Читать книгу: «Тени над Ялтой»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Варя ежилась, прижимая к себе Машеньку, кутала ее в вязаную кофточку. Никитин тащил два чемодана – один свой, потертый служебный, второй Варин, набитый детскими вещами до такой степени, что замок трещал. Пот градом катился по его щекам.

– Аркадий, ты взял мою синюю косынку? – спросила Варя, когда они протискивались сквозь толпу на перроне. – Я же просила положить ее в боковой карман!

– Какую косынку? – Никитин остановился, чемоданы больно резанули пальцы. – Варь, ты сама все укладывала.

– Я укладывала, а ты должен был проверить! – Варя нахмурилась, но в голосе ее звучала не злость, а усталая досада. – Значит, забыли. Прекрасно. Теперь мне нечего будет надеть на пляж.

– Купим в Симферополе, – примирительно сказал Никитин. – Варь, ну давай уже сядем в вагон, а то Машка совсем замерзла.

Вагон номер семь оказался в середине состава. Мягкий, с роскошными четырехместными купе – роскошь для старого солдата, привыкшего к фронтовым теплушкам. Никитин втащил чемоданы в узкий проход, с любопытством и даже со страхом рассматривая двери купе и шторки на окнах. Варя прошла следом, Машенька сонно свесила голову ей на плечо. Сгорбленный старичок в широкополой шляпе, из-под которой торчали во все стороны седые космы, в темных очках, в потрепанном пиджаке, на котором не хватало одной пуговицы, извинился и вежливо попросил Никитина посторониться. После чего пассажир, шаркая ногами, прошел вперед, волоча следом за собой огромный чемодан, перевязанный веревками, и со вздохом облегчения зашел в купе номер шесть.

Никитин как-то нерешительно, словно с опаской, подошел к купе номер пять. Дверь была приоткрыта. Никитин толкнул ее плечом, затащил чемоданы внутрь.

У окна сидел мужчина. Лет сорока, невысокий, узкоплечий, какой-то весь зажатый и напряженный. Одет просто: темная рубаха навыпуск, черные брюки, ботинки на толстой подошве. Руки – белые, безволосые – лежали на коленях. На правой руке, между большим и указательным пальцами, Никитин заметил старый шрам – тонкий, белесый, явно от бытовой травмы.

Мужчина посмотрел на своих попутчиков и отвел взгляд к окну. Не кивнул, не поздоровался. Никитину показалось, что глаза у него опухшие, влажные.

– Добрый вечер, – сказал Никитин дружелюбно.

– Вечер, – коротко бросил мужчина, не глядя.

Варя протиснулась в купе, села на противоположную полку, пристроила Машеньку рядом. Машенька зевнула, потерла кулачками глаза.

– Мама, – капризно протянула она.

– Сейчас, солнышко, сейчас, – Варя полезла в сумку за бутылкой с водой.

Никитин сел напротив соседа, попытался поймать его взгляд. Тот старательно смотрел в окно, хотя за ним еще ничего не было видно – только тусклые огни перрона и снующие пассажиры.

– Тоже в Крым? – спросил Никитин.

– В Крым, – ответил мужчина. И снова замолчал.

Неразговорчивый. Никитин пожал плечами, начал устраивать вещи. Варя хлопотала около Машеньки, доставала кружку, наливала воду. Сосед даже не повернул головы.

Что-то в нем было… напряженное, агрессивное, глубоко спрятанное в душе, и в то же время страдальческое, униженное. Никитин это чувствовал интуицией, выработанной годами работы следователем. И еще настороженность. Как у человека, которого обвели вокруг пальца, подставили, и теперь он невольно готовится к повторению этого позора, озирается и не верит никому.

Никитин незаметно скользнул взглядом по его рукам. Татуировка – едва заметная, на тыльной стороне ладони, у основания большого пальца. Выцветшая синяя буква «К». Могла быть просто отголоском юношеской глупости. В то же время в воровском мире такие метки порой значат больше, чем документы.

Еще одна деталь: на шее мужчины, у самого ворота рубахи, виднелся краешек шрама – тонкий, но глубокий. Никитин видел такие шрамы раньше. От удавки или проволоки. А может быть, и от петли… Кто он? Потрепанный жизнью и лишениями сиделец? Или истеричный тип со слабыми нервами, вполне способный на самоубийство?

– Аркадий, ты опять ничего не ешь, – Варя протянула ему бутерброд с колбасой. – Вот, держи, хоть что-нибудь в рот положи.

– Я не голодный, – Никитин взял бутерброд машинально, положил на столик.

– Ты не голодный две недели подряд, – сказала Варя с легким упреком. – Посмотри на себя – одни кости. А ты еще удивляешься, что я тебя в санаторий тащу.

– Не тащишь, а везешь, – улыбнулся Никитин. – С комфортом, в мягком вагоне.

– А мог бы и в плацкартном ехать, если бы не путевка от прокуратуры, – Варя фыркнула. – И сидел бы теперь на жесткой лавке, и не жаловался.

Никитин засмеялся тихо. Сосед дернул плечом – едва заметно, но Никитин поймал это движение. Раздражение. Или напряжение.

В коридоре появилась проводница – полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом и выбившимися из-под платка седыми прядями.

– Билеты, – сказала она монотонно, заглядывая в купе.

Никитин достал билеты из внутреннего кармана пиджака, протянул. Проводница сверилась со списком, кивнула. Сосед молча передал свой билет – скомканный, будто долго лежал в кармане брюк.

– Постельное белье? – спросила проводница.

– Да, пожалуйста, – сказала Варя. – Три комплекта.

Проводница ушла. Вернулась через несколько минут с охапкой белья – простыни, наволочки, маленькие вафельные полотенца. Никитин помог ей разложить все по полкам. Сосед взял свое белье молча, без благодарности.

Поезд дернулся. За окном поплыли огни перрона, потом – темнота пригородов, редкие желтые квадраты окон в избах, потом – ничего, только черные поля и леса, иногда – мелькание фонаря на переезде.

Никитин прислушался к стуку колес. Ритмичный, убаюкивающий. Впервые за два месяца он почувствовал, как напряжение отпускает. Лето выдалось безумным – два сложных дела подряд, почти без выходных. Варя молчала, но он видел, как она устала от его отсутствия, оттого, что Машенька засыпала без отца, оттого, что приходилось все тащить одной.

– Прости, – сказал он тихо, глядя на нее.

– За что? – Варя подняла глаза от Машеньки, которую укладывала на полку.

– За то, что все лето меня не было видно.

– Дурачок, – Варя улыбнулась. – Я же знала, на что иду, когда выходила за тебя замуж. За следователя, а не за бухгалтера с девяти до шести.

Никитин потянулся к ней через столик, сжал ее руку. Она ответила легким пожатием.

Сосед резко поднялся, вышел в коридор. Дверь заскользила в сторону. Никитин проводил его взглядом.

– Странный какой-то, – заметила Варя вполголоса.

– Угрюмый, – согласился Никитин. – Может, просто устал. Или неразговорчивый по характеру.

Варя укрыла Машеньку одеялом, поцеловала в лоб.

– Спи, моя хорошая, – прошептала она.

Никитин достал из чемодана бутылку коньяка – «Арарат», три звездочки, подарок от коллеги. Разлил по двум граненым стаканам.

– За отпуск, – сказал он, поднимая стакан.

– За отпуск, – Варя чокнулась с ним. – И за то, чтобы ты хоть неделю не вспоминал про работу.

Они выпили. Коньяк обжег горло, разлился приятным теплом в груди. Никитин почувствовал, как веки наливаются свинцом. Двое суток без сна. Последние два дня перед отпуском он закрывал дело, дописывал обвинительное заключение, передавал материалы прокурору. Не спал, только пил черный чай и курил.

– Аркадий, ты сейчас упадешь, – сказала Варя, глядя на него. – Давай, полезай наверх.

– Сейчас, – пробормотал он. – Только допью…

Но глаза закрывались сами. Он положил голову на руки, сложенные на столике. Всего на минуту…

Варя тихо засмеялась, встала, осторожно сняла с него пиджак, стащила ботинки. Никитин едва чувствовал ее прикосновения – словно сквозь шинель. Она уложила его рядом с Машенькой, укрыла одеялом, поправила подушку под головой.

– Спи, – прошептала она, целуя его в висок.

Никитин, ткнувшись носом в лобик дочери, провалился в сон мгновенно, как в колодец.

* * *

В коридоре хлопали двери. Пассажиры сновали туда-сюда – кто в туалет, кто за кипятком к проводнице. Кто-то громко смеялся в соседнем купе. Пахло вареными яйцами, свежими огурцами, дешевой колбасой. Кто-то прошел мимо, попыхивая папиросой. В тамбуре столпилось несколько мужчин с полотенцами на шеях – выстроилась очередь к туалету.

Варя застелила верхнюю полку. Еще раз проверила дочь. Машенька сопела тихо, раскинув ручки. Варя погладила ее по голове, укрыла сползшее одеяло. Потом забралась наверх, легла, закрыла глаза.

Поезд мчался сквозь ночь. За окном мелькали огни редких станций, потом снова темнота. Стук колес, мерный и усыпляющий.

Сосед вернулся через полчаса. Никитин не слышал – спал мертвым сном. Мужчина бесшумно прошел к своей полке, сел, снова уставился в окно. Просидел так минут двадцать. Потом снова поднялся, вышел.

Так он вставал и уходил еще два раза за ночь. Беспокойный какой-то. Варя слышала сквозь дрему, как он откатывает в сторону дверь, как в купе врывается лязг буферов и перестуки колес.

Часа в два ночи все стихло. Поезд летел сквозь тьму. Варя забылась неглубоким сном.

И вдруг – крик.

Истошный, женский, раздирающий ночь.

Варя вздрогнула, села на полке, свесив ноги, тотчас посмотрела вниз. Сердце колотилось. Никитин рывком поднялся, еще не понимая, где он, что происходит. Машенька спала. Попутчик тоже спал, накрывшись простыней с головой.

Крик шел из соседнего купе.

Глава 2

Никитин выскочил в коридор – в наспех натянутых галифе, в майке и войлочных тапочках. Сердце колотилось. Как старый солдат, он привык на крик просыпаться мгновенно, хотя в то же время грохот артиллерии его не всегда будил.

