Читать книгу: «Секретная глушь»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

Ночь на понедельник, 20 мая 1946 года.

Страшный сон сменился страшной явью – в дверь кто-то громко колотил.

– Глеб Максимович, вставайте! – взволнованно кричал мужчина. – Это Карпов, у нас ЧП! Кротов зарубил жену!

Глеб соскочил с кровати – одуревший, взъерошенный. Пришла беда, откуда не ждали. Он даже не сразу сообразил, кто такой Кротов, и замотал головой, чтобы избавиться от дури. Бесполезно, ее ничем не выбить. В дверь тем временем продолжали колотить. Егор Васильевич, председатель сельсовета, что-то отчаянно и с надрывом кричал. Глеб, прыгая на одной ноге, влез в брючины, натянул сапоги, набросил на плечи китель. И где эта чертова кобура? Найдя ее, Глеб кинулся к двери и открыл ее. Свет от тусклой лампочки плясал по лицам людей. Егор Васильевич был бледен, как мертвец. За его спиной кто-то еще маячил.

– Ужасная ситуация, Глеб, – зачастил Карпов. – Поздно сообщили, мать их за ногу… Они еще с полуночи начали ссориться… Ну как ссориться – Ванька орал, кричал, что она изменяет ему со всеми подряд, что таращится во все гляделки на нового участкового – на тебя то бишь… Анастасия плакала, мол, не виновата ни в чем, он сам все выдумал. Но Ваньку было уже не остановить – взбеленился мужик и зарубил ее…

– Как это – зарубил?!

– Ну так это… топором…

Глеб скатился с крыльца и бросился к калитке. Кажется, он вспомнил Ваньку… Одноногий фронтовик – угрюмый, ненавидящий все человечество, особенно тех, кто живет вокруг него. Пил, сидел на каких-то лекарствах. Однажды пообщались – было видно, что человек едва держится, чтобы не взорваться. А Анастасия – скромная, миловидная, с вечно уставшим лицом и виноватой улыбкой. Вот какого черта жила с этим бирюком? Любила? Ага, щас! Русских баб никаким умом не понять. В них можно только верить, если переиначить классика…

Он выбрался из калитки, побежал через дорогу в проулок – на параллельную Советскую улицу. Грязь на проезжей части никогда не высыхала, но ладно, на то и сапоги…

Искать избу не пришлось, у ограды стояли люди. Тревожно переговаривались деревенские бабы, покачивался, опираясь на клюку, старик. Анастасия недавно покрасила наличники, и они белели в полумраке. Чадила керосиновая лампа на столбе, пахло сыростью и дымом. В доме не переставая орал мужик, крушил топором мебель, бил посуду.

– Глеб Максимович! – бросилась к нему наперерез соседка через дорогу, Авдотья Лямишева. – Как хорошо, что вы пришли… Ванька Кротов совсем с катушек слетел, посмотрите, что творит…

Кто-то у ограды взволнованно вещал, что сам видел, как Кротов жену зарубил – вот, ей-богу, честное-пречестное! Это просто ужас!

– Он же таблетки постоянно пьет, – вспомнил кто-то. – А еще бухает, вот и тронулся умом, скотина… Бедная Анастасия… У нее же мать на другом конце деревни живет… Как же теперь старушке…

– Глеб Максимович, вы куда? – спохватилась Авдотья и схватила его за болтающуюся полу кителя. – Он же вас того… топором…

Глеб раздраженно оторвал от себя ее руку и шагнул за калитку. Стукнул ногой по двери, распахнув ее настежь, прогремел тазиками по крохотным сеням. В горнице горел тусклый свет. Картина предстала страшная – такая всю жизнь потом мерещится. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

Теперь этот кряжистый одноногий мужик в болтающейся рубахе добивал топором сервант. Вся посуда валялась на полу, в основном битая. Он резко повернулся на шум, уставился исподлобья. Лицо перекошено, глаза налились кровью. Уже не человек, а какой-то дикий зверь в человеческом обличье.

– Ага, и с тобой, участковый, хотел поговорить… – прохрипел каким-то рваным басом Кротов. – Признайся, спал с моей женой?

Обсуждать было нечего: конечно, не спал. Но разве докажешь? Громила с хриплым выдохом швырнул топор в сторону Глеба, тот даже икнуть не успел. Индеец хренов! Топор вонзился в косяк рядом с его головой, расколол дерево и прочно вошел внутрь. Инвалид взревел и с какой-то невероятной прытью бросился на участкового. Служебный «ТТ» находился в руке Глеба, и он успел бы выстрелить, но не стал этого делать. А Кротов навалился на него, обдав потом и сивухой. Страх ударил в голову, но ненадолго. Глеб тут же нанес удар Кротову кулаком в живот – пусть с короткой дистанции, но постарался. Инвалид шумно выдохнул, стал падать, при этом потащил Глеба за собой! Пистолета в руке уже не было, вот же черт… Они катались по полу, дружно орали, отвешивали друг другу удары… Вспыхнула боль в запястье – напоролся на осколок. Под спиной хрустело стекло. Глеб бил точнее – в живот, по почкам. Одолеть этого борова было сложно. Какой он, к чертовой матери, инвалид! Кротов вдруг выгнул спину, и Глеб, воспользовавшись этим, ударил его точно в челюсть. Глаза съехались в кучку, но подвижности Кротов не утратил – вскочили одновременно. Но потом он захрипел, начал терять сознание, глаза его помутнели… Он сделал нетвердый шаг, но тут же получил в грудь, отлетел, вывалив кирпич из угловой части печки, и, ударившись хребтом об пол, взвыл. Оторвался от ноги примитивный протез и куда-то ускакал. Кротова рвало, он ползал по полу в месиве крови, рвоты и осколков, зачем-то обнял ногу жены. Зрелище было жалкое.

Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Тут в проеме показалась бледная физиономия Карпова. Окинув взглядом пространство, он издал подозрительный горловой звук. Отстранив председателя сельсовета, следом вошел нескладный, рослый Пригорницкий – председатель колхоза. Он пошатнулся, в глазах мелькнул ужас, а потом стал тискать почти оторвавшуюся пуговицу на пиджаке. Следом за ним вбежал еще кто-то, голосили бабы, кого-то рвало.

– Ты молодец, Глеб Максимович… – выдавил из себя Карпов. – Кабы не ты, этот хрен пошел бы всю деревню разносить…

– Да все нормально, Егор Васильевич, – отмахнулся Глеб. – Делаем работу как можем. Объясните, почему соседи тянули, поздно сообщили? Женщина была бы жива…

Егор Васильевич отвел глаза – ответа у него не было. Все сильны задним умом. Кто же знал, что у Кротова снесет крышу и он устроит такую мясорубку? Ведь казался безобидным инвалидом – немного угрюмым, немного не от мира сего.

Пригорницкий отборно выругался, схватил Кротова за шиворот и шмякнул его носом об пол. Глеб отвернулся и вышел в сени. Болела рука, из запястья торчал бутылочный осколок. Он пристроился на перевернутом баке, извлек осколок, перемотал запястье носовым платком, который тут же пропитался кровью.

Прибежал прихрамывающий фельдшер Карамзин Олег Михайлович, мужик за сорок, какой-то бесцветный, похожий на воблу. Увидел, что содеял с супругой Кротов, и схватился за голову, глядя на труп с каким-то пещерным страхом. Медицинская помощь женщине уже не требовалась. В избу стали заходить сельчане. Проходя мимо Глеба, сидящего на баке в расстегнутом кителе, они с сочувствием смотрели на него. Выла горластая Кузьминична, соседка Кротовых. Морга в деревне не было, имелся лишь холодный подвал под фельдшерским пунктом, туда и потащили на носилках потерпевшую. Тюрьму в Шамарах тоже как-то не построили, единственное зарешеченное помещение находилось в подвале под кабинетом деревенского участкового. Правда, кабинет – слишком громко сказано: всего лишь комнатка в пристройке к сельсовету. От дома Кротовых десять минут ходьбы.

Убийца еще не до конца понял, что натворил, он злобно сверкал глазами, бурчал что-то нескладное. Его подняли совместными мужицкими усилиями, награждая тумаками, сунули под мышку костыль, чтобы сам переставлял свою единственную ногу. Протез не тронули, перебьется без протеза – в умелых руках это то же самое оружие. Он ковылял, а если начинал брыкаться, тут же получал пинки и оплеухи. Вскоре вообще притих, только всхлипывал…

До своей хибары Глеб добрался только к четырем часам утра – полностью разбитый. Отомкнул калитку, поплелся по дорожке, устланной сетками от ульев. Поверх трухлявых половиц крыльца лежал жестяной лист – без него половицы давно бы провалились. Домик был маленький, всего две комнатки. Пол скрипел, перекошенные оконные рамы не открывались. Стены и потолок, когда-то беленные известью, вздулись и растрескались. Мебель тоже была ветхой. До Соснина тут жила старушка «божий одуванчик», скончалась она, слава богу, не в доме, а в районной больнице еще в далеком 41-м году. Жилище находилось на балансе сельсовета и практически пять лет пустовало. Когда он прибыл в Шамары три месяца назад и увидел все это, звериная тоска вцепилась в глотку – неужели это все теперь его?

Но человек ко всему привыкает. Снег растаял, грязь местами высохла, душа успокоилась. Деревья зеленели, воздух согревался – и оказалось, что жить можно. Главное, не думать о том, что потерял.

Остаток ночи Глеб ворочался, пугая мышей душераздирающим скрипом кровати, – перед глазами стояла мертвая женщина. Забылся он только под утро, а в восемь часов вскочил: надрывно дребезжал будильник – злейший враг человека. Он поставил чайник на обросшую ржавчиной спираль электроплитки, выбрался на улицу, сполоснулся в бочке, там же почистил зубы детским зубным порошком – чего-то более подходящего в сельмаге не было. С соседнего участка подглядывала моложавая соседка, потерявшая мужа два года назад – зловещее письмо в треугольном конверте пришло уже после освобождения Смоленщины. Красоткой эта особа не была. Она грустно смотрела из-за сарая (мол, не едим – так хоть поглядим), а потом все же решилась:

– Доброе утро, Глеб Максимович! Ну, и как вы здравствуете?

– Доброе утро, Матрена Силантьевна! – отозвался Глеб. – Здравствуем потихоньку, не жалуемся. А вы, смотрю, чуть свет, и уже в заботах?

– Это для вас, Глеб Максимович, чуть свет, – вздохнула Матрена. – А для нас день уже скоро кончится. Заходите вечером, яичек дам.

За спиной у соседки в кособоком курятнике кудахтали тощие куры, вяло кукарекал петух-заморыш.

– Зайду, Матрена Силантьевна, – пообещал Глеб. – Как-нибудь обязательно зайду.

Он перекинул полотенце через плечо и отправился в дом, провожаемый женским взглядом. О трагическом ночном происшествии соседка, по-видимому, еще не знала.

