до сих пор не усёк. Со всеми вытекающими отсюда и из прочих интимных мест последствиями.

Аркадий сжал кулаки и недоброжелательно посмотрел на бывшего друга, теперь уже бывшего.

– Ну и что, знакомиться будем, зятёк, твою маму… или как!!!

– Будем! Вика, скажи, это правда, у нас будет ребёнок?

– Я же сказала, Ге-ноч-ка – будет… и конкретно у нас. Для тех, кто не успел записать… повторить ещё разочек? Вопрос к тебе – признаёшь или нет своё дитя… ну и это… ко мне-то как относишься? Я бы промолчала, но сам понимаешь – припёрло.

– Спрашиваешь! Да я… я же всю жизнь об этом мечтал! Я же ждал, когда подрастёшь, когда заметишь, когда… неужели, правда! Викусик, звёздочка моя ясная, любимая моя девочка!

– Но-но, не так шустро. Сначала мне объясните. Как ты до такой низости додумался, гриб трухлявый? Тебе что – баб зрелых мало? Не понимаю, не по-ни-ма-ю-ю-ю, блин! Ты идиот… или придуряешься? Она же ребёнок, дитя малое, неразумное.

– Папа! Давайте культуры набираться. Нечего моего мужчину оскорблять. Любой вопрос можно решить цивилизованно, интеллигентно. Без интриг и боевых столкновений. Гена, главное слово за тобой.

– Чего тут решать? Свадьбу готовить нужно, приданое для сына.

– Для дочки.

– Как скажешь, любимая, как скажешь. Я, пожалуй, за цветами, шампанским и тортом сбегаю. Не возражаешь, тестюшка? Вот и чудненько. Мирком да за свадебку. Вопросы есть?

– Есть, зятёк ненаглядный. Как ты после такого срама в глаза мне смотреть будешь гляделками своими наглыми?

– Это от тебя зависит, Аркаша, от тебя. В морду мне дай что ли. Или розгами высеки… для пущего порядку. Прилюдно, со всей отцовской дури. Воля твоя… папочка. На всё соглашусь. Ну что – по рукам?

– Подумаю. А вообще – обидно. Мы же с тобой одной ложкой кашу хлебали, дружили, можно сказать… и что теперь?

– Теперь нашу дружбу возведём в степень. Извлечём, так сказать, корень и будем все вместе строить светлое будущее.

– Я бы его, если честно, зятюшка, корень твой поганый… сейчас бы прилюдно и извлёк… по самую шею. Блуд это. Грех, разврат, похоть.

– Не согрешишь – не покаешься, Аркаха. Прости и прими как данность. Изменить ничего невозможно. Не хочешь же ты, чтобы внук твой безотцовщиной рос?

– Внучка. Я чувствую, что это девочка. Я уже и имя ей придумала – Дарья Геннадьевна Ваншенкина.

– Соглашусь, пожалуй, Вика… но, нехотя. Заказываю сына, Егора Геннадьевича, но не настаиваю. На всё воля создателя.

– Вот именно, пусть этот самый создатель всё взад вернёт, чтобы глаза мои ничего этого не видели, а уши не слышали.

– Почему так трагично, родители? Дочь по любви замуж выходит, а вы её вроде как хороните. В стародавние времена девчонок в тринадцать лет замуж за состоятельных вдовцов выдавали… и не оплакивали. А Геночка, сложно поверить, да ладно, это конечно не мой секрет, но чтобы вас успокоить нужно все точки расставить. Говори… суженый.

– Чего уж там, мы теперь родня. Первая Вика у меня. Первая и последняя. Чем хотите поклясться могу.

– Ладно, коли так – женитесь. Как говорится, плодитесь и размножайтесь. И всё равно… как хотите… неправильно это, не по-людски. Как ты сумел до такого срама додуматься – ума не приложу.

Око за око

Однажды всё пошло не так: завыла наша псина,

Часы затихли, замер дом и выдохнул: беда!

Мой человек сказал:

– Пойду…

– Надолго? – я спросила.

И мне на ухо тишина шепнула: навсегда…

Светлана Пешкова

Короткую командировку в Карелию, где жила моя подруга по институту, Аннушка Шульгина, теперь уже Осипова, я намеренно подгадал так, чтобы пообщаться с ней в выходные.

Это совсем не то, о чём вы подумали.

Анюта – староста курса, была к тому же непременным организатором всех туристических слётов, конкурсов авторских песен и романтических од у костра, а также заядлым рыболовом.

Наша дружба началась именно с этих увлечений.

Мы переписывались, перезванивались, делились впечатлениями.

В Карелии я ещё не был, поэтому ожидал от поездки позитивных впечатлений и много чего ещё, включая обещанную поездку с Аннушкой на водопады, мраморные карьеры и рыбалку с ночёвкой в лесной хижине.

Понятно, что я был счастлив.

Неделя в гостях пролетела как один день.

Аннушка оказалась разведённой, хотя на образе жизни: привычках и склонностях, это событие не сказалось.

Несмотря на уговоры поселиться у неё, остановился я в гостинице: никогда не имел склонности к одноразовым интимным приключениям, к тому же не любил стеснять людей.

Сохранять  и поддерживать хорошие дружеские отношения, тем более со свободной симпатичной женщиной, можно лишь на определённой дистанции, которая предполагает обязательное соблюдение неприкосновенности личного пространства.

На моих глазах десятки раз разрушались дружеские и романтические связи лишь потому, что кто-то кого-то по недомыслию пустил пастись на зелёную травку глубоко интимной личной нивы.

Увы, махровый эгоизм в ситуациях, когда требуется сделать конкретный выбор – болезнь неизлечимая. Маленькие личные секреты, доверенные в приступе откровенности лучшему другу или любимому, запросто превращаются в оружие массового поражения, когда дружелюбие и симпатию накрывает зловещая тень.

Аннушка была мне крайне симпатична, причём не только по причине приятной внешности, живости характера и схожих интересов. Некогда, в незапамятные студенческие времена, у нас было небольшое романтическое приключение.

Да, было дело: увлеклись лирическим настроением особенно чувственной поэтической баллады, некоторое время были под впечатлением, целовались самозабвенно, с каким-то лихим остервенением.

Потом в нашей компании появился острослов и балагур с выразительным грудным голосом, от исполнения песен которым теплело в области солнечного сплетения, Генка Осипов.

Очаровал, отбил. Наверно я не очень-то сопротивлялся его наступлению, сдался без боя.

Так вот, как я и говорил, Аннушка предлагала сразу поселиться у неё, но ведь я женат, этим всё сказано.

Понятно, что просидели мы с ней по приезде за рюмкой чая едва не до утра.

Анюта намекала, что если останусь, значит мы не только друзья, что у взрослых людей иные приоритеты, особенно если в молодости имело место романтическое приключение.

Я извинился, подруга поняла. Или сделала вид, что соглашается с моим решением.

Всё-таки на прощание я её поцеловал. Один разочек. Чтобы не разрушать идиллию.

В поезде на обратном пути у меня была масса времени поразмыслить о жизни.

Аннушка, прощаясь, так бесхитростно, так искренне демонстрировала свои чувства, что всколыхнула ностальгические воспоминания.

Я лежал с закрытыми глазами, вызывая в памяти живые сентиментальные переживания тех давних лет, воспроизводил, словно наяву, события, фрагменты разговоров, запахи, звуки, ощущения, обстановку.

Конечно, приятно было вспоминать обо всём этом, но дома меня ждала жена, Люся, с которой я счастливо прожил одиннадцать лет.

У нас рос замечательный сын. Обалдуй, конечно, но это возрастное, временное. Я ведь люблю их, очень люблю.

На этой трогательной ноте я и вернулся. Соскучился – жуть.

Настроение, навеянное воспоминаниями и приятной поездкой, было замечательное – лирическое, игривое: хотелось поделиться с женой впечатлениями, непременно отметить приезд, наговориться всласть, а затем…

В рюкзаке у меня лежало красное вино, коньяк, мясные и рыбные деликатесы. Сэкономленных командировочных хватило на всё.

Я напевал под нос, – сердце, тебе не хочется покоя! Сердце, как хорошо на свете жить! Сердце, как хорошо, что ты такое! Спасибо сердце, что ты умеешь так любить!

– Пабам, –  хотел было сказать я, тихонечко открыв квартиру, но увидел, точнее почувствовал, нечто настораживающее.

Прокравшись на цыпочках до дверей комнаты, я едва не закричал.

Думал, что такие страсти бывают лишь во второсортных сериалах, но нет, это происходило наяву.

Страстные жеребячьи скачки были в самом разгаре. Жена играла роль наездника – страстно подгоняла резвого страстотерпца невообразимыми стонами, чего между нами никогда не случалось.

Первой реакцией на эротическую репризу было выкрикнуть “тпру!”, но я сдержался.

Нужно было обмозговать, проанализировать чересчур пикантную ситуацию, которая не могла содержать в себе варианты сколь бы то ни было логических объяснений.

Это измена и ничего кроме.

Я ругал себя последними словами за то, что не догадался позвонить, отстучать телеграмму, сообщить время приезда.

Лучше бы мне ничего этого не видеть.

Мысли в голове проворачивались с трудом.

Не знаю, что мной в тот момент руководило, но я тихо ретировался, не оставив следов посещения и снял на сутки номер в гостинице.

Нужно было основательно подумать.

Было о чём.

Аргументов за то, чтобы оставить всё, как есть, было три: я не мог вот так “с бухты-барахты” разлюбить Люсю, хоть она и предатель: у нас семья, сын. Изменение социального статуса равносильно пожару – менять придётся всё, а итог сомнителен.

Я был раздосадован, взбешён. Мне было больно.

Напрашивались мысли о возмездии, о компенсации морального увечья, о вариантах наказания порочной супружницы.

Нанесённая мне рана кровоточила, саднила.

Требовалось срочное лечение.

Ничего лучше, чем вино и водка, придумать не вышло.

Я жалел себя. Я страдал. Я готов был покончить с собой.

– За что, – кричало уязвлённое самолюбие!!!

Спиртное, однако, не пошло.

Зато родилась идея выплеснуть чувства и мысли на бумагу.

Праведное негодование: обида, гнев и презрение к коварной женщине водили моей рукой, создавая, строчку за строчкой, шедевр эпистолярного жанра, в котором над нашими с супругой отношениями проносились ураганы, штормы и грозы.

Было исписано убористым почерком десятка три листов, когда я понял, что иссяк.

В душе не осталось ни-че-го.

Похоже, лимит возмущения был вычерпан до дна.

– Ладно, подумал я, – письмо адресату отправить всегда успею. Что, если рассмотреть вопрос с иного ракурса? Например – справедливое возмездие.

Минус на минус, так утверждает математика, даёт плюс. Если я изменю в ответ, будет ли это значить, что мы квиты? Станет ли мне легче от осознания отмщения, пусть даже таким экстравагантным способом?

На этой мысли я заснул, а когда очнулся и привёл себя в порядок, позвонил жене и радостно сообщил ей, что приеду сегодня.

Вот это поворот, скажет читатель.

Что есть. Все мы люди, все мы человеки. Желание круто менять жизнь ещё не созрело.

Люсьен встретила меня хлебом-солью: искренне радовалась моему приезду, мурлыкала и ластилась, как кошка в охоте, прямо светилась как бы от счастья.

Сколько я ни наблюдал, не мог обнаружить и тени лицемерия в её поведении.

Люсенька улыбалась, возбуждённо щебетала, не забывая повторять, как сильно соскучилась, присаживалась ко мне на колени и целовала, целовала… целовала.

Я не верил собственным органам чувств, включая интуицию, которая или талантливо обманывала, смело воспроизводя заученную роль, или искренне ошибалась.

Жена всё так же любила меня, это было бесспорно.

Как же так! Я собственными глазами видел интимный поединок, чётко слышал чавкающие звуки, чувственные стоны.

Списать свершившуюся на моих глазах супружескую неверность на действие галлюциногенов, на временное помутнение рассудка или провал в другую реальность, попросту нелепо.

Клянусь, я не спал в тот момент, не был под действием ЛСД или кокаина, не ел даже половины грамма ядовитых грибов.

Но любящая жена – вот она: смотрит на меня доверчивым оленьим взором, обнимает, радуется.

Сомнения были, но силы сопротивляться очевидному желанию плоти иссякли.

Что было дальше и вовсе не поддаётся описанию: Люся удивила меня энтузиазмом, напором, неиссякаемой страстью, неутомимой мощью древнейшего из инстинктов, дикой интимной ненасытностью.

Она ли сейчас кувыркается со мной в постели, недоумевал я, пытаясь найти отличия, несоответствия с той женщиной, которую оставил в нашей общей квартире перед поездкой в командировку?

В перерывах между раундами интимного единоборства я незаметно, но очень внимательно рассматривал те маленькие особенности её индивидуальной анатомии, которые отличали Люсю от любой другой особи.

Всё было на месте: шрам в виде латинской буквы V на левом бедре, шов после удаления аппендикса, родинка подмышкой, следы от прививки оспы, даже сломанный не так давно ноготь указательного пальчика.

Это была она и не она.

Как же я сейчас любил эту милую чертовку!

Утром невольно пришлось отнести свои эмоции, поступки и мысли к категории сна разума, который, как известно, способен на всё, например, создавать омерзительных чудовищ, или очаровательных пушистых персонажей из романтических сказок.

Волшебство гармоничного, неувядаемого семейного единства и страстные любовные оргии продолжались целую неделю.

Я любил свою жену и не собирался с ней расставаться.

Однако… я так и не был отмщён.

Это расстраивало, напрягало. Необходимо было что-либо предпринять, чтобы успокоить взбудораженное эго, которое горячилось, требовало сатисфакции.

Уравновесить душевное состояние, успокоить обидное положение винторогого оленя, что само по себе унизительно пытало психику, могла только зеркальная измена: око за око.

Нервная система дребезжала, как старый маразматик скрипела суставами обиженных нейронных связей, впечатлительное бессознательное страдало от задетого самолюбия, которое капало на мозги, давило на ментальные кнопки, требовало действовать.

Всё это время я был возбуждён сверх меры. Это состояние напрягало.

Что я сделал! Ни за что не догадаетесь.

Я позвонил Аннушке и всё-всё откровенно рассказал ей.

Подруга довольно долго молчала, потом односложно сказала, – приезжай!

Про горькую любовь и сладкий грех

Ни звёзды, ни книги, ни вещи,

ни розы, ни рамы картин

не спали – следили зловеще

за тем, как мы тоже не спим.

Майя Шварцман

Возможно, женщины удивятся, но не только им присуще чувство интуитивного познания, проницательность, чутьё. Лично я вижу свою жену насквозь.

Понятно, что не в прямом смысле, но сенсор визуализации возможного или реального развития событий работает у меня в совершенстве.