Коридор был пустой, но кое-где из купе уже высунулись испуганные лица. Поезд мчался сквозь ночь – за окнами мелькали черные стволы деревьев, редкие огоньки далеких хуторов. Стук колес был по-прежнему мерным, упрямым. Пахло застоявшимся табачным дымом, углем и чем-то кислым, похожим на забродившие остатки ужина. Шторы на окнах были наполовину задернуты, покачивались от вибрации состава.

Около купе номер шесть стояла проводница – плотная женщина с выбившимися из-под платка седыми прядями. Она казалась спокойной, была неподвижна, прижималась плечом к краю дверного проема, при этом сжимала кулаки и глядела в темноту купе. Выражение на ее лице было таким, будто она увидела некий беспорядок, который нарушал график уборки вагона, вынуждал ее в ближайшее время заняться лишней работой, и потому теперь вряд ли удастся выкроить время для сна. Она поджала губы, дышала через нос тяжело и шумно.

Из купе доносился вой – женский, протяжный. Не крик, не плач, а долгий, выматывающий звук, который резал слух и невольно заставлял напрячься всем телом как при опасности.

Никитин чуть отстранил проводницу, шагнул через порог.

То, что он увидел, на секунду остановило его дыхание.

На нижней полке у окна сидела женщина лет тридцати пяти. Худая, с растрепанными темными волосами. Она, поджав ноги к груди и натянув до подбородка простыню, мелко дрожала всем телом и беспрестанно выла. А прямо над ней, на верхней полке, лежал человек. Это был средних лет мужчина в некогда белой нательной рубашке. Сейчас рубашка была насквозь пропитана темной, густой, уже загустевшей кровью. Кровь растеклась по его простыне, по краю полки. Несколько капель свисали с самого края. Толстые и тяжелые, они тем не менее уже настолько загустели, что не отрывались, застыли в воздухе, будто время остановилось. А еще совсем недавно кровь щедро капала вниз, и край постели женщины был покрыт жуткими темно-красными пятнами.

Две другие полки, верхняя и нижняя, были пусты. Матрацы не раскатаны, подушки аккуратно сложены.

Никитин встал на цыпочки.

Мужчина лежал на спине, голова запрокинута, рот полуоткрыт. Моложавый, невысокого роста – не больше ста шестидесяти пяти сантиметров. Темные короткие волосы, обычное лицо, которое легко затеряется в толпе. На вид – лет сорок пять.

Никитин осторожно коснулся шеи мужчины – проверить пульс, хотя уже понимал, что бесполезно. Пальцы наткнулись на холодную, жесткую кожу. Тело остыло. Окоченение уже началось – пальцы мертвеца застыли в полусогнутом положении, будто он пытался что-то схватить. Или кого-то оттолкнуть.

Никитин перевел взгляд на его рубашку. Три прокола – один в области сердца, два чуть ниже, в районе ребер. Ткань вокруг проколов пропиталась кровью настолько, что сложно было разглядеть края ран. Но Никитин видел такие раны раньше.

Нож. Узкий, острый. Ударили профессионально – первый удар в сердце, точно, без промаха. Остальные – для верности.

– Свет! – крикнул он. – Включите свет!

Он склонился над лицом несчастного. Внимательно рассмотрел его верхнюю губу, глубокие «страдальческие» складки, высокие залысины, нахмурился, покачал головой.

Затем повернулся к женщине, сидящей на нижней полке. Вой ее стих, перешел в тихое всхлипывание. Она смотрела на него огромными, безумными глазами.

– Кто это сделал? – спросил Никитин, опустившись перед ней на корточки. – Вы видели?

Женщина резко, судорожно, замотала головой.

– Я… я спала… – прохрипела она. – Я крепко спала… Выпила валерьянку… Проснулась… А на меня… на меня капает… Что-то теплое… Я подумала… может, чай из термоса… Протекает… Я включила свет… И увидела… его… И кровь… Кровь на меня капала… Ужас…

Она снова всхлипнула, зажала рот ладонью.

– Вы слышали, как открывалась дверь? – настаивал Никитин. – Кто-то же входил в купе?

– Нет… не слышала… Я спала… Очень крепко спала… – Женщина закрыла лицо руками. – Боже мой… Боже мой…

Проводница за спиной Никитина ахнула возмущенно:

– А кто вы такой?! Что вы тут делаете?! Какое вы имеете право?!

Никитин выпрямился, повернулся к ней. Достал из кармана галифе удостоверение – красная корочка, потертая по углам. Раскрыл перед ее лицом.

– Никитин Аркадий Петрович, следователь уголовного розыска, – сказал он ровно. – В поезде есть милиционеры?

Проводница открыла рот, закрыла. Посмотрела на удостоверение, потом на Никитина. Лицо ее дрогнуло – облегчение смешалось с испугом.

– Слава богу… Слава богу, что вы здесь… – пробормотала она. – Нет, никаких милиционеров нет. Согласно распоряжению, я обязана поставить в известность бригадира поезда. Я не знала, что делать… Я думала… Господи, что теперь будет…

– Слушайте меня внимательно, – Никитин убрал удостоверение, взял проводницу за плечи, заставил посмотреть на себя. – Идите к бригадиру поезда. Немедленно. Скажите, что в вагоне убийство. Пусть он свяжется с ближайшей станцией, вызовет милицию. Поезд должен остановиться. Понятно?

Проводница кивнула, все еще трясясь.

– И еще, – добавил Никитин. – Как давно была остановка?

– В Орле… В Орле мы стояли десять минут.

– Когда это было?

– Да уж минут сорок как…

– Понятно. Убийцы в поезде наверняка уже нет. Приведите сюда других проводников. Нужно, чтобы никто не входил и не выходил из нашего вагона. Все пассажиры должны оставаться в своих купе. Никаких прогулок по коридору.

– Да… да, понятно… – Проводница попятилась. – Я… я сейчас… Только… вы тут посторожите… Пожалуйста…

– Хорошо. Посторожу.

Проводница развернулась и кинулась по коридору – неуклюже, спотыкаясь о собственные ботинки.

Никитин остался один. Вернее, наедине с мертвым телом и женщиной, которая все еще тряслась на нижней полке, зажав рот ладонью.

Он оглянулся. В коридоре столпились пассажиры – человек десять, в пижамах и халатах, с испуганными лицами. Кто-то шептался, кто-то молчал, глядя в купе через плечи других.

– Всем разойтись по купе, – приказал Никитин. – Немедленно. Никто не покидает вагон. Жду милицию.

Толпа заколебалась. Кто-то попятился. Кто-то остался стоять.

И тут Никитин заметил его.

Соседа из пятого купе.

Крепкий мужчина с тяжелым взглядом стоял в коридоре, прислонившись к стене. Руки в карманах брюк. Лицо непроницаемое. Он смотрел в купе – не на труп, а на Никитина. Смотрел долго, оценивающе.

Потом развернулся и ушел обратно в свое купе. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Никитин проводил его взглядом. Что-то не так с этим человеком. Слишком спокоен. Слишком равнодушен. Будто убийство в соседнем купе – обычное дело.

Он вернулся в шестое купе, снова подошел к верхней полке. Осмотрел тело внимательнее. Руки мертвеца – обычные, рабочие. Никаких колец, часов. Никаких татуировок на запястьях.

Никитин присел на край нижней полки, стараясь не касаться пятна крови. Женщина все еще сидела, поджав ноги. Теперь она только всхлипывала, вытирая лицо краем простыни.

– Как вас зовут? – спросил Никитин негромко.

– Лидия… Лидия Петровна, – выдавила она сквозь слезы.

– Лидия Петровна, посмотрите на меня, – Никитин подождал, пока она подняла глаза. – Вы знали этого человека?

Она покачала головой.

– Нет. Я вижу его первый раз в жизни.

– Вы уверены?

– Абсолютно, – она сглотнула, обхватила себя руками. – Я села в поезд в Москве. Мое место здесь, на нижней полке. А наверху… наверху был дедушка.

– Дедушка? – Никитин нахмурился. – Какой дедушка?

– Горбатый такой, сутулый. С длинными седыми волосами, неаккуратными. И усы у него были пышные, седые. Он в очках темных, в шляпе соломенной. Я еще подумала – бедный дедушка, наверное, тяжело ему будет на верхнюю полку забираться…

– Куда же дедушка подевался?

– Не знаю, – Лидия развела руками. – Я же спала. Когда проснулась… там уже был этот… Мертвый.

Никитин встал, обвел купе взглядом. Две полки пустые. Никаких вещей. Ни чемодана, ни шляпы, ни трости.

– А что у старика было из вещей?

– Не знаю… Был чемодан, старенький такой. И шляпа висела тут, на крючке. И трость у него была. Все исчезло.

Никитин провел рукой по лицу. Убитый без документов. Старик исчез. Вещи пропали. Картина складывалась странная.

– Расскажите, как вел себя старик вчера вечером. Что делал?

Лидия задумалась, вытерла глаза.

– Ничего особенного… Мы сели в поезд. Он все время наверху был, на своей полке. Почти не слезал. Проводница принесла чай. Он там наверху его хлебал с печеньем, я слышала. Потом затих. А я… я валерьянки накапала себе, в дороге нервничаю всегда. И меня развезло. Уморило совсем. Я так крепко спала, будто мертвая…

Она вздрогнула, поняв, что не то сказала, и зажала рот рукой.

Никитин кивнул. Значит, вечером в купе был старик. Пил чай, ел печенье. Женщина крепко уснула. А когда она проснулась – старика нет, на его месте мертвый мужчина, вещи исчезли.

Он вышел в коридор, прислонился к стене. Поезд мчался дальше. Около часа назад они останавливались в Орле. Никитин помнил – сквозь сон слышал, как состав притормозил, постоял недолго, тронулся дальше.

Убийца наверняка сошел в Орле. Искать его в поезде бесполезно.

Глава 3

Варя появилась в дверях купе с Машенькой на руках. Девочка спала, уткнувшись лицом в материнское плечо. Варя кивнула мужу в сторону тамбура. Никитин понял, вышел следом.

В тамбуре пахло холодным ветром, паровозным дымом и машинным маслом. Окно было приоткрыто – кто-то курил здесь недавно, окурки валялись на полу. За окном проносилась ночь, черная, беззвездная. Поезд грохотал на стыках рельсов.

Варя прислонилась к стене, качая Машеньку. Говорила вполголоса:

– Что там случилось?

– Убийство, – Никитин достал папиросу, закурил. – Мужчину зарезали. В соседнем купе.