Настроение было отвратительное. Немало трупов повидал на своем веку Глеб Соснин. Случались моменты, когда трупов вокруг него было больше, чем живых. И все равно привыкнуть не мог: не имели права привлекательные, ни в чем не повинные женщины умирать молодыми…

Милицейский китель сидел на нем неплохо. Лейтенантские погоны уже не отрывались – пришил суровой ниткой. Блестели начищенные ваксой сапоги – надолго ли? Из зеркала, покрытого несмываемой мутью, смотрел усталый, бледноватый мент тридцати четырех лет от роду. Круги под глазами (тоже несмываемые), в принципе побрит, жесткий короткий «ежик» на макушке. Он критически разглядывал свое отражение. Все как обычно – но с каждым днем в нем что-то менялось, причем не в лучшую сторону…

Время до работы еще оставалось, и он сел на крыльцо и закурил папиросу, критически оглядывая свои владения. Огородик был маленький, запущенный. Если что-то доброе из земли и пробивалось – то только зонтики укропа. Садовод-огородник из него был, мягко говоря, не лучший. Никогда не возделывал землю – не стоило и начинать. Вдоль забора росла запущенная малина – лишь недавно начала зеленеть. Приятно припекало солнышко, хотя не сказать, что было жарко. Май в этом послевоенном году выдался прохладным, солнце появлялось не часто, через день шли дожди, превращая дороги в разливы грязи, а местных колхозников избавляя от необходимости поливать свои чахлые огородики.

Воздух насыщали прелые ароматы навоза и прошлогоднего сена. По дороге под присмотром пастушка проплелись три коровы – шли понурые, словно приговоренные к расстрелу. Пастушок смерил сидящего на крыльце милиционера надменным взглядом и задрал нос – как же, неприкасаемая каста. Проехала колхозная полуторка с прохудившимися бортами. В кузове покачивались женские головы. Словно штыки трехлинеек, торчали в небо штыки лопат.

– Здравия желаем, Глеб Максимович! – нестройно, но задорно выкрикнули женщины. А самая бедовая добавила: – Давайте с нами, на сеновале полежим!

Глеб помахал девчатам рукой, наблюдая, как полуторка исчезает за околицей. Колхоз, которым руководил Григорий Петрович Пригорницкий, дышал на ладан, хозяйство загибалось, а партийные товарищи из района выносили Григорию Петровичу последнее «китайское» предупреждение. Какие-то работы еще проводились – надежда оставалась на энтузиазм сельских тружеников и нового агронома, который никак не мог доехать до Шамар.

Время для расслаблений закончилось. Глеб поднялся, одернул полы кителя, поправил ремень с начищенной детским порошком бляхой и зашагал выполнять поставленные страной задачи. Сегодня было ясно, сухо, практически тепло, но настроение у сельских жителей было не праздничное. Переговаривались соседи через ограду, опечаленно покачивали головами. Ваньку Кротова не жалели – мужик давно съехал с катушек, потерял человеческий облик. Нарушенная психика превратила его в какого-то бешеного зверя. Но Анастасию было жалко. Хоть и дура, что с ним жила, все равно жалко.

В пристройке к сельсовету размещался так называемый опорный пункт милиции. Короткий коридор, санузел с проблемным унитазом, два помещения. Первое было забито старой мебелью, которую председатель Карпов строго запретил выбрасывать, во втором размещался кабинет участкового. Письменный стол с парой выдвижных ящиков, три стула (два из которых хронически были завалены бумагами), дышащий на ладан шкаф. Еще имелся сейф – ржавый, несгораемый, из тех, что можно вынести только экскаватором. Со скверным характером, но в целом штука полезная. Портретов руководителей партии и правительства Глеб не держал – не тот уровень ответственного работника. Иконы для работы и не требовались. В окне, переклеенном полосками изоленты, виднелась неровная ограда из штакетника, улица Советская. Напротив сельсовета – сельмаг с выцветшей вывеской «Продукты и промтовары». У крыльца магазина разгружалась подвода с молочными бидонами. Две физически развитые женщины поднимали их на крыльцо, втаскивали внутрь. За их работой отрешенно наблюдал, покуривая, анемичный «погоняла кобылы» из райцентра. Иногда вдоль ограды проходили местные бабы в платочках, украдкой косились на окна «приемной» Соснина. Во взглядах проглядывал не только бабий интерес, но и уважение – мол, целого Ваньку заломал. Слухи по деревне разносились с космической скоростью. Новый участковый пользовался бешеным успехом. Почти каждая обитательница Шамар мечтала пристроить его в мужья – или хотя бы временно попользоваться. Мужчина видный, немногословный, бывший военный – да такого здесь отродясь не видели!

Но Глеб держался стойко – женское общество, тем более на постоянной основе, не требовалось.

Деревушка Шамары была среднего пошиба, дворов под сотню, две улицы – Советская и Первомайская, соединенные не просыхающими переулками. Бабье царство, мужиков практически нет, всех война повыбила, а если и были – то десяток калек и пенсионеров плюс «высокое начальство» Карпов и Пригорницкий. Живыми с войны вернулись только Мишка Громов – сейчас он работал водителем Егора Васильевича, фельдшер Карамзин, может, еще парочка…

Завалов с работой пока не предвиделось. За ночь никого не отмутузили, не своровали сохнущие на веревке панталоны. С преступностью в деревне было слабовато, ночной инцидент – из ряда вон.

К отдыхающим подошел председатель колхоза Пригорницкий, начал что-то злобно вещать – дескать, заняться в колхозе, что ли, нечем? Бабы не бузили, стали расходиться. «Вот и началось в колхозе утро», – подумал Глеб.

Он подошел к окну, сделал попытку открыть форточку. Старая рама заскрипела, немного поддалась – и на том спасибо. Он стоял у окна и погружался в какое-то липкое оцепенение. Этот мир был чужой, он никак не мог к нему привыкнуть, душа противилась, ночами скручивала тело в бараний рог. А что он хотел? Ссылка отнюдь не почетная. Радуйся, товарищ бывший капитан, что в Магадан за колючку не отправили…

В стране царила разруха, народ влачил жалкое послевоенное существование. Память о войне жила в головах – каленым железом не вытравить. Деревня два года находилась под оккупацией, такое разве забудешь? Страна восстанавливалась ударными темпами. Возможно, в городах и крупных поселках жили лучше. Там появлялись какие-то товары, спекулянты торговали трофейным добром. Население имело относительную свободу – во всяком случае, право перемещаться по стране. Про малые деревни, казалось, забыли – они пребывали в плачевном состоянии. Люди были привязаны к своей территории, паспортов в основной массе не имели, жизнь зависела от решимости и умения местных властей.

Тут раздался стук в дверь, Глеб вышел из оцепенения, вернулся за стол и крикнул:

– Войдите.

Вошла, а вернее, вплыла дородная, еще сравнительно молодая особа – Евдокия Корнеева, местная «веселая вдова», потерявшая мужа еще в далеком сорок первом. Принарядилась, брошка в волосах, на плечах нарядный платок, а в глазах… ну, столько всего, что лучше в них и не смотреть.

– Здравствуйте вам, Глеб Максимович, – вкрадчиво поздоровалась Евдокия. Вчера она, кажется, присутствовала при инциденте с Кротовыми. Но это и понятно, без Евдокии в этой деревне ничего не происходило.

– И вам, Евдокия Прохоровна, – вздохнул Глеб. – Случилось что или так, минутка свободная выдалась?

– Конечно, случилось, – промурлыкала Евдокия, буквально облизывая участкового приторным взглядом. – Вот, пирожков вам напекла. – Она положила на стол узелок. – Вам же ночью несладко пришлось, я видела, как вы там… – Евдокия поколебалась: – В общем, покушайте, Глеб Максимович, пирожки вкусные, с картошкой, с вечера напекла… Вам же некогда готовить, да и кто будет готовить? Не откажите, очень вас прошу… А если понравится, еще напеку. Могу хоть каждый день пирожки печь или что-нибудь другое, вы только скажите…

– Евдокия, ну зачем? – строго свел в кучку суровые милицейские брови Глеб.

– О, вы только не волнуйтесь, Глеб Максимович, – зачастила она. – И не подумайте, будто что-то мне должны, это просто так, из самых добрых чувств… Я же все понимаю, у вас такая нужная для всех работа … Просто покушайте пирожки, пожалуйста. А я пойду, хорошо? – Евдокия одарила его еще одним тоскливым взглядом и грациозной походкой направилась к выходу – ну прямо лебедь!

Глеб задумчиво посмотрел на узелок: а вдруг она приворотное зелье добавила? Но голод перевесил сомнения, и он, поднявшись, включил старую электроплитку, поставил на нее чайник с водой. Вернувшись за стол, развязал узелок и стал жевать пирожок, не дожидаясь, пока закипит вода. Расправился с одним, взял второй. Пирожки были вкусные, просто само совершенство. «Жениться?» – мелькнула вдруг мысль и тут же исчезла.

За стеной доносился приглушенный рык Карпова. Председатель сельсовета кого-то допекал – похоже, по телефону. Аппарат в его избе звонил не переставая, в отличие от того, что находился под рукой у Соснина. Тот громоздкий, древний телефон, занимающий целый угол стола, большую часть времени проводил в тоскливом молчании. Телефонная связь имелась только с райцентром и парой окрестных деревень. Еще один аппарат, если память не подводила, стоял во владениях Пригорницкого – вот и вся связь с внешним миром.

В дверь постучали. Глеб торопливо дожевал пирожок, прикрыл папкой узелок и крикнул:

– Войдите!

Дверь отворилась, и вошла еще одна местная жительница – Авдотья Лямишева. Худая, неестественно прямая, темноволосая, и тоже с цветастым платком на плечах, явно извлеченным из «нафталинового» сундучка. В глазах то же томление, что и у Евдокии. Ей было немного за сорок, но смотрелась Авдотья достойно. Оправилась за последние годы. В войну потеряла не только мужа, но и сына. Парню едва исполнилось восемнадцать, как его мобилизовали в первые же дни войны, когда враг рвался к Смоленску, и он погиб в первом же бою. Авдотья все вынесла и нашла в себе силы жить дальше. В период оккупации была связана с партизанами, причем ни разу не попалась.

– Вы позволите, Глеб Максимович? Я буквально на минуточку.

– Сделайте милость, Авдотья Ильинична.

В обеих руках женщина держала через полотенце, чтобы не обжечься, алюминиевую кастрюлю, судя по всему, полную.

– Щей вам наварила, Глеб Максимович, – сказала Авдотья, неприязненно покосившись на узелок с пирожками под папкой. – А то вы все всухомятку да всухомятку. Даже не спорьте, это от всей души, назад не понесу. Супчик свежий, наваристый, вечером сварила, уж не откажитесь принять. Куда кастрюлю поставить?

– Господи, Авдотья Ильинична, ну зачем? Спасибо вам огромное! На стул поставьте, если несложно.

Авдотья поставила кастрюлю, выпрямила спину. Можно сказать, полку претенденток на «высокое звание» явно прибывало. Бабы в деревне были разные, на любой вкус и цвет. Впрочем, с цветом, пожалуй, нет. Цвет у всех был один, серый – от беспросветной жизни, от утрат и несбывшихся ожиданий.

– Вы не бойтесь, Глеб Максимович, не буду вам докучать, пойду, мне еще на работу бежать. Вы только обязательно сегодня съешьте супчик, а то испортится. Ну, если уж совсем никак, то уберите в холодный погреб, а завтра доешьте обязательно. А еще, очень вас прошу, постарайтесь воздерживаться от пирожков, больше налегайте на супы – они полезнее для желудка. Да и для фигуры, как видите…

Авдотья тоже ушла эффектно, словно с театральной сцены. А Глеб подумал, что в его работе не все так уж и беспросветно. Но и неловкость приходилось испытывать. С первого дня в этой деревне он стал объектом пристального внимания. Бабы не давали прохода, чуть ли не в окна заглядывали. Конечно, многие знали, что такое гордость и достоинство, но все равно назойливых дам было предостаточно. Предлагали сделать уборку в доме (и одной это даже удалось), вскопать и окультурить огород. Одна бесцеремонная особа по имени Зинаида полезла в его отсутствие чинить его прохудившуюся крышу, а когда он возвращался с работы, свалилась практически ему на голову! Момент был щекотливый, Зинаида, к счастью, не пострадала, только испугалась. Крыша после этой починки еще больше прохудилась, пришлось латать самостоятельно. Соседка Матрена, наблюдавшая эту «эпическую» картину, злобно смеялась…

Было время навести порядок в шкафу. Его предшественник Крутарь, погибший, как говорили, при исполнении служебного долга (слово «героически» при этом не использовали), накопил целый ворох макулатуры. Увы, задумка, к сожалению, осталась нереализованной, потому что в дверь опять постучали. «Ну хватит!» – мысленно взмолился Глеб.