Я не задумываюсь, что происходит с моей женщиной, не пытаюсь угадать, что не так, но когда наблюдаю за движениями, речью и мимикой Софьи, с которой прожил больше десятка лет, чувствую малейшие оттенки её настроения.

Мало того, от меня сложно утаить нюансы романтического настроения: от желания петь и танцевать по причине лично её касающихся позитивных новостей, до внезапного интереса к персонам мужского пола.

Впрочем, влюблённость и тайные переживания любой женщины выдают слишком интимный или чересчур игривый взгляд, игривая походка и особенный, с привкусом волнения и страсти запах.

Да-да, не смейтесь. Женщина в состоянии любовной невесомости, романтической эйфории, даже целомудренной, приобретает специфический аромат сладкого десерта: чего-то, вроде ванильного мороженого, шоколадной глазури, слегка переспевшей дыни или сочного персика.

Лично я, вдыхая запах Софочкиной кожи, когда у неё разыгрывается интимный аппетит, хочу облизать её, как чупа-чупс… или вовсе съесть.

Но на меня жена реагирует несколько иначе. Я имею в виду именно оттенок и насыщенность посылаемых её телом возбуждающих сигналов, которые сканируют мои рецепторы.

Когда я улавливаю пылкое настроение своей женщины, сочетающееся с желанием, память выдаёт десятки строк из любимых стихотворных шедевров. Десертные запахи с капелькой пряных мелодий заставляют вспомнить вечерние прогулки вдвоём по кромке воды на черноморском побережье.

Мы так любили бродить босиком по влажному песку, держась за руки.

Я с чувством декламировал Юнну Мориц (ах,молодость). “Продли блаженство, невесомость плоти, плывя сквозь ливни звёздные времён, в оконном издавайся переплёте, где я любим безумно и влюблён”.

На самом деле в оригинале написано “мы”, а не я, но такой вариант больше подходил к торжественности и таинству момента.

Эмоции на стороне, так называемый сладкий грех, несут в себе иные чувствительные нотки. В них появляется нечто неуловимое, повышающее градус опьяняющего предвкушения, трепетной радости, вроде как запретные мысли и порочные переживания поднимают на несколько разрядов рейтинг интимного притяжения.

Когда в молодости у Софьи случались забавные или весьма соблазнительные пикантные эпизоды, она всегда сообщала об этом.

Жена замечательный рассказчик с удивительным чувством юмора. Она умела преподнести сюжетную линию в виде пародии, умело камуфлируя личные эмоции,  противопоставляя неуязвимую скромность греховным помыслам воспылавшего страстью юноши.

Верил я ей безоговорочно. Индикатор любви и верности вызывающе дерзко горел зелёным.

Я гордился своей женщиной.

И вдруг уловил этот странный запах, от которого в области шеи спереди появились мурашки, вздыбившие и разогревшие кожу до малинового цвета.

Неприятно возбуждающая дрожь прокатилась по всему телу.

 Я не понимал – почему, просто чувствовал.

Софья спрятала взгляд, удивительным образом отреагировала на мою попытку обычным образом снять её туфельки.

Меня окутал диковинный аромат, исходящий от тела жены: чужой, приторно сладкий, непристойно вызывающий запах страсти.

Поразила её непривычная суетливость, попытка немедленно отстраниться.

– Спасибо, я сама!

– Ужинать будешь?

– Позже… любимый.

Голос Софьи звучал неуютно, тревожно, холодно.

Мало ли чего могло произойти на работе, решил я и оставил супругу в покое.

Её, но себя.

Мысли, как пузырьки в шампанском, толпились, рвались наружу, взрывались, разлетаясь эмоциональными всполохами болезненной подозрительности и мучительных сомнений.

Нет, это ещё не измена, такое я бы почувствовал сразу, но что-то же было… было! Неужели влюбилась?

Несколько дней мы жили, соблюдая напряжённый нейтралитет.

Непростое это дело.

Сосредоточенная озабоченность, концентрация внимания на расплывчатой неопределённости, смутные подозрения, не желающие укладываться в логику добропорядочных семейных отношений.

Я абсолютно уверен – вам это состояние знакомо.

К тому же  странная пустота и двусмысленность нахождения на ограниченном пространстве супружеского ложа без возможности выразить свои чувства.

Софья кричала, молча, о чём-то очень важном, чего я не мог постичь за недостатком улик и информации.

Запахи и подозрения к делу не пришьёшь.

Ясно было одно – жена не может принять жизненно важное решение, в первую очередь касающееся меня.

То, что с ней приключилась любовь, я уже понял. Не ясно было её отношение к нахлынувшим эмоциям и чувствам.

Я винил себя, болезненно воспринимал непредвиденную ситуацию, но не видел выхода.

Жена в одиночку боролась с превосходящей силой гормонального бунта, который не желал отступать.

Возможно, она выбирала между мной и им.

Чрезмерно чувствительные женщины, ещё не изменив, лишь испытывая некую неосознанную, не до конца конкретную потребность любить “во грехе”, невольно испытывают раскаяние и жалость по отношению к себе.

И страдают от этого столь сильно, что в отдельных случаях даже решаются на крайние меры.

Знать бы, кто этот таинственный соперник, в каких отношениях он с Софьей.

Сейчас мне важен был не столько факт физической измены, сколько возможность принятия фатального для неё и для меня решения.

Я понимал, что причина её  любовной лихорадки кроется в появившейся в наших отношениях пустоте, которую Софья поспешила заполнить яркой галлюцинацией, весьма похожей на серьёзное чувство.

Или это действительно по-настоящему?

Когда и чего я упустил?

К жене я всегда относился в высшей степени заботливо и бережно.

Неужели этого недостаточно для счастья?

Возможно, Софья понимает любовь несколько иначе, вразрез моим представлениям о взаимности, влечении, страсти, потому ухватилась за соломинку, проплывшую в пределах досягаемости.

Разлад в отношениях не возникает внезапно. Он наслаивается тонюсенькими слоями, цементируется год за годом привычной и размеренной семейной обыденностью, превращаясь в подобие брони.

Время способно необратимо сокрушить и развеять в пространстве любую, даже самую плотную материю. Камень точит вода, металл разъедает ржавчина, дерево превращается в труху, а живая плоть в плодородный гумус.

Чего уж говорить о любви, которая по сути своей – цепочка химических реакций, топливом для которых служит возбуждённое до вулканического состояния воображение, стимулируемое всё теми же гормонами.

Через пару лет любая неземная любовь превращается в рутину, вызывает зевоту и скуку.

Мы привыкаем к неторопливо ленивому тлению чувств без доступа витаминов страсти, забываем, что в недалёком прошлом испытывали неутолимый голод, лишаясь даже на краткий миг возможности прикасаться к предмету обожания.

Тогда мы питались непрерывно поставляемой взаимно энергией сладостных переживаний, рождающей мириады стимулов быть предельно счастливыми.

Мыслительный процесс остановился на том, что любовь по-прежнему руководит моими мыслями.

Я готов простить Софью, даже если она… да-да – даже если!

Дать жене нагуляться до одури, озвучить возможность одностороннего социального договора, дающего ей право налево?

Как поступить, как вернуть отношениям прежнюю остроту и яркость?

Понятно, что нет, и не может быть ничего вечного, но пылкая влюблённость взрослой замужней женщины, имеющей дочь, совсем не похожа на возвышенные чувства школьницы, неожиданно познавшей радость нечаянного блаженства.

Нам, зрелым дядям и тётям, свойственно пользоваться в принятии решений как минимум целесообразностью и логикой.

– Обоснуй, – попросил я Софью, когда скрывать порочную связь не было уже ни малейшей возможности, – объективные критерии своего поведения. Неужели я настолько плох?

– Нет, нет и нет, – кричала она, обливаясь слезами, – это совсем другое. Я люблю тебя, люблю его… возможно его на чутельную чуточку сильнее. С ним хорошо, с ним безумно интересно.

– Это недостаточный повод, чтобы уйти. Мы притёрлись, превратились в сиамских близнецов, в сложную и слаженную структуру. Разъединение кровеносных сосудов и систем жизнеобеспечения любящих супругов равносильно крушению судна в штормовом море. Ты уверена, что другой мужчина способен к системной интеграции, к симбиозу, к взаимопониманию.

– Не надо этих заумных словечек. Всё гораздо проще. Он прикасается ко мне, дышит поблизости, говорит, а я от всего этого парю в восходящих потоках чарующих эмоций, испытываю трепетное томление… такое… сладкое-сладкое, нестерпимо сладкое.

– Только и всего? Не чуди, родная моя девочка. Это симптомы наркотического опьянения, острого химического отравления романтическими галлюциногенами, специфическая зависимость, самогипноз.

– Пусть так. Я достойна малюсенькой, крошечной такой, капелюшечки безмерного, переполняющего каждую клеточку тела счастья.

– Не могу оспорить. Но, всё это… это всё – сладкое-сладкое, безумное, шальное, мы с тобой проходили. Влюблённость приходит и уходит, а мы остаёмся. Ты уверена, что ваши системные настройки совпадают, что операционный интерфейс, а попросту  – совокупность пристрастий, наклонностей, привычек и долгосрочных целей совпадут, сложатся из незначительных, по большей части случайных фрагментов в красивый орнамент?

– Не мучай меня. Мне и без того плохо.

Уговоры и разговоры не действовали.

Теперь мы спали в разных комнатах: я – в супружеской постели, а Софья с дочерью, которая была слишком мала, чтобы оказать отрезвляющее воздействие на навязчивую паранойю матери.

И тогда я решил действовать.

Начал с того, что проследил маршрут романтических прогулок любовников, когда они не спеша шли с работы, трогательно держась за руки, до самого подъезда.

Старушки, мирно беседующие на скамеечке, выложили мне всю подноготную “приятного во всех отношениях мужчины и восхитительной женщины”. Имя, фамилию, квартиру и этаж, где регулярно случаются интимные свидания.

Конечно, я ревновал, но, желание восстановить статус-кво было значительно сильнее переживаний собственника.

Дальше было дело техники.

Я позвонил Софье, сказал, что жить так больше не могу, что нужно срочно обсудить условия развода и назначил ей встречу в кафе. Сам тем временем купил две бутылки марочного коньяка и ворох закуски.

Понятно, что вопрос стоимости в данных обстоятельствах меня не волновал.

Игорь Фёдорович, довольно молодой в сравнении с женой, вполне симпатичный и ухоженный мужчина, открыл дверь и остолбенел.

Явно узнал меня, что совсем не было странно.

Женщины, в отличие от мужчин, не любят скрывать суть отношений. Их маниакально тянет на откровенность.

– Пустите?

– Чего вы хотите?

– Всего лишь поговорить, ничего больше. Позвольте угостить вас рюмкой чая с хорошей закуской. Обещаю – никаких эксцессов. Мирная беседа и только.

Глаза Игоря блестели и суетливо бегали, как тараканы, попавшие в стеклянную ловушку.

Было видно, что он совсем не чувствует себя хозяином положения.

Я передал пакеты со снедью окаменевшему хозяину и принялся спокойно раздеваться, словно получил разрешение проходить.

О мои ноги тёрлась игривая кошечка, которую я бесцеремонно взял на руки.

– Милое создание. Кстати, у Софочки аллергия на шерсть животных. У вас здесь уютно. Один живёте?

– С мамой. Она в длительном отъезде.

– Замечательно, прелестно. Именно то, что сейчас нужно моей жене.

– Мы решили… пожениться. Простите. Я не хотел, так вышло.

– Есть повод, Софочка беременна?

– Что вы, что вы. Она слишком чувствительна, так сильно страдает от необходимости причинять вам боль. Не представляете, так мучительно смотреть на неё, когда она переживает. Несчастная девочка.

– А мама?

– Софочкой она очарована.

– Вот как… отрадно. А вы?

– Что я? Я её просто люблю.

– Просто… и давно?

– Месяца два. Целую вечность. Это, знаете, – мужчина начал успокаиваться, не встретив агрессии, – целая эпоха. Она такая замечательная, такая романтичная, такая забавная…

– Да-да, мне ли не знать её чувствительную натуру. Пришёл, вот, проверить, в какие руки отдаю свою любовь. Мы ведь в ответе за тех, кого приручили. С кошечкой придётся расстаться. Но, вы не расстраивайтесь. Если что, заберу к себе. Мы ведь теперь будем дружить домами, не так ли?

– Что вы, что вы, мамочка этого не переживёт. У меня есть замечательный врач, можно сказать, волшебник. Назначит лечение, выпишет нужное лекарство. Думаю, аллергия – не проблема.

– Стопочки, пожалуйста. Тарелочки, разделочную доску, нож. Какой-то вы не хозяйственный, не гостеприимный.

– Бытом в нашей семье женщины занимаются. Я, так сказать, больше по мужской части.

– Ну и как, потенция не пострадала от длительной холостяцкой жизни? Вы уже того, компрессию проверили?

– Неловко, право слово, говорить чересчур откровенно о столь интимных сферах. Постель, секс, – мужчина покраснел от произнесённого слова, – не главное в жизни.

– За Софочку, – поднял я стопку, – за вашу неземную любовь. Кстати, она вам сказала, что готовить не умеет и не любит?

– Мелочи жизни. Мама на кухню никого не допускает. Она вообще терпеть не может, когда мешают. Но вы не беспокойтесь, у меня своя комната. Показать?

– Если не трудно.

Пол из конца в конец был застелен коврами с глубоким ворсом. Обстановка кричала о том, что здесь живёт женщина-аккуратистка, а не взрослый мужчина: вышитые скатерти и салфетки, подушечки разных размеров, рюшечки и оборочки на всём, тщательно откалиброванные по размеру и цвету вещи, стулья в чехлах.

– Ковры необходимо убрать. Прибираться тоже будет мама?

– Кто же ещё. Это же её квартира.

– Забавно.  А стирать… извините, глупый вопрос. Конечно, мама. Прошу в кухню, продолжим знакомство. Думаю, Софье здесь понравится.

– Уже понравилось.

– А… стесняюсь спросить, чем вы занимаетесь, когда приходите сюда? Мама не мешает заниматься сексом?

– Она стучится. Я, знаете ли, филателист. У меня столько марок. И книги. К тому же у мамы целая библиотека. Нам есть что обсудить, чем заняться.

– Софья театр любит, походы на природу с ночёвками, песни у костра, рыбную ловлю. Как у вас с этим?

– Ну, в театр, наверно, можно… иногда. А рыбалка, костры… это же плебейские развлечения!

Чем больше Игорь Фёдорович пьянел, чего было ему совсем несвойственно, тем глубже открывался, а потом и вовсе признался, что не хочет жениться, только боится сказать об этом влюблённой женщине.

– Софочка меня любит, доверяет. Не могу же я поступить как мерзавец, как проходимец, как плут и обманщик, как банальный злодей! Мы же культурные люди.

– Хочешь, я ей сам скажу? Соберу волю в кулак… и выложу правду-матку. Мы же теперь друзья.