– Боже мой… – Варя поежилась. – И кто… кто это мог сделать?

– Не знаю. Женщина, которая ехала с ним, говорит, что крепко спала. Ничего не видела, не слышала.

– Как это – ничего не слышала? – Варя нахмурилась. – Человека убивают в метре от нее, а она спит?

– Говорит, валерьянку приняла.

Варя хмыкнула:

– Я в первые дни, как Машеньку домой принесла, эту валерьянку ведрами пила – и все равно плохо спала.

Варя молчала, глядя в окно. Потом тихо добавила:

– Аркаша, это не наше дело. Ты в отпуске. Пусть милиция разбирается.

– Я знаю, – Никитин затянулся, выдохнул дым в окно. – Я и не собираюсь лезть.

– Хорошо, – Варя кивнула, но в голосе ее звучала тревога. – Только… Аркаша, мне наш сосед не нравится.

Никитин посмотрел на нее.

– Почему?

– Не знаю. Какой-то он… недобрый. И смотрит как-то… – Варя поискала слова. – Как волк. Знаешь, когда волк смотрит, но не нападает. Пока не нападает.

Никитин вспомнил, как сосед стоял в коридоре, глядя на купе с трупом. Спокойный, равнодушный. Будто видел такое сто раз.

– Мне он тоже не нравится, – признался Никитин. – Но это еще ничего не значит. Может, просто характер такой.

– Может быть, – голос Вари не звучал убежденным. – Только давай запирать дверь на ночь. Ладно?

– Ладно, – Никитин бросил окурок в окно, обнял жену за плечи. – Пойдем, Машка замерзнет.

Они вернулись в коридор. Около купе номер шесть уже столпилось трое мужчин в форме. Двое проводников из других вагонов и бригадир – коренастый, с седыми усами, в черном кителе с золотыми пуговицами. Он что-то записывал в блокнот, переговариваясь вполголоса.

Никитин подошел ближе, заглянул в купе. Труп все еще лежал на верхней полке. Лидии Петровны в купе не было.

– Ее переселяют, – сказал один из проводников, заметив взгляд Никитина. – В третий вагон, там есть свободное место.

– Где она сейчас?

– Вон! – Проводник кивнул в конец коридора.

Лидия Петровна стояла у туалета и курила. Пальцы ее дрожали, папироса то и дело промахивалась мимо губ. Рядом стояла сумка – видимо, это был весь ее багаж.

Никитин подошел к ней.

– Лидия Петровна, покажите мне валерьянку, которую вы принимали на ночь.

Женщина вздрогнула, посмотрела на Аркадия мутными глазами. Потом полезла в сумку, достала маленький пузырек. Протянула.

Никитин открыл крышку, понюхал. Запах резкий, знакомый. Валерьянка. Он капнул немного себе на палец, попробовал на язык. Горько, противно. Ничего особенного.

– Спасибо, – он вернул пузырек. – Идите отдыхать. Вас еще будут допрашивать, когда милиция подсядет.

Лидия Петровна кивнула, сунула пузырек обратно в сумку и побрела вдоль коридора, шаркая домашними тапочками.

Никитин вернулся к бригадиру. Рядом стояла проводница, та самая, которая первой прибежала на крик пассажирки.

– Расскажите про пропавшего старика, – попросил Никитин. – Горбатого, с седыми волосами.

Проводница нахмурилась, вспоминая.

– Да, был такой. Сел в Москве. Тихий, вежливый. На верхнюю полку забрался с трудом, я еще помогала ему. Принесла чай. Он поблагодарил. Больше я его не видела.

– А этого мужчину вы видели? – Никитин кивнул в сторону купе, где лежал труп.

– Нет, – проводница покачала головой. – Первый раз вижу. Понятия не имею, кто он и откуда взялся.

– А больше никто не заселился в это купе?

Проводница призадумалась.

– Начальник поезда после отправления ходил по вагонам, мы сверяли с ним забронированные места. Так вот, вторая верхняя полка в шестом купе была зарезервирована, но пассажир почему-то не явился.

– То есть официально в этом купе выкуплены три места? Лидия Петровна, горбатый дедушка и неизвестный пассажир, который так и не появился в купе.

– Выходит, что так. Я в своем кондукторском листе так все и отметила. Могу показать. У меня всегда с этим порядок.

– Я верю, верю.

– Как вы думаете, что произошло?

Никитин пожал плечами.

– Не знаю.

– Я двадцать лет в проводниках, – посетовала женщина, – но такого не видела ни разу.

Бригадир, стоявший рядом, повернулся к Никитину.

– Вы, я так понимаю, следователь?

– Да, – Никитин показал удостоверение.

Бригадир внимательно посмотрел на корочку, кивнул.

– Благодарю за содействие, товарищ Никитин. Ценю, что не остались в стороне. Но дальше мы справимся сами. В Курске в поезд подсядет следственная бригада из милиции. Они и займутся этим делом. У них опыт, полномочия. А вы, я вижу, с семьей едете. В отпуск, наверное?

– В отпуск, – подтвердил Никитин.

– Вот и правильно, – бригадир говорил вежливо, но твердо. – Отдыхайте спокойно. Мы все зафиксируем, опросим свидетелей. Курские товарищи разберутся. Если вы нам понадобитесь, мы к вам обратимся.

Никитин понял: его услуги больше не требуются. Бригадир благодарил из вежливости, но было ясно – чужого следователя здесь не примут. У железнодорожной милиции свои порядки, своя территория.

– Когда будем в Курске? – спросил Никитин.

– Около десяти утра.

– Хорошо. Если что – я в пятом купе.

Но бригадир не услышал последней фразы. Он уже отвернулся, продолжая разговор с проводниками.

Никитин вернулся в свое купе. Варя уже уложила Машеньку, сидела на нижней полке, обхватив колени руками. Сосед лежал на своей полке, отвернувшись к стене. Дышал ровно, будто спал. Или притворялся.

Никитин лег рядом с Варей, укрылся одеялом. Она прижалась к нему, прошептала:

– Аркаша, давай сойдем с этого поезда. В Курске. Пересядем на другой.

– Нет, – Никитин погладил ее по волосам. – Все будет хорошо. Спи.

Он встал, ухватился за края верхних полок, легко подтянулся, вышел на прямые руки и закинул ноги на полку.

Но заснуть не смог. Лежал с открытыми глазами, слушал стук колес. В голове крутились нелепые и бессмысленные вопросы.

За окном начинало светать.

Глава 4

В Курске поезд простоял больше часа. Утро было серым, прохладным. Ветер гонял пыль по пустынному перрону. Никитин стоял у окна, курил, смотрел, как к вагону подходит группа милиционеров. Человек пять. Двое в форме, остальные в штатском. С чемоданами, с фотоаппаратами. Вошли в вагон деловито, без лишних слов. Бригадир встретил их, провел в шестое купе. Началась работа.

Никитин, прогуливаясь по коридору, видел сквозь приоткрытую дверь: один фотографировал труп с разных ракурсов, вспышки заливали купе белым светом. Другой что-то записывал в блокнот, диктуя третьему. Эксперт в очках наклонился над телом, уже опущенным на нижнюю полку, осматривал раны, щупал пальцами края проколов в рубашке.

Через полчаса тело завернули в простыню, вынесли на носилках. Проводница смотрела вслед, крестилась. Пассажиры высовывались из купе, шептались.

Наконец поезд тронулся. Но трое – следователь, милиционер и эксперт – остались в шестом купе. Продолжали работать. Снимали отпечатки пальцев с ручки двери, с края полки, со столика. Фотографировали пятна крови. Собирали что-то пинцетом в бумажные пакетики. Никитин заметил, как следователь держал в вытянутой руке томик Гоголя и читал вслух, едва разлепляя губы:

– «Поднимите мне веки!»… Все слышали? «Поднимите мне веки!»

– Убитый любил классику, – кряхтя отозвался из-под столика немолодой эксперт.

– Уверен, что книга не принадлежала убитому. Ее оставили тут. С умыслом. Приобщи к делу!

Никитин прошел мимо них несколько раз. Будто бы в туалет, будто бы за кипятком. На самом деле – смотрел. Наблюдал, как они работают. Руки чесались. Хотелось подойти, спросить, что нашли, какие версии. Хотелось войти в купе, самому осмотреть полку, проверить, нет ли там чего-то, что они пропустили.

Но Варя ловила его взглядом каждый раз, когда он готов уже был ринуться на помощь коллегам. Обиженно напоминала:

– Аркадий, ты в отпуске. Забудь про работу. Пожалуйста.

Он вздыхал, возвращался к себе. Доставал книгу, делал вид, что читает. На самом деле буквы сползали со страниц, мысли возвращались к убийству.

Машенька капризничала. Варя укачивала ее, пела тихонько. Потом устала, вздохнула:

– Аркаша, посиди с ней, а я схожу умоюсь. Хоть себя в порядок приведу немного.

– Иди, – Никитин взял дочку на руки. Машенька уткнулась ему в плечо, засопела носиком.

Варя взяла полотенце, вышла в коридор. Никитин услышал, как хлопнула дверь туалета.

Он оглянулся. Сосед сидел на своей полке, смотрел в окно. Молчал. Никитин повернулся к нему.

– Послушайте, – сказал он негромко. – Вы ночью часто выходили. Может быть, что-то подозрительное видели? Или слышали?

Сосед повернул голову, посмотрел на Аркадия. Взгляд настороженный, тяжелый. Помолчал. Потом сказал коротко:

– Нет. Ничего не видел. Не слышал.

– Вы уверены? Может, кто-то проходил мимо? Или в шестое купе заходил?

– Сказал же – нет.

Сосед отвернулся, снова уставился в окно. Разговор закончен. Никитин понял – он больше сегодня ничего не добьется.

Сосед вдруг встал, вышел в коридор. Дверь за ним осталась приоткрытой. Никитин подождал несколько секунд. Потом быстро наклонился, заглянул под столик. Там стояла сумка соседа – потертая, брезентовая, с железными застежками.

Никитин оглянулся. В коридоре никого. Он расстегнул сумку, заглянул внутрь. Бинокль. Две майки, сложенные аккуратно. Фотоаппарат «ФЭД» в кожаном чехле. Бритвенный прибор. Зубной порошок в картонной баночке.

Никитин нащупал что-то твердое на дне сумки. Записную книжку. Достал, открыл на последней странице. Там было написано карандашом: «Ялта. Улица Чехова, дом 3».