Он не успел отозваться, как вошел председатель сельсовета Карпов – приземистый седоволосый 55-летний мужик с густыми неухоженными усами. Ватная черная безрукавка поверх рубахи была его своеобразной униформой – ни в чем другом Егора Васильевича не видели.

– Позволишь, Максимыч? – буркнул он. – Хоть у тебя минутку посижу, а то надоело с этими бестолочами ругаться…

– Со мной не будете ругаться? – усмехнулся Глеб.

– Да о чем с тобой ругаться? – отмахнулся Карпов. – Ты нам дорогу в деревне не сделаешь, водонапорную башню не починишь, агронома не найдешь… Ты этой ночью молодцом выступил – чего мне с тобой ругаться?

– Угощайтесь, – предложил Глеб, убирая папку с узелка.

– Вот это дело, – одобрил Егор Васильевич, мгновенно схватил пирожок и с жадностью зачавкал. – Не иначе Евдокия напекла? Ты с ней осторожнее, баба мягко стелет, а вот заарканит – оглянуться не успеешь, как в кабалу попадешь.

– Не собираюсь я ни в какую кабалу, – пожал плечами Глеб. – Мне ваша Василиса больше нравится, Егор Васильевич. Умная, улыбчивая, вся такая загадочная…

– А главное, не приставучая, – буркнул председатель. – Знаешь, час от часу не легче, Максимыч. С чего это ты вдруг на мою дочурку засмотрелся? Смотри, парень, знаю таких, как ты, – поматросят и бросят. А моя Василиса – создание трепетное, хрупкое, нам такие ухажеры, знаешь ли… – Егор Васильевич задумался, потом взял еще пирожок, поискал глазами, куда бы сесть. Два стула были завалены макулатурой. На третьем стояла кастрюля со щами. Он поводил носом, собрал со стула стопку пожелтевших бумаг, бросил их на пол и сел, скрипнув суставами.

– Фу… Нормально тут у тебя, участковый, едой пахнет… Счастливчик ты, бабы подкармливают. А нам с Василисой хоть бы какая сволочь что-нибудь принесла… Сама стоит у плиты, репу со свеклой варит, меня от них уже тошнит… Ладно, я что к тебе пришел-то? – Егор Васильевич задумался. – Да, то, что ночью случилось, дело вопиющее. Будем разбираться, как проглядели под носом такого зверюгу. Анастасию жалко до слез – Василиса моя всю ночь проплакала. Справная баба была, скромная, не чета этим… – покосился Карпов на кастрюлю. – Ладно, что уж теперь поделаешь, похороним, поскорбим, помянем… Матери ее только утром сообщили, старушка вся в слезах, очень убивается. Ванька, паршивец, ее даже в дом не пускал, терпеть не мог свою тещу, а Анастасии лишь раз в неделю разрешал к ней бегать, и то на пару часов всего… Не понимаю, – пожал плечами Егор Васильевич. – Нет, понимаю, конечно: русские бабы, они участливые, жалостливые, болеющие душой. Но все равно не понимаю. Как там этот упырь? – неожиданно спросил он.

– Пока молчит, Егор Васильевич.

– Вот и хорошо, что молчит, – вздохнул председатель. – Вот, ей-богу, Максимыч, дай мне берданку – лично бы пристрелил эту сволочь, и плевать, что закон нарушаю…

– Вам нельзя, Егор Васильевич, – усмехнулся Глеб. – Вся деревня на вас равняться должна. Вы у нас в одном флаконе – и партийная, и законодательная, и исполнительная власть. Вот если бы вы еще и судебной властью были…

– Не умничай, – поморщился Карпов. – Я же тебе так говорю, образно. Понятно, что все должно быть по суду. Оперуполномоченные из Погребного не приезжали?

– А должны были? – удивился Глеб.

– Конечно, – раздраженно скривился председатель. – Я им в восемь утра звонил, рассказал, что произошло. Санитарная машина должна подъехать, Анастасию до морга доставить – не здесь же ей лежать. Ваньку в тюрягу увезти надо, провести эти самые… – Председатель наморщил лоб.

– Оперативно-следственные действия, – подсказал Глеб.

– Эти самые, – кивнул Карпов. – Не разгонятся, это ясно, но ведь когда-то должны подъехать? – Он посмотрел на наручные часы и вздохнул: – Ладно, подождем еще, пойду я… – Он с кряхтением поднялся, двинулся к выходу, но чуть притормозил, проходя мимо стола, и спросил: – Пирожок еще возьму?

– Сделайте милость.

– Вот спасибочки, – обрадовался председатель и быстро прибрал пирожок. У выхода снова остановился, задумчиво обозрел нехитрый интерьер и сказал: – Я к тебе, пожалуй, Клавдию подгоню – ну, секретаршу мою, – пусть поможет в шкафах убраться. А то не по чину тебе, лейтенант, эту пыль килограммами глотать.

– Может, не надо, Егор Васильевич? – взмолился Глеб.

– Надо, товарищ Соснин, надо, – ухмыльнулся председатель и вышел за дверь.

Деревня жила своей непростой мирной жизнью. Посетителей – тех, кому реально требовалась помощь милиции, пока не было. До обеда можно было посидеть в кабинете, потом отправиться на обход вверенной территории. Соснин смотрел на обтрепанную физическую карту, прибитую к стене. Ей было черт знает сколько лет, но что могло измениться в этом медвежьем углу? Здесь и через двести лет ничего не изменится. Карта отображала не весь район, только его западную часть, окрашенную в зеленый цвет – лесов здесь полно, а еще небольшие повышения местности, голые поля, до которых пока не дошли руки сельских тружеников. В левой нижней части карты – деревня Шамары, где он имел честь жить и работать. Чуть южнее и восточнее – еще две деревушки – Гурьевка и Быстровка, ничем не лучше этой – такая же глушь и разруха. На востоке, в двенадцати верстах, райцентр – крупное село Погребное, где есть все, что душе угодно: магазины, райком партии, приличные дома, парки и даже небольшой стадион. Практически центр мироздания – целых десять тысяч населения. Районная больница с моргом, районный отдел милиции, школы, детские сады. Довольно протяженная обжитая территория – вездесущий частный сектор. Других населенных пунктов карта не включала. Повсюду все те же леса, кое-где прорезаемые проселками. В трех верстах к северу от Шамар – так называемое Мараканское урочище – местность со сложным рельефом, сложной флорой и холодным отношением к ней местных жителей. Что в этой местности необычного, Глеб не видел, слышал только пересуды сельчан, но лично его подобные темы не интересовали. Ограниченная скалами территория примерно в пару квадратных километров, естественная природная чаша с собственным климатом, с собственной растительностью, отличающейся от обычной. У урочища дурная слава – что-то связанное с мистикой, суевериями, с традиционными народными страхами. Якобы в урочище пропадали и гибли люди, якобы в этой чаше царит атмосфера ужаса, людей преследует паника, галлюцинации. Да еще и немцы в период оккупации чем-то там занимались – то ли исследовали, то ли добывали, развели секретность, – а когда вышел срок, все взорвали и ушли. Местные туда не ходят. Зачем? Разве что развеяться от тяжелой деревенской жизни, обзавестись свежими впечатлениями…

Честно говоря, не тянуло. В мистику Глеб не верил, к фантастическим историям относился иронично. А если что-то не понимал, то не было у него такой привычки – лоб разбить, а докопаться до сути вещей…

Что он вообще тут делал? Как так вышло, что судьба занесла его в это гиблое место, где нет ни просвета, ни хоть малых перспектив? Родителей он не помнил, считалось, что они погибли в Гражданскую войну, оказавшись где-то под Уфой между красными и белыми. Семилетнего мальчишку сдали в детдом в Екатеринбурге, который впоследствии стал Свердловском. Свою ли он носил фамилию? Имел ли тот же возраст, что значился в его документах? Сейчас бы это никто не подсказал – раньше-то не могли. Человек без прошлого, без роду-племени, но какое это, по большому счету, имело значение? Иногда он терзался ночами, шатался из угла в угол, но, в принципе, на жизнь эти блуждания не влияли. Ведь он вырос в стране победившей пролетарской революции и ничуть не сомневался в верности выбранного курса. Удивлялся, как и все – чего ждут остальные страны? Даже дураку понятно, что весь мир придет к победе коммунистического труда, и воцарится новая эра светлых годов…

Однажды Глеб подумал: может, и к лучшему, что не знает своих родителей? А вдруг они были за белых? Как пережить такой позор? С 30-го по 33-й отслужил в РККА на Дальнем Востоке, поступил в Уральский технический институт на специальность «машиностроение». Спустя три года признался себе, к собственному стыду, что это беспросветная тоска и кем он точно не хочет быть – так это инженером-машиностроителем. Он переехал в Ленинград, где бывший сослуживец дешево сдавал квартиру, пошел работать в рабоче-крестьянскую милицию. Окончил соответствующую милицейскую школу. Оперуполномоченным стал в 1937 году, через пару лет возглавил опергруппу. Многое тогда случалось. Три года в институте пошли на пользу. Дело не в знаниях, а в том, что учили думать. Дважды ловил бандитские пули, но не фатально – медицина излечивала. Участвовал в раскрытии сложных и запутанных дел. Зачем-то женился – но это точно не от избытка ума. Через год развелся – и вздохнул с облегчением. Детей, слава богу, аист не принес. Он видел, как органы забирают ни в чем не повинных людей, и искренне недоумевал: за что? Может, он чего-то не знал об этих людях? Самого эта участь миновала, хотя людей вырывали даже из его коллектива.