– Весьма обяжете. Только не нужно сразу. Она такая чувствительная, такая дивная.

Игорь Фёдорович уронил голову на стол и заплакал как мальчишка.

– Я её не достоин.

Я смотрел на него и злорадно представлял, как отреагирует мама на моральное падение сына до уровня банального собутыльника.

Для того чтобы не быть пустословом, когда предстоит трудный разговор с Софьей, я записал аудио файл интервью целиком на смартфон, а продолжение снял на видео.

Даже монтаж не потребуется.

Наверно, это было лишнее. Ведь я уже победил.

На телефоне было десятка полтора пропущенных звонков от жены и два гневных сообщения, которые были прочитаны с превеликим удовлетворением.

“И я тебя очень люблю, родная”, – нашёптывал я в процессе волочения любовника жены до кровати, застеленной заботливо и кропотливо связанным крючком покрывалом.

Каким же Игорёк оказался  тяжёлым. А с виду худой такой, даже субтильный парнишка.

И глупый наверно. Мама, мама… мальчишка желторотый.

Но, ведь это мне на руку.

“Любовь-кольцо, а у кольца, начало нет и нет конца…” – радостно напел я.

Напугала ты меня, подруженька, любовью своей нечаянной, а беспокоиться, оказалось, не о чем.

Сейчас обрадую Софочку.

Нет, пожалуй, лучше утром. Такие серьёзные сообщения с кондачка не делаются. Настроиться нужно, отрепетировать, подготовить пути отступления в случае внезапной агрессии… или сердечного приступа.

Любовь – это не шутка, ей нельзя манипулировать.

Только бы Софья меня простила.

Про охоту и семейные ценности

Как бы ты ни был тяжело контужен –

Смейся! Мозг человеку не нужен!

…Славься, маразм, идиотизм!

Наше счастье – автоматизм!

…По утрам под подушкою шарю я:

Где мое левое полушарие?

Ольга Горпенко

– Женюсь, мужики, – радостно сообщил Васька Курочкин, ворвавшись в пивнушку, где пару раз в неделю встречался с друзьями, пританцовывая при этом и до неприличия реалистично изображая процесс совокупления, – мы с Ядвигой… сегодня… уа, йес… заявление на роспись подали.

– Она что, полька?

– Не знаю, не спрашивал, мы всего неделю знакомы. Меня больше её интимные формы интересуют, бурные эмоции и эротические способности. С этим у девочки всё супер-пупер! Я это сделал, братва! Угощаю всех… я сегодня счастли-и-вый, потому и щедрый.

– А Анька, ты чё, развёлся?

– Нет пока. Долго ли, умеючи, я собаку на этом деле съел, можно сказать, профессионал. У меня в загсе и ваще по жизни, всё схвачено.

– А засекут, что многожёнец?

– Ха, уже подмазал, кому следует. Пока суд да дело, оформлю развод. Всё тип-топ будет.

– У вас же с Анькой дочка, с ней-то как?

– Анькины проблемы. Я живоглотов ей не заказывал. Любит кататься – пусть любит и саночки возить. Если всех, кого бабы мне приписывают, поголовно сосчитать… может Светка и не от меня вовсе, откуда мне знать! Говорят, что мужики каждого третьего ребёнка чужого воспитывают. Бабы – те ещё шельмы. Вам-то какого лешего за Аньку переживать?

– Курочкин, а сколько ты их, дитёв то-есть, на самом деле наклепал?

– Сколько есть – все мои. Тьфу ты… какого чёрта на слове-то ловишь? Наше дело не рожать, сунул-вынул и бежать. На кой ещё бабы-то нужны? Не люблю я кобыл с пробегом – не мой размер. Девичья грудка должна апельсином пахнуть, в ладонь помещаться. Пещерка чтобы узенькая, сочная. Ядвига, она у меня такая сладенькая, такая чистая, просто милашка, так бы и съел!

– Ну, да, ну, да – молоденькие лебёдушки, хоть и безмозглые совсем, а в постельных забавах толк знают, когда у их внутрях гормоны ураганят… или цель определённая имеется. Да и вопросов лишних не задают. До поры.

– Зато потом резко умнеют. Менять декорации нужно вовремя.

– А смысл? Супружниц нужно сразу на место ставить, ещё до свадьбы, чтобы пикнуть не смели.

– Ага, видел у тебя фингал под глазом… на той неделе. Знаю, откуда и за что прилетело – разведка донесла. Любовь, ежели настоящая, без балды, она как рассвет, как весна в самом разгаре: это красочная феерия, бешеное цветение, волшебство. Одна беда – не успеешь резкость навести, чтобы красивый кадр сделать – фестиваль закончился. В нашем деле главное, что, Кеша? Правильно – вовремя смыться. Пока впечатление не испортили, пока хомут на шею не надели.

– Так ведь можно всю жизнь на одной ноге прыгать. Я вот от своей Соньки однажды уходил… и что! А ничего хорошего – назад возвернулся. Баба, она и есть баба. Между ног у их почитай что одинаково. В семейной жизни главное – стратегия. И тактика конечно. Не себя к бабе, а её к себе приспосабливать надо. У меня вон жигуль, копейка старенькая, обшарпанная. Мог бы давно поменять… но не хочу. Потому что приспособился, свыкся, сроднился. Характер изучил, темперамент, индивидуальность, так сказать. Бывает, ага, ласточка моя взбрыкнёт, сюрприз неожиданный преподносит… так я к ней с подходцем: протру, почищу контакты, отреставрирую где нужно, маслице заменю…

– Ага, маслице… край раньше появится. Смазка, она полгода, год от силы скользит, и всё! Дальше самые сладкие детали чем угодно притирай и намазывай – скрипят и нервы портят. Охота, это когда тебе охота и ей тоже охота. Когда остыл, начинаются стрелялки, бои без правил и перетягивание канатов. Разницу понимать надо и чувствовать. Любовь – это когда тебе любо.

– Так это… ежели тебя только пара-тройка деталек в конфигурации любовного механизма не устраивает, нафига весь агрегат-то менять? Одна баба для жизни, другая для удовольствия. Надёжнее и проще. У меня, например, жена… и две любовницы. Одна молодая, другая постарше, но все три скусные. Случаются, конечно, проколы, на то и сила трения, но это не фатально. Исполню серенаду, станцую польку-бабочку, отсыплю пригоршню серебряных гульденов, устрою ночь любви. Не смогу, бывает так, что не в голосе, силов нет, или денег, так посулю, в крайнем случае, чего нафантазирую. Обещать – не значит, жениться.

– Нет в тебе, Иннокентий, романтизму. Что почувствуешь, коли тебе пивко нальют разбавленное? Правильно, плеваться будешь, негодовать. Я, к примеру, всегда хочу свеженьких персиков – спелых, духовитых и сочных. Люблю, когда у голубки интимные процессы на подъёме, до безумия и потери сознания, когда чувства бурлят и клокочут, когда с пылу с жару.

– Васёк, а которая это у тебя жена будет… ежели по полному списку?

– Ты чё, полиция нравов! Хоть бы и десятая. Не на чужие гуляю – на свои.

– А всерьёз, сколько, что-то я со счёта сбился?

– Шесть. Нет… кажется… да точно, Ядвига седьмая будет. Я, Кеша, страсть как жениться люблю. Скатерть самобранка на пятьдесят персон, подарки, невеста как взбитый крем, духовой оркестр вальсы наяривает, поздравления, марш Мендельсона. Девочки – подружки жены опять же, похожие на клумбы с цветами… и вишенка на торте – медовый месяц. Чёрное море, белый пароход… эротические приключения. Люблю – не могу!

– Не, Курочка, мне тебя не понять. Сегодня одна, завтра другая. Стрекозлиная какая-то жизнь получается. На одном месте и камень мохом обрастает. Жена с дитями и с пробегом – это не обуза, а бонус. Ей же, если подумать, деваться некуда. Опять же, привычка. Свою, родную, можно в случае чего и поучить. Бабы это дело уважают. Жена, это как бы тушёнка. Или сухофрукт. Понадобилась – пользуйся… сколько влезет. И хороводиться не нужно. Деньги, опять же, понапрасну тратить непонятно на что без нужды. Сплошной позитив… и экономия.

– Деньги – пыль, навоз. Нужно вперёд смотреть, за горизонт событий, где приключения и страсти, неизведанные земли всякие-разные, чистый воздух, девственные леса, цветущие кущи. Представь себе парусник, который навечно встал на якорь. Скорбное зрелище. Понятное дело, что он солью покроется, ракушками… и плесенью. Потом вовсе затонет… когда критическую массу накопит. Оверкиль называется.

– У хорошей хозяйки гниль в доме не заводится. Кто тебе не даёт парусник гонять по морям, по волнам, если с умом к этому вопросу подойти? Своей бабе, с лицензионной операционной системой, с оптимизированными настройками, протестированной множество раз, отрегулированной под себя, много не надо: похлопал по заднице, поцеловал за ушком, прижал к груди, похвалил лишний раз… бросил пару раз в неделю якорь в надёжную гавань и можешь дальше бороздить просторы хоть всех на свете… мировых океанов. Хоть на Чёрное море вали, хоть на Красное. Жена завсегда своего жеребца дождётся. А как ластиться-то будет! После левого рейса… да на свою, на родную бабу взобраться… такой аппетит просыпается, такой силы прилив… прям девятый вал. Словно в последний раз трапезничаешь. Слово дом для тебя чего-нибудь значит?

– Ато! Я же не бомж какой. Двухкомнатная пещера лично моя. Для счастья вполне достаточно.

– А Аньку куда, на улицу с дитём отправишь?

– Ежели и так. Не нанимался я её личные проблемы разгребать. Нужно было головой думать, а не передком трясти. Я Анюту не прописывал. И эту… дочку её тоже. Пускай к мамаше возвертается. У меня не отель Парадиз.

– Помнится, лет несколько назад ты Аньку на руках носил, говорил, что без милой принцессы тебе жизнь не мила. Про рай что-то там лепетал. Врал?

– Ну, говорил. Ошибся… с кем не бывает. Она ведь до меня недёржаная была. Сам раскупорил. Я же не знал, что она в стервь превратится. Не мути воду, дружище. Вопрос решённый. Сухую ветвь нужно безжалостно отсекать. Жизнь одна. Кто не рискует, тот… короче, про синицу в руках – полнейший бред… отвечаю. У неё, у синей птицы, после того, как яичко снесёт, сиськи отвисают, целлюлит на задах, неоправданно высокие претензии, откуда ни возьмись, появляются, и трансформация характера… в тёмную сторону. Хороших девочек надо брать щенками. И пользоваться, пока мерзости в душе и в теле не накопили. Знаешь, что такое невеста? Это когда весталка, когда святая девственница замуж выходит, когда целомудренность с тобой лично теряет.

– Короче, брак, по-твоему – это клеймо для любой бабы: отныне и навсегда ты больше не женщина, потому, что завтра с титьками беда будет и девственная упаковка нарушена.

– Вроде того.

– Значит, живёт себе девочка, живёт, потом замуж выходит и превращается в бракованное изделие, а одноразовые шлюшки, выходит, которые ни разу взамуж не сбегали – романтические партнёрши со знаком качества? Так мы с тобой чёрт знает до чего договоримся.

– Не собираюсь я ни с кем договариваться. “Счастье, говорил он, есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны.” Есенин, между прочим, написал… гений. Вот кто умел любить и чувствовать… красиво.

– Ага, помню-помню. “Что ж ты смотришь так синими брызгами? Иль в морду хошь?” Реально романтично. А Ядвига твоя – она весталка или уже того… откупорена?

– Честно скажу – не разобрал. По пьяни мы с ей в постели оказались. Но она не такая. Кажется… я её силой взял. Не помню ни черта. Проснулся в общаге, Ядвига одетая сидит… и руку мою гладит. Она волшебная, настоящая!

– Сам пробовал?

– Дурище. Я в бабах-то, поди, разбираюсь. Гибкая, стройная, шелковистая… гладенькая. Просто цимус. А в постели… настоящая акробатка. Камасутра отдыхает. И ямочки на щеках.

– Ну-ка, ну-ка! С этого момента подробнее. На цирк тебя потянуло. А ты… это, соответствуешь, могёшь? Сколько, говоришь, барышне лет?

– Двадцать три. Сам знаешь – настоящие мужики ровесниц не ищут. Смелость города берёт. Влюбилась в меня без памяти, как мартовская кошка.

– Дай догадаюсь. Невеста твоя из смоленской области. Нет, пожалуй, из Архангельской. В парикмахерской познакомились?

– Не угадал. Уралочка она, пермячка. Да, в парикмахерской, точно. К ней там запись на неделю вперёд.

– По-моему попал ты, брат. Нет, уверен. Процентов на сто двадцать. Волшебница твоя с двойным дном. Феи ведь тоже бывают разные. Иногда безобразные. Например, Бастинда. Наверняка, читал “Волшебник Изумрудного города”. Не боишься?

– Да ладно. Девочка моя – наивная глупышка, куколка с фарфоровым личиком, доверчивое дитя. Котёночек, лапочка, крошка. Простодушная и бесхитростная. Видел бы ты, как она ластится, как мурлычет.

– Оно и понятно. Легкомысленной и глупой не назовёшь. Знает, чего добивается.

– Ну, тебя, Кеша. Не порть свадебное настроение. У меня как-никак праздник.

– Васёк, а в субботу в парке ты не с невестой на скамейке у фонтана сидел, с шаурмой и пивом?

– Возможно…. Да, наверно, было дело.

– Рыжая такая, зеленоглазая, губастенькая. С длинными пушистыми волосами.

– Ага.

– Васильковое платьице, жёлтый маникюр, миниатюрные сисечки, трогательные конопушки. И да, ямочки на щеках.

– Похоже да, она.

– Васёк, поздравляю!

– Спасибо! Свидетелем на свадьбе будешь.

– Я за любой кипеш, дружище, даже за самый провальный. Лишь бы весело было. Сейчас что-то скажу, только не шуми, а то фею свою спугнёшь. Веди себя, как Штирлиц, когда ему встречу с женой устроили. Забавная была сцена, чувственная. До слёз. Стоит сейчас совсем рядом, близко, простодушная, бесхитростная лапочка. Как живая, ей богу. Она, точно она.

– Кто она? Вивьен Ли, Джина Лоллобриджида, Наталья Варлей?

– Невеста, дурень. Минут двадцать наблюдаю, как патлатый олень, весь в наколках, упругую задницу прелестнице той обеими руками массирует. “Голова моя машет ушами, как крыльями птица. Ей на шее в ночи маячить больше невмочь”. Это я про себя… про себя.

– Похоже немного на первые симптомы белой горячки. Расслабься, дружище.

– Занимательное, Василий, зрелище. Волнующее, трогательное. “В них всегда нахожу я историю сердцу знакомую, – как прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою…” Я тоже Есенина люблю… и тебя уважаю. Хотя, если честно, ты полный придурок. Анютка твоя – образец добродетели, терпеливости и верности.