Больше ничего. Ни фамилий, ни телефонов. Просто адрес.

Никитин закрыл книжку, сунул обратно, застегнул сумку. Выпрямился. «Просто одинокий турист, – подумал он. – Едет в Крым, в Ялту. И чего я к нему прицепился?»

Но что-то все равно не давало покоя. Бинокль. Фотоаппарат. Адрес в Ялте. Все логично. Турист. Но почему тогда такой настороженный? Почему не говорит ни слова лишнего? Почему смотрит, как волк?

В коридоре послышались шаги. Никитин быстро сел на свое место, взял книгу. Вошел сосед. Посмотрел на Никитина, на сумку под столиком. Никитин читал, не поднимая глаз.

Сосед лег на полку, отвернулся к стене. Больше не шевелился.

Через несколько минут вернулась Варя. Лицо у жены посвежело: щечки розовые, глазки блестят, волосы аккуратно причесаны, заколоты шпильками.

– Ну вот, теперь хоть на человека похожа, – сказала она, садясь. – А то смотрелась в зеркало – страшно самой.

Никитин улыбнулся, обнял ее за плечи.

– Ты и так красивая.

– Врун, – Варя фыркнула, но улыбнулась тоже.

За окном проплывали поля, перелески, редкие деревушки. Поезд набирал скорость, мчался на юг. К морю. К отпуску. К тому, чего они так ждали.

Глава 5

К обеду в вагонах стало душно. Солнце било в окна, нагревало купе. Никитин расстегнул ворот рубашки, вытер лоб платком. Машенька хныкала, жаловалась, что хочет пить. Варя обмахивала ее газетой, но толку было мало.

– Аркаша, пойдем в вагон-ресторан, – предложила Варя. – Там наверняка прохладнее. И поедим нормально.

Никитин рассеянно кивнул. Они быстро собрались. Варя взяла Машеньку на руки, Никитин надел пиджак, причесался. Пошли вперед по составу.

Вагон-ресторан оказался в середине состава, через четыре вагона. Когда вошли, Никитин растерялся. Народу было много – все столики заняты, у стойки стояла очередь. Официант в белом кителе сновал между столами, ловко балансируя подносом. Пахло жареным луком, тушеной капустой, табачным дымом.

Никитин замер у входа, оглядываясь. Где садиться? Как заказывать? Он прошел войну, допрашивал фашистов, не моргнув глазом приводил приговоры в исполнение, но здесь, в этом удивительном изобретении человечества – вагоне-ресторане, чувствовал себя как не в своей тарелке. Робел, будто мальчишка.

Варя вздохнула, подтолкнула его вперед.

– Иди, Аркаша, садись вон там, у окна. Видишь, люди уже рассчитываются, сейчас уйдут.

Она подошла к официанту, что-то сказала ему, улыбнулась. Официант кивнул, провел их к столику у окна. Никитин сел, посадил Машеньку рядом. Варя устроилась напротив, достала из сумки платок, вытерла Машеньке лицо.

– Что ты ему сказала? – спросил Аркадий.

– Сказала, что ты герой войны, ты ранен и не можешь долго стоять.

– Ну зачем?! – нахмурил брови Никитин.

– Что будем заказывать? – резко сменила тему Варя, раскрывая меню.

– Не знаю, – Никитин тоже взял меню, уставился в него. Буквы расплывались перед глазами. – Закажи что-нибудь. Мне все равно.

Варя покачала головой, подозвала официанта. Заказала борщ, котлеты с гречкой, молочную кашу для Машеньки. Компот. Никитин озирался по сторонам.

– А как они посуду тут моют? – пробормотал он.

– А никак! – махнула рукой Варя. – На станциях меняют грязную на чистую.

– А готовят, похоже, в котлах, – предположил Никитин. – Что-то вроде полевой кухни…

Еду принесли быстро. Варя кормила Машеньку кашей, сама ела борщ. Никитин ковырял вилкой котлету, жевал, не чувствуя вкуса. Смотрел в окно. Снова озирался по сторонам. Мысли были где-то далеко.

– Аркаша, ты хоть поешь нормально, – Варя дернула его за рукав. – Котлета остынет.

– Да, – пробормотал он, откусил кусок. Прожевал. Проглотил. Не понял, что съел.

Варя вздохнула.

– Скажи, о чем ты думаешь? О том, что случилось в шестом купе?

– Нет, – соврал Никитин. – Просто устал. Не выспался.

– Не ври, – Варя посмотрела на него строго. – Я же вижу. Ты уже все в голове крутишь. Версии строишь. Хочешь туда, к милиционерам, влезть.

– Не хочу, – Никитин отпил компот. – Мне сказали, что не надо. Я и не лезу.

– Ага, – Варя не поверила. – Посмотрим.

Они доели, расплатились. Вернулись в свой вагон. В коридоре было чуть прохладнее – окна приоткрыты, сквозняк гулял. Машенька задремала на руках у Вари.

Около купе проводницы Никитин притормозил. Увидел ее – женщина сидела на откидном стульчике, пила чай из граненого стакана, обмахивалась платком.

– Варь, иди, я сейчас, – сказал он.

Варя остановилась, посмотрела на него с подозрением.

– Аркаша…

– Я просто спрошу кое-что. Пять минут.

Варя вздохнула, пошла дальше, качая головой.

Никитин подошел к проводнице. Присел на корточки рядом, чтобы быть на одном уровне с ней. Улыбнулся.

– Как дела? Тяжело после такой ночи?

Проводница махнула рукой.

– Да уж. Не спала совсем. И сейчас голова кругом. Все думаю – как же так получилось? На моем дежурстве человека убили. Двадцать лет работаю, а такого не было.

– Понимаю, – Никитин кивнул сочувственно. – Слушайте, а можно я у вас кое-что уточню? Вы же вчера чай разносили в шестое купе?

– Да, разносила, – проводница кивнула. – Часов в девять вечера. Как обычно. Старичок попросил, и та женщина тоже взяла стакан.

– А как вы готовили чай? Где?

Проводница показала на титан, закрытый складной крышкой.

– Да как всегда. Заварка отдельно, кипяток из титана. Всегда здесь готовлю. Стаканы беру, наливаю кипяток, сахар насыпаю. Потом на поднос ставлю и несу.

– А вчера вечером кто-нибудь стоял рядом, когда вы готовили чай для шестого купе?

Проводница задумалась, прищурилась.

– Да вроде… Был один молодой человек. Симпатичный такой, спортивной внешности. Подошел ко мне, стал расспрашивать.

– О чем?

– Да о ерунде всякой. Спрашивал, когда в Симферополь приедем, есть ли в вагоне-ресторане хороший коньяк. Я ему отвечала. А он все спрашивал, спрашивал. Задержал меня немного.

Никитин внимательно рассматривал глаза женщины.

– А стаканы с чаем в это время где стояли?

– Да вот здесь, на подставочке, – проводница показала на узкую полочку перед титаном. – Я уже заварку в них налила, сахар положила. И отвлеклась на этого молодого человека.

– И вы их все время видели? Я про стаканы.

Проводница нахмурилась, вспоминая.

– Ну… почти все время. А потом… ну, может, и отвлеклась на секунду. В соседнем купе кто-то заплакал. Ребенок, маленький. Так громко заревел, что я обернулась, посмотреть, что случилось. Думала, может, помощь нужна. Но мать его успокоила быстро. Я обернулась – а молодой человек уже уходит. Сказал «спасибо» и пошел дальше по коридору в вагон-ресторан.

– И вы сразу взяли стаканы и понесли в шестое купе?

– Да, наполнила кипятком и понесла. А что, собственно, я сделала не так?

– Да нет, все в порядке. Этого молодого человека вы видели потом?

– Нет, – проводница покачала головой. – Больше не видела. Наверное, в другом вагоне ехал. Или сошел где-то.

– А можете описать его? Как он выглядел? Какие-нибудь особые приметы?

– Ну… лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы. Лицо приятное, открытое. Глаза… не помню какие. Одет просто – рубашка, брюки. Ничего особенного. Немного, разве что самую малость, на Павла Кадочникова похож. Такие же губки пухленькие, носик курносый…

– Спасибо, – Никитин поднялся. – Вы мне очень помогли.

Проводница посмотрела на него с надеждой.

– А чай у меня всегда нормальный. Свежий. Претензий не было.

– Знаю, – улыбнулся Никитин. – Если принесете в пятое купе два стаканчика, буду очень благодарен.

Он пошел дальше по коридору. Отрицать нельзя, это могло произойти. Двух секунд, когда проводница отвернулась, было достаточно, чтобы подсыпать в стаканы какой-нибудь медицинский препарат. И этого было достаточно, чтобы старик и женщина крепко заснули.

А дальше – убийство.

Но кто этот молодой человек? И зачем он это сделал?

Никитин вошел в свое купе. Соседа не было. Варя уже уложила Машеньку на полку, сама сидела с книжкой. Посмотрела на него вопросительно.

– Ну что, разузнал?

– Да, – Никитин сел напротив нее. – Кое-что разузнал.

– И?

– Чаю завари! – шуткой ответил Никитин.

Варя закрыла книгу, вздохнула.

– Аркаша, прошу тебя. Не влезай в это дело. Это не твоя работа. Ты в отпуске.

– Я знаю, – Никитин посмотрел в окно. – Но я не могу просто так сидеть. Понимаешь? Не могу.

Варя промолчала. Знала, что спорить бесполезно.

Глава 6

Поезд прибыл на Симферопольский вокзал с задержкой в четыре часа из-за задержки в пути. Скрип тормозов, гудок паровоза, лязг буферов. Состав остановился. Проводники распахнули двери, и на перрон хлынула толпа. Носильщики с тележками носились туда-сюда, выкрикивали цены. Пассажиры спешили к выходу, тащили чемоданы, узлы, сумки. Кто-то обнимался со встречающими, кто-то бежал к остановке автобусов.

Никитин вышел на перрон с двумя огромными чемоданами в руках. Варя спустилась следом с Машей на руках. Девочка вертела головой, смотрела по сторонам с любопытством.

Никитин старался не упустить из виду попутчика, но внезапно его внимание привлекла группа необычных женщин.

Они стояли рядом с их вагоном. Три грузинки. Их происхождение было понятно сразу: смуглые, яркие платки, золотые серьги. Но не веселые южные торговки, какие обычно встречаются на вокзалах. А напряженные. Злые.