А вскоре началась война. Северо-Западный фронт, командир роты полковой разведки, дальние и ближние рейды по тылам противника, безжалостная и беспощадная разведка боем… Случалось всякое: горел, тонул, полгода сидел в окружении в лесах Ленинградской области, кочевал с партизанами из одного уголка в другой – там и обрел навыки и повадки следопыта. Потом две недели в застенках Особого отдела – пока не выяснили, что никакой он не шпион и не диверсант. Однажды так «удачно» спрыгнул с парашютом, что стропы распутались лишь у самой земли. Уже простился с этим миром, падал и думал: а есть ли что-то после смерти? Так и не выяснил, пришлось воевать дальше. На дембель ушел раньше срока – бомба взорвалась за кирпичной стенкой, он попал под завал, а потом два месяца ничего не слышал. Трудно воевать с сурдопереводчиком…

Слух вернулся в мае 1945-го, когда уже и не надо было. Ленинград, родная милиция, старший оперуполномоченный Василеостровского райотдела… В ноябре брали крупного вора, связанного со службами тыла военного ведомства. Соснин лично разрабатывал операцию. Лично за все и ответил, когда прошел точку невозврата, и оказалось, что влез в операцию, проводимую «старшими товарищами» с Литейного проспекта. Вся их разработка разлетелась как карточный домик. А его предупредили? Последствия были ужасны. Дошло до высшего начальства. Ему светило реальное уголовное дело и посадка на долгие годы. Спасибо генералу Рахманову, непосредственному начальнику, не оставил в беде подчиненного. Понижение в звании – с капитана до лейтенанта, предписание в однодневный срок покинуть Ленинград и отправиться участковым в какую-то смоленскую дыру, где как раз освободилась вакансия участкового…

Это был удар ниже пояса. Израненное самолюбие бурно протестовало. Иногда казалось, что лучше бы на зону, чем это унижение. Но как-то взял себя в руки, поблагодарил генерала – тот выразил мнение, что однажды Соснин вернется в родные пенаты. Но уверенности в голосе генерала не было. Ленинградскую квартиру пришлось законсервировать. Чемодан с болтающейся ручкой, какие-то несерьезные денежные накопления, впрочем, достаточные, чтобы начать в деревне с чистого листа. До Шамар добирался от Смоленска на перекладных, оказалось, что даже райцентр Погребное – полная глушь, где нет ни аэропорта, ни железной дороги. «Убитая» деревня производила тягостное впечатление. Но бабы остались довольны, а председатель райсовета Карпов и вовсе «плясал казачка»: наконец-то в деревне будет собственный милиционер, а то этого любителя горячительных напитков Крутаря так некстати убили…

Увидев дом, где придется жить, Глеб впал в глубокое уныние – это вам точно не Рио-де-Жанейро… Первой мыслью было купить всю водку, имеющуюся в магазине, и уплыть по волнам забвения. Но сдержал естественный порыв, ограничился одной бутылкой, растянувшейся на три дня и не принесшей ни душевного, ни репутационного ущерба…

В итоге смирился. Везде живут люди. Везде есть хорошие и плохие. В Шамарах его ценили, выполняли все прихоти (хотя и не просил), практически отпадала нужда заботиться о хлебе насущном – все рядом. Было личное оружие, которое он имел право всегда носить с собой, была машина – переживший войну «ГАЗ‐64»: агрегат с почти человеческим (то есть сложным) характером, но выполняющий все, что тебе нужно, если знаешь к нему подход…

– Разрешите, Глеб Максимович? – промурлыкали за спиной. Глеб стоял у окна, смотрел на старую церквушку, тусклый купол которой высовывался из-за сельмага. Церковь закрыли еще в двадцатые – незачем советским гражданам навязывать то, чего нет. Помещение использовали как склад древесно-стружечных материалов. Здание опоясали забором. Старушки с тех пор молились по домам – что, в принципе, не возбранялось новой властью.

Он резко повернулся. В кабинет, крадучись, как кошка, вошла Клавдия Ивановна Берестова, секретарша Егора Васильевича. Видимо, закончила печатание под диктовку о первоочередных задачах советской власти. Особа интересная, хотя могла бы быть и чуть моложе. Язык у Клавдии Ивановны был без костей, она сама трещала, как печатная машинка, и терпеть ее можно было лишь в ограниченных пределах.

– Все хорошеете, Клавдия Ивановна? – отпустил комплимент Глеб.

– Ну что вы такое говорите, Глеб Максимович, – жеманно засмущалась секретарша. – Кто же в наше время хорошеет? У вас, должно быть, зрение портится… Батюшки! – ахнула секретарша. – Что с вами, Глеб Максимович? Вы же кровью истекаете!

Он не заметил, как под ноги натекла целая лужа! Вставал из-за стола, зацепил запястьем выдвижной ящик, почувствовал какой-то дискомфорт, но не придал этому значения. Оказывается, вчерашняя рана от бутылочного осколка снова вскрылась.

– Стойте так, никуда не уходите! – приказала секретарша и убежала. Вернулась через полминуты (ничего себе скорости) с бинтами и с какой-то мазью. Усадила его на стул, стала перевязывать. При этом делала все крайне медленно и склонялась очень низко – почти касаясь носом его лба.

– Что же вы так неосторожно, Глеб Максимович? – бормотала Клавдия, при этом голос становился вкрадчивым и пониженным. – Ох уж вы, мужчины, ничего не замечаете… Как лезть туда, где опасно, это всегда пожалуйста, а как поберечься – это не про вас…

У секретарши неплохо получалось, видимо, окончила курсы медсестер. Но делала все очень медленно, и голова явно была занята чем-то другим. Глаза туманились, речь становилась сбивчивой. И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы снизу, из подвала, не донесся душераздирающий вой!

Клавдия Ивановна отшатнулась, глаза ее наполнились ужасом. Очнулся наконец Ванька Кротов, вспомнил, что натворил, и завыл, как волк на луну. Он ничего не говорил, не матерился, просто выл – но так, что холод бежал по позвоночнику. Камера с решеткой находилась прямо под кабинетом, до источника шума – несколько метров. Затем послышался удар – возможно, бился головой о стену. Стена была земляной, вряд ли Кротов добился бы желаемого. Он снова начал выть – надрывно, страшно.

– Знаете что, Глеб Максимович, я, пожалуй, пойду, – пробормотала секретарша, перекусив зубами бинт. – С вашей рукой все в порядке, не помрете. А у меня еще есть дела, зайду попозже, хорошо? Ваши шкафы ведь никуда не убегут?

Она торопливо покинула помещение. Кротов продолжал выть, биться головой. Было слышно, как сыплется земля. Пришлось какое-то время наслаждаться этим звуковым фоном. Возможно, Кротов чувствовал чугунную поступь возмездия…

Глава вторая

Прошло несколько минут, и во двор сельсовета въехали несколько машин – это прибыли стражи порядка из Погребного. В коридоре затопали, дверь отворилась, вошли двое – мужчина и женщина. Видимо, стучать их не научили. На лицах обоих жирной краской было нарисовано раздражение. Мужчина был высокий, русоволосый, с квадратной челюстью и строгим лицом. Он был в гражданской одежде: серые брюки, серый пиджак, под которым оттопыривалась кобура. Спутница была пониже, можно сказать, даже миловидна, но на лице застыла гримаса недовольства, которая портила впечатление. Она носила широкие мужские штаны и гимнастерку без знаков различия. Кобура у барышни была пристегнута к поясу.

Они прошлись по кабинету, осмотрелись и наконец обратили внимание на сидящего за столом мужчину. Бесцеремонно уставились на него и криво усмехнулись.

– Так вот ты какой, ссыльный мент из Ленинграда, – низким голосом проговорил мужчина.

– Не научили стучать – это понятно, – вздохнул Глеб. – Но поздороваться, представиться тоже не научили? Вот моя фамилия, например, Соснин, должность – участковый, звание – сами видите.

– Грубиян, – хмыкнула женщина и задумчиво уставилась на кровавое пятно на полу.

Ее спутник тем временем пожирал Соснина взглядом.

– Грубиян, – согласился он, вынимая служебное удостоверение. – Никакого уважения к старшим. Ладно. Старший уполномоченный райотдела милиции капитан Тарасов Сергей Григорьевич. Арина Волкова, старший лейтенант, сотрудница моего отдела. Доволен, ссыльный?

– Привет! – Арина тоже помахала удостоверением и снова покосилась на пятно крови. – Пытал кого?

Глеб расстегнул манжету и показал руку.

– Вчера, что ли, пострадал? – усмехнулась Арина. – Когда бодался с этим милым человеком? Ладно, понимаем, за правое дело пострадал.

Глеб молчал. Эти двое ему не нравились. Наглые, бесцеремонные, невоспитанные, да и работники, скорее всего, те еще. Тарасов продолжал его разглядывать, а Арина прошлась по кабинету, заглянула в кастрюлю с супом, принюхалась. По кабинету пополз соблазнительный запах. Тарасов недовольно поморщился. Арина, склонив голову, уставилась на похудевший узелок с пирожками.

– Так-с… Взятки берем?

– Едой, – согласно кивнул Глеб, – борзыми щенками пока не дают. Угощайтесь, товарищи.

Гости переглянулись, но трогать пирожки не стали. Арина села на единственный свободный стул, Тарасов продолжал торчать как одинокий перст.

– Рассказывай, участковый, – проворчал он. – И по дереву не растекайся, побереги наше казенное время.

Глеб несколькими фразами описал ночной инцидент. Оперативники не перебивали. Арина посмотрела в окно и широко зевнула.

– Письменный отчет составил? – буркнул Тарасов.

Глеб подтолкнул к нему лист. Тот с недоверчивым видом взял его и начал читать.

– Можешь не стараться, – хмыкнул Глеб, – все по форме.

– Шибко грамотный? – Тарасов пару минут изучал его с неприятным прищуром, потом сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман.

Снова послышался вой Кротова – такой щемящий, душераздирающий. Арина вздрогнула и поежилась. Тарасов не изменился в лице, но подобрался.

– Концертирует, значит, убивец, – криво усмехнулся он. – Ладно, пошли, выводить его будем на божий свет.

Он направился к выходу. Арина устремилась за начальником, но у стола задержалась, забрала пирожок из узелка, стрельнула в Глеба глазами и побежала дальше.

Санитарная машина, в которую загрузили тело Анастасии, уже уходила из деревни. Осталась полуторка с зарешеченной будкой и ленд-лизовский американский «Виллис» – видимо, списанный из военного ведомства и переданный операм. Три милиционера в форме спустились в подвал. Стали собираться зрители – хмурые, серые. Плакала какая-то старушка, ее держали под руки с двух сторон. Сжимал кулаки Григорий Петрович Пригорницкий. А на крыльце сельсовета стоял председатель Карпов и угрюмо смотрел на происходящее. Из сельсовета вышла Василиса – дочка Егора Васильевича. Хорошенькая, невысокая, с тугой косой, обмотанной вокруг головы, с милой мордашкой, которая сегодня была какая-то постная, бесцветная. Егор Васильевич управлял местной жизнью с конца 43-го – прислали после того, как Красная армия освободила Смоленщину. Василиса перебралась к отцу через год, помогала в делах, вела домашнее хозяйство. Глеб поймал себя на мысли, что ему нравится эта девушка. Да и он ей, по-видимому, тоже. Впрочем, Глеб тут многим нравился.

Он украдкой кивнул Василисе. Девушка тоже кивнула и опустила голову. Арина, похоже, это заметила и глумливо усмехнулась.

– В общем, так, ссыльный, – заговорил Тарасов. – Определимся сразу, на берегу, так сказать. Нам глубоко наплевать, кем ты был, какие звания носил и какие у тебя заслуги. За что тебя сюда отправили, нам тоже плевать. Главное, кто ты сейчас. А сейчас ты, извини, никто. Таким и будет к тебе отношение, уж не взыщи. Без обид?

– Посмотрим, – отозвался Глеб. – Но спасибо за откровенность.

Из подвала вывели под мышки Кротова. Он прыгал на одной ноге, культяпка болталась в воздухе, голова была низко опущена.

Толпа загудела, подступила ближе. Заголосила мать убиенной, дернулась было к убийце, но ее схватили за локти и крепко держали.

– Ванька, ирод! – взвизгнула Евдокия. – Да чтоб ты вечно в аду горел, сволочь проклятая! Расстреляют тебя и правильно сделают!

– Таких ублюдков каждый день расстреливать надо! Такую бабу загубил, урод проклятый! – взорвался кто-то другой.

Толпа угрожающе приближалась к арестованному – похоже, от Кротова собирались оставить мокрое место.