– Ты о чём, Кеша, крыша съехала? Знаю, что ты дурак на букву м, но, не до такой же степени. Чего это тебя на лирику потянуло?

– Не меня – тебя. Теперь это худосочное чучело титьки ей мнёт. Девочка хохочет, млеет. Полнейшее, понимаешь ли, взаимопонимание сторон. Можно сказать, консенсус. Ей явно нравится.

– Кому нравится, чего! Хватит загадок.

– Не оборачивайся, всё испортишь. Это сюрприз. Не скажу, что приятный. В жизни так бывает. Этот длинноногий мутант невесту с ямочками на щеках целует. Оба-на, картина маслом: взасос. Смачно чмокаются. Даже здесь слышно.

– Какую невесту! Давай о чём-нибудь другом. Пиво ещё будешь?

– Не токмо пиво. Под такое кино непременно нужна водочка. Твоей, соколик, невесте, твоей… титьки мнёт. Так, кажется, они договорились.

– Кто, о чём!

– Да не вертись, тебе ещё рано такие откровенные сцены наблюдать. Балда ты, Курочка. Петушок прыщавый напротив нас хвост павлиний распустил, знатно токует. Думаю, сейчас запрыгнет и топтать твою курочку будет. Да-а-а, инстинкт размножения отменить невозможно. Некоторые мученики даже жизнью жертвуют, чтобы спариться и отправить в вечность свои уникальные гены.

– Мне это не грозит. Сам кого хочешь съем.

– Кажется, сосунок уговорил девочку на палку чая. Забавное зрелище. В общагу пойдут. Надо же, тараньки с пивом натрескались, а теперь взасос целуются. Не вкусно же.

– Кеша, не маньяч! Не замечал у тебя склонности к вуайеризму. Сними живую тёлку и забавляйся, сколько влезет. Не лезь в чужую жизнь.

– Любовь у них, Василёк: неземная, волшебная, но тебе это может не понравиться.

– Мне вообще фиолетово. Пусть хоть до смерти затрахаются. У меня теперь Ядвига.

– Да-да, конечно. Любовь… понимаю. Нет, всё-таки это банальная похоть. Кто их теперь разберёт – молодёжь нынешнюю. У них всё не как у людей. Теперь мода на девичники, на мальчишники перед свадьбой. От оков освобождаются, отжигают в последний раз, провожают с помпой целомудренную юность, набираются опыта. Добродетельные девочки ничтоже сумняшеся под стриптизёров ложатся… так, не всерьёз, понарошку, чтобы загодя знать, на что решились. А юные женихи в парной бане активно растачивают, фрезеруют и бурят раздолбанные дырки платных кобылиц без интимных комплексов.

– Причём здесь я?

– Как тебе сказать? Не могу понять, а нафига люди вообще женятся, если так свободой дорожат?

– В мой огород камешек? Я человек серьёзный, под кустами не куздряюсь.

– Конечно, нет. Вот теперь оборачивайся. Только медленно, не привлекая внимание. Слева. Ещё левее. Ну, как, понравилось?

– Так это же Ядвига!

– Дошло, соколик. Собственной персоной… и ямочки на месте. Наивная такая глупышка, доверчивое дитя, невестушка твоя.

– Да пошёл ты!

– Советую срочно провериться в медсанчасти. Мало ли чего можно схватить на скромной-то девственнице. Невест вокруг пруд пруди, а друг – это навсегда. Чего ты там предлагал – свидетелем быть?

– Да не она это… точно не она… просто похожа.

– Зуб даю, она: дитя непорочное, Ядвига. Один раз – не пи… сам знаешь. Это у неё наверно мальчишник. Ежевечерний. Вчера её другой козёл отсюда увёл, похожий на качка, фаната гормонов и анаболиков. Не понравился он мне. Хулиганская какая-то внешность, дурные манеры. Приставал, нагло лез под юбку. Думал, отошьёт, но, нет – мирно скрепили договор добровольной капитуляции… или платную сдачу в плен. Он, качок-то, подарил твоей дамочке пару купюр. Зелёненьких, хрустящих. Этот парнишка поинтереснее.

– Ты всю эту пошлятину знал… и молчал!

– Кто я такой, чтобы судить? Да и интересно. Сам говорил – девственные леса, цветущие кущи, увлекательные приключения. Я бы и сейчас промолчал. Хотел до конца твою новеллу дослушать. Нет, дружище, не могу допустить катастрофы. Ты нам нужен живой. Забудь про белый пароход. В гостях хорошо, а дома лучше.

– Догоню, набью сопляку морду. Будет знать, как чужих невест бесчестить.

– Зачем? Диалектика момента, Василий, предполагает иной вариант отношения к действительности. Этот похотливый джентльмен спас тебя от неминуемого бедствия. Такие особы обычно не церемонятся. Бесплатна лишь демоверсия, потом любви и секса мало, плохо… и очень дорого. Какое счастье, что ты не успел поднять якорь и выйти в открытое море. Давай нажрёмся вусмерть… и пойдём к любимым жёнам под тёплые пушистые крылышки. И как они нас терпят, кобелей драных?

– Постой, Кеша, нужно же выяснить, расставить точки над i.

– Забей. Такой хоккей нам не нужен. Мы – за семейные ценности.

Ребёнку отец нужен, а не абы кто

Скоро за окном запоют метели,

У цепных собак дыбом встанет шерсть.

Вечная любовь длится две недели,

Но зато зима месяцев на шесть!

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Лора сидела, уткнувшись в моё плечо, и причитала, обливаясь горючими слезами, – надоел, зараза, хуже горькой редьки надоел. Не могу бо-о-о-льше! За что мне это всё! Вот у тебя, Антоха, жена есть?

– И жена, и дочка, но ревёшь-то ты, а не я. Объясни толком, чего стряслось, по ком слёзы льёшь.

Лариску, школьную подругу, я заметил совершенно случайно по дороге домой: она сидела на скамейке в аллее парка – потерянная, одинокая, и рыдала в голос.

Мы не виделись двадцать лет или около того, но узнал я её сразу, даже в таком неприглядном виде: женщина в истерике – безобразное зрелище.

Копна кучерявых волос огненного цвета, озорная россыпь веснушек, особенной формы подбородок: облик человека с которым рядом прожил множество лет, сохраняет знакомые черты в любом возрасте.

Мы дружили с босоногого детства, в седьмом классе даже целовались. Не по любви – так, из дерзкого подросткового озорства и жгучего любопытства: непременно хотелось знать – зачем это нужно.

Честно говоря, нам тогда не особенно понравилось. Зато можно было с деланным презрением к их невинной наивности похвастаться мальчишкам во дворе полученным опытом взросления.

Лорка доверяла мне полностью, словно подружке. Я был в курсе всех её секретов, пока она не влюбилась всерьёз.

Дружить мы не перестали, но безусловная искренность исчезла, хотя, кое-что она могла поведать лишь мне.

Можно было пройти мимо, сделать вид, что не заметил. Влезать в чужие проблемы, сами знаете – чревато непредвиденными последствиями.

Не смог. Кто знает – может быть, женщина в беде. А если у неё слабое здоровье, приступ, и никому до её беды нет дела!

Поздоровался, посидел рядом на лавочке, ожидая, что сама обо всём расскажет. Если захочет: не обо всём можно поведать первому встречному.

Подруга тоже меня узнала, но восприняла настороженно, если не враждебно.

– Иди, куда шёл. Много вас таких… помощников. Знаю я вас, мужиков: дайте водички попить, а то так есть хочется, что переночевать негде. Я замужем и точка!

– Замечательно, я тоже женат. Раньше ты меня не боялась.

– Раньше я была наивная… и доверчивая. Теперь научили, слава богу, родину любить… и думать, прежде чем в калитку в душу отворять. Преподаватели были талантливые.

– Чего злая такая! Расскажи, может, отпустит. По себе знаю: откроешься, спустишь пар и полегчает. Не в теплице жил, много чего довелось испытать-пережить. Пошли ко мне… чаем угощу, тебя выслушаю.

– Ага, так и знала: угостите сигареткой… если не жалко. Жуть как люблю после секса закурить.

– Ты ли это, Лариса Егоровна, кто же тебя так обидел! Расслабься…

– И получи удовольствие! Проходили. Все мужики козлы похотливые: только дай повод зацепиться, прилипнете – клещами не оторвёшь.

– Сколько же у тебя их было, козлов этих… если не секрет?

– Да уж не один. Опытная. А чё ты такой любопытный, с какой целью интересуешься! Замуж позовёшь… по старой памяти, или так… принцессу на час прощупываешь? Ладно… уболтал. Мне бы и правда… выговориться что ли. А ты не изменился. Когда увидела – думала, приставать начнёшь, как в том анекдоте, когда мужик говорит случайной знакомой: “Ты такая особенная, такая своя в доску, что я готов отступить от привычных правил обольщения. Разопьём бутылочку шампусика и в люлю!”

– Такая ты мне больше нравишься. Кажется, к тебе возвращается самообладание и чувство юмора. Ну, идём?

– А жена?

– Алёна у меня с понятием. Доверяет.

Короче, пригласил Ларису домой, по дороге купил шампанское, торт: знал, что женщины любят стресс заедать сладким.

– Не представляешь, как хочется проснуться утром маленькой девочкой. Как тогда. Помнишь, какая жизнь была! А теперь…

– Да что случилось-то!

– Все вы мужики отвратительной козлиной породы. Я ведь… когда замуж-то выходила… он был такой заботливый, такой романтичный, чуткий… нежный.

– А ты не такая тогда была? Тоже, небось, для поднятия инвестиционного рейтинга рекламную акцию проводила… и активную маркетинговую стимуляцию, когда визуальные эффекты отправляются прямо в мозг: систему скидок предлагала за долгосрочный контракт, дисконтную карту на все виды интимных мероприятий. Наверно застенчивой недотрогой притворялась, а сама всё наперёд рассчитала! И просчиталась. Все мы такие. Это жизнь, Лорка, подлинная реальность. Я тоже, когда женихался, гоголем ходил, павлиньи перья распускал, звёзды с неба достать грозился. Больше того скажу – сам во всю эту чепуху верил.

– Ну и… дальше-то что!

– Всё как у всех: влюблённость, романтика, страсть. Фейерверки в мозгу, давление снизу. По молодости всё просто: взял девушку за руку, заглянул с вожделением в глаза – а там та-ко-е! Люби – не хочу.  А потом, когда быт, работа, ответственность – монотонность, обыденность, скука.

– Да ну… и у тебя!

– Ато! Но мы притёрлись… потихоньку. Ссоримся… иногда. Потом миримся. В постели. Классика жанра. Люблю я её.

– И чё, ни разу не изменил! А она тебе?

– Некогда изменять, Лорка. И лень, если честно. Алёна у меня женщина горячая, но правильная.

– У моего благоверного тоже темперамент… был. Как у олимпийского марафонца: вечером старт – утром финиш. И пахал на двух работах. Теперь лежит и стонет как баба: то голова у него болит, то настроение ни к чёрту, то просто выпить хочется. И работать не хочет. А у нас ребёнок. Как мне одной со всем управиться!

– Мальцу-то сколько?

– Скажешь тоже, мальцу. Серёжка в институте учится, на втором курсе. Отличник. И за всё платить нужно. Как ребёнку без отца, скажи – как! А он лежит… и мечтает.

– Так брось в таком случае, зачем тебе такая обуза? Сухую ветку отсекать нужно. Безжалостно. Семья – это симбиоз, коммуна своего рода, где всё общее, но каждый за каждого в ответе. Никто ваши проблемы решать не станет, если сами за ум не возьмётесь. Или растормоши.

– Скажешь тоже. Брошу всё, отпущу себе бороду… и побегу мужика залётного искать… проблем на свою попу! Это у дятла голова не болит, а у живого человека недостатки имеются… болезни, проблемы всякие. Ты, Антоха, того… со своей семьёй разбирайся, а моего мужика не тронь! Ребёнку отец нужен, не абы кто. И я тоже… любви хочу, ласки. Думаешь, легко мне со всем этим справляться?

– Так чего ревёшь! Он что, изменил… или уходить собрался?

– Ага, конечно, выгонишь его, бугая. Горе мне, горе! Давай, выпьем, а…

– И сразу в постель… по старой памяти?

– Ну, тебя, дурилка картонная! Мне бы твои проблемы. Несерьёзный ты какой-то.

Самая счастливая

Измельчу в порошок зёрна,

Заварю себе кофе в турке.

Мысль бывает как кофе чёрной,

Жизнь играет порою в жмурки.

Странно… горький вкус, но приятный,

По утрам без него сложно.

В жизни многое непонятно.

Кофе нужно пить осторожно.

Людмила Гукалова

Ксюха, на самом деле её звали Аксинья (папа тяготел к старине и принципиально называл её полным именем) не спала уже минут сорок, но не решалась встать, чтобы не разбудить Антона.

В промежуток плотно задёрнутых штор пробивался рассеянный утренний свет, неуловимо подвижный и удивительно, чарующе объёмный.

Наблюдать, как безмятежно спит любимый, загадочно улыбаясь во сне, было чертовски приятно.

Она обожала этого покладистого мужчину с внешностью и телосложением мальчика, но решительным и волевым характером.

Он был для неё  всем, что дарило ощущение непрерывного блаженства, особенно когда находится в предельной близости, как сейчас.

Аксинья прощала возлюбленному всё, даже когда первой реакцией на его неоднозначные поступки была обида.

Она всегда была миролюбивой и кроткой, тем более с ним, самым-самым дорогим человеком.

Девушка любила таинственную тишину пробуждения, когда оставалось время понежиться в постели, тем более что была не одна.

С Антоном Ксюха жила в гражданском браке больше пяти лет.

Девушка называла его мужем и ни разу не усомнилась в том, что это действительно так.

Любимый последовательно, без вариантов и сбоев вёл себя как настоящий глава семейства, ограждая Аксинью не только от бытовых сложностей, но и от принятия жизненно важных решений.

Девушка тихонечко освободилась от одеяла, не отрывая взгляда от Антона, осторожно приподнялась, опустила на коврик ноги.

Любимый потешно сморщил нос и губы, застонал во сне.

Ксюха инстинктивно прикрыла ладошкой рот, словно таким жестом можно было закупорить звуки, и перенесла тяжесть тела на ноги.

Крадучись на цыпочках девушка добралась до окна, тихо раскрыла форточку, чтобы запустить в комнату утреннюю свежесть и вздрогнула от неожиданно раздавшегося звука.

– Ксю, ну чего вскочила ни свет ни заря! Иди сюда, мне без тебя так зябко, так невыносимо одиноко, словно я затерявшийся в ледяной пустыне путник. Только ты способна меня отогреть, вернуть к жизни.

– Спи уже, будильник почти через час зазвенит. Я пока сырники приготовлю… и кофе.