Одна из них, старшая, лет пятидесяти, с тяжелым лицом и черными глазами, держала в руках сверток, обвязанный платком. Сверток явно был тяжелый, она прижимала его к груди. Две другие, помладше, одна особенно красивая, но с искаженным гневом лицом, вглядывались в лица выходящих пассажиров.

Никитин услышал, как старшая прошипела что-то по-грузински младшим. Голос резкий, злой. Младшая красивая ответила так же резко, и вдруг плюнула на землю.

Проводница вышла из вагона, увидела грузинок, подошла к ним.

– Встречаете кого-нибудь? – спросила она настороженно.

Старшая грузинка одарила ее тяжелым взглядом:

– Мы встречаем человека. Он должен был приехать в этом вагоне. Петр зовут. Почему он не выходит?

Проводница побледнела и пожала плечами:

– Какой Петр?

– Петр Микитович, – четко произнесла старшая. – Старик. С горбом. В шляпе. Он ехал в вашем вагоне, в купе номер шесть. Мы знаем.

Пауза. Проводница не знала, что ответить и в отчаянии посмотрела на Никитина.

Красивая вскрикнула что-то по-грузински и вдруг схватила проводницу за локоть:

– Где он?! Почему его нет?!

Старшая резко одернула ее:

– Тамара, замолчи!

Повернулась к проводнице:

– Так где он? Почему не вышел? Дайте нам пройти в вагон!

Проводница начала заикаться:

– Я… я не могу вам ничего сказать. Обратитесь в милицию. Там, в здании вокзала, дежурная часть…

Лицо старшей грузинки окаменело. Она медленно кивнула, и в этом кивке была такая злость, что проводница невольно отступила поближе к двери вагона.

– Ты что-то скрываешь, – сказала старшая тихо. – Ты что-то скрываешь. Говори!

Проводница снова кинула на Никитина полный отчаяния взгляд. Никитин едва заметно отрицательно покачал головой, мол, не смей рассказать. Но проводница сломалась под натиском женщин.

– Он пропал. Ночью, – едва слышно произнесла она. – Наверное, в Орле вышел… Нет его в поезде. И вообще, у нас убийство случилось. Шестое купе опечатано. Там милиция работает… Уходите, гражданки! Здесь не положено стоять!

Похоже, что грузинки даже не удивились. Старшая повернулась к младшим, сказала по-грузински резко и коротко. Никитин не понял слов, но по интонации догадался: приказ немедленно уходить.

Красивая, Тамара, всхлипнула, прикрыв лицо платком. Вторая, помоложе, взяла ее под руку. Старшая сжала сверток еще крепче, и все трое быстро ушли с перрона куда-то в сторону стройки.

Никитин проводил их взглядом. Грузинки встречали старика. Они ждали его. И очень разозлились, когда поняли, что он не приехал.

Этих нескольких минут оказалось достаточно, чтобы Никитин потерял из виду попутчика из их купе. С тающей надеждой оглядел перрон. Толпа, носильщики, встречающие. Угрюмого мужика нигде не было видно.

Варя окликнула мужа:

– Аркаша! Аркаша, не стой!

Никитин рванул вперед, несмотря на тяжелые чемоданы. Варя теперь уже едва поспевала за ним.

– Аркаша, куда так разогнался! Я не успеваю!

Никитин замедлил шаг, оглянулся. Варя догнала его, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Остановилась, перевела дыхание.

– Посмотри, какая красота! – Она кивнула в сторону строящегося здания вокзала. – Вон, смотри! Колонны, арки! Это же сталинский ампир, настоящий! Как в Москве на ВДНХ! В газете писали, что в следующем году уже построят.

Никитин бросил взгляд. Контуры нового здания вокзала, еще недостроенного, но уже величественного, возвышались над руинами старого, разрушенного в войну. Белые колонны, высокие окна, лепнина. Рабочие копошились на лесах, таскали кирпичи.

– Да, красиво, – согласился Никитин. – Варь, нам надо быстрее. К кассам автобуса. А то не успеем, все билеты разберут.

– Но, Аркаша…

– Варь, пойдем!

Никитин оглядывался на ходу. Искал попутчика. И наконец увидел. Мужчина был впереди, метрах в тридцати. Сумку перекинул через плечо, шел быстро, уверенно. Лавировал между людьми, как будто знал дорогу наизусть. Вот он свернул к автобусным кассам, протиснулся без очереди, сунул деньги в окошко, схватил билет. Побежал к автобусам. Никитин ускорил шаг, но чемоданы мешали, а Варя все время отставала.

Мужчина подскочил к автобусу с табличкой «ЯЛТА». Двери уже закрывались, водитель запустил мотор. Мужчина стукнул в дверь. Водитель открыл, недовольно покачал головой. Мужчина запрыгнул внутрь. Двери захлопнулись. Автобус тронулся, выехал со стоянки и вскоре исчез за поворотом.

Никитин остановился, выругался про себя. Упустил.

– Аркаша, что случилось? – Варя подошла, переложила дочь на другую руку.

– Ничего, – Никитин поставил чемоданы на землю, вытер лоб. – Пойдем в кассу.

Они подошли к окошку. Очередь уже выросла, человек двадцать. Никитин встал в хвост, вздохнул. Варя устроилась рядом, посадила Машу на чемодан.

– Долго ждать придется, – вздохнула она.

– Ничего, – Никитин закурил. – Потерпим.

* * *

Час спустя они ехали в автобусе по дороге на Ялту. Автобус был старенький, довоенный, его трясло на ухабах, но Варе было все равно. Она сидела у окна, прижав к себе Машеньку, и смотрела, не отрываясь.

За окном открывались виды один краше другого. Холмы, поросшие лесом. Виноградники, расстилающиеся по склонам. Белые домики в долинах. А потом, когда автобус поднялся на перевал, показалось море. Синее, бескрайнее, сверкающее на солнце.

– Аркаша! – Варя схватила мужа за руку. – Смотри! Море! Видишь?

Никитин посмотрел. Действительно, море. Красиво.

– Вижу, – кивнул он.

– Ты только посмотри, какое оно! – Варя сияла. Глаза ее блестели, щеки раскраснелись. Она была вне себя от счастья. – А горы! Смотри, какие горы! Как в кино!

Машенька тоже смотрела в окно, показывала пальчиком и что-то улюлюкала на своем языке.

– Аркаша, кипарисы! Видишь, какие высокие! И виноград! Я хочу вина!!

Пассажиры в автобусе смеялись.

– Купим, купим, моя хорошая, – пообещал Никитин.

Она обернулась к мужу, потянула его за рукав:

– Аркаша, я не вижу, чтобы ты радовался! Мы же в Крыму! В Крыму, понимаешь? Столько мечтали!

Никитин улыбнулся, обнял ее за плечи.

– Я рад, Варь. Правда.

И он действительно радовался. Просто не умел так свободно, как Варя, изливать эмоции. Не научился. Может, война отучила, может, характер такой. Но сейчас он был счастлив именно оттого, что отпуск так радовал жену. Что ей было хорошо. Что она была счастлива с ним. Это грело изнутри сильнее, чем любое южное солнце.

* * *

Автобус прибыл на автостанцию Ялты. Вышли, Никитин снова взял чемоданы, и они пошли вниз, к морю. Улица спускалась круто, мостовая была старая, булыжная. По тротуарам гуляли отдыхающие: женщины в светлых платьях, мужчины в белых рубашках, дети с воздушными шарами. Пахло морем, цветами, жареными пирожками с лотков. Вдоль улиц росли высокие платаны, раскидистые, дававшие густую тень. Кипарисы темнели стройными свечами у особняков. Дома были старые, дореволюционные, с балконами, с лепниной, кое-где облупившейся. На балконах сушилось белье, стояли горшки с геранью.

Город жил неспешно, по-южному. В кафе на углах сидели мужчины, пили вино, играли в домино. Из открытых окон доносилась музыка – радио передавало что-то бодрое, пионерское. На набережной имени Ленина виднелись фигуры купальщиков, слышался детский смех.

Никитин останавливал прохожих, спрашивал дорогу. Один послал на улицу Пушкинскую, другой махнул рукой куда-то вверх, третий развел руками. Наконец пожилая женщина в платке объяснила толково:

– Вам на Бульварную? Идите прямо, потом налево, за главпочтамтом. Там увидите вывеску «Южная».

Они нашли. Гостиница «Южная» оказалась старинным четырехэтажным зданием с облупленной желтой штукатуркой. Вывеска висела покосившаяся, но буквы были свежевыкрашенные. Внутри пахло сыростью и мастикой для полов. Администраторша, полная женщина в очках, долго рассматривала их паспорта, потом долго искала фамилии в журнале бронирования.

– Москва? – зачем-то уточняла она, хотя в журнале все было записано. – Бронь от прокуратуры?

Наконец администраторша что-то записала в журнале и с торжественным видом выдала ключ.

– Второй этаж, номер семь. Окна на улицу. Предупреждаю: рыбу в номере не жарить! Полотенце на пляж не носить!

Поднялись по скрипучей лестнице. Номер был маленький: железная кровать, ободранный диванчик, стол, два стула, шкаф. Умывальник в углу. Окно широкое, с видом на улицу, на платаны. Варя сразу открыла окно настежь, впустила воздух.

– Вот и хорошо, – сказала она, осматриваясь. – Чисто. Светло. Нам хватит.

Машенька уже клевала носом. Варя уложила ее на диванчик, укрыла простынкой. Девочка тут же заснула, сопя носиком.

Варя повернулась к мужу. Глаза ее блестели. Никитин обнял ее, притянул к себе. Она прижалась, подняла лицо. Поцеловались. Потом еще. Рухнули на кровать, раздеваясь торопливо и неуклюже. Под окном доносился вой кошек, дерущихся где-то у мусорного бака. Курлыкали голуби на карнизе. Кто-то бренчал на гитаре и пел песню, фальшиво, но весело.

* * *

Никитин встал, обвязался полотенцем, подошел к окну. Закурил. Варя лежала на кровати, улыбалась, глядя в потолок.

– Аркаша, я так счастлива, – прошептала она.

– Я тоже, – Никитин выдохнул дым в окно.

И вдруг замер.

Внизу, на улице, он вдруг увидел попутчика.

Мужчина бежал. Но странно. От дерева к дереву, прячась за стволами могучих платанов. Оглядывался через плечо. Потом снова бросок, снова за дерево.