– Товарищи, ша! Всем стоять! – крикнул капитан Тарасов. – Преступник будет наказан по всей строгости закона, можете даже не сомневаться! Не лезьте, граждане, не усугубляйте!

И все же какая-то баба плевком попала в цель, когда Кротова заталкивали в будку.

Он снова выл, бормотал, что не хотел, это не он, это бес его попутал.

Захлопнулась будка за двумя сопровождающими, а третий облегченно вздохнул и побежал в кабину.

– Товарищ капитан, мы поехали, давайте за нами!

– Валите, Федорчук, – махнул рукой Тарасов. – Сейчас поедем, не ждите нас!

Полуторка дернулась, будка качнулась. Внутри хрипел и рычал Кротов, слышались звуки ударов.

Сельчане, выражавшие недовольство, начали расходиться, досадливо махая руками. Увели и несчастную старушку-мать. Тарасов и Арина не спеша отправились к машине – прощаться они так же не любили, как и здороваться.

Внезапно у сельсовета зашумели люди. Опера остановились, повернулись и увидели, как какой-то хромоногий мужчина взбирается на крыльцо и машет руками.

Изменился в лице председатель сельсовета, повернул и заспешил обратно товарищ Пригорницкий, заохали бабы, одна встревоженная девушка потрясенно прижимала ладошку ко лбу, мелькнуло растерянное лицо Василисы.

– Эй, подождите! – спустился с крыльца Карпов и поспешил к операм. – Васька-хромой только что труп на реке обнаружил! Его к мосткам, говорит, прибило! Это у силосной башни, там! – показал он искривленным указательным пальцем. От волнения пот проступил на морщинистом лице.

Оперативники переглянулись. Арина молитвенно задрала глаза к небу: мол, что за жизнь такая, когда же это кончится?!

– Утопленник, что ли? – предположила она.

– Да вроде рано еще купаться, – развел руками председатель.

– Ну, это смотря сколько выпить, – подметил Тарасов. – Ладно, ведите, Сусанины, если это недалеко. Ваше счастье, что мы еще не уехали…

Покатый травянистый берег спускался к местной речушке Каменке. До ближайших построек здесь было метров семьдесят. Каменка неторопливо несла холодные мутные воды, примыкая к южной околице деревни. Речка была небольшая, но людей кормила. Водились щука, плотва, окуньки. В мутных омутах прятались здоровые сомы.

В воду напротив силосной башни вдавались дощатые мостки. С них рыбачили, бабы полоскали белье, мальчишки в купальный сезон ныряли в воду. Труп лежал под сваями, зацепившись штанами за какой-то гвоздь. У Глеба мелькнула мысль: если бы не эти сваи с гвоздями, уплыл бы себе и никто бы не узнал…

Здесь тоже собирались люди. Поменьше, чем у сельсовета, но любопытных хватало. Васька-хромой – страшноватый, похожий на скелет, ходящий исключительно боком и вприпрыжку – энергично объяснял председателю сельсовета, как обнаружил труп. Пришел потаскать окуньков, а там, мать его, ноги…

– Мертвец-то одетый, – усмехнулся Глеб. – Вряд ли это утопленник.

– Не скажи, ссыльный, – фыркнула Арина. – Опять же, смотря сколько выпить.

Капитану Тарасову происходящее решительно не нравилось. Он раздраженно кусал губу и со злостью поглядывал на Соснина. Потом осторожно спустился к самой воде, сел на корточки и попытался заглянуть под мостки. Но много ли так увидишь? Мертвец нашел себе вполне удобную нишу, дотянуться до него было проблематично.

– Вызывай экспертов, капитан, – вздохнул Глеб, – и труповозку заново. Они как раз до вашей больницы уже доехали.

Тарасов недобро, с раздражением посмотрел на него. Арина, крадучись, поднялась на мостки, присела на корточки. Большого желания прикасаться к мертвецу она не испытывала. Люди за спиной перешептывались: такое хорошее место паршивец испоганил.

– Вытаскивайте тело, – принял волевое решение Тарасов. – И позовите своего врача, пусть осмотрит. Есть же в вашей дыре какой-нибудь врач?

– Только фельдшер, – пояснил Глеб. – Будь у нас врач, это уже была бы не дыра.

Арина отвернулась, чтобы никто не видел усмешку на ее лице, упруго поднялась и вопросительно уставилась на Тарасова.

Фельдшера уже известили. Тот прибыл через пять минут – расстояния в деревне небольшие. В пиджаке, смутно смахивающем на укороченный смокинг, в серой водолазке под горло. Он шел, слегка прихрамывая, в круглых очках, поднятых на лоб, с каким-то обреченным лицом. Фельдшер в здешних краях был фигурой уважаемой, и люди расступались, пропуская его к месту происшествия.

– Возможно, я чего-то не понимаю, товарищи, – пробормотал Карамзин, – но неужели я похож на криминального эксперта?

– Будьте проще, Олег Михайлович, – вздохнул Глеб. – Просто осмотрите тело и сделайте предварительное заключение. Может, местный алкоголик захлебнулся или другой какой-то добропорядочный человек.

– Нет в нашей деревне таких мужиков, – прокомментировала баба в кучке собравшихся граждан. – Ни алкоголиков, ни добропорядочных.

С ближайшего участка подошел угрюмый пенсионер с багром, тело подцепили крюком за штанину и пытались оторвать от гвоздя. Удалось со второй попытки. Мертвеца подтащили к берегу. Он лежал на воде лицом вниз, раскинув конечности. «Мертвым уже поплыл, – мелькнула мысль. – Иначе хрен бы на воде держался», – подумал Глеб.

Стали подходить люди – любопытство было сильнее, чем ужас от вида мертвеца.

Глеб помог вытащить тело на сухую траву, перевернул его. Лицо еще не вздулось, хотя и не сказать что было свежим и розовощеким. Одежда ничем не выделялась: трикотажная футболка под заштопанным пиджаком, штаны в заплатах. На ногах ботинки «прощай, молодость». Мертвецу, возможно, было лет сорок. Лицо заостренное, какое-то хищное, нос с горбинкой. В приоткрытых глазах зеленело болото. Волос на голове было немного, плешь расширялась ото лба к темени. Карамзин опустился на колени, кончиком пальца отогнул ворот водолазки. Понятно, что его насторожило: на горле несчастного синел глубокий порез. Кровь, разумеется, смыло водой, от нее не осталось следа, но водолазка в верхней части была покрыта бурыми разводами.

– Это убийство, – мрачно констатировал Глеб. – Никто не будет утверждать, что он покончил с собой?

Оперативники кисло молчали.

– Значит, пьяная драка, – неуверенно изрек председатель Карпов. – Пришел чужак, что-то не поделил с местными… Точно, чужак, не было у нас в деревне такого гражданина…

– Любезный, что можете сказать? – обратился Тарасов к фельдшеру. – Ну так, навскидку, предварительно.

– Ну конечно, беднягу зарезали, – фыркнул Карамзин. – Сзади зашли и по горлу… остро отточенным предметом. Потом столкнули в воду – ну и поплыл, болезный, пока мостки не остановили… – сокрушенно вздохнул Олег Михайлович. – Сопротивления не оказывал, я не вижу на руках синяков, порезов – должно быть, все произошло неожиданно. Вы сейчас спросите, когда именно? Ну, это точно не сутки назад, гораздо раньше… Могу предположить с большой долей вероятности, что это был вчерашний вечер…

«Анастасия Кротова была еще жива», – подумал Глеб. Хотя при чем тут Анастасия Кротова?

– Все это приблизительно, товарищи, я не специалист, – поспешил заметить Карамзин. – Ответственность брать не буду. Везите тело в морг, пусть работает прозектор, на его отчеты и ориентируйтесь. Насчет орудия убийства… думаю, нож. Острый, удобно лежащий в руке нож. И тот, кто это сделал, знает, как им пользоваться… А уж кто это сделал… выясняйте как-нибудь сами, лично я предпочитаю иметь дело с живыми…

– Погодите, люди… – вдруг, заикаясь, произнесла Матрена Силантьевна, соседка Соснина. – Да это же… – Она опасливо сделала шажок, другой, внимательно всмотрелась в мертвеца и воскликнула:

– Да это же Степка Лапшин! – Потом еще раз внимательно всмотрелась и кивнула: – Ну точно, это он, гад… Полина, ты глянь, это же Лапшин! Ведь это он над твоим отцом издевался, а потом застрелил и в канаву скинул… Просто развлекался, ублюдок, что-то кричал про партизан…

По головам собравшихся людей прошел гул. Все задвигались, заговорили. Подбежала худая женщина с запавшими глазами, стала жадно всматриваться в лицо мертвеца, потом взвизгнула. И если бы Тарасов не встал между ними, ударила бы «утопленника» в голову ногой! Глеб помог оттащить возмущенную женщину. Кто-то еще узнал покойника и ахнул: «Да это же, ей-богу, Лапшин! Вот мерзавец, значит, не сдох тогда, в 43-м!»

– Так, стоп! – грозно выкрикнул Тарасов. – Всем отойти на два шага, погибшего не трогать! Работает милиция!

Он строго посмотрел на Матрену и спросил: – Вы уверены, что это действительно некий Лапшин? Отчего же тогда сразу не признали?

– Отчего-отчего, – проворчала Матрена. – Так я ж его мертвым никогда не видела, вот и не признала. Можете не сомневаться, граждане начальники, это Степка Лапшин – вся деревня подтвердит. Мишка, ты же его знаешь!

– Знаю, – неуверенно подтвердил Михаил Громов, водитель председателя сельсовета. – Ну, как знаю… До войны он счетоводом был в колхозной конторе… Вроде мужик как мужик, кто же знал, что он предателем станет и в полицию пойдет? Мне об этом только после войны рассказали, когда я в Шамары вернулся…

– А я вообще такого не знаю, – озадаченно признался Егор Васильевич и почесал белую макушку. – Слышал, конечно, что был такой в деревне. Меня же в ноябре 43-го сюда направили…

– Аналогично, Василич, – проворчал Григорий Петрович Пригорницкий. – А я под Новый год с 43-го на 44-й сюда приехал. Партия прислала поднимать колхоз. Помню, сани на подъезде в сугробе застряли, так бабы их всем гуртом вытаскивали. Говорили про этого паршивца, точно помню, но чтобы лично лицезреть…

– Тем же местом по тому же факту, – ворчливо бросил фельдшер. – Не было меня тут во время оккупации. И до оккупации не было. Не знаю этого покойника, ну и слава богу…

Бабы заговорили все разом, и постепенно выстроилась картина…

Летом 1941-го фашисты валом прокатились по району и практически без боя взяли Погребное. Красная армия откатилась, и немецкая администрация стала учинять свои порядки. Расстреливали партийцев, евреев, раненых красноармейцев и тех, кто их прятал. Полезла со дна всякая гниль. С десяток местных записались во вспомогательную полицию, они и поддерживали в деревне так называемый порядок. Лапшин лютовал пуще прочих, лично расстреливал людей. Притащил из леса бывшего председателя сельсовета коммуниста Добрынина и лично посадил на кол – да еще заставлял сельчан на это смотреть. Его боялись как огня. Лапшин лично составлял списки – кто больше всех сотрудничал с советской властью, чьи родственники были партийными, кто являлся активистом большевистского дела. Кто-то успел сбежать к партизанам, другим же приходилось тяжко – полицаи жалости не знали. К прочим бедам Лапшин был умен. Когда партизаны решили уничтожить полицейский участок, обманом заманил их в ловушку: поставил на чердаках два пулемета, и партизан, оказавшихся на открытом месте, расстреливали в упор. Когда из райцентра прибыла зондеркоманда, карателям уже нечего было делать…

Особенно он лютовал, когда Красная армия освобождала Смоленскую область… Атака на Погребное была стремительной, немцы даже опомниться не успели, как красноармейцы ураганом прокатились по району. Полицаи, брошенные своими хозяевами, самостоятельно пытались скрыться, вывозили на подводах семьи. Большинство из них пристрелили на месте, членов семей позднее отправили в колымские лагеря. Лапшин же просто бесследно пропал, никто его больше не видел ни живым, ни мертвым. Поиски ничего не дали, как в воду канул. И вот теперь объявился откуда ни возьмись…

Бабы радовались – наконец-то Бог услышал их молитвы! Советской власти не удалось, так сам нашел свою погибель!