– Ага, уснёшь тут, когда такие изысканные деликатесы в обнажённом виде по комнате шныряют. Живо ко мне, кому сказал!

– Ишь, раскомандовался. Сейчас всё брошу и побегу постельной грелкой работать.

– Не работать, дурёха, а спасать страждущего, нуждающегося в утешении, толике живого тепла… и исцелении от целого ряда интимных недугов.

– Знаю я, чего и почему у тебя болит.

– Не болит, а изнывает, томится. У меня избыточное давление, пульс прерывистый, устойчивое эмоциональное выгорание, нестерпимый тактильный голод, острая сердечная недостаточность и непереносимо болезненный дискомфорт… в области сладостых романтических грёз.

– По-моему, напротив, у тебя пере-пере… избыточная достаточность. Скромнее нужно быть, юноша, сдержаннее. Потребление сладкого – верный путь к ожирению, которое в свою очередь приводит, сама знаешь, к чему… к тому же… через час тебе на работу.

Ксюха улыбалась, понимая, к чему клонит Антон. Трагикомический спектакль интимного содержания с завидным постоянством исполняемый театром одного актёра почти ежедневно, был сродни феерическому лазерному шоу Жан-Мишеля Жарра на восемьсот лет Москвы на Воробьёвых горах.

На самом деле Аксинья сама тащилась от происходящего.

Её уже потрясывало от неуёмного желания, но уступить без боя девушка не могла.

Немедленная капитуляция могла разрушить сценарий сокровенного ритуала необычайно чувственного процесса активного соблазнения.

Антон был настойчив. Ксюха вполне убедительно играла роль непонятливой упрямицы, стараясь выскользнуть из старательно расставляемых любимым силков как шустрая ящерка, но, не тут-то было: мужчина умело вёл наступление, выигрывая тактически.

– У меня ногу свело! Вот здесь.

– Знаю, что ты называешь ногой. Её не свело, а раздуло. Сходи под душ, говорят, в подобных обстоятельствах контрастная температура помогает расслабиться.

– Смерти моей хочешь? У меня начинается бурная интимная лихорадка. Вызови скорую!

– Есть более консервативные средства.

– Да-да, одно из них я точно знаю, неужели ты можешь… ради меня… как же я люблю тебя, Ксюха!

Аксинья чувствовала, что её упрямства хватит на пару минут, не больше.

Она уже потекла.

Нужно было продержаться ещё чуточку, чтобы неминуемое “поражение” не закончилось “сдачей в плен”.

Возбуждающая игра стремительно выходила на космическую орбиту, за пределами которой, она знала это довольно точно, мгновения страстного кислородного голодания, сладкий обморок… и полнейшая невесомость на несколько удивительных минут после очередного оргазма.

Ксюха знала, что будет потом: Антоха улетит в астрал, утащит её в рискованное эротическое путешествие вместе с собой.

Опять придётся торопиться. Потом оправдывайся… перед начальством.

Хорошо хоть, что она тоже не уборщица, имеет весьма ощутимый репутационный бонус, дающий  право… нет, не налево, конечно, но на малюсенькие исключения от общих правил.

Ксюха ещё пыталась сопротивляться, но внутреннее течение предельно концентрированных интимных энергий остановить стоп-краном уже невозможно.

Антоха нервно моргал, картинно куксился, делая вид, что через мгновение пустит слезу, или покончит жизнь самоубийством, если…

– Иди ко мне, солнышко… умоляю! Слова любви стократ я повторю… цигель-цигель, родная, хочешь, чтобы моя любовь лопнула, взорвалась как сотня тонн тротила…

– Существует одно простое радикальное средство, – настойчиво упрямилась Ксюха, – сходи, пописай. Жизнь заиграет новыми красками. Отвечаю!

– Ах, так! Тогда я иду к вам! Может получиться не очень романтично, но… но ты вынуждаешь запрыгнуть на тебя в собачьей позиции. Ну!

– Не нукай, не запряг! Позавтракать не успеем.

– Забудь, любимая! У меня для тебя такой подарочек поспел…

– Не сомневаюсь. Из-под меня тоже кое-что горяченькое поплыло. Некстати-то как!

– Так я и знал. Нечего было пятнадцать драгоценных минут застенчивую добродетель из себя строить.

Аксинья сама уже изнемогала, но всё же, одним глазком взглянула на будильник.

Надо было сразу соглашаться, подумала Ксюха… и резво прыгнула в объятия любимого, как бандерлог, торопящийся в пасть питона Каа.

Антошкина рука без промедления легла на напряжённый Ксюхин животик, проворно скользнула ниже, где маслянисто сочился тягучий с сок запредельно пикантным запахом.

Стон девушки наверно слышали соседи, но это не точно – меня там не было.

Любовники ничего толком не соображали, не воспринимали посторонний видео и акустический фон, поскольку были сосредоточены на горячих сенсорных стимулах, открывающих одну за другой самые сладкие чувственные ловушки.

Аксинья, увлекаемая Антоном, рухнула на кровать, обнажая набухшее узилище, скрывающее от непосвящённых таинственный грот, где обитают самые соблазнительные приманки мира.

Что он опять творил, что, паршивец, творил…

Фиг с ней, с работой! Пусть будет, что будет.

Антоха не стал церемониться – сразу пошёл в контрнаступление. Возможно, несколько грубовато, но энергично и сильно.

В конце концов, сама виновата – нечего было томить, разыгрывать бездарный любительский спектакль. Ведь хотела этого, соками истекала, но ждала, когда окончательно захлестнёт сладострастие, проверяла, как долго можно держать милого в напряжении.

Ксюха извивалась, кричала, впивалась алыми ухоженными коготками в упругие мышцы любимого, который, казалось, ничего не чувствовал и не понимал, кроме скользко сопротивляющейся тесноты…

Концентрированный аромат похоти стремительно наполнял комнату. Антоха рычал, вбивая сваю за сваей в подготовленный интригующим спектаклем истекающий влагой грунт.

Девушка мечтательно думала о том, чтобы это сражение со стихией вожделения никогда не кончалось, но взгляд невольно отметил – на часах шесть сорок пять.

Пора!

В голове прозвучал виртуальный гонг.

Оглушительный взрыв где-то изнутри вкусно сотряс тело до самого основания.

Оргазмические конвульсии сводили с ума сладкой судорогой каждую клеточку немилосердно изнывающего под гнётом блаженства тела, пропитанного любовью и чем-то ещё, отчего хотелось кричать как Тарзан, но мозг в это пронзительное мгновение начал просыпаться, подавая сигналы SOS.

К великому сожалению нужно было выпрыгивать из постели, принимать душ и бежать на работу.

Антоха, как назло лез с ласками, которые были не ко времени и совсем не к месту.

Любимый опять запустил ладонь между ног и… чёрт бы побрал эту безумную любовь, сумасшедшую страсть и неуёмную сексуальную жажду.

– Молчи, – шептал любимый, просовывая голову меж её ног, – сейчас будет самое сладкое.

Ксюха знала – точно будет.

Как не уступить!

Антоха опять раззадорился. Каждое его прикосновение вызывало волну воодушевлённого сладострастия.

Ксюха сдалась, хотя мысли её и чувства раздваивались.

Ей было хорошо и в то же время совсем плохо, потому, что папа научил быть ответственной и аккуратной во всём, что касалось обязательств и служебного долга.

Повторный приступ любовного экстаза был не таким продолжительным, но не менее чувственным и бурным.

Смятое постельное бельё окончательно соскочило с кровати, Антоха смеялся, как ненормальный и целовал, целовал, целовал.

– А давай на работу не пойдём.

– А давай – не давай! У меня проект… и ответственная командировка. Тебе может и всё равно, а я…

– А ты… ты меня любишь… больше жизни. И пусть весь мир подождё-о-от!

– Я тоже… умею ждать!

– Чего!

– Тоже подожду… пока надумаешь на мне жениться. Впрочем, это такая мелочь.

– Ну вот, началось! Как было хорошо и вот опять…

– Прости, прости милый! Я не хотела. Это нервы.

Антоха вскочил, сграбастал Ксюху в охапку, зацеловал.

– Прости. Я не думал, что для тебя это так важно. Но это совсем не значит, что мне всё равно. У меня сюрприз! Ага, не ожидала. Закрывай глаза и жди.

– Мне некогда, Антосик. Опаздываю!

– Не возражаю. Достаточно одной минутки… ахаляй-махаляй, улюль булюль и хиштаки сеританур… Сезам – откройся!

Антоха засунул руку под подушку, вытащил оттуда красную коробочку.

– Женюсь, какие могут быть игрушки! А вы, вчерашние подружки… люблю!

– Как ты догадался!

– Ха! Как думаешь, что я там… ну, там, у тебя внутри… так долго искал? Вот! Ин-фор-ма-цию! А ты думала, я сексом занимаюсь? Глупенькая…

– Как же я тебя люблю, Антоха!

– Думаешь, я не знаю. Не на того напала! У меня вся жизнь по минутам расписана. Ты, Ксю, в каждой строке на первом месте.

Сегодня Аксинья ехала на работу счастливая. Не потому, что утром был умопомрачительный секс, не потому, что Антоха, наконец, решился сделать официальное предложение: она радовалась, что не были обмануты её ожидания, её беспредельное доверие.

Ксюха чувствовала с самого начала, что Антошке можно довериться: он – человек ответственный, верный. Мало того – сильный, надёжный… и самый-самый любимый.

Сватовство

Чужую мысль не выгонишь пинками,

И я зарифмовал её от скуки:

«Хороших девушек берут ещё щенками,

Из остальных же вырастают с***»…

© Андрей Олегович

Руфия сладенько потянулась в постели, вдохнула полной грудью свежий утренний воздух (летом она всегда спала с настежь открытым балконом), чувственно огладила изумительной формы тугую грудь и плоский животик.

Настроение было почти замечательное: начало отпуска, через два дня поезд в Геленджик.

Почти, значит не совсем.

Сейчас бы мужичка, завалящего… но не всякого, не всякого: лечись потом, или тащи на себе до самой смерти, потому что может, негодяй, сделать иногда такое….

А у меня… месяца два маковой росинки в гроте любви не было, мать его! При моей-то сногсшибательной красоте! От ненасытного, но неутолённого столько времени желания опухла совсем. И ведь ладно бы не было совсем никого, так нет же: претендентов хоть отбавляй. Штабелями можно укладывать.

Но… не то, всё не то! Жениться сразу норовят. Люблю – не могу, сил, мол, нет умасливать!

Ха, не может, обессилел вконец, а какого лешего сватается! Тьфу! Замухрышки одни… и алкоголики.

Настоящие мужики напрочь перевелись. Вымерли что ли? Матушка говорила, что раньше… совсем давно, богатыри были. Такое творили… не знаю… не знаю… сама не видела. Да и понятно – мельчает народишко, да и не только мужик. Вчера вон окуня красного купила… думала бычки.

Пожарить бы надо, пока аппетит.

А любви хочется… ещё больше! Ломает не по-детски. Ладно, сначала зажарю этих пучеглазых заморышей: с лучком, с перчиком, в золотистом кляре, до хрустящей корочки. Потом душ приму и… тьфу ты, на голодный желудок одни мужики в голову лезут, с тугим пульсирующим стержнем.

Сексу, ядрёна вошь, подавай! Сию минуту. Внучка хочет штучку… и случку!

Да, под рыбку неплохо было бы расслабиться… по самое не хочу… или ещё глубже. И наливочки… градусов двадцать пять. Граммов сто пятьдесят. Нет, пожалуй, двести… пятьдесят. С прицепом. И отоспаться до поездки, а то от длительного отсутствия любви свихнуться можно.

Хоть бы Козлов зашёл, что ли. Два месяца, супостат, рогов не кажет. Тоже мне – друг детства!

Сейчас и ему, не глядя, дала бы. Умеет, подлец, высечь из женщины сладкие стоны. Я ему и премию… за перевыполнение плана, не пожалела бы. Гормон в крови застоялся, как жеребец в охоте, праздника плоти требует.

Хороший ведь мужик Митяй, как ни крути, но не сокол, не сокол! Зато, всё как будто при нём. И тропинка в рай давно протоптана. Ещё в десятом классе. Митька-Митька, где твоя… то есть твой… железобетонный? Из колодца вода льётся, через жёлоб сочится… хоть хреново я живу, а тратата хочется! Эх-ма… потекла, зараза, как в юности, когда мечтала о чём-то неведомом, но о-о-чень сладком..

Как некстати. Попробуй теперь, усни. Да, было дело… под Полтавой. Хулиганили с Митяем – пыль столбом. Молодые были, любопытные, горячие!

Женился что ли, дуралей?

О чём это я? Чур меня. Какой из него муж! Так, одно название. Только стресс снять, больше ни на что не годен.

Руфия придирчиво осмотрела себя в зеркало и была весьма довольна поджарым отражением.

Вот поем рыбки, и приведу себя в порядок. Хотя, зачем прихорашиваться, если опять в одиночестве спать собралась! Некому красу показывать. Сама виновата: всё рыцаря ждала, на белом коне, а у них, у герольдов и джедаев, денег и способностей даже на доспехи не хватает. Срам и тот нечем прикрыть.

Зато меч торчком!

Женщина заканчивала готовить завтрак, когда в дверь позвонили.

Так настойчиво и нагло мог трезвонить только Митька.

– Козёл, – сорвалось у неё с языка, – весь кайф обломал. Теперь делись с ним… рыбкой!

А если не он? Не-е-е, кому ещё взбредёт в голову с такого ранья в гости отправиться! Небось, рыбку жареную, нищеброд, учуял. Может и кстати. Чёрт, умыться не успела. А, ладно, он меня ещё и не такую видал.

Это реально оказался Козлов, собственной персоной. Нарисовался – не сотрёшь. При цветах. В глаженых портах, при галстуке, запахом импортного одеколона семафорит. Мама дорогая, Чего это с ним! Совсем ополоумел.

– Митяй, тебе какого лешего надо?

– Тут это… такое, понимаешь дело, жениться я надумал.

– Да ну! И кто же счастливица, я её знаю?

– Ты это, догадайся. К кому я с шестого класса хожу?

– Вот те на… я что ли… ого, сюрпризец! А невеста согласна?

– Ты это, не шуткуй, видишь, я вспотел весь. Думаешь легко на такое дело решиться? Мы же с тобой давно родственники, если разобраться, а всё порознь живём.

– Сочувствую, соколик. А ты не думал, что не каждой женщине замуж охота. Некоторые, между прочим, для счастья рождены. Я-то причём, баб что ли мало? Ладно, проходи, жених недоделанный, окуней трескать будем. Шампанское принёс?

– Не-е… Агдам. Две бутылки. И закусь.

– Ладно, высыпай свои подарки. Это и всё приданое? Жидковато, Козёл.

– Не козёл, а Козлов. Не беси меня, не люблю. Так ты это… как?