Никитин отшвырнул папиросу. Молниеносно напялил галифе, схватил рубашку, не застегивая, вылетел из номера. Сбежал по лестнице, едва не сбив с ног администраторшу. Вывалился на улицу.

Пробежал в ту сторону, где скрылся мужчина. Оглянулся. Никого. Добежал до угла. Заглянул за платан. Пусто.

Никитин прошел дальше, всматриваясь в прохожих. Женщина с авоськой. Старик на скамейке. Мальчишки, гоняющие мяч. Попутчика нет.

Пропал. Будто его и не было.

Никитин постоял, вытер лоб. Сердце колотилось. Вернулся к гостинице медленно, оглядываясь.

Что это было? Почему этот тип прятался? От кого бежал? Или за кем-то следил?

Никитин вернулся в номер. Варя сидела на кровати, встревоженная.

– Аркаша, что случилось? Ты куда побежал?

– Показалось, – соврал Никитин. – Думал, знакомый. Сослуживец. Но обознался.

Варя посмотрела на него недоверчиво, но спорить не стала.

Никитин сел на край кровати, закурил снова. Посмотрел в окно. Нет, с этим надо заканчивать. Надо начинать отдыхать.

Глава 7

Никитину удалось взять напрокат в детском саду прогулочную коляску для Машеньки. Заведующая, пожилая женщина с добрым лицом, согласилась сдать старенькую, но крепкую коляску за пятнадцать рублей в неделю. Никитин расплатился, поблагодарил, и они вышли на улицу.

Варя усадила Машу в коляске, укрыла ее от солнца легкой пеленкой. Девочка уснула почти сразу, убаюканная покачиванием. Они пошли к набережной Ленина.

Набережная была полна народу. Отдыхающие прогуливались неспешно, дышали морским воздухом. Мужчины были в белых рубашках, брюках клеш, панамах или кепках, женщины – в легких платьях из ситца с цветочными узорами (юбки – в пол), в блузках с кружевами и платками на головах. Дети бегали босиком с самодельными мячами, гонялись за голубями. На площадке у ротонды играл духовой оркестр, какой-то бодрый марш, музыканты в форменных кителях потели под солнцем.

Варя шла рядом, толкая коляску, и восхищалась всем подряд.

– Аркаша, смотри, какое море! Синее-синее! А какие яхты! Видишь, вон та белая, с парусом?

– Вижу, – Никитин кивнул.

– А люди! Смотри, как они красиво одеты! Вон та женщина в голубом платье, видел? Наверное, москвичка. А может, актриса! У нее такая осанка!

Никитин улыбался, слушал вполуха. Он смотрел по сторонам, невольно выискивая в толпе знакомое лицо. Прошли метров триста по набережной мимо строящегося памятника Ленину. Варя остановилась у парапета, стала любоваться морем.

Ветер дул с моря, свежий, соленый, трепал волосы, холодил разгоряченные лица. Варя сняла платок, подставила лицо ветру и солнцу, закрыла глаза.

– Как хорошо…

Море шумело внизу. Волны накатывали на берег, шуршали по гальке, откатывались обратно, оставляя белую пену. Барашки вскипали на гребнях, рассыпались брызгами. Вода сверкала в солнечных лучах, слепила глаза. Пахло водорослями, йодом, чем-то древним и бесконечным. Этот запах мешался с другими: жареными пирожками с мясом, которые продавали с лотков, сладкой ватой, которую крутили на палочках для детей, табачным дымом от папирос отдыхающих. Где-то жарили рыбу, и этот запах плыл над набережной, дразнил, вызывал аппетит.

Духовой оркестр все еще играл. Теперь вальс. Женщины в светлых платьях кружились в такт музыке, мужчины вели их под руку, улыбались. Дети бегали между взрослыми, гонялись за голубями, которые взлетали тучами, хлопали крыльями, садились обратно на мостовую.

Чайки кричали над водой, пикировали вниз, хватали что-то с поверхности, взмывали обратно. Их крики, резкие, пронзительные, смешивались со смехом, с музыкой, с шумом волн.

На скамейках сидели старики, читали «Крымскую правду», дремали под солнцем. Женщины вязали, переговаривались вполголоса. Молодые пары гуляли, держась за руки, останавливались у парапета, смотрели на море, целовались украдкой.

Пароходик у причала гудел, готовясь отчалить. Люди поднимались на палубу, махали руками провожающим. На мачте трепыхался флаг. Вода плескалась о борт, отражала солнце, слепила.

Варя толкала коляску медленно, останавливалась каждые несколько шагов, смотрела то на море, то на людей, то на яхты, покачивающиеся у пристани. Лицо ее светилось счастьем.

– Аркаша, как здесь красиво. Правда? Как в раю.

Никитин обнял ее за плечи, поцеловал в висок.

– Правда, Варь. Как в раю.

Здесь еще сохранились довоенные здания, в том числе бывшей гостиницы «Россия». Штормы и разрушения оставили следы, но повсюду кипели ремонтные работы. Люди гуляли по мощеным участкам, наслаждаясь видом моря, пальмами и скверами с фонтанами.

Аркадий воспользовался паузой и предложил:

– Давай свернем на улицу Чехова. Говорят, там очень интересная архитектура. Старинные дореволюционные дома. Там и тень больше, и тише.

Варя удивленно посмотрела на мужа.

– А где ты успел узнать про достопримечательности города? Никогда не слышала про улицу Чехова.

– Да вот, параллельно набережной, в глубине квартала. Пять минут пройти.

Варя пожала плечами.

– Ну, если ты хочешь…

Они свернули с набережной, пошли вглубь. Улица Чехова оказалась узкой, тихой. Солнце било нещадно, мостовая горела под ногами. И хотя деревья росли густо и давали тень, воздух здесь стоял неподвижный и душный. За деревьями виднелись частные домики, одно- и двухэтажные, деревянные, с крылечками и балконами. Краска облупилась, ставни покосились. Старая Ялта, еще царская, доживала свой век.

Никитин шел медленно, внимательно смотрел на номера домов. Вот дом номер один. Номер два. А вот и номер три.

Двухэтажный деревянный дом с балконом. Ставни закрыты. Калитка в заборе покосилась. Во дворе раскинуло мощные ветви старое дерево, может быть, инжир. Тихо. Никого.

Никитин притормозил, оглядел дом. Варя остановилась рядом, посмотрела на него с любопытством.

– В этом доме жил кто-то из великих?

– Если не ошибаюсь, один писатель, – мягко ушел от конкретики Никитин.

– Кто именно?

– Не помню. Какой-то малоизвестный, из местных.

– Ну, Антон Павлович точно не здесь жил. Я его дом по фотографиям помню.

Никитин развивать тему не стал. Пошли дальше. Никитин оглядывался. Чутье подсказывало: сейчас увидит попутчика. Сейчас.

И чутье не обмануло.

Метров через пятьдесят, у продуктового магазина, за деревом, стоял он. Тот самый узкоплечий попутчик из пятого купе.

Он прятался за стволом платана, наблюдая за домом номер три. В руке держал фотоаппарат. Смотрел напряженно, не отрываясь. Так увлечен был слежкой, что не заметил ни Никитина, ни Варю.

Варя щебетала что-то о деревьях, о жаре, не обращая внимания на прохожих. Никитин молчал, шел дальше, не сбавляя шага. Прошли мимо. Потом еще метров сто. Никитин остановился, оглянулся. Мужчина все еще стоял за деревом, похожий на памятник пограничнику.

– Варь, хочешь мороженого? – спросил Никитин вдруг.

Варя удивленно посмотрела на него.

– Мороженого? Сейчас?

– Посиди здесь, на скамеечке, в тени. Я быстро сбегаю.

– Аркаша, да я могу и без мороженого…

– Сиди, сиди, – Никитин усадил ее на скамейку под деревом, поставил коляску рядом. – Я мигом.

Он кинулся в узкий проходной двор между домами, проскочил насквозь, выскочил на набережную. Пробежал вдоль парапета, свернул обратно на улицу Чехова с другой стороны. Сделал круг. Вернулся к дому номер три.

Мужчина уже стоял ближе. Перебрался от магазина к самому дому и теперь прятался за кустарником почти у калитки. Вскинул фотоаппарат, навел на окно второго этажа. Щелкнул затвором.

Никитин подошел сзади. Бесшумно. Легко положил ему руку на плечо. Крепко сжал шею. Мужчина вздрогнул, попытался обернуться. Никитин сунул ему под нос удостоверение.

– Стоять! Уголовный розыск!

Глава 8

Стараясь не привлекать внимание, Никитин завел ему руку за спину, отобрал фотоаппарат, развернул спиной к дереву и ткнул кулаком в грудь.

– Тихо! Не суетись, не привлекай внимание культурно отдыхающих граждан.

Попутчик сначала испугался. Глаза расширились, дыхание сбилось. Потом он узнал Никитина. С трудом отошел от испуга, начал оправдываться:

– А что я такого сделал?

– Ты следишь за человеком. И вообще подозреваешься в совершении преступления.

– Никакого преступления я не совершал, – пробубнил попутчик.

– Тогда зачем и за кем ты следишь?

Попутчик ответил не сразу. Помолчал. Никитин сильнее вдавил кулак ему в грудь.

– За своей женой! – выпалил попутчик, и на его глаза навернулись слезы. Затем тише добавил: – Имею на это право. Она здесь встречается с другим мужчиной.

Никитин ослабил хватку, отступил на полшага. Оглянулся на дом номер три. Окна по-прежнему закрыты, тихо.

Но буквально через несколько минут из калитки вышла кругленькая миловидная женщина в широкой панаме с бахромой. Она держала под руку немолодого сухопарого мужчину благородного вида в шляпе и белом костюме. Мужчина, чуть склонившись, о чем-то увлеченно рассказывал женщине. Она улыбалась, кивала. Они пошли по улице и вскоре смешались с потоком граждан.

Никитин рассмеялся, покрутил головой, почесал шею. Отпустил попутчика, отряхнул его пиджак.

– Извини, приятель. В общем, у меня к тебе никаких претензий. Но я следователь и расследую особо опасное преступление, связанное с убийством в нашем поезде. Давай познакомимся. Я Аркадий.

Попутчик все еще обиженно пробубнил:

– Ваше имя я уже знаю. А я Стеклов. Илья Стеклов.