– Где-то отсиживался эти годы, – неуверенно предположил Пригорницкий, – и вдруг ему что-то понадобилось в этой деревне…

– Что ему тут может понадобиться, Григорий Петрович? – возразил Карпов. – Шамары – это… сам понимаешь…

– Мягко говоря, не Вавилон, – усмехнулся Карамзин. – А никакой родни у него тут не было? Может, хорошие знакомые?

– Никакой родни у этого подонка не было, – отрезала Матрена Силантьевна, – хорошие знакомые Лапшина давно в земле сгнили.

– Так, все понятно, – нахмурился Тарасов. – Все, товарищи сельские жители, представление окончено. Егор Васильевич, уводите людей, глазеть тут не на что. Накрыть бы чем-нибудь этого вашего Лапшина, чтобы пейзаж не портил… Криминалисты приедут, все осмотрят, составят протокол, а тело увезут в район…

Сельчане расходились, оживленно переговариваясь. Не всегда, оказывается, труп – это плохо. Бывают и такие трупы, что вызывают радость и веселье. Покойника укрыли провонявшим рыбой куском брезента. На берегу остались трое. Капитан Тарасов с растущей неприязнью разглядывал участкового.

– До тебя такого не было, лейтенант, – наконец произнес он сокровенную фразу. – Все тихо было, в Шамары по большим праздникам приезжали. А как ты появился, так началось…

Глеб молчал, смотрел, как в заводи играет мелкая рыбешка. Берег Каменки был большей частью открытым, и в голове пронеслась странная мысль: разместись на другом берегу пулеметчик, у бойцов на этом не было бы ни единого шанса…

– Молчишь, – констатировал Тарасов. – Ответить нечего.

– Отвечать – это когда есть вопрос, капитан, – пожал плечами Глеб. – А если нет вопроса, то на что отвечать? И вообще – при чем тут я? И прибыл я не сегодня.

– Надо же, какая строптивая лошадка, – усмехнулась Арина.

– Однажды нарвется эта лошадка, – задумчиво произнес Тарасов.

– Капитан, прекращай! – поморщился Глеб. – Ну, не нравлюсь я тебе, это понятно, так и я от тебя в восторге не пищу. Работать все равно надо. Насильственную смерть не проигнорируешь. Расследовать убийство Лапшина вы, я так понимаю, не намерены?

– Послушай, участковый, – снова подала голос Арина. – Вот скажи, ты правда считаешь, что нам интересно знать, как подох этот предатель? Он людей убивал, соображаешь? Ни в чем не повинных – причем пачками. Да у каждого второго в этой деревне и во всех окрестных есть повод отправить Лапшина на «заслуженный отдых». И кто их осудит? Найдем убийцу – а потом будем сами позором обливаться?

– А если причина убийства другая? – предположил Глеб.

– Например? – сморщился Тарасов.

– Пока не знаю. Про интуицию говорить не буду, ты в этих вещах все равно не сечешь. Но убивали ведь со знанием дела, разве нет? Инструмент – не обычный кухонный нож. Как убийца мог оказаться сзади, чтобы Лапшин не почувствовал? Да он сплошной голый нерв, настоящий волк со звериным нюхом! Получается, стояли, говорили, а потом убийца улучил момент, чтобы оказаться сзади, и вполне профессионально отправил Лапшина… на «заслуженный отдых», как выразилась Арина. Ничего не скажешь, капитан? Вряд ли это была деревенская баба, одержимая местью.

Капитан исподлобья на него таращился. Ведь чувствовал, что прав этот презренный участковый! Основы советской законности и правопорядка никто не отменял, любая насильственная смерть должна расследоваться, и виновный должен быть найден. Хотя бы для отчетности.

– Ладно, разберись тут сам по-тихому, – неохотно выдавил Тарасов.

– Уполномочиваешь? – усмехнулся Соснин.

– По-тихому, я сказал. Если что-то вдруг узнаешь – через нашу голову не прыгать. Это, надеюсь, понятно? Телефон в своей каморке имеешь, как звонить в район, спроси у Карпова. И без всякой инициативы, без ленинградских своих штучек…

– Принято, товарищ капитан. Большую честь оказываете участковому – расследовать жестокое убийство.

– Но ты же не просто участковый? – Тарасов смерил его насмешливым взглядом. – Ты же имеешь какой-то опыт или как там у вас называется? Я вообще не понял, ты сейчас с сарказмом говоришь? И ничего не боишься? Считаешь, что дальше этой дыры не сошлют? Да ты, похоже, не знаешь, какие богатые просторы у нашей страны… Все, ты меня услышал. Мы поехали. Сиди тут, Лапшина охраняй. Эксперты прибудут… ну, когда-нибудь да прибудут – им и сдашь тело.

Они уходили к переулку – такие занятые, оторванные от важных дел. Тарасов не оглядывался. Арина, семенившая за ним, пару раз обернулась, и в ее глазах поблескивало любопытство.

Глава третья

Только через полтора часа он добрался до своего маленького кабинета. Устал как собака, хотя вроде ничего не делал. Швырнул фуражку на крючок и развалился за столом. Очередь у порога почему-то не выстраивалась. Неужели наступает эпоха благоденствия? Голова возвращалась на место, уходила чугунная тяжесть из конечностей. Ночка и начало дня выдались непростые, имело смысл все обдумать. С Лапшиным было что-то нечисто, но что именно, пока непонятно. Вдруг проснулся зверский голод, и Глеб, вскочив, поставил кастрюлю на стол, отыскал в шкафу деревянную ложку. Снова сел на место, припал к кастрюле и жадно молотил ложкой, закусывал последним пирожком. Супец был отличный, наваристый – Авдотья явно вложила в него всю свою душу. Проскальзывали даже кусочки мяса. Он с жадностью уничтожил половину кастрюли, передохнул, дальше ел медленно, можно сказать, с достоинством и все же никак не мог насытиться.

Вошла, постучав, секретарша Клавдия Ивановна, озадаченно уставилась на вкушающего участкового. Он махнул рукой – мол, не стесняйтесь. Видимо, пришло время грандиозной уборки.

– Кушайте, Глеб Максимович, кушайте, – ласково промурлыкала секретарша. – Я вам не помешаю…

Он медленно доедал суп, наблюдая, как Клавдия Ивановна проводит хозяйственные работы. Трудилась секретарша с огоньком, как на субботнике, при этом не упускала возможности покрасоваться своими формами.

Остатки щей Глеб доедал уже с трудом, но остановиться не мог. Да и нельзя оставлять на завтра то, что может испортиться уже сегодня.

Клавдия Ивановна вытряхнула все бумаги, сложила на полу в три стопки. Полки тщательно вымыла – пришла с ведром и тряпкой. Бумаги стала запихивать в сетку, чтобы вынести потом в мусорный ящик, но Глеб ее остановил:

– Не надо, Клавдия Ивановна, сам потом вынесу.

– Знаю я это ваше решительное мужское «потом», – игриво отозвалась секретарша. – Через год придешь – все будет точно так же. Ладно, Глеб Максимович, я все уберу, занимайтесь своими делами. Только кастрюльку потом сами помойте, хорошо? Уж не знаю, какие щи варит Авдотья и какую гадость в них добавляет, но вы бы видели, какую вкусную запеканку с клубникой я готовлю! Хотите, завтра вам испеку?

– Нет, спасибо, – испугался Глеб. – Я с вами скоро совсем растолстею. Кто тогда будет за преступниками бегать?

– А что, вы только скажите, мы вместе с вами побегаем! – засмеялась секретарша. Было немного неловко, но Глеб стал уже привыкать.

«Субботник» наконец закончился, и Клавдия удалилась, покачивая чреслами, с высоко поднятым бюстом.

Глеб закурил за столом – переевший, разморенный, и стал размышлять, причем, как ни странно, в правильном направлении. Речка Каменка протекала по южной окраине – практически мимо всей деревни. Направление течения – с востока на запад. Силосная башня, напротив которой застрял труп, в юго-западной части Шамар. На востоке, где-то около ста метров от деревни, – пороги. Небольшие, но бурные, много острых камней, выступающих из воды. Теоретически тело могло через них пробиться, но во что бы оно превратилось? А предатель, когда его выловили из воды, был абсолютно цел. Узкий промежуток между порогами и деревней полностью зарос тальником, к тому же там был обрыв, к воде не подойти – то есть глухо. Значит, Лапшина убили в пределах деревни. А вот это уже любопытно. Горло перерезали действительно умело – с первого раза. А для этого требуются решительность и какой-никакой опыт в этих делах…

Мысль была интересная, но дальше не пошла, потому что началось паломничество граждан. Почему-то все решили наведаться к участковому после обеда.

Возмущалась Серафима Митрохина, проживающая на улице Первомайской, на западной окраине. Ее ограда подходит вплотную к дороге, а та в том месте виляет не только по горизонтали, но и по вертикали, при этом имеет глубокую колею. Пьяный Мишка Громов, водитель Карпова, ехал куда-то по своим делам и не оставил от забора ни одной целой штакетины! Даже не остановился, засранец, дальше попер! Один он был в машине, без Егора Васильевича. Серафима своими глазами видела, как Мишка устроил этот «цирковой номер». Когда это было? Ну, вчера, когда же еще? Она выбежала за ограду, а паршивца и след простыл. Вечером обращаться было поздно, а утром вся эта катавасия. То покойник, то покойница… Анастасию Кротову, конечно, жалко, но ведь забор – это тоже важно!

– Да, вы совершенно правы, Серафима Кузьминична, – уныло бормотал Глеб. – Забор – это штука такая, без него никуда. Вы уверены, что Михаил Громов во время инцидента был пьян?

– Да кто же в трезвом уме и здравой памяти такое сотворит и даже не остановится?!

– Хорошо, Серафима Кузьминична, я обязательно во всем разберусь, и виновные понесут наказание, – устало пообещал Глеб. – Вы не могли бы позвать следующего?

Следующей была старушка – маленькая, сморщенная, с распухшей челюстью. Пришла пожаловаться на «противоправные» действия фельдшера Карамзина, который вырвал ей зуб и при этом недостаточно обезболил место хирургического вмешательства. Щека распухла, говорить практически невозможно, а фельдшер категорически не хочет лечить ее дальше, обещает, что само пройдет.

– Вы уверены, что это дело милиции? – усомнился Глеб.

– А кого же еще, милок? – зашамкала старушка. – Про тебя говорят, что ты любому поможешь, накажешь злодеев… Больше не на кого уповать. На Господа уповала, так он тоже не помог…

«Божий вердикт: само пройдет», – подумал Глеб. В принципе, приятно: советская милиция – вторая после Бога.