– Ага, разбежалась. Труселя тебе с носками стирать… и борщи наваривать. Чего я взамуже-то не видела? Меня и здесь неплохо кормят. Наливай свою мадейру. Да не смотри так, не купил пока.

– Руфочка, я же на полном серьёзе. Мы с тобой как два сапога…

– Сам ты… это нехорошее слово. Нашёл, с чем сравнить.

– Я же не просто так. Хоть сейчас заявление готов подать.

– Однозначно! Женился… а потом навек… остался жить в моей квартире. Это ты здорово придумал. Не, мне квартирант без надобности. Мне другое желание исполнить надоть. У тебя сегодня как – стоит, или не стоит? Очень, понимаешь ли, близости хочется.

– Ты же знаешь – у меня своё жильё имеется. Мне ты нужна. Да-да, именно ты мне нравишься, и я обязан тебя об этом факте предупредить. Я тебя как герцогиню¸ как королеву иметь буду…

– Только угрожать не надо, Митяй. Если хочешь помочь материально – милости просим. Наливай, у меня сегодня даже твоя дешёвая краснуха хорошо пошла.

Митька уплетал окуней за обе щёки, щедро подливал бормотуху, и плотоядно смотрел на раскрасневшуюся от возлияния Руфию. Она сегодня была как никогда прекрасна, хоть и нечёсаная.

По недогляду, или случайно, у подружки расстегнулась верхняя пуговичка халата. Аппетитная налитая грудь дерзко выскочила за пределы целомудренной границы, вперив в Митяя соблазнительный глаз восставшего от неодолимого желания соска.

Руфия была такая желанная, такая соблазнительная. И так близко… что терпению его пришёл конец.

Непослушный жезл восстал, требовательно и властно зашевелился, требуя от хозяина решительных действий.

Митька, как бы случайно, положил длань на оголённую коленку подружки и заскользил похотливыми пальчиками в сторону пещеры грёз, мечтая о том, что Сезам сию же минуту обязательно откроется.

Руфия решительно сдвинула коленки, но невольно выдав желание, кокетливо захихикала.

Митька, восприняв смех как сигнал к атаке, подсел чуток ближе: обнял подругу за гибкую талию и задышал, словно собираясь нырнуть в бездонную глубину, не веря, что останется сил, чтобы вынырнуть.

Рука тем временем неосознанно, но настойчиво совершала поступательное движение к долине грёз.

Руфия оказалась без трусиков, к тому же мокренькая.

Митька воспринял непристойную наготу и обилие смазки как сигнал к сближению и…всё его существо переполнял восторг. Внутреннее ликование, предвкушение пиршества. Обожание, благоговейный трепет выключил мозг, передав управление центром управления полётом ниже, в область самого сокровенного сектора мужской гордости.

Руфия была не против эротического путешествия. Она не помогала, не выказывала внешнего нетерпения, но и не препятствовала бессовестному вторжению желанного гостя.

Козлов кидался на истекающую липкими соками амбразуру как Александр Матросов, рискуя здоровьем, да и самой жизнью.

Через пару минут Руфочка выпала в осадок, спустя десять минут истерично билась в конвульсиях, а потом… потом, всхлипывая от бесстыдного чувственного наслаждения, удовлетворённо затихла.

Митяй так старался, что лишился чувств вместе с любовницей.

Нет, с невестой… без пяти минут женой.

Он уже всё продумал, до мелочей: всё-всё… и интерьер, и бюджет, и периодичность страстного вторжения.

То, что Руфочка согласна, было теперь ясно без слов: куда она денется с подводной лодки!

Когда довольная женщина наклонилась над его лицом, щекоча душистыми волосами и дыша, как чемпион в олимпийском спринтерском забеге, сил Митяя хватило лишь на то, чтобы еле слышным шёпотом спросить, – тебе было хорошо, любимая… ты кончила?

– Просто замечательно было, Козлов. Ты лучший санитар скорой сексуальной помощи. Пожалуй, не поеду я ни в какой Геленджик. Меня и здесь кое-кто неплохо обслужит. Просто замечательно. Жизнь-то налаживается. А то заладил – жениться, жениться. Ты как, ещё разочек осилишь, или сразу домой пойдешь?

– Я думал… мы с тобой… навсегда.

– Думать, Козлов, позже будешь, когда поставленную стратегическую задачу осилишь.  Сейчас я разврата хочу на полную катушку, чтобы искры из глаз. Старайся, а я подумаю.

– Так ты согласна, дорогая?

– Не морочь мне голову, Митяй, она сейчас в командировке. Старайся, пока даю.

– А жениться!

– Ты чего, покупаешь меня, что ли? Не-е, мы так не договаривались. Мухи отдельно, а котлеты отдельно. Я тебе ничего такого не обещала.

– Чего тогда голову морочишь?

– Вот сейчас… сейчас обидно было. Я ему, можно сказать, честь свою на блюдечке… с голубой каёмочкой. Бери… всю, без остатка. Хватит уже фигнёй заниматься. Делай своё дело и проваливай… жених, твою маму. Настроение только испортил.

– Так, да… или нет! Да и и хрен с тобой. Больно надо. Уговаривать не стану. Нужен буду – сама позовёшь.

– О-ё-ё-её-ёёй… какие мы обидчивые. Слова не скажи. Сначала докажи, что ты мужчина, тогда и поговорим.

Сколько стоит… любовь

Ключ к женщине – восторг и фимиам,

Ей больше ничего от нас не надо,

И стоит нам упасть к её ногам,

Как женщина, вздохнув, ложится рядом.

Игорь Губерман

Лиля Кубрик глядела на себя в витрину бутика и негодовала.

Нет, гораздо хуже, она бранилась и возмущалась (про себя). Человек опытный её душевное состояние сумел бы определить сходу, не прибегая к сложным психотерапевтическим тестам.

Лицо и шея несчастной походили на шкуру жирафы, поскольку на красно-оранжевом фоне ярко светились белые пятна, свидетельствующие о крайней степени возмущения.

Утро этого дня начиналось изумительно: супруг не стал, как часто бывало в их семье, изображать из себя болезненного, утомлённого тяжёлым бытом и непосильным трудом бездельника – поступил как настоящий джентльмен: и в постели, и на кухне.

Что интимный забег, что завтрак, были изумительно хороши. Мало того, счёт на её кредитной карточке значительно потяжелел и этот факт несомненно радовал.

Правда, недолго.

Мерцавшее на смартфоне сообщение о поступлении в любимый бутик новой партии обуви из новейшей коллекции сначала вдохновило, а затем…

И ведь ничего, совсем ничего не предвещало такого оборота событий.

Лиля позвонила подруге, переслала ей снимок самых-самых, о каких мечтала уже больше недели фирменных туфелек: блестящая полированным серебром пара на высоченном каблуке, гармонирующая с теми самыми джинсами от кутюр, которые Люська привезла ей из Швейцарии за сумасшедшие деньги.

Подходящая по цвету и стилю сумочка тоже давно ждала своего звёздного часа.

Вот и настал момент триумфа.

Подружки с копыт попадают, увидев такой сногсшибательный ансамбль.

Вика почему-то не ответила на сообщение.

Может быть к лучшему. Сначала нужно самой испытать весь спектр эстетического и морального удовлетворения.

Умрут – так им и надо. Откачивать нет нужды. Пусть обзавидуются.

Лиля отправила на службу удовлетворённого сверх меры супруга, ещё раз проверила наличие нужной суммы с двойным бонусом и принялась неспешно собираться на шопинг.

Когда дело касалось морального удовлетворения, Лиля не скупилась на резонансные меры воздействия, на себя в том числе.

Она любила эффектные позы, ошеломляющие сценические действия, подчёркивающие личную значимость, драматургию поступков и демонстрацию достижений.

– Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее!

Кто не умеет профессионально отработать с художественной достоверностью роль пылкой возлюбленной, виртуозно обработать мужа, тот не имеет права даже заикаться о праве пить настоящее коллекционное шампанское, не говоря уже про употребление в пищу фритатты с лобстером и севрюжьей икрой, и прочих гурманских трюфелей.

У Лилиан (так она требовала себя называть тех, кто не дотягивал до её уровня потребления и прочих материальных и нематериальных ресурсов), подкашивались от сладостного предвкушения монументального торжества ноги.

Женщина решила не рисковать напрасно – вызвала VIP такси, туда и обратно с ненормированным простоем: оно того стоило.

Теперь стоит и рыдает.

В таком подавленном настроении не то, что Вике на глаза показаться – собственному зеркалу стыдно предъявить кислую физиономию.

Чёрт её дёрнул всем подругам растрезвонить угарную новость.

Теперь краснеть.

Осколки разлетевшегося вдребезги счастья, рассыпавшиеся по стерильно чистому фирменному полу бутика, раздавленные обстоятельствами непреодолимой силы, остались валяться за этой гадкой витриной.

Это был самый ужасный триллер в её жизни. За последний месяц.

Хуже – только внезапная смерть мужа, тьфу-тьфу… не дай бог, без него совсем ничего не будет, могла потрясти больше.

Лилиан застыла от ужаса только что произошедшего с ней события. Мозг отказывался понимать – как такое могло произойти. С ней, Лилией КуБрик, женой самого Арнольда Кубрика, первого лица в…

В витринном отражении было видно, как за спиной снуют всякие разные мелкие людишки, которым абсолютно фиолетово, что мир для Лилиан раскололся надвое: до и после злосчастной драмы.

Она знала, что вокруг полно тех, кто будет злорадствовать, показывать пальцем в её сторону.

Сейчас никто в целом мире не мог ей помочь.

Никто!

Её буквально вырвали из реалий жизни, из культурного ландшафта элитарных амбиций.

Вышвырнули на обочину бытия в сторону периферии от прогрессивного привилегированного меньшинства, которому всё дозволено.

Поначалу было желание позвонить мужу, но вспомнив, как однажды он грубо посмеялся над её искренней скорбью по подобному поводу…

Не важно, что тогда вызвало бурю эмоций, теперь-то она знает, что сокровенные страдания и утраты нужно переживать в интимной атмосфере, переносить хладнокровно, терпеливо, стоически, как делали это некогда знаменитые христианские мученики.

Лилиан, оглядываясь по сторонам, зашла в ближайшую арку, осмотрела вздувшееся неприличными отёками от беспредельного горя лицо, смазала его питающим кремом, припудрила носик, продышалась и отправилась… да-да, в единственное место на земле, где можно было, здесь и сейчас утолить её печали – в стриптиз бар.

В интимном полумраке дорогого утончённого заведения вкусно пахло молотыми кофейными зёрнами, чем-то притягательно сладким, играла релаксирующая музыка.

Лиля сходу заказала две порции текилы с корицей и апельсином, и набор фирменных пирожных.

Алкоголь не помог, по крайней мере, сразу.

Срочно требовалось или увеличить дозу, или…

Она знала не понаслышке, что понижать градус ни в коем случае нельзя – неминуемо произойдёт помутнение рассудка, последствия чего непредсказуемы.

Следовательно, шампанское, мартини и коктейли, что боле всего подходило моменту, исключаются.

Дама остановила выбор на виски William Lawson's по десять зелёных рублей за сто граммов.

– Ничего страшного, –  решила Лилиан, – муженёк не обеднеет, ещё должен мне останется. По сути, если разобраться, в том, что в салоне не оказалось ни одной пары тех туфель её размера, он тоже виноват. Или не виноват? А, кто его знает! Во всяком случае, другая пара её не может устроить, потому, что с ней подобным образом поступать нельзя.

В стакане янтарная жидкость с кубиками искрящегося льда выглядела гламурненько.

Дама, не поморщившись, ловко втянула коралловыми губками порцию благородного напитка, закусила красным апельсином, смачно икнула и отгрызла приличный ломоть пирожного.

Настроение  мгновенно поднялось на несколько градусов, как только горячая волна наслаждения прокатилась по всему пищеводу до донышка желудка.

В этот момент некстати зазвонил телефон.

“Викуся”, высветилось на дисплее.

– Перебьётся, кукла. Раньше нужно было отвечать. Теперь у меня траур. Девичник у меня. Посторонним, особенно тебе, коза, вход воспрещён.

Голова у Лили шла кругом, обстановка бара и пол под ногами поплыли, начали таять и разбегаться во все стороны.

Последнее, что она помнила – попросила бармена позвонить абоненту с ником “Любимый”.

Реальность испарилась, истаяла. Лилианн полетела куда-то вниз, в бездонную пропасть, но ей было почти всё равно: какая разница, если жизнь дала трещину.

Утром её разбудил таинственно улыбающийся Арнольд, протягивающий две таблетки Алка-Зельтцера и стакан минеральной воды с лопающимися пузырьками.

– Да, подруга, дала ты вчера шороху. А всё из-за чего?

– Тебе лучше не знать, любимый, – сказала Лилиан, пряча от него виноватый взгляд, – я такая дура!

– Вовсе нет, цыплёнок. Вот то, что может поднять тебе настроение.

Лиля махнула рукой и схватилась за голову. Ей было не до шуток.

Муж протянул объёмный фирменный пакет.

– Взгляни на это. Я угадал?

Лилиан нехотя раскрыла пакет, затем коробку со знакомым фирменным знаком. В упаковке лежали именно те туфли, именно того размера и цвета, которых не оказалось вчера в бутике.

– Как же я люблю тебя милый, – закричала дама, но тут же скорчилась от тошноты и головной боли, – сегодня мы с тобой никого не принимаем. Договорились?

– А меня, Лилечка, примешь… я ведь заслужил награду!

– Смерти моей хочешь, – спросила жена, как-то странно посмотрела и добавила, –  ты меня правда любишь, золотко?

И тут до неё дошло… Лиля догадалась, что весь этот трагический спектакль устроил Арнольд, чёрт бы его побрал. Пусть не специально, но какая разница!

В воздухе запахло семейным скандалом, которого нельзя было допустить.

Муж Лилиан недаром занимал высокий пост: он мгновенно оценил ситуацию и хладнокровно спросил, – сколько?

Чужое счастье

Ночь выползает на улицы исподволь, вкрадчиво,

Оком луны смотрит в окна – подолгу ли, мельком ли…

Я бы могла своё счастье сейчас поукачивать,

Будь у меня это счастье – дитя с колыбелькою.

Остров кровати и кошка по прозвищу "Пятница",

Приступы нежности, ласковых слов расточительство…

Я бы могла в мире снов от реальности спрятаться,

Будь у меня перспектива там с видом на жительство. 

Вера Сергеевна Бутко

Вероника Аскольдовна Колесникова – обаятельная и эффектная, но весьма застенчивая, если не сказать больше – крайне стеснительная женщина, находилась в ранней поре очаровательного бальзаковского возраста. Проживала она одна на пятидесяти шести метрах комфортной городской жилплощади в добротном ещё пятиэтажном доме.

Квартира эта в довольно унылом состоянии по причине длительной неизлечимой болезни её хозяйки досталась Нике от бабушки.