– Так вот, Илья Стеклов. Я знаю, что ночью, когда был убит сосед по купе, ты часто выходил в коридор и курил. Значит, ты мог видеть убийцу, который выходил из шестого купе с чемоданом.

Никитин заглянул попутчику в глаза. Но тот замотал головой и проговорил:

– Нет… Я боюсь. Я ничего не буду говорить… Я ничего не видел… Оставьте меня в покое, дайте мне разобраться с моей женой.

Никитину пришла в голову идея.

– Так ты говоришь, специально поехал сюда, в Крым, чтобы проследить и уличить ее в измене?

– Получается, так, – подтвердил Стеклов. – И я просто шокирован. Думал, это будет какой-то молодой загорелый красавец. А это просто сухой старик, намного старше меня. Ну чем он лучше? Почему Катя выбрала его? Он что, очень богатый? Или знаменитый?

Голос Стеклова дрогнул. Он готов был расплакаться.

Никитин нахмурился, дружески похлопал мужчину по плечу.

– Ну, зачем же так расстраиваться! Ты еще не выяснил, кто он и что связывает его и твою жену, но уже раскис. Ну-ка, утри сопли. И давай договоримся. Я по своим каналам постараюсь узнать об этом человеке все. А ты за это расскажешь мне обо всем, что видел ночью.

Стеклов помолчал, глядя в землю. Потом нерешительно кивнул.

– Хорошо. Договорились.

– Встретимся завтра здесь же. Ровно в одиннадцать утра.

– Завтра. В одиннадцать утра, – повторил Стеклов.

Они разошлись. Стеклов пошел в сторону набережной, сутулясь, надвинув козырек кепки на лоб и сунув руки в карманы. Никитин проводил его взглядом. Потом вошел в калитку дома номер три, направился к крыльцу.

У крыльца сидела дородная хозяйка, жгучая брюнетка в платке, и чистила картошку над тазом. Никитин показал служебное удостоверение и спросил:

– Разыскиваю высокого худощавого мужчину благородной внешности. Ходит в белом костюме. Знаете такого?

Хозяйка подняла голову, прищурилась. Вытерла руки о фартук.

– Сергей Сергеевич Вергелес, – без тени сомнения ответила она. – Снимает угловую комнату на втором этаже. Завтра будет три недели, как он здесь. Тихий, приличный.

– Вы паспорта постояльцев у себя храните?

– Конечно. Без паспорта не заселяю. У меня все строго. В двадцать два отбой, калитку запираю. Никаких ночных дебошей. Керосинкой пользуются по графику. Обувь снимаем на входе…

– Рыбу не жарить, полотенца на пляж не брать, – торопливо добавил Никитин. – Про это я уже наслышан… Несите паспорт этого Вергелеса. Посмотрим, что за фрукт.

Хозяйка встала, прошла в дом. Вернулась с паспортом. Протянула Никитину.

Никитин пролистал. Вергелес Сергей Сергеевич, русский, 1898 года рождения. Москва, прописка на улице Горького. Социальное положение: преподаватель психологии в МГУ.

– Спасибо, – Никитин вернул паспорт. – Очень помогли.

Хозяйка вернулась к картошке.

Никитин бегом вернулся к Варе. Она сидела на скамейке, качая коляску, и смотрела на мужа с недоумением.

– Как ты долго! – возмутилась она. – Я уже думала идти тебя искать. А где мороженое?

– Извини, там была такая очередь, что я передумал, – соврал Никитин.

Варя с удивлением посмотрела на мужа. Не поверила, но спорить не стала. Они пошли гулять дальше.

– А мне еще в главпочтамт надо, – сказал Никитин. – У коллеги день рождения. Надо телеграмму отправить.

– Аркаша, – Варя остановилась, посмотрела на него строго. – Ты опять работой занимаешься. Признайся. Я же все вижу! Меня не обманешь!

– Варя, прости, – раскаялся Аркадий. – Просто телеграмма. Пять минут.

Варя вздохнула.

– Ладно. Только быстро. А то Машенька скоро проснется.

Через пятнадцать минут в Москву на имя Ивана Кочкина полетела телеграмма: «Срочно пришли данные на Вергелеса Сергея Сергеевича, 20.08.1898 г. р. Прописан Москва, Горького…»

Глава 9

Солнце едва поднялось над Аю-Дагом и уже заливало комнату розоватым светом. Никитин сидел на подоконнике, курил, смотрел на спящих жену и дочь.

Варя лежала на боку, обняв Машеньку. Лицо жены было расслабленным, умиротворенным. Волосы рассыпались по подушке, на щеке пригрелся солнечный зайчик. Никитин думал: вот оно, самое ценное. Семья. Ради этих двух людей стоит жить, работать, возвращаться домой каждый вечер. Любовь к ним дает силы.

Дает радость. Все остальное проходит, а это остается.

Он докурил, затушил окурок в пепельнице. Тихо оделся, стараясь не разбудить. Вышел из номера, прикрыл дверь.

Утро было прохладное, свежее. Город только просыпался. Дворники мели мостовую. Где-то лаяла собака. Из открытого окна доносился запах жареных яиц. Здание главпочтамта на улице Свердлова располагалось в старом, ветхом двухэтажном здании. Внутри пахло бумагой, сургучом, пылью. За окошком сидела женщина в очках, сортировала письма.

– Есть телеграмма на имя Никитина Аркадия Петровича?

Женщина полезла в ящик, достала желтый бланк.

– Есть. Распишитесь.

Никитин расписался, взял телеграмму. Вышел на крыльцо, развернул.

«Доктор наук Сергей Вергелес уволен из МГУ после павловской сессии зпт обвинен в отходе от марксизма попытки вывести психологию в самостоятельную науку тчк известен среди женщин как целитель семейных отношений зпт практикует курсы восстановления брака зпт семьи тчк женат четверо детей зпт не привлекался тчк с вас крымский коньяк товарищ майор».

Никитин сложил телеграмму, сунул в карман. Значит, так. Вергелес – нормальный дядька, психолог. Просто сейчас он опальный ученый и подрабатывает на курортах, лечит чужие браки. А жена Стеклова тайно приехала к нему на консультацию. Умница, а не жена!

Никитин закурил, пошел обратно в гостиницу, чувствуя, как с его плеч свалилось бремя чужих семейных страстей.

* * *

Когда он вернулся, Варя уже проснулась. Стояла у умывальника, плескала водой в лицо. Маша сидела на кровати, играла тряпичной куклой.

– Где ты был? – спросила Варя, вытираясь полотенцем.

– На почте. Проверял, пришел ли ответ на телеграмму.

Варя уточнять не стала. Оделась, причесалась, собрала Машеньку.

– Приглашаю на завтрак, – предложил Никитин. – В кафе на набережной. Как настоящие курортники.

Варя иронично усмехнулась.

– Никитин! У нас денег хватит?

– Дорога и проживание оплачены. А уж прокормить семью мне по карману. Пошли.

Они спустились, вышли на улицу, дошли до набережной. Торговцы уже открывали свои мануфактурные лавки с тканями, галантереей, одеждой и бытовыми товарами; киоски предлагали мороженое, лимонад, газировку в стеклянных бутылках, свежие фрукты, орехи и сувениры – открытки и ракушки. Кафе только-только открылось, официант в белом кителе расставлял столики на веранде. Никитин выбрал столик у парапета, с видом на море. Сели. Маша ерзала на коленях у Вари, тянулась к солонке.

Официант принес меню. Никитин заказал омлет, кофе, молочную кашу и булочки для Маши. Варя заказала творог с вареньем и чай.

– Аркаша, это так прекрасно, – расчувствовалась Варя, глядя на море и улыбаясь. – Спасибо, что привез нас сюда.

Никитин взял ее руку, сжал.

– Это тебе спасибо. Что терпишь меня.

– Дурачок, – Варя фыркнула.

Маша размазывала кашу по лицу, Варя вытирала ее платком, смеялась. Никитин доел, посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать.

– Варь, извини, мне надо отлучиться. На пять минут.

Ложка с кашей повисла в воздухе. Варя со смиренной грустью посмотрела на мужа.

– Аркаша…

– Правда, пять минут. Обещаю.

Варя вздохнула.

– Такова участь жены милиционера, – сказала она тихо. – Ладно. Иди.

Никитин поцеловал ее, встал, пошел прочь.

Глава 10

Стеклов стоял за деревом, курил, нервничал. Увидел Никитина, вышел навстречу.

– Ну что? Узнали про него?

Никитин кивнул, достал из кармана телеграмму.

– Сергей Вергелес. Доктор наук, психолог. Уволен из МГУ после павловской сессии. Обвинен в отходе от марксизма. Сейчас зарабатывает частными консультациями. Лечит семейные отношения. Проводит курсы восстановления брака.

Стеклов уставился на него.

– Что?!

– Твоя жена приехала сюда, чтобы получить от него помощь. И спасти вашу семью.

Стеклов молчал. Лицо его менялось: сначала недоверие, потом удивление, потом расслабленное безразличие и, наконец, робкая надежда.

– Значит, она… – проговорил он и развел руками в стороны.

– Колись: ругаетесь часто? – спросил Никитин.

– Да, – Стеклов кивнул.

– Ты ревнуешь жену ко всем подряд?

– Ко всем… подряд…

– Охладели друг к другу? Ничего общего?

– Совсем ничего! – Стеклов выдохнул. – Все так.

– Ну иди, подключайся к ним. Вторым слушателем будешь. Прекрасная у тебя жена, Стеклов! И любит тебя. И семью спасти хочет.

Стеклов стоял, не двигаясь. Потом вдруг схватил Никитина за плечи, чуть не поцеловал.

– Спасибо! Спасибо вам! Я… я не знал… Я думал…

– Думать меньше надо, – усмехнулся Никитин. – И давай без этих нежностей! А теперь рассказывай, что видел той ночью в поезде.

Стеклов помрачнел, задумался, отошел на шаг, собрался с мыслями.

– Примерно за пятнадцать минут до прибытия в Орел в вагоне появился молодой человек…

– Похожий на Павла Кадочникова? – уточнил Никитин.

– Точно! Есть немного. Только я заметил, что его правая бровь разделена белой полосой. Старый шрам. И на подбородке складка. Я стоял у туалета, курил. Увидел, как этот молодой человек, озираясь, зашел в шестое купе. Закрыл за собой дверь. Я подумал, что пассажир загулял в ресторане, вернулся к себе. Но минут через десять он вышел. С чемоданом. Рукава его рубашки были закатаны по локоть. И мне показалось… показалось, что на руках кровь.