– Что вы хотите, уважаемая? – вздохнул он. – Из меня дантист так себе. Вот посажу фельдшера под замок – кто ж вам зуб тогда вылечит?

– Ой, не надо фельдшера под замок! – испугалась старушка. – Ты ему, милок, мозги вправь, чтоб он принял меня и щеку мою вылечил. Посмотри, как она опухла, надо мной аж соседи смеются, мол, что это из тебя прет, Пахомовна?

Третья была моложе и, помимо решения своей проблемы, не возражала бы понравиться участковому. Но его этот «женский день» уже просто умотал! Данная особа проживала по соседству с Григорием Петровичем Пригорницким – их участки разделяла лишь хлипкая ограда. Так мало того, что она постоянно находит у себя на участке его спиленные ветки (одна и вовсе раздавила крыжовник), так он еще и склад металлолома устроил на краю участка, складирует к ее забору какие-то трубы, ржавый стальной профиль. Все это хозяйство уже давно повалило забор и оказалось на ее территории! То есть получается, что Григорий Петрович самовольно занял чужую землю! На просьбы и пожелания только отнекивается, кормит завтраками – мол, некогда ему, потом. А у нее земля там пропадает, картошку сажать надо! Нет, она, конечно, понимает, что Григорий Петрович лицо ответственное, надобно к нему относиться с уважением и почитанием, но сколько можно терпеть этот бесхозяйственный беспредел?! Вот у него и в колхозе то же самое – благополучно разваливает то, что до него не развалили! А она вдова, между прочим, у нее малолетний больной сын!

Особа была смелая, ничего не боялась, видно, натерпелась в жизни. Не побоялась пойти против власти. Ее лицо было такое же одухотворенное, как у Матери-свободы в знаменитой картине про Парижскую коммуну (осталось только грудь обнажить).

– Послушайте, Агриппина Никодимовна… – начал Глеб.

– Аграфена Никаноровна, – поправила посетительница. – Неверова моя фамилия.

– Хорошо, пусть так. Я правильно понимаю, что должен поставить на вид товарищу Пригорницкому и дать ему крайний срок, чтобы он убрал свои металлоизделия? А в случае невыполнения этих действий привлечь его к административной, а если понадобится, и к уголовной ответственности?

– Да, совершенно верно. – Просительница задумалась и, кажется, немного оробела. Но куда уж теперь отступать?

Надо же, какой дружный накат на мужское население деревни, в том числе на ответственных и влиятельных лиц. Подавляя смешинки, Глеб отправился на обход вверенной ему территории.

– Да ладно, пусть не свистит! – возмутился досиживающий в гараже рабочий день Михаил Громов. – Не был я пьяным, даже выпившим не был! Я вообще почти не пью, а за рулем уж точно. Ну, задел случайно какой-то забор, да мало я заборов в этой деревне задевал? Что ей надо, этой дуре? Чтобы я ей огород картошкой засадил?

– Картошкой не картошкой, – хмыкнул Глеб, – но забор ты ей поправь, да не позднее, чем завтра – я проверю. И лично извинись перед милой женщиной.

– Эй, Максимыч, ты где там милую женщину нашел? – заволновался Михаил. – Ты же сейчас не про Симку Митрохину? Да таких мегер поискать надо, и хрен еще найдешь! Ну, не любит она меня. Всех мужиков любит – тебя особенно, – а меня просто на дух не выносит. Ну, поддел я ее однажды, осерчала эта зараза… Ладно, подправлю забор. – Мишка скривился, словно съел лимон. – Только извиняться не проси, перетопчется…

Рабочий день закончился. Фельдшер Карамзин сидел у себя в медпункте и задумчиво разглядывал на свет колбу с прозрачной жидкостью. В сосуде была явно не вода. Воздух насыщал аромат медицинского спирта.

– Нет-нет, Глебушка, – заволновался деревенский эскулап, – рабочий день закончен, пришло мое время. Мы с тобой за эти сутки уже дважды виделись, в третий раз ну просто не хочу – при всем к тебе уважении, Глебушка… Только не говори, что еще один труп нарисовался…

Глеб прошелся по помещению, потом заглянул в процедурный кабинет. За порядком Олег Михайлович, в принципе, следил, инструменты и препараты хранились в застекленных шкафах, полы и окна он мыл…

Проведя осмотр, Глеб изложил цель своего визита.

– Да ну тебя, – шумно выдохнул Карамзин. – Пахомовна, что ли? Так ты меня в тюрьму посади за то, что у нее десна распухла. Ты ее десну видел? Вот и не советую туда заглядывать. Бабка старенькая, у нее там все на честном слове. Я ей сразу от ворот поворот дал, дескать, я не дантист, Пахомовна, дуй в райцентр, там тебе тамошние светила помогут. А она расплакалась: как же так, в такую даль, спаси, милок, не дай помереть… Ну, сжалился, выдрал ей этот зуб – в полевых, так сказать, условиях. Потом вкатил ей двойную дозу амидопирина… – Фельдшер покосился на постное лицо участкового и, усмехнувшись, пояснил: —Пирамидон, если по-русски. Гуляй, дескать, бабуся, время вылечит. Ну не лучшее лекарство, согласен, а что я ей еще вколю? У меня тут склад на все случаи жизни? Был новокаин – закончился. А что-то другое… так его и не было никогда. Ты в курсе, вообще, как мы работаем?

– Да я все понимаю, Михалыч, – отмахнулся Глеб. – Ты – медик, я – нет, чего буду вмешиваться в твою работу? Но жалоба поступила – пусть и смешная, а реагировать надо. Прими еще раз Пахомовну, облегчи старушке страдания. Может, добрым словом вылечишь, не знаю. Вколи ей еще что-нибудь или вид сделай. И вообще, давай помягче с людьми, товарищ Карамзин, других у нас нет и не будет.

– Договорились, – хмыкнул фельдшер. – Приму я твою Пахомовну, не боись. С населением буду вежлив и обходителен. Ковровая дорожка где-то в чулане завалялась – постелю. Чайковского им буду ставить, если патефон найду… Выпьешь? Рабочий день вроде… того?

– Это для тебя он того, – вздохнул Глеб. – А для меня не того, поработать еще надо. Ты сам не налегай – знаешь ведь, что «зеленый змий» с людьми делает. По трупу на реке ничего дополнительного сказать не хочешь?

– Да думал уже. – Фельдшер скорчил недоверчивую гримасу. – Чудно это как-то, необъяснимо. Лично Лапшина не знал, да, собственно, и рад этому. По самому трупу тоже ничего не могу сказать – да и что я там успел осмотреть? Он точно не сопротивлялся, даже разгневаться не успел – многое, знаешь ли, можно прочесть в глазах мертвеца… Другое непонятно – а что он тут делал-то? Про него давно уже забыли. Ну, выжил, бывает, так вали подальше подобру-поздорову, осядь где-нибудь на другом конце страны, смени документы. Не так уж много времени прошло с войны, люди все помнят, особенно зверя такого. Но нет, объявился в родной деревне, припал к корням, так сказать… Может, у него тут какая зазноба осталась? Да нет, люди бы знали. Тайничок в лесу оборудовал с награбленным у советских граждан золотишком, а теперь решил забрать?.. А что, подкинь уголовному розыску эту версию, считай, дарю. Кстати, вполне стройная, логическая гипотеза. И еще. Говорят, Лапшин был умен, а умный не бросился бы в бега, много, знаешь ли, нюансов. Разве что часть забрать на первое время, а потом, когда опасность спадет, можно вернуться и забрать оставшееся…

– Ну, так забрал бы да валил, – пожал плечами Глеб. – Чего по деревне шарить, где тебя каждая собака помнит, а бабы чуть что, сразу на вилы поднимут? – А про себя подумал: «И умный вряд ли подставился бы под нож, разве что тот, другой – умнее…»

– Грунька, что ли, наябедничала? – побагровев, спросил Пригорницкий. Он только что вернулся с работы и был явно не в духе, смотрел волком. – Вот же дура, совсем баба из ума выжила! Подожди, участковый, я не понял, – вдруг нахмурился председатель колхоза. – Это что же получается, вы вдвоем с Аграфеной супротив советской власти пошли?

Глеб чуть не поперхнулся. Интересный вывод. Впрочем, в этой стране и не за такие выводы отправляли туда, где Макар телят не пас.

– Не преувеличивайте, Григорий Петрович. Мы всего лишь против замусоривания территории, а также нарушения элементарных правил социалистического общежития. Поступил сигнал, и участковый должен изучить его и сделать выводы. Прошу прощения, это на работе вы большой начальник – сотней баб управляете. А в быту вы такой же гражданин, с теми же правами и обязанностями.

– Ну ты даешь, участковый, – удрученно покачал головой Пригорницкий – Непуганый, что ли? Любишь перегибать?

– Пуганый, Григорий Петрович, настолько пуганый, что мне уже все равно. Просто выполняю свои обязанности. Да что вам, правда эту женщину не жалко? Посмотрите, что вы наделали.

Из окна было видно, как над соседским участком зависла как скала угрожающая груда ржавого железа. Забор прогнулся, осыпался, неподъемные ржавые трубы высыпались на соседский участок. Там у Аграфены росла смородина, был небольшой участок вспаханной земли. Сама она уже вернулась, видела, как к соседу прибыл с визитом участковый, и теперь занавеска на ее окне периодически подрагивала.

Председатель колхоза как-то смутился, замешкался. Видно, не всю еще совесть растратил на своей неподъемной работе. Понять его, в принципе, можно было. Колхоз «Светлый путь» (уместнее подошло бы название «20 лет без урожая») откровенно загибался. Семян не было, рабочих рук не было, с бензином и транспортом – отдельная грустная история. С грамотными специалистами – вообще засада.

Но партийную и хозяйственную ответственность никто не отнимал, и товарищ Пригорницкий это прекрасно понимал. В любое время его могли лишить партийного билета и отправить в колонию за саботаж правительственных решений.

– Вот скажи, когда всем этим заниматься? – проворчал Пригорницкий. – Заговорщики вы хреновы… Ладно, встану ночью, пойду убирать, подавитесь вы вместе с Аграфеной! Без ножа меня режете! А куда я дену этот хлам? Выбросить жалко, приспособить пока некуда…

– Вот и славно, Григорий Петрович, – улыбнулся Глеб. – Приятно, когда побеждает здравый смысл. Выбрасывать, конечно, не надо, мы люди бережливые. А вот аккуратно сложить, укрыть брезентом, поставить на место поваленную ограду… Неужели вам не жалко эту заморенную женщину? Пашет как проклятая, мужа нет, больной ребенок…

– Больной? – вздрогнул Пригорницкий. – Это ты о ком сейчас, участковый?

– Ну как же… – растерялся Глеб.

– Это Аграфена тебе так напела? – Председатель колхоза громко рассмеялся и покачал головой: – Эх, доверчивая же ты личность, Глеб Максимович. Да на ее Сеньке пробу ставить негде. Малолетний хулиган, драчун, задира – вся школа от него стонет! Аграфена уж не знает, как с ним справиться! Помяни мое слово, пара лет пройдет, и закатают пацана за хулиганку. Болен он, как же! Да здоровее не бывает! В оккупацию, говорят, тише воды был, за мамкину юбку держался – вот немцы их и не трогали – ну, он тогда совсем еще мелкий был. А как советская власть вернулась, так и понесло этого оболтуса… Помнишь, ты по шапке мальцу настучал, когда он сохнущую простыню сорвал и привидение в ней изображал, а потом чуть не пнул тебя в одно интимное место?