Теперь, благодаря усердным стараниям и художественному вкусу, жилище можно было назвать уютным, даже миленьким.

Каждая деталь опрятного, ухоженного интерьера в стиле лирического романтизма была тщательно продумана и откалибрована.

Светлая мебель с резной фурнитурой, цветочные обои в пастельных тонах, струящиеся занавески, отполированный до безукоризненного блеска паркет, обилие зеркал, акварельные пейзажи, удобное кресло со стоящим рядом торшером, оригинальные, собственноручно пошитые мягкие игрушки, вышитые подушечки, книга, заложенная высохшим цветком.

Декорацию жилища дополняло белое пианино, выдающее впечатлительную натуру и музыкальные способности жилички.

Любой гость мог с первого взгляда определить мечтательный и весьма чувствительный характер хозяйки и тот факт, что живёт она одна.

Несмотря на то, что тридцатилетие осталось позади, она всё ещё была прехорошенькой: привлекательной, миловидной, подвижной и стройной.

При знакомстве, (возможно, просто лукавили), ей давали двадцать один, максимум двадцать два года, что было ей довольно приятно.

Со спины Нику и вовсе иногда принимали за школьницу, настолько пружинистой и лёгкой была её “летящая походка”.

С удовольствием разглядывая себя в зеркало, Ника неизменно отмечала привлекательность внешности.

Если добавить к образу стройность и гибкость, озорной взгляд, кудрявые от природы волосы, чистую бархатистую кожу, был достаточный повод рассматривать её как потенциальную невесту.

Однако с интимными отношениями у Ники были серьёзные проблемы. На её доверительное поведение касательно мужчин всех возрастов давил некий размытый негативный груз из прошлого.

Объяснить свою робость в обществе мужчин Ника не могла даже себе.

Несколько пережитых ранее романтических приключений: от детских и юношеских  влюблённостей до увлекательного любовного переживания на отдыхе в Крыму, не имели отношения к трагедиям или драмам.

Было что-то иное.

Ника несколько раз окуналась в романтические влюблённости, отдаваясь эмоциям и чувствам без остатка, а мужчины… на первом же свидании запросто могли оглянуться вслед  проходящей мимо прелестницы, чтобы внимательнее рассмотреть пикантную декорацию анатомического пейзажа соблазнительной грации, даже когда держали её, Нику, за руку, даже если нежно обнимали за талию.

А ещё… ещё они могли запросто разлюбить: ни за что, просто так. Приходили однажды и говорили – “прости”, не понимая, что такое поведение – настоящее предательство, почти убийство.

Мнение Ники о мужчинах можно было кратко обозначить словами Высоцкого – у них толчковая левая, а у неё толчковая правая. Ещё проще – несоответствие мироощущения, привычек и целей.

Вероника всегда ценила преданность и верность.

Её родители боготворили друг друга.

– Если бы папа не умер так рано… он бы никогда…

Ника грезила о большой и чистой любви, как у мамы с папой. О любви навсегда.

Она не была полностью уверена, что мама рассказывала правду, потому, что много раз ловила её на путанице в деталях, но оспорить или разрушить легенду не могла.

Лично ей хронически не везло с любовью.

Схожая судьба была у двух её подружек, у нескольких сотрудниц на работе, у двоюродной тётки, но они вели себя иначе: “жили – не тужили”, пользуясь тем, “что бог послал”.

Все одинокие женщины в один голос говорили о том, что нельзя ждать милости от природы, что мужиками нужно пользоваться как мясорубкой, телевизором или стиральной машиной: включить в сеть, нажать нужную кнопку и получить удовольствие. А потом забыть. До следующей оказии.

– И не важно, какие такие планы эти похотливые кобели строят, какие стратегии вынашивают в извращённом мозгу. Главное – чего сама хочешь. Вот!

Жить, мол, нужно так, чтобы себе самой завидно было.

– Дави на газ и лети-и-и! На тормоз нажать или заднюю скорость включить никогда не поздно. Если не залетишь. А посему, неважно, есть у любовника жена или подруга, нет ли её – употребляй сей спелый фрукт по прямому назначению: наслаждайся, сколько его потенция и твоя страсть позволят. Мужики нужны для того, чтобы доставлять женщине удовольствие. Больше они ни на что не годятся. Разве что деньжат иногда подбросят.

Ника подобным образом поступать не могла, хотя близости и любви хотела до судорог, до колик в животе и помутнения рассудка.

Ещё больше хотела замуж, но представить себя и его на одной жилплощади не могла: тщательно, до миллиметра и оттенка выверенный пейзаж интерьера не вмещал на её площади кого-то постороннего.

Был ещё дан лично себе зарок, что ни при каких условиях, никогда не разрушит чужую семью, не станет любовницей женатика, не опустится до статуса доступной и удобной девочки для утех.

И вот на тебе – вляпалась.

Встретилась Вероника совершенно случайно с институтской подругой по дороге домой.

Ну, поболтали бы и ладно: так нет же, Ритуля её в гости пригласила.

Отказывать Ника никогда не умела, хотя желания отправляться в путешествие по джунглям воспоминаний не было совсем.

Вероника не любила дотрагиваться до прошлого: воспроизводить картинки, ощущения и запахи, потому, что отголоски тех лет нисколько не радовали.

Жили они с мамой более чем скудно. Многое приходилось скрывать и камуфлировать.

Воспоминания юности, пусть самые замечательные, будили в ней сентиментальные ностальгические настроения, в которые она слишком легко погружалась, а потом долго не могла вынырнуть обратно.

Был период, когда ей пришлось лечиться от жуткой депрессии транквилизаторами и антидепрессантами.

Ужасное время.

Природная впечатлительность, усугубляемая одиночеством, заставляла Нику страдать, иногда беспричинно завидовать. Всем подряд: кто влюблён, кого любят и ждут, у кого есть семья, дети, миллион желаний и осуществимые глобальные цели.

Рита Лискина была замужем, с её слов – очень счастливо.

Лицо подруги светилось лучами искреннего энтузиазма и воодушевления.

Это было ужасно, в том смысле, что Вероника и её могла заразить энергией отрицания счастья.

Ника знала, какие чувства появляются у неё в присутствии по-настоящему влюблённых пар.

Но, пришлось идти: обещаний, даже данных под давлением, она никогда не нарушала.

Вероника с утра посетила салон красоты, обновила маникюр, соорудила экстравагантную молодёжную причёску с мелкими косичками и цветными прядями, навела едва заметный, но очень чувственный макияж, подчёркивающий достоинства здоровой кожи, одела коротенькое струящееся светло-сиреневое платьишко беби долл, замечательно гармонирующего с цветом глаз, почти прозрачное. Украсила изящное запястье серебряным браслетом в виде змейки, а шею ожерельем из крупного жемчуга.

– Нечего кукситься, – решила она, – из любой ситуации можно извлечь позитивное начало.

Пусть обзавидуется. У Ритки есть муж, а у меня – я! Грудь как у девочки – упругая, рельефная, поцелуйные губки, игривые ямочки на щеках. Я ль на свете всех милее, всех красивей и белее! Бесспорно, подруга. Пять баллов из пяти.

Ника долго крутилась перед зеркалом, напевая “если вы нахмурясь выйдете из дома, если вам не в радость солнечный денёк, пусть вам улыбнётся, как своей знакомой, с вами вовсе незнакомый встречный паренёк”.

Сегодня она себе в принципе нравилась.

– Вот, про паренька – наверно зря. Улыбнётся… и что с того! Всё равно обманет. Мужчины – они такие непостоянные, такие закоренелые эгоисты.

Женщина села к пианино и продолжила музицировать под аккомпанемент чарующих звуков.

“И улыбка, без сомненья, вдруг коснётся ваших глаз, и хорошее настроение не покинет больше вас”, отчаянно стучала она по клавишам, обозлясь вдруг на себя и свои неизжитые комплексы. Едва слезу не пустила, но вовремя опомнилась – макияж растает.

Настроение, тем не менее, постепенно выровнялось, – причём здесь Ритка, она же от души!

Подруга под руку с мужем открыла дверь квартиры, как только Ника подошла к двери, словно парочка с нетерпением ожидала этот знаменательный момент.

Не хватало только сводного духового оркестра с трубами и литаврами… охапки цветов и ковровой дорожки.

Одеты Лискины были по-домашнему просто.

На фоне хозяев квартиры Вероника выглядела сногсшибательно и несколько несуразно.

– Похоже, не в тему вырядилась, – мелькнуло в голове, – брызги, так сказать, неумело открытого шампанского! Придётся соответствовать заявленному имиджу.

Эффект её неотразимости усиливал едва уловимый аромат духов “ Mon Guerlain ”, которые Ника сама не позволила бы себе потратить деньги на такую роскошь. Подарок подруги.

Лискины отнеслись к её изысканному наряду без ожидаемого пиетета.

Евгений, муж Риты, довольно привлекательный мужчина, вёл себя свободно, но сразу дал понять, что участвовать в девичнике не намерен, хотя невооружённым взглядом было видно – Ника ему приглянулась.

Он был галантен, улыбчив и любезен.

Наверно слишком галантен, с очевидным перебором.

Представившись, он манерно поклонился, церемонно поцеловал Нике руку, вежливо предложил присесть на пуфик, тут же опустился перед ней на колени и принялся бесцеремонно (словно всегда и со всеми гостьями так поступает), снимать с её ног туфельки.

Прикосновение мужских рук к незащищённой коже щиколотки произвело на Веронику эффект ожога.

По телу от кончиков пальцев до самой макушки прокатилась волна странного возбуждения, слишком приятного, чтобы испытать подобное от постороннего человека.

Женщина напряглась, мгновенно залившись краской невольного смущения.

Эмоциональная реакция на прикосновение не могла остаться незамеченной.

– Ах ты, проказник, – подумала Ника, –  он намеренно поставил меня в неловкое положение. Что бы это значило!

Евгений лукаво подмигнул и продолжил, как ни в чём не бывало, переобувать гостью в пушистые домашние тапочки, нежно придерживая то одну, то другую ногу за икру.

– Дианы грудь, ланиты Флоры прелестны, милые друзья! Однако ножка Терпсихоры прелестней чем-то для меня, – с пафосом продекламировал Евгений.

– Вы прелесть, милое дитя, я в вас влюбился с первого взгляда. Отдыхайте, общайтесь. Не буду мешать ностальгической элегии двух милых приятельниц.

Подруги мило беседовали. Рита, вопреки ожиданиям, не напрягала воспоминаниями. Она непринуждённо поддерживала любую тему: начинала разговор и ловко передавала его нить собеседнице, ловко подогревая время от времени интерес к той или иной теме.

Ника успокоилась, расслабилась, почувствовала благодарность к подруге за то, что не пришлось изворачиваться, подстраиваться, приспосабливаться.

Дополнительным стимулом к приятному общению было хорошее вино, от которого приятно кружилась голова, и непринуждённая дружеская обстановка.

Всё было замечательно. Вот только… то мимолётное ощущение, когда за ней ухаживал Ритин муж… так ведь не бывает, не должно быть… чтобы поразить наповал, влюбить в себя одним прикосновением.

Настроение и приятное впечатление от встречи не хотелось портить, поэтому Вероника решила остановить мгновение на замечательной мажорной ноте, для чего требовалось откланяться немедленно.

У Риты было другое настроение и иное видение момента, поэтому она предложила присоединиться к девичнику мужа.

Евгений согласился разбавить женский коллектив и сразу взял инициативу на себя: сыпал искромётными шутками, то и дело подливал вино, балагурил.

Веронике нравились его манеры: темы разговора, плавность речи, тембр голоса, жесты, улыбки, взгляды.

Женя был не такой, как все.

И Рита тоже.

Они нисколько не напрягали её своим счастьем.

Впервые в жизни Ника не завидовала: растворилась без остатка в питательном бульоне обстановки семейного благополучия.

За приятным разговором обо всё и ни о чём время летело незаметно.

За окнами стремительно опускались закатные сумерки.

Евгений проследил за взглядом Ники, – не беспокойся, милое дитя, я провожу. Или вызову такси. Тебе ведь у нас нравится, да?

Сердце Вероники больно ёкнуло и встало колом (словно кто-то на полном ходу сорвал стоп-кран), а потом с перебоями зачастило колотиться.

С дыханием происходило нечто странное. Это походило на внезапный приступ астмы.

Нику бросало то в жар, то в холод. Руки и ноги дрожали, заставляя напрягать диафрагму, выпрямлять спину и выпячивать грудь.

Обстановку неожиданно разрядила хозяйка.

– Вы тут посидите, голубки. Скоренько уложу Машеньку и прибегу. Не скучайте без меня. Ника, я так рада, что встретила тебя. Давно мне не было так хорошо. Словно лет десять скинула.

Рита засмеялась и удалилась, а Женя вдруг нежно накрыл рукой её ладонь, пристально заглянув при этом в глаза, а другую руку мягко положил на оголённое колено.

– Замри. Ты такая сладкая, такая аппетитная, ароматная. Разве никто прежде об этом не говорил?

Вероника застыла, словно под усыпляющим действием гипноза, не проронила ни слова, испытывая  яркое блаженство, наподобие наркотического транса.

По телу одна за другой прокатывались волны эйфории.

Женщина чувствовала соблазнителя каждой клеточкой тела, превратившегося в сплошную эрогенную зону.

Голову заполнил фиолетовый туман, в ушах гудело. Голова шла кругом.

Остатками сознания Ника понимала, что с минуты на минуту сюда войдёт Рита, что она всё поймёт и тогда будет очень стыдно за беспечность, за нарушение личной клятвы и библейской заповеди, но не могла, не смела пошевелиться.

Евгений вдруг поднялся, взял её лицо в ладони и поцеловал взасос, проникая языком глубоко в рот, отчего Ника почувствовала неодолимое желание. Насладившись, коварный обольститель буднично, словно ничего не произошло, сел на стул.

– Вот, – заговорил он, – сразу после свадьбы мы поехали в Ригу: гуляли по старому городу, ели в уютных старинных кафе, фотографировались, слушали орган. Ты была когда-нибудь в Прибалтике? Рекомендую.

В эту секунду в комнату вошла хозяйка.

Женя нисколько не смутился.

– Я рассказываю про наш с тобой медовый месяц. У тебя изумительная подруга. Почему нас раньше не познакомила? Пусть чаще приходит.

Ника суетливо засобиралась, – поздно, мне пора.

– Женя тебя проводит, а я пока приберусь. Спасибо тебе, Вероника. А то варюсь в собственном соку.

“Да, уж, спасибо! Знала бы ты, что здесь происходило всего минуту назад, выдрала бы мне волосы”.

Удивительно, но Веронике нисколько не было стыдно.

Она до сих пор находилась под впечатлением прикосновений: чувствовала руку Евгения на своём колене, мягкую сладость губ, властное, но чувственное проникновение языка, приятное головокружение.