Никитин напрягся.

– Уверен?

– Не совсем. Было темновато, тусклый свет горел в коридоре. Но пятна на его руках я разглядел. Темные.

– Дальше!

– Он прикрыл дверь и быстро пошел к противоположному тамбуру. Поезд стал притормаживать, прибывал в Орел. Он там и сошел. Я видел его из окна. Он очень быстро шел по перрону. На какую-то секунду наши взгляды встретились. Меня словно током ударило… Страшный взгляд… Он понял, что я его увидел и запомнил.

Никитин молчал, обдумывая. Значит, так. Убийца сошел в Орле. Молодой человек, похожий на Кадочникова. Шрам на брови, складка на подбородке. Нужен портрет.

– Пойдем, – сказал Никитин. – Познакомлю тебя с моей женой.

Они пошли к набережной. Дошли до кафе, где Никитин оставил Варю. Она сидела за столиком, качала Машеньку, смотрела на море. Увидела мужа, встала.

– Ну наконец-то. Я уж думала, ты сбежал.

– Варь, познакомься. Это Илья Стеклов. Наш попутчик. Ехал с нами в пятом купе.

Варя окинула Стеклова взглядом, едко усмехнулась:

– В купе не познакомились, так хоть тут, может, пообщаемся и ближе узнаем друг друга. Вы тут один отдыхаете?

Стеклов смутился.

– Ну что вы, с женой, конечно… Правда, она еще об этом не знает…

Варя непонимающе посмотрела на него, потом на мужа. Никитин взял ее под руку.

– Пойдем, покажу тебе кое-что интересное.

Они пошли вдоль набережной. Стеклов словно прикормленная дворняга поплелся за ними. У парапета сидел художник, пожилой мужчина в соломенной шляпе, рисовал портреты. Перед ним на мольберте лист бумаги, угли, карандаши.

– Варь, хочешь, он нарисует твой портрет? – предложил Никитин.

Варя зарделась, смутилась и испуганно посмотрела на мужа.

– Серьезно? Мой портрет?

Никитин усадил ее на стул перед художником. Маша устроилась у нее на коленях. Художник прищурился, чуть приподнял подбородок Вари, взял карандаш, начал рисовать.

Никитин обнял за плечи Стеклова и подвел его к другому художнику, сидевшему неподалеку. Тоже пожилой, с седой бородой, в очках.

– Здравствуйте. Скажите, вы можете нарисовать портрет по описанию?

Художник поднял глаза, посмотрел на Никитина и Стеклова внимательно.

– Молодые люди, художникам это часто приходится делать. И в истории отечественной живописи такое не было редкостью. Боровиковский, например, писал портрет Екатерины Второй по словесному описанию. А кого вы хотите, чтобы я нарисовал?

– Портрет молодого человека, – ответил Никитин. – Похожего на Павла Кадочникова. Но с некоторыми отличиями…

Никитин толкнул Стеклова в спину.

– Что я за тебя отдуваюсь! Рассказывай.

Стеклов подошел ближе, начал описывать. Художник слушал, кивал, брал карандаш, наносил первые линии на бумагу.

Никитин вернулся к Варе. Она сидела неподвижно, держа Машеньку на руках. Художник рисовал, склонившись над мольбертом. Никитин встал сбоку и посмотрел, как рождается портрет.

И обомлел.

Сколько святости и чистоты было в лице жены! Художник какой-то божественной интуицией уловил это. Вот на листе уже обозначились мягкая линия щеки, тихая улыбка, нежность, с которой она прижимала к себе дочь. Маша притихла, уткнулась Варе в плечо. Варя смотрела на море, и в глазах ее плескались спокойствие, счастье и та безмятежность, которую Никитин так редко видел в обычной жизни в Москве.

Он стоял, не отрывая взгляда. Чувствовал комок в горле. Вот она, его семья. Вот она, его жизнь. Все остальное неважно.

Художник закончил, отложил карандаш.

– Готово.

Варя встала, подошла, посмотрела на портрет. Губы ее дрогнули.

– Аркаша… это так красиво…

Она вдруг расплакалась, прижавшись к груди мужа.

Стеклов подошел, держа в руках портрет незнакомца. Молодой человек смотрел на Ялту с бумаги. Светлые волосы. Крепкая шея. Шрам на брови, складка на подбородке. И жестокий взгляд.

Никитин взял портрет незнакомца, свернул в трубочку.

– Пойдем. Теперь мы знаем, кого искать.

Глава 11

Море шумело прямо перед ними, волны накатывали, шуршали по гальке, откатывались обратно. Брызги долетали, оседали на лицах солеными каплями. Машенька играла камешками, перекладывала их из руки в руку, тянула в рот. Варя отнимала, качала головой.

Солнце клонилось к закату, воздух становился мягче, свежее. Море меняло цвет, из синего превращалось в лиловое, потом в оранжевое. Чайки кричали над водой, пикировали вниз.

– Итак, что мы имеем, – сказала Варя двусмысленно.

Никитин, не ожидая подвоха, ответил:

– Завтра едем на экскурсию в Ливадию, в царский дворец. А послезавтра плывем на катере в «Ласточкино гнездо».

Варя вздохнула.

– Я не о том. Рассказывай, что ты узнал.

Никитин понял, что его раскусили. Помолчал, глядя на море. Потом начал размышлять вслух:

– Стеклов видел, как ночью, перед остановкой в Орле, молодой парень заходил в шестое купе. Спустя десять минут вышел. А затем и сошел на станции Орел. Вместе с чемоданом старика.

– И что в этом странного? – спросила Варя.

– Вопросов два. Первый: куда делся старик? Не мог же молодой вынести его из вагона в чемодане? И второй вопрос: как попал в купе человек, которого позже убил молодой?

Варя задумалась. Машенька уронила камешек, заплакала. Варя подняла, сунула ей обратно в руку.

– А что, если дедушка вышел на одной из станций на платформу? Чтобы покурить. Или купить, допустим, минеральной воды. И отстал от поезда.

Никитин покачал головой.

– Транспортная милиция давно бы узнала об этом происшествии. Отставшему от поезда дедушке ничего другого не оставалось бы, как обратиться в местное отделение милиции. А мы ничего такого не слышали.

Варя взяла гальку, размахнулась и кинула ее в волны.

– Тогда что?

Никитин тщетно пытался прикурить от спички на ветру. С четвертой попытки у него получилось.

– А ты запомнила, как грузинки называли пассажира, которого они встречали?

Варя наморщила лоб, вспоминая.

– Петр… Петр Микитович, кажется.

– Точно. Петр Микитович. При этом они имели в виду именно старика. Горбатого. С длинными седыми волосами и усами. В шляпе.

Варя посмотрела на мужа, не понимая, куда он клонит. Подобрала камешек, кинула в море. Камешек отскочил от воды один раз и утонул.

– Аркаша, слушай мою версию, – сказала она, выискивая плоский и гладкий камешек. – Все складывается. Пассажир Петр Микитович перевозил в чемодане что-то ценное. Некий молодой человек решил ограбить его. Но по счастливой случайности Микитович вышел на полустанке покурить или сбегать в буфет и отстал от поезда, благодаря чему остался жив. Тем временем из вагона-ресторана вышел подвыпивший мужчина лет сорока, перепутал купе, забрался на полку Микитовича и крепко уснул. Грабитель зашел в купе, для верности зарезал выпившего мужчину, забрал чемодан Микитовича и сошел на станции Орел.

Никитин тоже подобрал камешек, кинул. Камешек прыгнул по воде три раза. Аркадий недолго думал. После чего резюмировал:

– Бред. Слишком много невероятных совпадений. Один напился, перепутал купе. Другой вышел на платформу и отстал от поезда. И все это происходит вокруг одного злополучного места в шестом купе на верхней полке.

– Ну давай тогда свою версию, – предложила Варя.

Никитин оглянулся на звуки духового оркестра. За бордюром блестели на солнце медные трубы. Доносился тяжелый ритмичный удар барабана. Музыканты были разодеты в какие-то нелепые костюмы восемнадцатого века. Все они были в серебристых вьющихся париках, в узких камзолах и в белых широких рубашках с накрахмаленными воротниками.

Никитин быстро вскочил на ноги, поднялся по ступенькам на набережную. Подошел к музыкантам. Недолго наблюдал за ними, затем решительно шагнул к одному толстенькому трубачу и, схватив его за белый парик, несильно дернул. Парик сразу же оторвался от лысой головы музыканта. Толпа, наблюдавшая за этим, дружно в один голос захохотала. Никитин, прикладывая руку к сердцу и извиняясь, вернул парик музыканту. А тот уже раскраснелся от стыда и даже замахнулся трубой на Никитина. Аркадий быстро спустился вниз к морю.

Когда он вернулся и сел рядом с Варей, она с удивлением спросила:

– Аркадий, ты не перегрелся, случайно, на солнце? Что ты вытворяешь?

– Я все понял, – ответил Аркадий. – Парики держатся на клею. Это такой белый, почти прозрачный клей, возможно, специальный, театральный. В сухом состоянии он становится похож на полупрозрачные чешуйки. Такие же чешуйки были на лбу и под носом убитого человека из шестого купе. Такие же следы я видел сейчас и на лбу музыканта.

Варя смотрела на Никитина широко раскрытыми глазами.

– И что это означает?

Никитин ответил:

– Это означает, милая моя, что старик Микитович вовсе не пропал. Вот только это был не старик. И никаких седых длинных волос у него не было. И усов седых у него не было. Это все грим. Убитый мужчина и есть тот самый старик Микитович. Убийца, закончив свое кровавое дело, сорвал с него парик, усы и прихватил с собой пиджак несчастного, в который наверняка было вшито что-то наподобие подушки, имитирующей горб. Вот так старик превратился в моложавого неизвестного мужчину.

– В голове не укладывается! – ахнула Варя, с опозданием отбирая у Машеньки облизанную гальку. – Но зачем этому Микитовичу надо было изображать из себя старика? Он от кого-то прятался?

– Интересно, правда? – с пониманием произнес Никитин. – Вот и мне интересно.

– Все, – обреченным голосом сказала Варя и махнула рукой. – Пропал отпуск… Маша!!! Да перестань же! Ты уже весь пляж облизала!!