– Да как такое забудешь? – поежился Глеб. – Просто фашист какой-то малолетний.

– Так это Сенька и был! – захохотал Пригорницкий. – Отпрыск Аграфенин, мать его… Славно ты тогда ему по шапке надавал. Матери он, понятно, не стал жаловаться, вот она и не в курсе.

Глеб опять посмотрел в окно. Занавеска на окне соседки уже не дрожала. Если отпрыск и был дома, то Аграфена его явно куда-то спрятала.

– Ну, понятно, – усмехнулся он. – Приукрасила баба для пущего драматизма. Но вы, Григорий Петрович, все равно порядок наведите в своих владениях, договорились?

Посмеиваясь, Глеб прошел по переулку, посмотрел на часы. Солнце опустилось довольно низко, поблекли дневные краски. Усилился ветер, гнал по небу светлые облачка. Солнышко то выглядывало, то пропадало. Поправив ремень, он отправился дальше – элегантный, осанистый, с кобурой на ремне и папочкой в руке (чтобы видели, что он не просто так, а при исполнении). Следом никто не шел, только из-за ограды местная крестьянка в испачканном опилками переднике провожала его долгим и печальным взглядом.

Глеб направлялся к реке, ориентируясь на силосную башню. Пару раз сворачивал, прижимался к краю дороги, чтобы не утонуть в грязи. Перелез через символический плетень, спустился вниз по травянистому склону. С мостков рыбачил Васька-хромой – сидел на колченогом стуле, держал удочку, а сам беспрестанно клевал носом. Клева, судя по всему, не было. Но разве это главное для рыбака? Услышав шаги, Васька вздрогнул, обернулся и, увидев участкового, криво улыбнулся:

– Доброго вечерка, гражданин начальник.

Глеб постоял пару минут, осмотрелся. Ничего интересного, все затоптано. Откуда приплыл труп Лапшина? Ясное дело, что плыл по течению – как еще могут плавать мертвецы? В легких остался воздух, оттого и не тонул. Косогор у берега был сравнительно ровный и твердый. Глеб двинулся на восток вдоль реки.

Медленно тянулись дома сельских жителей за плетнями. Крыши прятались за развесистыми деревьями. Кудахтали куры, тявкали собаки. У кого-то в доме работал патефон – искаженным голосом пел Лемешев. Уже за околицей Соснин уперся в непроходимые джунгли из тальника. Сунулся, было, внутрь, но тут же вернулся обратно – спуститься в этих дебрях к воде было нереально. Он обогнул массив ивняка, вышел на тропу, зашагал по ней. Минут через пять вышел к порогам и встал на краю обрыва. На этом месте пороги заканчивались, дальше на запад река была спокойна и невозмутима. Вода обтекала острые булыжники, вросшие в ил, журчала, звенела, переливалась в лучах клонящегося к закату светила. За пару минут наблюдения он убедился, что пройти через эти перекаты в целости и сохранности тело Лапшина не могло. Далее на запад – глухой тальник, без тропок и просветов. В этом он тоже убедился в последующие десять минут. Назревал неутешительный вывод: Лапшина убили в пределах Шамар. Подозрения у него были, но в этом следовало убедиться. Теперь он и убедился. Лапшина зарезал кто-то из местных? Или такой же, как он, пришлый? Возможно, с ним пришли сюда и чего-то не поделили. Или же кто-то чужой выслеживал Лапшина…

Вариантов было много, но интуиция подсказывала, что это кто-то из местных. Но так это или нет, времени на обдумывание не было. По знакомой тропе Глеб перебрался на другую сторону тальникового массива и вышел к воде. Попутно осматривал траву – не остались ли следы. Элементарная логика подсказывала, что убили Лапшина именно на этом отрезке – от мостков до тальника. Дистанция – чуть больше километра. Он двинулся вдоль берега, глядя себе под ноги. Не сказать, что все здесь было ровно и насквозь простреливалось. Ландшафт гулял волнами, травянистые поляны сменялись глиняными валунами. Еще одни мостки вдавались в воду – дерево растрескалось, свая поплыла в ил. Рыбацкие сараи подступали к самой воде – в них рыбаки когда-то хранили свои снасти. Один еще использовался, так как на двери висел устрашающий амбарный замок. Глеб обошел постройки, тщательно обследовал практически каждый метр пространства и обнаружил глубокую извилистую канаву, упирающуюся в берег. Чертыхаясь, перебрался через нее и… застыл на месте. Интуиция буквально вцепилась в горло! Здесь была небольшая бухточка, справа – что-то вроде мыска, возможно, дети выкладывали на нем камни для красоты… Похоже, глубина в бухте была приличной – Глеб взял валяющийся шест, измерил и чуть сам не провалился вместе с шестом! Сел на корточки, стал изучать траву и обнаружил следы двух человек! Смазанные, но в целом читаемые. Размер обуви – средний, мужской. Кто-то стоял у воды и переминался с ноги на ногу. Из деревни их видеть не могли: косогор за спиной на этом участке заметно возвышался. Следы были глубокие, размазанные – оба хорошо потоптались на этом месте. Может, это были местные рыбаки, например, или кто-то, любящий проводить время у воды… Он опустился на корточки и, увидев брызги на листьях травы, растер пальцами одно из пятен. Кровь – не стоит и сомневаться. Здесь Лапшина убили и столкнули в воду…

Глеб перебрался к мыску. Здесь тоже ступала нога человека. Два камня из горки были сброшены, остался угловой отпечаток подошвы – видимо, неловко наступили. Тело могло зацепиться за край мыска, убийца подошел и оттолкнул его ногой, чтобы плыло дальше…

Все сходилось. Место преступления было найдено. Получается, Лапшин проплыл метров семьсот, а дальше путь ему преградили мостки. Не повезло кому-то: не зацепись за сваю, никто ничего и не узнал бы…

Глеб до боли напрягал глаза, пытаясь прочесть следы. Портрет преступника по этим вмятинам никак не вырисовывался. В траве валялся папиросный окурок, видимо, Лапшина. Улика слабая, но все же…

Наверное, Глеб слишком энергично поднялся, потому что вдруг закружилась голова. Увидел боковым зрением, что на косогоре что-то мелькнуло или кто-то пытался высунуться. Он резко повернулся – нет, все чисто. Могло просто показаться, ни к чему такие резкие движения…

Глеб прислушался, пробежал глазами косогор. Неудобное место, деревню отсюда не видать. Помедлив, он продолжил свои поиски. Откуда пришел Лапшин? А также тот, кто избавил его от земного бремени? Никаких следов видно не было. Может, из канавы, которая находилась не дальше, чем в метре? Глеб перебрался в эту извивающуюся трещину, присел на корточки. Почва здесь была сухая, каменистая, но кто-то тут явно шел как туда, так и обратно – смазанные следы неотчетливо угадывались. Он двинулся вверх по дну канавы и не заметил, как метров через тридцать она сгладилась, и он оказался на ровном месте.

Послышался шорох, снова что-то мелькнуло в высокой траве и покатилось по бурьяну, затряслись колосья!

– Эй, стоять! – крикнул Глеб и машинально схватился за кобуру. Что это было? Кто-то следил за ним? Он выхватил пистолет, бросился в высокую траву. Крыша крайней избы едва проглядывала за перехлестами веток. От него действительно кто-то убегал! Затрясся плетень из толстых голых жердин – беглец просочился через него и снова исчез в бурьяне. Показался заросший сорняками участок: гнилые сараи, дом с перекосившейся крышей. Глеб споткнулся о какой-то невидимый камень, задел мизинец на ноге и взвыл от боли, корчась в траве. Потом подхватил оброненный пистолет, перекатился, поднялся, но, увы, драгоценные секунды были уже потеряны. Это, конечно, могла быть полная ерунда, а вдруг нет?

Он перелез через плетень, побежал, прихрамывая, водя стволом во все стороны. Приходилось свободной рукой раздвигать разросшиеся сорняки, так как он находился на запущенном участке. Почерневшие сараи, мрачные осины по кольцу. Под ноги постоянно что-то попадало, и бежать здесь не стоило. Он медленно шел и прислушивался. В глубине участка, ближе к улице, стоял бревенчатый сруб, изъеденный жуками. Зияли глазницы окон. Дверь треснула, перекосилась, наклонилась и разрушалась труба дымохода. Слева, похоже, баня. Перед ней – поленница с дровами в несколько ярусов. Чурки и обрезки досок почернели от времени, обросли грязью и каким-то серым налетом. Странно, что приличные на вид дрова до сих пор никто из сельчан не забрал себе. Кажется, этот участок ему показывал Егор Васильевич Карпов, когда три месяца назад проводил новому участковому «обзорную экскурсию». Здесь жил некто Гришка Савельев, глава деревенского полицейского участка – лютый зверь, сподвижник Лапшина, готовый на все, лишь бы услужить немцам. В отличие от Лапшина сбежать ему не удалось. Местные партизаны заблокировали обоз, в котором спасались бегущие от Красной армии полицаи. Гришку пристрелили на месте, его дружков тоже, членов семейств изловили и изолировали, а награбленное добро вернули в деревню. В доме с тех пор никто не жил. Сельчане обходили участок стороной. Пользоваться тем, что осталось в доме, считалось «западло»…

Что-то не так, он здесь не один, вдруг почувствовал Глеб. Интуиция подсказывала, что незнакомец засел где-то здесь, так как побоялся бежать дальше: без шума и «явления народу» уже не вышло бы.

Сжимая рукоятку «ТТ», он стал медленно, прислушиваясь, обходить баню. Вот дрогнула поленница с дровами, как-то накренилась, потом послышался выдох и скрежет – поленницу толкнули в его сторону за верхнюю часть, и она стала падать, в разные стороны посыпались дрова. Глеб в ужасе отшатнулся. Еще мгновение, и его бы придавило этой тяжестью! Он бросился обратно, споткнулся, упал, а одна из деревяшек отскочила и треснула его по затылку!

Оружие он не выронил, возможно, это его и спасло: незнакомец не решился напасть. Гудел затылок, в ушах надрывался колокольный звон, но Глеб проворно взгромоздился наверх, поводя стволом. Но рухнувшая поленница перегородила дорогу, да и не был он в состоянии продолжать преследование. В принципе, пострадал не сильно, затылок остался цел – попало, к счастью, плоской частью деревяшки. Но, увы, он уже ничего не слышал и слишком мало видел. Злоумышленник (или кто это был?), судя по всему, сбежал…

Глеб поднялся, обогнул разбросанные дрова и пару минут спустя вышел к калитке. За оградой было пусто, виднелась трансформаторная будка и соседствующий с ней столб электропередачи. Слева постройки закрывали так не вовремя озеленившиеся яблоньки, справа за кустами начинался глубокий овраг. Здесь была не самая обитаемая часть Шамар. Калитка, выходящая на улицу, была приоткрыта – пару минут назад ею воспользовались. Кто бы сомневался! Глеб сплюнул с досады – что-то подсказывало ему, что свидетелей в этом районе днем с огнем не сыщешь…

Что это было? Кому-то не понравилось, что участковый решил заняться смертью Лапшина? Несколько минут Глеб приводил себя в чувство, избавлялся от звона в ушах и куриной слепоты. Затем отправился в обратную дорогу, перебрался через плетень, вдоль канавы вышел к реке. Было сильное желание покурить на природе и все хорошенько обдумать…