Нике пришла в голову нелепая мысль о бабочках в животе, о замирании сердца, о сладком томлении.

– Надо же: правда, бывает. Думала – врут.

Возбуждение тем временем не утихомиривалось: напротив, нарастало, требуя немедленной физиологической разрядки.

Такое томление, когда напрочь сносит крышу, когда по кровеносным сосудам играя в салочки проносятся толпы искр, когда от непристойных интимных мыслей захватывает дух, а  вожделение становится смыслом жизни, Ника испытывала впервые в жизни.

В это мгновение для неё не было ничего важнее, чем немедленно, здесь и сейчас, получить внимание предмета вожделения.

Насладиться бесплотными грёзами было попросту невозможно.

Недостаточно просто думать, когда тебе настолько хорошо: необходимо действовать, пусть даже вопреки социальным установкам, нормам приличия и усвоенным прежде методам логических построений.

Рассудок не желал подчиняться культурным традициям и социальным нормам поведения.

– Гори они все ярким пламенем – воспитание, этика, мораль.

Женщина жаждала любви, прежде всего в её первобытном, физиологическом значении.

Ника  не верила, что такие рассуждения – не книжные фантазии, что она реально способна предпринять попытку увести из семьи подруги этого мужчину, хотя бы на время, на одну единственную ноченьку, чем бы такое действие для неё ни обернулось.

Женя был ей нужен немедленно, прямо сейчас. Необходим как глоток воды в знойный день, как единственный вдох в безвоздушном пространстве, как патентованное лекарственное средство, с помощью которого можно избежать неминуемой гибели.

Это было удивительное, незнакомое ощущение, похожее на ослепившую внезапно вспышку молнии.

Нику словно подменили, подсунули суррогат вместо её же, настоящей Вероники.

Что ещё более странно – такая, она нравилась себе гораздо больше.

Неужели то, что говорили подруги о смысле и причине взаимоотношений с женатыми мужчинами, действительно правильно и разумно?

Включила в сеть, настроила и пользуйся, сколько влезет.

Вот только импульс развития событий исходил не от неё.

Что же будет дальше!

Знать бы, где находится та потайная кнопка, что оживляет бабочек в животе, как до неё добираться, как отключать от неведомого источника питания в случае необходимости.

Да, не весело, хотя и приятно.

Проводы, на которых настояла подруга, затянулись надолго.

Веронике показалось, что прошла целая вечность между тем моментом, когда Женя попросил угостить его чашечкой кофе… и минутой расставания, хотя часы упрямо утверждали, что прошло только два часа.

Ника блаженствовала. Наконец-то и ей повезло!

Наивная девчонка, она думала, что встретилась с неиссякаемым источником радости, с родником, наполненным чистой водой, с единственным на свете мужчиной, созданным, чтобы сделать её по-настоящему счастливой.

Увы, это был просто банальный секс, эротическая забава ради разнообразия: страстный, безумный, пламенный, можно даже сказать волшебный, но не имеющий отношения к романтической фазе любви.

Женя приходил в гости довольно часто: получал порцию наслаждения и уходил… к своей Рите, хотя клялся практически на каждом свидании, что всё решено, что завтра, максимум через неделю расскажет обо всём жене, что не может жить без Ники, без её безумно прекрасного тела, без той энергии, которой она щедро делится.

Обещал.

На деле, чтобы “рыбка” не сорвалась с крючка, чтобы надеялась и по-прежнему начисляла желанные чувственные бонусы в виде витающей в облаках самооценки и страстного секса, Евгений изредка выезжал с ней в загородный пансионат, выгуливал новое, только что подаренное платье в ресторане, иногда дарил духи эконом класса или золочёную безделушку.

Ника успокаивала себя тем, что она единственная любовница Евгения, а это уже, если разобраться, большой плюс, поскольку гарантирует, что мужчина не наградит её неожиданными штрафными баллами, что не раз и не два случалось с её подругами.

Женю легко возбуждают даже весьма целомудренные ласки: значит, любит.

Он по-прежнему добр, галантен и ласков, ни в чём не ограничивает её свободу, не вмешивается в бытовые вопросы, в привычки и распорядок жизни.

И всё-таки это не семья, не любовь, не родство мужчины и женщины, которое способно сделать её счастливой.

Такие отношения больше похожи на демонстрационную версию жизни, вроде бесплатного пробника духов, который на самом деле обещает больше, чем может дать на самом деле.

Это триллер, реклама, остросюжетный жанр любовной фантастики, в котором демонстрируются исключительно захватывающие моменты… и скрывается главное, из чего должна состоять позитивная реальность.

Ника опять ошиблась. Это не её счастье.

Приобрести лицензионную версию не представлялось возможным, а сил и желания, чтобы бросить и начать искать настоящую любовь, уже не осталось.

Поняв, что превратилась в вечную любовницу, осознав, что приобрела несколько дополнительных баллов для основательно  укомплектованного комплекса неполноценности в виде выученной беспомощности, она согласилась с подобной незавидной участью, безоговорочно приняв навязанные ей правила игры.

Жизнь продолжалась, только Вероника в ней была не творцом, а статистом, которому по штатному расписанию и по логике игры не положено счастливое будущее.

В краю магнолий плещет море

Плеснула ночь на кофе кипяток.

Чернеет небо в чашке горизонта.

Я обвожу словами мыслей контур.

В строках – лишь треть,

две трети – между строк.

Вера Сергеевна Бутко

Море заметно волновалось, посылая на каменистый берег волны,  которые, то нежно щекотали прибрежную гальку, то поглаживали её, изредка с разбега вздымались ввысь, разлетаясь вокруг солёными пенными брызгами с запахом прелых водорослей.

Иногда бурунам удавалось с разбега залететь далеко на пляж, залить расстеленные отдыхающими покрывала.

На движение бурлящей воды можно смотреть бесконечно долго. Оно никогда не повторяется, лишь размеренно аккомпанирует себе ритмичными, приятно набегающими друг на друга звуками.

Неожиданно внимание привлекли совсем иные шумы – прыскающий, словно относящийся по неизвестной причине ко мне, смех. Рядом почти никого, а источник звука расположился настолько близко, что указывать больше не на кого. Во всяком случае, мне так показалось.

По этой причине я осторожно, чтобы не привлечь внимание, но придирчиво, осмотрел себя с ног до головы: вдруг в моём облике появилось нечто комическое! Когда ты в пляжной одежде, такое случается.

Вроде, нет.

Оглянулся. Прямо за мной, не более чем в двух метрах, расположились на цветастых махровых полотенцах две девушки.

То, что обе молоды, определил не сразу. Одна из них при мимолётном взгляде показалась мамой, другая – дочкой.

Разглядывать в упор было неудобно.

Прислушался. Темы разговоров, смех с презрительными и ехидными интонациями, странного для мамы и дочки характера реплики, пробудили неожиданное любопытство.

Немного погодя по контексту и деталям разговора, который невозможно было не услышать по причине яркости, динамике и силе звука акустики, я понял, что они родные сёстры.

Собственно, к этому моменту интерес мой к соседкам иссяк. Банальность разговорных тем, обилие ненормативной лексики, вульгарность поведения, раздражали, не давали сосредоточиться на успокаивающем созерцании прибоя.

Глупости и пошлости в повседневной жизни больше чем достаточно. Не для того я ехал в такую даль, чтобы слушать бред, вызывающий разве что усталость.

На море хочется отдыхать расслабленным: дышать солёными брызгами, слушать безмолвие, погасить до минимума мыслительный процесс, медитировать на слияние с природой.

Соседки такой возможности лишали. Мне даже захотелось собраться и отойти подальше, но было лень. К тому же обидно, согласитесь, что на пустынном берегу эти двое не нашли другого места, чтобы припарковать свои задницы.

Если честно, я начал слегка заводиться, почти готов был поставить девиц на место.

Основной темой их разговора были мужчины и секс в самой непристойной транскрипции.

Реплики от начала до конца имели скабрезное содержание, невольно вызывали реакцию организма, сходную с чтением текстов эротического содержания.

– Этот, вчерашний питекантроп с телом атлета, Вадик, вот ведь недоумок, привязался к моим титькам. Лапает, облизывает, словно кроме них у меня пощупать нечего. Я уже вся горю, сок пускаю… еле дождалась, когда дитятко с бирюльками наиграется. Потом бац и сдулся. Лучше бы  не начинал. Так и ушла насухую.

– Зато мой, как движок у иномарки. Всю ночь, гонял, словно заводной. Маньяк какой-то! Надоел даже… немножко. Нет, чтобы по душам поговорить, комплиментом каким девушке польстить. Я же не кукла резиновая, у меня душа есть, между прочим.

– Ну, не знаю, сестрёнка, у меня душа между ног. Не люблю, когда на уши присядут, а вставить нормально не могут. По мне лучше пусть зверюга будет, но чтобы с основным инстинктом дружил. Поговорить я и с тобой могу.

– Каждому своё. Может, в твоём возрасте и я того же захочу. Голый секс – совсем неинтересно.

– Слышала я, сестрёнка, как та иномарка тебя обрабатывала, даже завидно стало. Только ты того, осторожней. Предохраняйся, как учила, голову не теряй, даже когда кончаешь. Предки узнают, что я тебе, малолетке, такие вольности позволяю, пришибут. Под свою ответственность на море выпросила. Не подведи.

– Прорвёмся! Я тебя так люблю. Ты у меня лучшая сестра на свете.

Эти диалоги показались довольно странными. Младшая девочка даже не успела толком приобрести женские формы. На вид ей было не больше пятнадцати.

Старшей сестре, приблизительно лет двадцать или чуть больше. Высокая девица, крупная, со слегка  расплывшимися формами, но с соблазнительными рельефными выпуклостями, выставленными напоказ. Навскидку, в ней килограммов под девяносто живого веса, но мышцы и подвижность развиты замечательно.

У неё привлекательное молодое лицо, чистая белоснежная с мраморной декорацией кожа. Янтарные с искоркой зрачки, словно капли тягучего мёда, притягивают взгляд. Густые, рассыпанные по плечам волнистые волосы, яркие, чувственные губы, женственные движения.

Глубочайшее декольте, заполненное шикарным содержимым, с соблазнительными прожилками под прозрачной кожей, дополняло витрину. Пожалуй, её не портил даже вес. Хотя, это, как раз, дело вкуса.

Младшая сестра похожа на грациозную лань или потягивающуюся после сладкого сна кошечку: подвижная, чувственная, с порывистыми движениями и кокетливыми жестами, танцующей, словно отрепетированной, тщательно контролируемой походкой.

Это я заметил, когда она показывала сестре какой-то комический эпизод, произошедший с ней в отсутствии собеседницы, сопровождая его целым представлением.

Невозможно было не заметить томный взгляд из-под полуопущенных ресниц, серые, очень тёмного оттенка глаза, стреляющие в каждого привлекательного мужчину, проходящего мимо. Она себя явно демонстрировала.

Ни тени смущения или стыдливости, только оценка, выставляемая визуально подвижной мимикой и красноречивыми жестами каждому мужчине, показавшемуся в зоне охоты.

– Будущая пожирательница мужских сердец, – подумал я. Не слишком ли рано её интересуют взрослые мужчины?

Сёстры сидят на расстеленных полотенцах, не раздеваются. Загар и море их явно не интересуют.

Они пьют пиво из запотевших алюминиевых банок. Этого напитка девчонки принесли целую сумку, закусывают копчёными барабульками, изредка перекидываются оценивающими проходящих мимо мужчин репликами, курят сигарету за сигаретой.

Младшая девочка одета в коротенький, сетчатой вязки сарафанчик, без лифчика. Наливающиеся ягодки сосцов едва наклюнувшейся груди призывно набухли. Она не оставляла их в покое, поглаживала, теребила, словно намеренно дразнила себя.

Девочка сидела, широко расставив ноги, выставляя напоказ кокетливые трусики, если эти тесёмочки можно таковыми считать, смеялась по-детски заразительно, но посылала интимные сигналы, сосем не игрушечные.

На пушистой верхней губе её игриво сверкали капельки пота, во рту длиннющая сигарета. Каждая деталь, словно намеренно продуманная наживка.

Парочка привлекла не только моё внимание. Словно случайно, мимо них с блестящими жадными глазами скучающей акулы потянулись мужчины. Их ненасытные взоры перескакивали с одной девушки на другую, заставляя напрягать ягодицы, подтягивать животы, чтобы выглядеть стройнее и соблазнительней.

Есть спрос, появилось и предложение.

Мне очередной раз захотелось собраться и уйти. Их облик был довольно эстетичен, привлекателен, но поведение сквозило вульгарностью и распущенностью. Это напрягало.

Провидение, однако, распорядилось иначе. К девушкам припарковались два накачанных мачо с яркими цветными татуировками на половину тела.

Опытным охотникам понадобились всего несколько минут, чтобы выяснить отношения и оформить аренду выставленных на аукцион прелестей.

Компания  моментально собралась, двинулась в сторону ближайшего прибрежного кафе.

Старшую девицу, смешно виляющую объёмным задом, кавалер обнимал за талию, которая на столь массивном теле была, тем не менее, очень чётко обозначена.

Младшую, тонкую и звонкую, поклонник уже через несколько шагов игриво понёс на руках, целуя взасос.

Девочка несколько мгновений делала вид, будто отбивается, затем обвила мощную шею атлета изящными ручками и ответила на поцелуй взаимностью.

– Вот это скорость, – подумал я, – а говорила про душу, любовь и романтику.

Проводив их взглядом, я улёгся, закрыл глаза, но ещё долго наблюдал подсмотренное шоу на ментальном экране.

Цветные картинки, как девчонки кокетничали, флиртовали, как удачливые охотники уходили с добычей, вертелись и вертелись в голове, вновь и вновь возвращая возбуждающие картинки.

Как ни странно, меня внезапно посетило желание.

Пришлось перевернуться лицом вниз, чтобы не шокировать праздно гуляющую публику.

– Да, дела – прошептал я.

Несмотря на абсолютную пошлость ситуации, вдруг всплыла в памяти песня группы Ариэль: не зная горя, горя, горя, в краю магнолий плещет море. Сидят мальчишки на заборе и на меня наводят грусть. Танцуют пары. Пары, пары. Мотив знакомый, даже старый. И сладкий голос бас-гитары, тревожит память мою. Ну и пусть, ну и пусть. И пусть. Вот так же, когда-то, сюда мы бегали, ребята, ребята. Глаза блестели, как агаты, агаты и на щеках играла кровь. Как модно, как модно, танцуют пары под аккорды, аккорды. И можно говорить свободно, свободно, про жизнь и про любовь.

Странное состояние посетило меня. Такие же девчонки, те же мальчишки, то же самое море, что было тогда, когда мне было столько же, сколько сейчас им.

Как жаль, как жаль… что жизнь изменилась неузнаваемо, но совсем не так, как мы когда-то мечтали.